Kitobni o'qish: «Гонка за врагом. Сталин, Трумэн и капитуляция Японии»

Name: Гонка за врагом. Сталин, Трумэн и капитуляция Японии
Author: Цуёси Хасэгава
ISBN: 978-5-6046149-3-8

Цуёси Хасэгава

Shrift:

Памяти Бориса Николаевича Славинского, моего друга и коллеги, который не увидел плодов нашей совместной работы

Tsuyoshi Hasegawa

Racing the Enemy

Stalin, Truman, and the Surrender of Japan

The Belknap Press of Harvard University Press

Cambridge^ Massachusetts / London, England

2006

Перевод с английского Ильи Нахмансона

Благодарности

Эта книга была написана в сотрудничестве с двумя учеными: покойным Б. Н. Славинским, старшим научным сотрудником Института мировой экономики и мировых отношений РАН (ИМЭМО) в Москве, и Сумио Хатано из Цукубского университета в Токио. Мое сотрудничество с Борисом Славинским началось во время моего четырехмесячного пребывания в Москве в 2000 году. У нас состоялось множество дискуссий, в ходе которых мы обсудили структуру нашей совместной работы, и он щедро поделился со мной большим массивом архивных данных, которые он усердно собирал в тот краткий период времени, когда после падения Советского Союза Россия рассекретила советские архивы. Славинский был отважным историком, бросившим вызов ортодоксальной советской историографии, которая все еще превалирует в российской академической среде даже после распада СССР. Мы как раз собирались приняться за написание первого чернового варианта этой книги, когда он неожиданно скончался в апреле 2002 года. Его смерть стала тяжелой утратой для этого проекта.

Сумио Хатано внес неоценимый вклад в создание этой книги. Нет никого, кто лучше него был бы знаком с историографией и источниками по капитуляции Японии. Он нашел для меня множество архивных материалов, некоторые из которых впервые были процитированы в этой книге, и ответил на мои бесчисленные вопросы. Хатано целиком прочел мою рукопись, снабдил ее комментариями и исправил множество ошибок, прокравшихся в ее первую редакцию.

Мой интерес к заключительной стадии Тихоокеанской войны возник в аспирантуре, когда я посещал семинар Роберта Бутоу в Вашингтонском университете. Классический труд Бутоу «Japans Decision to Surrender» («Решение Японии о капитуляции»), опубликованный полвека назад, произвел на меня неизгладимое впечатление. Отчасти эта книга является запоздалой благодарностью моему учителю, который вдохновил меня заняться данной темой много лет назад.

Я благодарен Синкити Это и Такаси Сайто, моим учителям в Токийском университете, пробудившим во мне интерес к истории международных отношений, когда я был еще студентом. Мой научный руководитель в аспирантуре, покойный Дональд Тредголд, от которого я так много узнал о профессии историка, был бы рад увидеть эту книгу. Я также сожалею о том, что мой коллега и друг Сеидзабуро Сато не прожил достаточно долго, чтобы принять участие в обсуждении различных вопросов, поднятых в ней.

Роберт Скалапино, Гилберт Розман, Джон Стефан и Дэвид Холловэй оказали мне неоценимую поддержку на различных этапах работы над этим проектом.

В написании книги мне помогло слишком много друзей и коллег, чтобы я мог перечислить их всех. Но некоторые из них заслуживают отдельного упоминания. В частности, огромную поддержку оказал мне Ричард Фрэнк, с которым я расхожусь по многим вопросам. Он щедро делился со мной информацией и внимательно прочитал мою рукопись, дав к ней ценнейшие комментарии. Бартон Бернстайн из Стэнфордского университета всегда охотно отвечал на мои многочисленные телефонные звонки, некоторые из наших разговоров длились часами. Я также был счастлив, когда теплыми словами и замечаниями к этой книге со мной поделился Гар Альперовиц, являющийся идеологическим противником Фрэнка. Я очень благодарен за оказанную мне поддержку всем этим троим ученым, придерживающимся различных взглядов по такому сложному вопросу, как история атомной бомбы.

Дмитрий Славинский, сын Бориса, любезно позволил мне воспользоваться архивными данными, собранными его отцом, и также помог мне найти многие публикации и фотографии, сделанные в России. К. Е. Черевко, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, также прочел рукопись этой книги и дал к ней полезные комментарии. Кроме того, я благодарен Эрнесту Мэю и Одду Арне Вестаду, которые прочли эту рукопись для издательства Harvard University Press и тоже поделились со мной ценными замечаниями.

Постоянную поддержку в работе над этой книгой мне оказывали мои коллеги и аспиранты из Центра изучения холодной войны и с факультета истории Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Фрэд Логеваль, работающий сейчас в Гарвардском университете, был первым человеком, предложившим мне заняться данной темой, и его поддержка и дружба невероятно помогли мне при написании этой книги. Дженнифер Си прочла рукопись моей работы и поделилась со мной ценными соображениями по целому ряду затронутых в ней тем. Кристина Циглер-Макферсон, Эрик Эссельстрём, Нобуко Котани, Тосихико Аоно и Юрий Маликов приняли участие в работе над книгой в качестве моих стажеров-исследователей. Руководство Центра междисциплинарных гуманитарных исследований и факультета истории Калифорнийского университета в Санта-Барбаре выделило гранты и стипендии, позволившие поддержать этот проект.

Мои бывшие коллеги по Центру славистики при Университете Хоккайдо в Японии, особенно Синъитиро Табата, оказали мне неоценимую помощь в поиске японских источников. Дискуссии, состоявшиеся у меня с японскими коллегами, – особенно с Харуки Вадой, Хироси Кимурой, Тэруюки Харой, Такаюуки Ито, Нобуо Симотомаи, Такаси Мураками, Нобуо Араи, Осаму Иэдой и Синдзи Ёкотэ – дали мне ценную информацию и идеи для этой книги.

Я бесконечно благодарен многочисленным библиотекарям и архивистам Национального архива в Колледж-Парке, библиотеки Гарри С. Трумэна, библиотеки Франклина Д. Рузвельта, библиотеки Джорджа Маршалла, Отдела рукописей библиотеки Конгресса, архива Гуверовского института, библиотеки Хоутона Гарвардского университета, библиотеки Стерлинга Йельского университета, отдела устной истории библиотеки Батлера при Колумбийском университете, библиотеки Мадда Принстонского университета, Специальной коллекции библиотеки Университета Клемсона, библиотечного архива и специальной коллекции Амхерст-колледжа, Государственного архива (Кью-Гарденс, Великобритания), собрания рукописей отдела военной истории Национального института оборонных исследований в Токио (Боэй Кэнкюдзё Сэнсисицу), архива Министерства иностранных дел Российской Федерации (АВП РФ) и Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) в Москве. Мне исключительно повезло получить неоценимую помощь от Джона Тейлора из Национального архива, которого я считаю национальным достоянием. Я также благодарен Дэннису Билгеру из библиотеки Трумэна, который приложил огромные усилия, чтобы помочь мне в моей работе. Последней по порядку, но не по важности, я хочу поблагодарить библиотеку Дэвидсона Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, в особенности ее отдел межбиблиотечного абонемента, служивший для меня постоянным источником материалов.

Эта книга появилась на свет благодаря щедрым грантам и стипендиям, предоставленным Национальным фондом гуманитарных наук, Институтом мира США, Национальным Советом по Евроазиатским и Восточноевропейским исследованиям, Японской программой Совета по гуманитарным исследованиям, Советом международных научных исследований (IREX), Стипендиальной программой библиотеки Трумэна, Институтом глобальных конфликтов и сотрудничества Калифорнийского университета, Программой по исследованиям стран Тихоокеанского региона Калифорнийского университета и Программой по предоставлению исследовательских грантов Ученого совета Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Я также благодарен за поддержку Дэвиду Маршаллу, декану факультета гуманитарных наук и изящных искусств колледжа искусств и наук Калифорнийского университета в Санта-Барбаре; сейчас – старшему проректору Калифорнийского университета в Санта-Барбаре.

Стив Браун, художник с факультета искусств Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, нарисовал карты для этой книги. Кэтлин Макдермотт из Harvard University Press заботливо вела эту книгу с того момента, как я передал ее рукопись в издательство. Кристин Торстейнссон из Harvard University Press тщательно и с вниманием к деталям вычитала текст и колоссально улучшила его качество.

За все фактические ошибки и неточности, встречающиеся в этой книге, вина лежит исключительно на мне.

Моя жена Дебби многократно прочитала рукопись книги на различных этапах ее написания. На самом деле Дебби и мой сын Кеннет прожили с этим проектом много лет. Без их постоянной помощи, поддержки и любви эта книга никогда не была бы написана.

К русскому изданию

Я хочу поблагодарить Игоря Немировского из Academic Studies Press, который инициировал и поддержал перевод этой книги на русский язык, и Harvard University Press, давшее Academic Studies Press разрешение на русское издание «Racing the enemy». С самого выхода этой книги в свет в 2005 году я мечтал о том, чтобы она стала доступна российским читателям и ученым. Работая над этим проектом, я не имел доступа к важнейшим российским архивам, в частности к Архиву Президента РФ и военным архивам, в том числе к РГВА (Российскому государственному военному архиву), ЦАМО (Центральному архиву Министерства обороны Российской Федерации) и ЦВМА (Центральному военно-морскому архиву). Поэтому в моем тексте есть большие лакуны, относящиеся к политике СССР в отношении Японии и США на последнем этапе Тихоокеанской войны. Я приложил все усилия, чтобы восстановить ход этих событий на основе имевшихся у меня материалов. Надеюсь, что русское издание данной книги вдохновит российских ученых на то, чтобы восполнить имеющиеся в ней пробелы, обратившись к новым архивным данным, которые были мне недоступны; благодаря этому мы сможем приблизиться к ответам на многие неразрешенные вопросы.

Я благодарен Программе по предоставлению исследовательских грантов Ученого совета Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, которая выделила часть средств на грант, сделавший возможной публикацию этой книги на русском языке.

За шестнадцать лет, прошедших со времени ее первого издания, появилось огромное количество неизвестных ранее материалов, и я не имел возможности включить в настоящее издание все новые данные. Я постарался сохранить исходный текст, насколько это было возможно, ограничившись исправлением ошибок, вкравшихся в первую редакцию, и внесением правок там, где это было совершенно необходимо. Хочу особо отметить два важных источника, которыми я воспользовался при подготовке русского издания. Во-первых, это архивные материалы, собранные независимым японским ученым Рюдзи Моритой в архиве японского МИДа (Гаймусё Гайко сирёкан) и Британском государственном архиве в Кью-Гарденс. Я обозначил их как Morita Files, 1–6. С помощью этих ценных материалов я смог по-новому взглянуть на политику Министерства иностранных дел Японии и правительства Великобритании в отношении Тихоокеанской войны. Во-вторых, я не могу не упомянуть монографию о Советско-японской войне в Маньчжурии и Корее, автором которой является Такэси Томита [Tomita 2020]. На мой взгляд, его работа – лучшее из того, что было написано об этой войне; в книге Томиты было использовано огромное количество архивных источников из Японии и России и собраны устные свидетельства японских военнопленных, интернированных в Советский Союз. Включение этих новых материалов в мою книгу значительно улучшило ее качество.

Я благодарен Дарье Немцовой из Academic Studies Press за решение вопросов, связанных с использованием в русском издании этой книги ряда материалов, в частности карт и фотографий. Если исходные фотографии оказывались недоступны, я, с разрешения Harvard University Press, заменял их новыми. Я также благодарен людям и организациям, владеющим авторскими правами на эти карты и фотографии, за то, что они любезно позволили мне воспользоваться ими.

Я хочу отдельно поблагодарить своего переводчика Илью Нахмансона, который не только точно перевел мой оригинал, но и превратил его в прекрасный русский текст. Много раз он находил исходные русские цитаты, которые я использовал. Труд переводчика нередко бывает скучным и монотонным, но я получал удовольствие от каждого мига совместной работы с Ильей. Мне повезло встретить такого замечательного переводчика.

Я надеюсь, что это русское издание даст толчок к новым исследованиям и обсуждениям такой важной и противоречивой темы, как окончание Тихоокеанской войны.

Цуёси Хасэгава

Санта-Барбара, Калифорния, июнь 2021 года

Предисловие
Финишный спурт

Спустя семьдесят пять лет после атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки и капитуляции Японии мы все еще не имеем четкого представления о том, как закончилась Тихоокеанская война. Историки в США, Японии и Советском Союзе – трех ключевых странах – участницах драмы, разыгравшейся в конце этой войны, – как правило, интересовались ее частными аспектами: американцы писали об атомной бомбе, японцы о том, как император Хирохито решил прекратить сопротивление, а русские – о боевых действиях советских войск на Дальнем Востоке. Однако всю картину в целом никто так пока и не описал.

В США до сих пор не утихают споры о том, действительно ли именно атомная бомба вынудила Японию капитулировать. Огромный скандал, разразившийся в 1995 году в связи с посвященной «Эноле Гэй» выставкой в Национальном музее авиации и космонавтики в Вашингтоне, показал, что атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки по-прежнему являются для американцев больной темой. Однако бушевавшие тогда споры, как ни странно, носили локальный характер и почти исключительно относились к роли, сыгранной Америкой.

Драматические события, которые происходили в последние дни Тихоокеанской войны и привели к решению о капитуляции, вызывали огромный интерес и у японских историков. Однако, несмотря на множество публикаций, посвященных этой теме, нет ни одного серьезного исследования, в котором капитуляция Японии рассматривалась бы в контексте сложившегося на тот момент международного положения. Если говорить о публикациях в Японии и США, то до сих пор лучшим комплексным научным трудом, посвященным этой теме, является книга Роберта Бутоу [Butow 1954]¹.

Советские историки в послевоенное время были стеснены рамками марксизма-ленинизма. Официально утвержденная история финала Тихоокеанской войны, как он описан в советских работах, видела в нем заключительную главу Великой Отечественной войны, в которой СССР сыграл героическую роль в освобождении угнетенных народов Азии от ига японского милитаризма и империализма. Во время перестройки некоторые ученые начали смотреть на историю своей страны по-новому. Однако, несмотря на обилие новых данных, которые стали доступны исследователям после распада Советского Союза, российские историки по-прежнему придерживаются интерпретации истории, сложившейся в советский период. Исключением из этого правила являются работы Б. Н. Славинского [Славинский 1993; Славинский 1995; Славинский 1996; Славинский 1999].

Важно отметить, что как американские, так и японские историки почти полностью игнорировали роль СССР в окончании войны на Тихом океане. Конечно, вопрос о том, рассматривала ли администрация Трумэна атомную бомбу в качестве дипломатического оружия против Советского Союза, вызывает в США ожесточенные споры между ревизионистами и традиционными историками. Однако даже в этом случае речь идет по большей части о позиции Вашингтона и главным камнем преткновения является то, как именно американцы воспринимали намерения Советского Союза. В американских научных трудах об участии СССР в финальной стадии Тихоокеанской войны упоминается вскользь и Москве отводится в лучшем случае роль второго плана.

История международных отношений

В этой книге подробно исследуется окончание Тихоокеанской войны в контексте международного положения. Тщательному анализу подвергнуты сложные взаимоотношения между тремя основными участниками конфликта: Соединенными Штатами, Советским Союзом и Японией. В этой истории можно выделить три отдельных сюжета. Первый из них – это партнерство и соперничество Сталина и Трумэна во время войны с Японией. Хотя США и СССР были союзниками, Сталин и Трумэн не доверяли друг другу: каждый из них подозревал, что другой первым нарушит Ялтинское соглашение, регулировавшее их совместные действия на Дальнем Востоке. Потсдамская конференция 1945 года (17 июля – 2 августа) стала началом ожесточенной гонки между этими мировыми лидерами. Если для Трумэна стало совершенно необходимым провести атомную бомбардировку, чтобы вынудить Японию к капитуляции до вступления в войну Советского Союза, то для Сталина такой же первоочередной задачей стал ввод войск в Маньчжурию до того, как Япония капитулирует. В этой книге будет рассказано о том, как Потсдамская декларация, атомные бомбы и вступление СССР в войну совместно вынудили Японию к безоговорочной капитуляции.

Советско-американское соперничество продолжилось и после того, как император Хирохито согласился на безоговорочную капитуляцию 14 августа 1945 года. Когда в Москве стало известно о том, что Япония готовится капитулировать, Советский Союз не только не прекратил боевых действий на Дальнем Востоке, но и ускорил проведение этих операций; данный факт часто упускается из виду историками, пишущими об окончании Тихоокеанской войны. Уже после того, как Япония приняла условия Потсдамской декларации, Сталин отдал приказ о высадке на Курилы и Хоккайдо. В те дни, когда японцы готовились к капитуляции, Сталин и Трумэн отчаянно занимались «перетягиванием каната», борясь за превосходство на послевоенном Дальнем Востоке.

Второй сюжет этой книги – запутанные взаимоотношения между Японией и Советским Союзом, ключевыми факторами в которых стали усилия японской дипломатии и предательство СССР. Чем сложнее становилась ситуация на театре военных действий, тем больше внимания японская правящая элита уделяла отношениям с Советским Союзом. Для армии, готовой защищать родную землю до последнего патрона, было крайне важно удержать СССР от вступления в войну. Для партии мира окончание войны при посредничестве Москвы виделось единственной альтернативой безоговорочной капитуляции. В то же самое время дипломатические маневры, предпринимаемые Японией, были выгодны Сталину, так как благодаря им война на Тихом океане затягивалась достаточно долго, чтобы СССР успел принять в ней участие. Даже после опубликования Потсдамской декларации японцы продолжали надеяться на то, что при посредничестве Москвы им удастся договориться о более выгодных условиях капитуляции. Вступление СССР в войну потрясло Японию даже сильнее, чем атомные бомбардировки, потому что это означало конец всех надежд на какое-либо иное окончание боевых действий, кроме как безоговорочная капитуляция. В итоге именно страх перед возможными политическими последствиями в результате советской оккупации Японии побудил императора полностью согласиться с условиями Потсдамской декларации.

Третий сюжет – это роковое противостояние между партиями войны и мира внутри японского правительства по вопросу об условиях капитуляции. В то время как Сталин и Трумэн отчаянно соревновались в том, кто первым принудит Японию к сдаче, японские политики разделились на два непримиримых лагеря: тех, кто хотел завершить войну как можно скорее, чтобы спасти императора и императорский дом, и тех, кто хотел вступить в последний решительный бой с врагом на родной земле, чтобы сохранить японский национальный дух, воплощенный в неразрывной связи между императором и его подданными. Камнем преткновения в этих спорах между милитаристами и миротворцами стал вопрос о толковании понятия кокутай – идеологического конструкта, описывающего национальную идентичность японцев. Обе стороны объясняли свои действия заботой о кокутай.

Кокутай: японская национальная идентичность

В Конституции Мэйдзи, принятой в 1889 году, император объявлялся лицом «священным и неприкосновенным» и средоточием власти: вся власть в Японии – законодательная, исполнительная и судебная – исходила от него. Также император был верховным главнокомандующим, и его полномочия превосходили полномочия правительства.

Кроме того, император символизировал собой японское национальное единство, то есть он был живым воплощением японской национальной идеи. Обязательное всеобщее образование и воинская повинность воспитали в японцах сильное чувство национальной гордости, в основе которой лежало почитание императора. Таким образом, императору принадлежала абсолютная власть в стране – политическая, культурная и религиозная. Возникшая идеология, согласно которой император являлся безусловным политическим и духовным лидером нации, получила название «кокутай»².

Несмотря на то что император в политическом и культурном отношении был центральной фигурой, лидером страны он являлся только номинально и реальной властью не обладал. Такое положение дел привело к тому, что крупнейший японский политический философ Macao Маруяма называл «системой безответственности», когда политики и министры принимали решения «от имени императора», который никак не мог повлиять на происходящее [Maruyama 1956: 7-24]. В 1930-е годы Тацукичи Минобэ, профессор конституционного права в Токийском университете, пытался превратить Конституцию Мэйдзи в современную конституционную монархию, в которой император являлся бы носителем государственной власти, чьи полномочия были бы ограничены законом. Однако сторонники Минобэ потерпели поражение в борьбе с ультранационалистами, которые воспринимали кокутай не столько как политическую систему, сколько как мистическое учение. В 1937 году Министерство просвещения выпустило брошюру «Основные принципы кокутай», где император был объявлен живым богом, единым целым с Создателем императорской власти и вечной сущностью, неразрывно связанной с народом и землей Японии. С этого момента мистическая сторона кокутай была окончательно закреплена в официальной идеологии. Важнейшим элементом этого нового толкования кокутай стала идея о том, что императору принадлежит исключительное право на командование армией, и именно это дало толчок той необузданной экспансии, которую предприняли японские милитаристы в последующие годы [Suzuki М. 1993: 189–202]. Все это только укрепило позиции императора как центральной фигуры – и в политическом, и в культурном аспекте – для определения японской национальной идентичности. Изменение роли императора вызвало бы необратимые изменения и в этой идеологической конструкции.

Капитуляция Японии в Тихоокеанской войне вынудила японских политиков переосмыслить этот ключевой элемент национальной идеи. В отчаянной попытке спасти себя и императорский дом император при поддержке партии мира изменил прежнюю государственную мифологию, приспособив ее под новые обстоятельства. Вместо того чтобы, согласно традиции, оставаться всего лишь номинальным лидером страны, Хирохито лично принимал активное участие в решении о безоговорочной капитуляции. Тем самым он продемонстрировал, что не является лишь символическим воплощением японской нации. Уже тогда, в процессе принятия решения о капитуляции, а не в период оккупации, как считают многие историки, Хирохито из «живого бога» стал превращаться в «императора-человека»³.

Слепые и слон

В этой книге я покажу, что Сталин был активным участником драмы под названием «Капитуляция Японии», а вовсе не находился на второстепенных ролях, как ранее полагали историки. Его макиавеллистские дипломатические переговоры с японцами, желавшими заключить мир с Великобританией и США при посредничестве Москвы, всегда были лишь ширмой, за которой он скрывал свои истинные цели. Он ставил свои условия американцам и отвечал решительными действиями на их шаги. Он вынудил Китай согласиться со своими требованиями и без колебания использовал любые дипломатические и военные методы, чтобы заполучить те территории, железные дороги и порты, которые считал своими по праву.

Также в этом исследовании дается более полная картина того, при каких обстоятельствах было принято решение об атомных бомбардировках Японии. Атомная бомба стала решением стоявшей перед Трумэном дилеммы: как добиться безоговорочной капитуляции Японии до того, как СССР вступит в эту войну. Трумэн выпустил Потсдамскую декларацию не в качестве предупреждения Японии, а для того, чтобы оправдать использование атомной бомбы. Я не согласен с общепринятой точкой зрения о том, что именно атомная бомба стала решающим доводом, лишившим японцев воли к сопротивлению. На мой взгляд, более важным фактором, вынудившим Японию капитулировать, стало вступление в войну Советского Союза⁴.

Более того, важно отметить, что на исход этой войны оказали огромное влияние кокутай и усилия группы японских советников, о которых мало говорится в трудах других историков. Хотя в прежних исследованиях уделялось много внимания роли, сыгранной в этом процессе правящей верхушкой Японии – министрами, военными, приближенными императора и некоторыми влиятельными политиками, не входившими в правительство, – мне удалось выяснить, что события разворачивались по более сложному сценарию и действия, предпринятые партией мира, были в значительной степени срежиссированы группой советников менее высокого ранга.

Наконец, в отличие от других работ, посвященных окончанию Тихоокеанской войны, в этой книге описывается бурная деятельность, проводившаяся Сталиным между 15 августа, когда Япония согласилась на безоговорочную капитуляцию, и 5 сентября, когда завершилась операция советских войск на Курилах. Капитуляция Японии побудила его дать приказ о начале боевых действий на Курилах и Хоккайдо. Если Сталин успешно прибегал как к искусству дипломатии, так и к военной силе, то Трумэну приходилось одновременно решать две задачи: как можно скорее вынудить Японию капитулировать и удержать советскую экспансию в рамках, определенных Ялтинским соглашением. В результате Сталину достались Курилы, но ему пришлось отказаться от планов оккупации Хоккайдо. Несмотря на все трения и взаимное недоверие, в конце концов оба союзника выполнили условия Ялтинского соглашения. Холодная война пока еще не началась.

Подобно слепцам, ощупывающим слона, историки описали только фрагменты сложной драмы, разыгравшейся в финале Тихоокеанской войны. Спустя семьдесят пять лет после того, как на борту линкора «Миссури» был подписан Акт о капитуляции Японии, эта книга дает возможность детально проследить за запутанными переговорами и хитроумными дипломатическими ходами, итогом которых стало согласие Японии на безоговорочную капитуляцию.

Глава 1
Трехсторонние отношения и Тихоокеанская война

Днем 13 апреля 1941 года СССР и Япония подписали пакт о нейтралитете, а вечером того же дня по этому поводу в Кремле был устроен прием для японского министра иностранных дел Ёсукэ Мацуоки. Они встретились и на следующий день. Сталин – что случалось исключительно редко – приехал на Ярославский вокзал, чтобы лично проводить Мацуоку. Он обнял и поцеловал японского министра, позаботившись о том, чтобы этот момент был запечатлен фотографом. Мацуока произнес: «Соглашение подписано. Я не лгу. Если я лгу, моя голова будет ваша. Если вы лжете, я приду за вашей головой». Сталин ответил: «Моя голова важна для моей страны. Так же, как ваша для вашей страны. Давайте позаботимся, чтобы наши головы остались на наших плечах». Затем он добавил: «Вы азиат. Я тоже азиат». «Мы все азиаты, – откликнулся Мацуока, – давайте выпьем за азиатов». Вся сцена была продумана в мельчайших деталях и должна была продемонстрировать как японцам, так и присутствовавшему на вокзале послу Германии важность для СССР заключенного пакта [Lensen 1972: 19; Nishi 1987: 1–3].

Даже краткого взгляда на непростую историю русско-японских отношений с конца XIX века достаточно, чтобы по достоинству оценить это беспрецедентное проявление дружеских чувств. Однако важно учитывать еще и тот факт, что взаимоотношения России и Японии были тесно переплетены с интересами еще двух мировых держав: США и Китая. Воспользовавшись слабостью Китая, Россия в середине XIX века захватила обширные территории к северу от Амура и к западу от Уссури. В 1860 году русскими был основан порт Владивосток, ставший воротами Российской империи на Тихом океане. Затем Россия планировала расширить зону своего влияния, включив в нее Маньчжурию и Корею. Однако тут она столкнулась с Японией – грозным соперником, который, вступив в 1868 году в эпоху модернизации, начал собственную империалистическую экспансию, претендуя на соседние территории. Агрессивная политика Японии в Корее вскоре вызвала гнев Китая, являвшегося номинальным сюзереном этого закрытого для внешнего мира государства, и в 1894 году между двумя азиатскими странами разгорелась война. Япония разгромила Китай, который был вынужден уступить победителю Тайвань, Пескадорские острова (теперь – острова Пэнху) и Ляодунский полуостров в Маньчжурии, а также признать независимость Кореи. Теперь у Японии появился плацдарм на азиатском континенте (см. карту 1).

Карта 1. Япония в Тихоокеанской войне

Встревоженная японской экспансией в Азию Россия убедила Германию и Францию вынудить японцев вернуть Китаю захваченный ими Ляодунский полуостров. Кроме того, в 1890-е годы Россия начала строительство через Маньчжурию Китайско-Восточной железной дороги до Владивостока. Еще сильнее Япония была унижена в 1898 году, когда Россия арендовала у Китая Ляодунский полуостров и получила концессию на строительство Южно-Маньчжурской железной дороги, соединившей КВЖД с незамерзающим портом Дайрен (до Русско-японской войны – Дальний, теперь – Далянь) и военно-морской базой Порт-Артур. Столкновение между Россией и Японией было неизбежно.

Когда в 1900 году разразилось Боксерское восстание против иностранного вмешательства в дела Китая, Россия и Япония направили в Цинскую империю крупные экспедиционные силы. Вопреки протестам японцев, после подавления восстания русские не только не стали выводить свои войска из Китая, но и начали перебрасывать туда по Транссибирской магистрали подкрепления. В 1902 году, когда отношения между Россией и Японией ухудшились еще сильней, Япония заключила союз с Англией, обретя таким образом могущественного сторонника. В феврале 1904 года Япония разорвала отношения с Россией и неожиданно напала на русскую эскадру в Порт-Артуре – за два дня до официального объявления войны. Началась осада Порт-Артура, который капитулировал в январе 1905 года. Японская армия форсировала реку Ялу, вторглась в Маньчжурию и в марте заняла Мукден. Последняя надежда России оставалась на Балтийский флот, который, пройдя полмира, должен был атаковать Японию. Однако японский флот, подстерегший русские корабли в Цусимском проливе, уничтожил Вторую Тихоокеанскую эскадру в однодневном морском сражении. Россия проиграла войну. По Портсмутскому договору, заключенному при посредничестве Теодора Рузвельта в 1905 году, Япония получила южную часть Сахалина и северный отрезок ЮМЖД от Порт-Артура до Чанчуня. Японская империя постепенно превратила Маньчжурию в свою фактическую колонию, направляя туда японских поселенцев, которые вытеснили местное китайское население. После того как был создан этот колониальный форпост, его необходимо было защитить от возможных посягательств со стороны русских. В 1919 году японский гарнизон в Маньчжурии был преобразован в Квантунскую армию (см. карту 1).

Поражение в войне с Японией стало для России тяжелым ударом [Haslam 1992: 1]. Россия не только удостоилась сомнительной чести стать первой великой европейской державой, потерпевшей поражение от неевропейской страны, но и была вынуждена уступить Японии Южный Сахалин, являвшийся частью территории Российской империи. Кроме того, были потеряны стратегически важные Дайрен и Порт-Артур. Унижение от поражения в этой войне не прошло и после Октябрьской революции.

Впрочем, после окончания войны отношения между Россией и Японией довольно скоро улучшились; этому помогли три конвенции (1907,1910 и 1912 годов), на которых был произведен раздел сфер влияния. Внешняя Монголия перешла под протекторат России, а Япония аннексировала Корею. Маньчжурия была разделена пополам: южная часть оказалась в сфере влияния Японии, а северная – России. Также эти конвенции имели целью закрыть доступ в Маньчжурию для других западных стран, особенно США, которые прилагали активные усилия, чтобы за счет торговых и экономических связей укрепить свои позиции в этом регионе под прикрытием политики открытых дверей.

Первая мировая война дала Японии возможность продолжить территориальную экспансию в Китай. Воспользовавшись тем, что все великие страны были заняты войной в Европе, японцы атаковали принадлежавший Германии Циндао и предъявили Китаю позорный список из 21 требования. Все крупные мировые державы выразили возмущение столь наглым поведением Японии. Только Россия воздержалась от участия в общем протесте, рассчитывая, что своим молчанием заслужит благодарность Японии, которая не станет нападать на русскую часть Маньчжурии. В 1916 году Россия с Японией заключили союз, по которому обязались помогать друг другу, если какая-либо третья страна станет посягать на сферу влияния одного из союзников.

Однако Октябрьская революция и последовавшая за ней Гражданская война привели к ухудшению русско-японских отношений. Япония, как и США, направила на Дальний Восток экспедиционный корпус, который должен был оказывать поддержку антибольшевистским силам. Однако Япония была более заинтересована в захвате новых территорий, чем в борьбе с коммунизмом как таковым: японцы планировали не только вторгнуться в Северную Маньчжурию, но и продвинуться вглубь Сибири и оккупировать Северный Сахалин. Сибирская интервенция привела к тому, что отношение советского государства к Японии стало резко враждебным; русские укрепились в своем подозрении, что Япония всегда была готова нанести им удар. Общественное возмущение, вызванное Сибирской интервенцией, наложилось на унижение, испытанное после поражения в Русско-японской войне; все это привело к массовому росту сильных антияпонских настроений.

Если условия послевоенного порядка в Европе были прописаны в Версальском мирном договоре, то система международных отношений на азиатском континенте была оформлена на Вашингтонской конференции 1921–1922 годов. В рамках Вашингтонской системы Япония, Великобритания и США согласились на сокращение военно-морских флотов, а также подписали «Договор девяти держав», который гарантировал суверенитет и территориальную целостность Китая. Советская Россия при этом была исключена из Версальско-Вашингтонской системы. Оставшись в изоляции, Советское государство было вынуждено своими силами сдерживать японскую экспансию. По договору, заключенному с Дальневосточной республикой – марионеточным буферным государством, созданным Советским Союзом, Япония в конце концов согласилась вывести свои войска со всех советских территорий, за исключением Северного Сахалина. Испытывая неуверенность в отношениях с западными державами и подвергаясь все большей критике дома из-за огромных расходов, связанных с продолжением интервенции, японское правительство сочло разумным восстановить приемлемые взаимоотношения с Советским Союзом, договорившись о новом разделе сфер влияния в Маньчжурии. Согласно советско-японской конвенции 1925 года между странами были установлены дипломатические отношения. Япония наконец вывела войска с территории Северного Сахалина, получив взамен концессии на добычу нефти.

Япония вторгается в Маньчжурию

Японское вторжение в Маньчжурию в 1931 году стало началом новой эры на Дальнем Востоке. В 1932 году японцами было создано марионеточное государство Маньчжоу-го. В 1933-м Япония вышла из состава Лиги Наций. В 1934-м она объявила о денонсации Вашингтонского морского соглашения 1922 года. Несмотря на наглую агрессию Японии, открыто бросившей вызов Вашингтонской системе, реакция западных стран на эти действия была весьма сдержанной. Британское правительство не спешило принимать меры против Японии, так как возможная советско-японская война была в его интересах. Франклин Делано Рузвельт, ставший президентом в 1933 году, в первые годы своего правления был поглощен внутренними проблемами и недостаточно четко представлял себе контуры нового международного положения на Дальнем Востоке¹.

Вторжение японцев в Маньчжурию и последовавшая за этим аннексия поставили Советский Союз в сложное положение. СССР, все еще находившийся в дипломатической изоляции, вынужден был своими силами справляться сугрозой, исходившей от Японии, где все большую власть приобретали милитаристы. Первой линией обороны была политика умиротворения. Во время японского вторжения Советы сохраняли полный нейтралитет. Хотя Япония несколько раз отвергала предложения СССР заключить пакт о ненападении, советское правительство договорилось с японцами о продаже КВЖД. Эта сделка была заключена в 1935 году. ⁵

В период между 1933 и 1937 годами международная обстановка на Дальнем Востоке оставалась неопределенной. Японское правительство, возглавляемое министром иностранных дел (а затем и премьер-министром) Коки Хиротой, пыталось установить новый международный порядок, который закрепил бы де-юре все то, что получила Япония в результате своей агрессии. Национальное правительство Китайской республики было расколото из-за ситуации с Японией: партия мира, к которой присоединился Чан Кайши, конфликтовала с партией сторонников войны, руководимой его шурином Сун Цзывенем. Ситуация осложнялась еще и тем, что в эти годы Национальное правительство тесно сотрудничало с нацистской Германией, которая даже посылала в Китай оружие и военных советников. Великобритания не могла сделать выбор между политикой умиротворения и конфронтацией с Японией. Американцы, хотя они и были более встревожены японской экспансией, чем британцы, по большей части проявляли пассивность.

Военная угроза со стороны Японии на Востоке и подъем нацистской Германии на Западе вынудили Кремль избрать новую внешнюю политику и искать сотрудничества с западными державами. В 1933 году СССР добился официального признания со стороны США, а в 1934-м вступил в Лигу Наций. В 1935-м Коминтерн, международная коммунистическая организация, за которой стояла Москва, объявил о создании Единого фронта для борьбы с фашизмом. Однако установление дипломатических отношений с США не привело к созданию коалиции с западными странами против Японии. Непреодолимым препятствием на пути к дальнейшему улучшению отношений с Соединенными Штатами стал вопрос о внешнем долге царского правительства, аннулированном большевиками после революции. Британское правительство, возглавляемое канцлером казначейства Невиллом Чемберленом и премьер-министром Стэнли Болдуином, вместо сотрудничества с СССР предпочло установить «постоянные дружеские отношения» с Японией, признав Маньчжоу-го. В такой ситуации у Советского Союза оставалась только одна возможность защитить себя от потенциальной японской агрессии: опираться на военную мощь, демонстрируя ее в приграничных инцидентах.

Москва стала существенно увеличивать свое военное присутствие на Дальнем Востоке. В 1931 году Квантунская армия намного превосходила Красную армию по численности, но к 1939 году ситуация изменилась коренным образом. В 1932-м был создан Тихоокеанский флот. В 1937-м было завершено строительство второй колеи Транссиба. Также СССР начал возводить защитные сооружения вдоль границы Маньчжурии и Приморья.

Пока в СССР спешными темпами укрепляли маньчжурскую границу, командование японской армии активно продвигало идею войны с русскими. Генерал Садао Араки, военный министр с 1931 по 1934 годы, неоднократно заявлял, что война с Советским Союзом является национальной задачей Японии. Однако эта точка зрения встретила сопротивление со стороны командования военно-морского флота, которое выступало за войну с США и Великобританией. В августе 1936 года правительство Японии и Императорская Ставка сформулировали три основных принципа новой внешней политики Японии: сохранение положения Японии на азиатском континенте; предотвращение советской экспансии в Азию и продвижение на юг. Именно эти принципы в итоге и определили стратегию Японии в Тихоокеанской войне. При этом СССР по-прежнему однозначно воспринимался ею как враждебное государство. В 1936 году Япония заключила Антикоминтерновский пакт с Германией. В секретном протоколе к этому пакту говорилось, что если одна из договаривающихся сторон окажется в состоянии войны с Советским Союзом, то вторая обязуется соблюдать нейтралитет. Этот пакт, заключенный через месяц после создания оси Берлин – Рим, означал, что Япония вплотную приблизилась к коалиции со странами «оси».

Вторая японо-китайская война, начавшаяся в июле 1937 года, вынудила многие страны отказаться от прежней политики невмешательства. Японские войска быстро продвигались вглубь Китая, и в октябре президент Рузвельт выступил в Чикаго с речью, в которой заявил о необходимости «подвергнуть карантину» тех, кто «распространяет эпидемию мирового беззакония». В тот момент Рузвельт впервые дал понять, что США готовы отказаться от политики изоляционизма. В ноябре японцы атаковали отступившие войска Национального правительства в Нанкине и, захватив город, устроили страшную резню. Эта чудовищная жестокость вызвала возмущение во всем мире и привела к еще большей международной изоляции Японии. В 1938 году Рузвельт инициировал создание морского альянса между Великобританией и США для проведения совместных операций против Японии и перевел значительную часть флота на Тихий океан. Кроме того, он одобрил заем для Национального правительства Китая в его борьбе с японской интервенцией. Соединенные Штаты становились главным препятствием на пути японской военной экспансии. Если США все яснее давали понять, что не будут мириться с агрессией Японии в Азии, то Германия, много лет оказывавшая помощь Китаю, перестала поддерживать Чан Кайши и объявила о признании Маньчжоу-го. Теперь между странами «оси» и коалицией западных союзников была проведена четкая черта. Вопрос был в том, чью сторону займет Советский Союз.

Для СССР Японо-китайская война была даром свыше. Чем сильнее увязала Япония в противостоянии с Китаем, тем меньше была вероятность того, что она нападет на Советский Союз. На раннем этапе Японо-китайской войны Советы были самым надежным союзником Китая; они заключили пакт о ненападении с Национальным правительством и поставляли в Китай оружие, самолеты и танки для борьбы с японской интервенцией.

С 1937 года СССР все жестче стал реагировать на приграничные инциденты с участием японцев. В 1938 году между русскими и японцами произошла серия боев у озера Хасан рядом с корейской границей. В 1939-м состоялась полномасштабная боевая операция на реке Халхин-Гол, по которой проходила граница между Монголией и Маньчжурией, завершившаяся победой советских солдат. Это поражение оказало отрезвляющий эффект на японское военное командование. Стало понятно, что война с СССР потребует тщательного планирования и формирования на границе с Советским Союзом огромной армии.

Заключение пакта о нейтралитете

Когда началась Вторая мировая война, оказалось, что в стратегических интересах обеих стран было временно отказаться от враждебных действий по отношению друг к другу. Мюнхенская конференция 1938 года убедила Сталина в том, что единственным шансом избежать войны на советской земле станет подписание пакта о ненападении с нацистской Германией. Однако даже несмотря на этот пакт, к концу 1940 года отношения между СССР и Германией ухудшились настолько, что безрадостная перспектива вторжения немцев в пределы Советского Союза становилась все более ощутимой. Для того чтобы избежать войны на два фронта, Сталину было необходимо заручиться нейтралитетом Японии.

Для японцев подписание пакта Молотова – Риббентропа стало шоком. Однако они быстро решили извлечь выгоду из стремительно меняющегося международного положения и в 1940 году заключили Тройственный пакт с Германией и Италией. Мацуока провозгласил, что этот пакт означает создание «военного союза против США». Мацуока, бывший тогда министром иностранных дел, лелеял грандиозный план создания антизападного союза, членами которого были бы Германия, Италия, Япония и СССР. С этой целью он в марте и апреле 1941 года посетил Москву, Берлин и Рим. Во время пребывания в Москве он договорился со Сталиным и Молотовым заключить пакт о нейтралитете. Однако переговоры проходили далеко не гладко. В какой-то момент Сталину пришлось лично вмешаться в этот процесс, а Мацуока обещал отказаться от нефтяных концессий на Северном Сахалине [Славинский 1995: 66-135].

Согласно пакту о нейтралитете обе страны обязались поддерживать «мирные и дружественные отношения» и взаимно уважать территориальную целостность. Кроме того, в случае нападения на одну из сторон какой-либо третьей державы другая сторона должна была соблюдать нейтралитет «в продолжение всего конфликта». Договор был заключен на пять лет с момента ратификации, и в нем говорилось, что если «ни одна из договаривающихся сторон не денонсирует пакт за год до истечения срока, он будет считаться автоматически продленным на следующие пять лет» [Lensen 1972: 278; Славинский 1995: 102–114]. Пакт был ратифицирован обеими сторонами и вступил в силу 25 апреля 1941 года. Так начался «странный нейтралитет» между Советским Союзом и Японией.

В Соединенных Штатах внешняя политика Японии вызывала беспокойство. После Мюнхенской конференции 1938 года в администрации Рузвельта стало расти влияние сторонников жестких мер, направленных против японцев. Однако угроза национальной безопасности США исходила как из Азии, так и из Европы. После того как Великобритания оказалась один на один с нацистской Германией в героической Битве за Британию, абсолютный приоритет для Рузвельта приобрела ситуация в Европе. Во второй половине 1940 года правительство США приняло закон об обязательном призыве и заключило с Великобританией соглашение о военной помощи. В ответ на японскую агрессию в Северном Индокитае США наложили эмбарго на вывоз в Японию железа и металлолома.

В марте 1941 года Конгресс США принял Закон о ленд-лизе, по которому президент получил право оказывать военную помощь Великобритании и другим странам, чья оборона признавалась жизненно важной для Соединенных Штатов. В то же самое время США продолжали внимательно следить за Японией. Положение дел на Дальнем Востоке было тесно связано с ситуацией в Европе. Если бы Германия напала на Советский Союз – а советники Рузвельта считали, что так и будет, – ослабление или поражение потенциального союзника было бы для США крайне нежелательно. Поэтому в правительстве Рузвельта новость о заключении советско-японского пакта о нейтралитете восприняли со смешанными чувствами. Это соглашение явно означало, что японцы продолжат свою экспансию на юг, что, в свою очередь, увеличивало вероятность войны Японии с США. Однако Вашингтон никак не дал понять, что разочарован этим пактом. В США были более обеспокоены нависшей над СССР угрозой немецкого вторжения, чем ситуацией на Дальнем Востоке [Ozawa 1993: 65–66; Iriye 1999: 6–9; Iriye 1987].

Подписание пакта о нейтралитете совпало с формированием антияпонской «коалиции ABCD»⁶, целью которой было остановить японскую экспансию в Азии и поддержать Китай в войне с Японией. США все же хотели избежать войны и потому продолжали вести с Японией дипломатические переговоры. Однако условия сохранения мира в Азии, на которых настаивал госсекретарь США Корделл Халл, а именно уважение к территориальной целостности других стран, мирное изменение статус-кво и вывод японских войск из Китая, входили в прямое противоречие с той задачей, которую ставили перед собой японцы: создание Великой восточноазиатской сферы процветания.

22 июня 1945 года, менее чем через два месяца после ратификации пакта о нейтралитете, Германия напала на Советский Союз. Это положило конец мечтам Мацуоки о том, чтобы завлечь СССР в блок стран «оси», противостоящий англо-американской коалиции. Рузвельт принял ключевое решение, согласно которому вся дипломатическая и военная политика США должна была основываться на предположении, что Советский Союз в конечном итоге победит в войне с Германией. Именно поэтому программа ленд-лиза была распространена и на СССР. Таким образом, еще до того, как США вступили во Вторую мировую войну, был заложен фундамент для создания «Большой тройки», в которую войдут Соединенные Штаты, Великобритания и СССР [Sherwood 1948: 323–348].

Немецкое вторжение в Советский Союз вызвало в Японии переполох. Правительство оказалось поставлено перед выбором: начать экспансию на север и вступить в войну с СССР в союзе с немцами или продолжить продвижение на юг, что означало войну с Соединенными Штатами. 24 июня командование армии и флота приняло решение «пока что не вмешиваться в немецко-советскую войну», но при этом «принять тайные военные приготовления для односторонних действий и в дальнейшем использовать силу для решения северного вопроса и обеспечения безопасности на севере, если немецко-советская война примет исключительно благоприятный оборот для империи» [Hosoya 1985: 312]. На встрече 25 июля было решено ждать подходящего момента, чтобы, как при сборе хурмы, спелые плоды сами упали на землю⁷. Память о поражении при Халхин-Голе была еще слишком свежа, и японские генералы не горели желанием очертя голову ввязываться в войну с СССР.

Всего через два месяца после того, как Мацуока поклялся своей головой, что будет верен пакту о нейтралитете, японский министр выступил за войну с Советским Союзом. На Совместном совещании правительства с Императорской Ставкой, которая в то время являлась высшим органом руководства Японии, Мацуока настаивал на том, что Япония должна незамедлительно напасть на СССР и временно остановить экспансию на юг. Однако остальные участники совещания считали, что время для войны с русскими еще не пришло. Начальник Генштаба Хадзимэ Сугияма рекомендовал занять выжидательную позицию, пока Германия не обеспечит себе решающий перевес в войне с СССР. Япония должна была терпеливо ждать, пока Советский Союз, подобно спелой хурме, сам не упадет на землю к ее ногам [Lensen 1972: 24–25; Славинский 1995: 120–121]⁸.

Наконец 2 июля на императорском совещании было принято решение продолжить наступление на юг, при этом внимательно следя за ситуацией на немецко-советской войне. При благоприятном развитии событий Япония готова была нанести удар по Советскому Союзу. Под предлогом «особых маневров» была проведена полномасштабная мобилизация Квантунской армии на маньчжурской границе. Численность японских войск в Маньчжурии почти удвоилась – с приблизительно 400 тысяч человек до 700 тысяч⁹.

Кремль с тревогой ожидал реакции Японии на начало войны СССР с Германией. Мацуока заявил послу СССР в Токио К. А. Сметанину, что для Японии приверженность Тройственному пакту обладает приоритетом по сравнению с соблюдением пакта о ненападении с Советским Союзом. Однако это бряцание оружием противоречило решению Совместного совещания, и премьер-министр Фумимаро Коноэ в итоге снял Мацуоку с занимаемой должности. Новый министр иностранных дел Японии, Тэйдзиро Тоёда, заверил Сметанина, что Япония будет неукоснительно соблюдать пакт о нейтралитете. Впрочем, несмотря на эти заверения японцев, Сталин опасался, что Япония может нанести неожиданный удар по СССР, и приказал командованию Дальневосточного военного округа воздержаться от любых действий, могущих спровоцировать японцев на нападение. Рихард Зорге, резидент советской разведки, входивший в состав немецкого посольства в Токио, посылал в Москву важнейшие сведения. Зорге предупреждал Кремль, что Япония может напасть на Советский Союз без объявления войны. Он также докладывал, что Германия оказывает постоянное давление на Токио, убеждая японцев начать военные действия против СССР. Обладая всей этой информацией, Сталин не решался массово перебрасывать боевые части с Дальнего Востока на европейский театр военных действий, чтобы не ослабить оборону Приморья и Сибири. Только в октябре Зорге передал в центр отчет, в котором высказал убежденность, что Япония не нападет на Советский Союз – по крайней мере в этом году [Hosoya 1985: 321–323; Pegov 1985–1986: 33–36]¹⁰.

В конце концов хурма на землю так и не упала. Японская оккупация Французского Индокитая в июле 1941 года привела к тому, что правительство Рузвельта заморозило японские активы в банках США. Военное министерство создало на Филиппинах новую группу войск – Дальневосточные силы американской армии, для командования которыми на активную службу был вновь призван бывший начальник штаба армии США Дуглас Макартур. Затем США наложили на Японию нефтяное эмбарго. В августе после переговоров, прошедших у побережья Ньюфаундленда на борту тяжелого крейсера «Огуста», Рузвельт и Черчилль приняли Атлантическую хартию, в которой были обозначены цели Великобритании и США в текущей войне, в частности запрет на территориальную экспансию и восстановление «суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем». Эти принципы, которые в первую очередь относились к ситуации в Европе, были затем применены и в отношении Азии [Sherwood 1948: 349–365].

Коноэ отчаянно пытался избежать войны с США. Даже тогда, когда японское военное командование уже готовилось к нападению на Соединенные Штаты, он предложил Рузвельту встретиться на высшем уровне. В августе адмирал Исороку Ямамото завершил разработку плана неожиданной атаки на Тихоокеанский флот ВМС США в Перл-Харборе. В сентябре на императорском совещании была принята резолюция о том, что, если разногласия с США не удастся разрешить дипломатическими средствами, Япония вступит в войну с Соединенными Штатами и Великобританией. Переговоры между госсекретарем Корделлом Халлом и японским послом в Вашингтоне зашли в тупик из-за вопроса о выводе японских войск из Китая. В конце концов встреча между Коноэ и Рузвельтом так и не состоялась.

В октябре кабинет Коноэ подал в отставку, и премьер-министром стал генерал Хидэки Тодзё. 26 ноября послу Японии в США была представлена «нота Халла», которая фактически являлась ультиматумом, положившим конец попыткам дипломатического разрешения конфликта между Японией и США. Война против американцев стала неизбежной. Всего через день после получения «ноты Халла» министр иностранных дел Японии Сигэнори Того проинструктировал посла в Берлине Хироси Осиму передать Гитлеру и министру иностранных дел Германии Риббентропу, что Япония не будет нападать на Советский Союз. Получив эти сведения, Сталин смог перебросить с Дальнего Востока на оборону Москвы хорошо обученные дивизии.

Подойдя незамеченным к Гавайям, японский флот 7 декабря атаковал базу Тихоокеанского флота США в Перл-Харборе. Рузвельт немедленно объявил войну Японии. Гитлер, в свою очередь, объявил войну США, в результате чего американцы оказались втянуты в боевые действия не только на Тихом океане, но и в Европе. Такое развитие событий не могло не радовать Сталина. Война с США, безусловно, делала еще менее вероятным нападение японцев на СССР [Kennedy 1999: 515–522].

Трехсторонние отношения между СССР, США и Японией были весьма странными. Для того чтобы вести войну с американцами, Япония была заинтересована в соблюдении пакта о нейтралитете с Советским Союзом. Сталин был столь же сильно заинтересован в сохранении этого нейтралитета, для того чтобы сосредоточить все усилия на борьбе с Германией. Отношения, существовавшие между СССР и Японией в период с 1941 по 1945 годы, Джордж Александр Ленсен охарактеризовал как «странный нейтралитет». В то время как русские воевали с немцами, которые являлись союзниками Японии, Япония находилась в состоянии войны с США, которые вместе с СССР состояли в антигитлеровской коалиции. Торгово-транспортные суда под советским флагом доставляли тихоокеанским маршрутом в СССР поставки по ленд-лизу. Некоторые из этих военных грузов попадали в Китай, а другие впоследствии использовались в войне с Японией. Некоторые американские летчики после бомбардировок японских объектов скрывались от преследования на советской территории. СССР, в свою очередь, обвинял Японию в оказании военной помощи Германии и в том, что японцы передавали немцам по дипломатическим каналам ценную военную информацию. Таким образом, нейтралитет, существовавший между Японией и Советским Союзом, представлял собой непрочный мир, продолжавшийся только до тех пор, пока это было стратегически выгодно обеим сторонам [Deane 1946; Мау 1955: 154; Stephan 1974: 144]¹¹.

8 декабря, на следующий день после нападения японцев на Перл-Харбор, Рузвельт и Халл потребовали у советского посла М. М. Литвинова, чтобы СССР объявил войну Японии. 11 декабря Молотов дал указание Литвинову ответить американцам, что Советский Союз, находясь в состоянии войны с Германией, не будет вступать в войну с Японией, соблюдая условия пакта о нейтралитете. Однако было бы ошибкой думать, что Сталин в то время не вынашивал планов войны с японцами. Всего через 10 дней после того, как Литвинов отклонил требование Рузвельта, Сталин сообщил министру иностранных дел Великобритании Энтони Идену, что СССР в конечном итоге присоединится к войне с Японией, что на переброску войск с европейского театра военных действий на Дальний Восток потребуется всего четыре месяца и что лучшим вариантом развития событий будет тот, при котором Япония сама окажется спровоцирована на нарушение пакта о нейтралитете. В конце декабря заместитель наркома иностранных дел С. А. Лозовский направил Сталину и Молотову докладную записку, в которой высказал свои соображения по поводу внешней политики СССР после войны. В этом документе заслуживают внимания два пункта. Во-первых, он предвидел, что главным противостоянием послевоенного мира будет конфликт между Советским Союзом и капиталистическими странами. Во-вторых, что первоочередной задачей СССР будет обеспечение собственной безопасности. Лозовский писал, что нельзя терпеть положение дел, при котором японские корабли могут отрезать СССР от Тихого океана, закрыв пролив Лаперуза, Курильские проливы и Сангарский пролив (теперь – пролив Цугару). Поразительно, что даже в эти мрачные дни, когда на Москву продолжали наступать немецкие дивизии, Сталин и его советники по внешней политике уже строили планы нападения на Японию¹².

В январе 1942 года на Совместном совещании были приняты «Основополагающие принципы ведения войны». Япония планировала какое-то время «поддерживать мир с Советским Союзом, чтобы предотвратить укрепление отношений между СССР и его англо-американскими союзниками и разделить эти два лагеря». Стоит, однако, отметить, что за этим поддержанием мира скрывались планы нападения на СССР при первом удобном случае. 10 июля 1942 года Риббентроп потребовал от Японии вступить в войну с Советским Союзом, но японское правительство отклонило это требование. Генерал-майор Кэнрё Сато, начальник бюро по военным вопросам Министерства армии, заявил, что «спелая хурма еще не упала на землю» [Hayashi 1958: 189–190, 195–196].

После первых военных успехов фортуна отвернулась от японцев. Они проиграли крупное морское сражение у атолла Мидуэй в июне 1942 года, а затем еще и битву за Гуадалканал в феврале 1943-го, которая по времени совпала с победой советских войск под Сталинградом. Новое положение дел вынуждало Японию пересмотреть свою политику в отношении Советского Союза.

Переход к политике умиротворения

В феврале 1943 года, когда стало очевидно, что немцы потерпели поражение в Сталинградской битве, посол Японии в Москве Наотакэ Сато призвал японское правительство улучшить отношения с СССР за счет отказа от нефтяных и угольных концессий на Северном Сахалине и заключения соглашения о рыбной ловле. В апреле 1943 года министром иностранных дел стал ветеран японской дипломатии Мамору Сигэмицу, решивший последовать рекомендациям Сато. Назначение Сигэмицу имело важнейшие последствия для будущих дипломатических маневров, целью которых было заключение мира. Министр – хранитель печати и самый близкий советник Хирохито маркиз Коити Кидо был старым другом Сигэмицу, и вместе они стали вынашивать тайные планы завершения войны [Morishima 1975: 164; Lensen 1972: 108–109]. Однако, зная, что Хирохито по-прежнему доверяет Тодзё и проводимой им военной политике, Кидо не спешил организовывать встречу дзюсинов (коллегия бывших премьер-министров Японии) с императором.

19 июня на Совместном совещании была утверждена новая политика в отношении Советского Союза. Теперь она была направлена на то, чтобы «поддерживать мир между Японией и СССР» и «заставить СССР строго придерживаться пакта о нейтралитете». Для этого Япония выразила готовность передать Советскому Союзу нефтяные и угольные концессии на Северном Сахалине, выполнив наконец обещание, которое Мацуока дал Сталину еще до заключения этого пакта. Переговоры начались в июне 1943 года.

Задачей-минимум было удержать Советский Союз от вступления в войну с Японией, а при удачном развитии событий наладить с Москвой более продуктивные и доверительные отношения. СССР начал занимать в японской военной и внешней политике центральное место. 10 сентября Сигэмицу поручил Сато прозондировать почву на предмет возможности отправки в Москву чрезвычайного и полномочного посла, который передал был пожелания японской стороны установить более теплые отношения между странами. Однако, как и предсказывал Сато, Молотов ответил на это, что СССР не готов принять такого посла: не только потому, что цель его визита была бы не вполне ясна, но и из-за того, что этот визит был бы расценен как попытка Токио выступить посредником в заключении мира между СССР и Германией. 25 сентября на Специальном совещании были приняты «Основы будущей военной доктрины», в которых нейтралитет Советского Союза был объявлен непременным условием продолжения войны с США и Великобританией. Японское правительство перешло к политике умиротворения [Shusen shiroku 1977,1: 77–94]¹³. Ситуация изменилась на 180 градусов. Теперь уже СССР ждал, когда спелая хурма упадет на землю к его ногам.

Кремль быстро приостановил переговоры о сахалинских концессиях и правах на вылов рыбы, когда японский флот захватил три судна под советскими флагами, на которых находился груз, отправленный по ленд-лизу Хотя правительство и Совместное совещание сознавали, что поставки по ленд-лизу являются пустяком по сравнению с необходимостью улучшения отношений с Советским Союзом, они не могли оперативно решить разногласия по этому вопросу с Генштабом военно-морского флота. Москва воспользовалась этим инцидентом для того, чтобы бессрочно заморозить отношения с Японией. К тому моменту, когда в ноябре ситуация с захватом советских судов была разрешена, СССР уже принял участие в Московской конференции министров иностранных дел и Тегеранской конференции, укрепив свои связи с союзниками по антигитлеровской коалиции. Переговоры по сахалинским концессиям и соглашению о рыболовстве возобновились в ноябре 1943 года, но завершились только в марте 1944-го. Япония потеряла на этом девять драгоценных месяцев [Morishima 1975: 172–173, 175–177; Lensen 1972: 61–73, 78-104].

Рузвельт требует безоговорочной капитуляции

В январе 1943 года на пресс-конференции в Касабланке Рузвельт объявил, что союзники будут требовать безоговорочной капитуляции стран «оси» [Villa 1976: 70]¹⁴. Само понятие «безоговорочная капитуляция» возникло отчасти благодаря полученному после Первой мировой войны опыту, когда было заключено перемирие и поражение Германии породило теорию заговора, получившую название «удар ножом в спину», отчасти из-за желания выкорчевать фашизм, нацизм и милитаризм, а отчасти для того, чтобы теснее сплотить участников антигитлеровской коалиции. Под безоговорочной капитуляцией Рузвельт понимал не только собственно военную капитуляцию, но и уничтожение философии, сделавшей возможными милитаризм и территориальную экспансию. Более того, победитель получал право диктовать свою волю побежденным до тех пор, пока «миролюбивые» нации не будут полностью убеждены, что поверженный противник не представляет более угрозы их мирному существованию. По словам Уинстона Черчилля, безоговорочная капитуляция означала, что победители получали полную свободу действий в отношении проигравших. Он также добавил, что на капитулировавшего противника не будет распространяться Атлантическая хартия [lokibe 1985, 1: 110–128].

Рузвельта не заботило, как именно принципы, заложенные в понятие «безоговорочная капитуляция», будут прописаны в конкретных документах: эта задача была поставлена перед Комитетом по послевоенной внешней политике при Государственном департаменте. С 1942 года три главных специалиста по Японии – Джозеф Баллантайн, Джордж Блейксли и Хью Бортон – активно работали над формированием послевоенной политики США в отношении Японии¹¹. Вдохновленные идеалистическими положениями Атлантической хартии, но в то же время пребывавшие в растерянности из-за требования о безоговорочной капитуляции, озвученного Рузвельтом, эти специалисты по Японии пытались создать программу действий, которая позволила бы японцам вернуться после войны в международное сообщество в качестве мирной и передовой нации. Они сходились со сторонниками «жесткого мира» в том, что необходимо уничтожить военную мощь Японии и выкорчевать из нее семена милитаризма. Однако эта троица решительно возражала против концепции «жесткого мира», за которую ратовала администрация Белого дома. Сторонники «жесткого мира» настаивали на том, что японский милитаризм останется неистребим до тех пор, пока существует императорский дом. Поэтому они выступали за упразднение монархии, наказание Хирохито как военного преступника и установление в Японии республиканского строя. ¹⁵

Баллантайн, Блейксли и Бортон были коренным образом не согласны с этими предложениями. Они утверждали, что нельзя безболезненно установить новый политический строй – даже такой, как демократия – в стране, чьи политические, культурные и религиозные традиции так сильно отличаются от американских. Зная японскую историю, они понимали, что возрождение милитаризма было в очень малой степени связано с императорским строем как таковым и что симбиотическая связь между императором и милитаризмом, о которой говорилось в принципах кокутай, имеет недавнее происхождение. Почитание императора было глубоко заложено в японцах на религиозном и эмоциональном уровне, и только горстка радикалов – по большей части коммунистов – выступала за упразднение монархии. Введение в Японии республиканского строя означало бы, что американская оккупация будет длиться очень долго, и даже тогда не было бы никаких гарантий, что после ухода американцев монархия не будет восстановлена.

Сторонники «мягкого мира» утверждали, что в интересах США будет превратить Японию в мирную и передовую страну. Для этого было жизненно важно сохранить монархию. Выразителем идей этой группы лиц был Джозеф Грю, ставший мишенью для яростных нападок со стороны либералов, которые прозвали его «соглашателем» и «апологетом Хирохито» [Heinrichs 1966: 364–369].

Хотя сам Рузвельт не очень глубоко вникал в эти вопросы, он явно был сторонником жестких мер в отношении Японии. Даже Халл критиковал позицию своих экспертов по Японии как слишком мягкую. Общественное мнение США было однозначно против Японии и Хирохито. В такой ситуации, когда все вокруг было пропитано антияпонскими настроениями, экспертам Госдепа пришлось несколько скорректировать свою позицию. На словах они выразили полную поддержку поставленной президентом задаче добиться безоговорочной капитуляции, однако при этом продолжали настаивать на том, что эта капитуляция ни в коем случае не должна повлечь за собой свержение в Японии монархического строя.

Сталин обещает вступить в войну с Японией

В октябре 1943 года в тихоокеанских взаимоотношениях между СССР и США произошел коренной перелом. Новым послом Соединенных Штатов в Советском Союзе стал Аверелл Гарриман, а главой американской миссии в Москве Объединенный комитет начальников штабов назначил генерал-майора Джона Р. Дина. На конференции министров иностранных дел, начавшейся в Москве 19 октября 1943 года, в первую очередь обсуждалось открытие второго фронта в Европе. Однако именно на этой встрече лидеры советского государства впервые обозначили свое намерение вступить в войну с Японией. Халл вспоминал, что Сталин «прямо и недвусмысленно» сказал ему, что, «когда союзники нанесут поражение Германии, Советский Союз присоединится к ним для победы над Японией». Однажды вечером после ужина участникам конференции был показан фильм о японской интервенции в Сибири. «Это была явная антияпонская пропаганда, – писал Дин, – и нам всем показалось, что таким образом советские лидеры косвенно дали понять о своем отношении к Японии». Когда Иден заметил, что, возможно, показ такого фильма был не вполне уместным действием со стороны государства, сохраняющего нейтралитет с Японией, Гарриман возразил, что поддерживает это решение, и провозгласил тост за тот день, когда американцы и русские «вместе будут бить япошек». Хотя Гарриман сказал Молотову, что поймет, если советский нарком иностранных дел не присоединится к этому тосту, Молотов ответил: «Почему бы нет? С удовольствием. Это время придет», – и опрокинул рюмку¹⁶.

На Московской конференции министров иностранных дел участники антигитлеровской коалиции приняли декларацию, в которой договорились продолжать сотрудничество. В пятом параграфе этой декларации было сказано, что союзники будут консультироваться друг с другом и, если понадобится, с другими членами Объединенных Наций, «имея в виду совместные действия в интересах сообщества наций… пока не будет установлена система всеобщей безопасности» [Harriman, Abel 1975: 237]. В июле и августе 1945 года это условие сыграло важнейшую роль в переговорах между СССР и США.

Обещание Сталина вступить в войну с Японией было напрямую связано с вопросом об открытии второго фронта в Европе. Советский Союз, которому в предыдущие два года пришлось противостоять 80 % немецкой военной мощи, принял на себя основной удар на европейском театре военных действий. Англо-американские союзники неоднократно отвергали требования Сталина открыть второй фронт в Европе.

Однако слова Сталина о присоединении к союзникам в войне против Японии не были дипломатической уловкой; он уже начал подготовку к ней. Победа советских войск в Сталинградской битве придала Сталину чувство уверенности, побудив его предпринять первые конкретные шаги к военным действиям против Японии. В августе 1943 года Государственный комитет обороны принял решение о строительстве железной дороги от Комсомольска-на-Амуре до Советской Гавани для транспортировки войск на Тихоокеанский театр военных действий – это был проект первостепенной важности, реализация которого была поручена Наркомату внутренних дел (НКВД) [Kirichenko 1992: 236–243]. Впрочем, если Сталин и строил планы нападения на Японию, он держал их при себе, доверяя свои мысли только избранным членам Политбюро, таким как Молотов и Берия.

Быстрота, с которой западные союзники достигли договоренности о сотрудничестве с Советским Союзом, тревожила посла Сато. 10 ноября он спросил Молотова, означала ли Московская конференция какие-либо перемены в политике Советского государства в отношении Японии. Молотов заверил его, что все останется по-прежнему. Когда Сато спросил Молотова о Декларации четырех государств, советский нарком резко оборвал его, поинтересовавшись у Сато, что означает недавнее подтверждение Тройственного пакта, провозглашенное Германией, Италией и Японией 15 сентября того же года. Избрав тактику нападения, Молотов смог скрыть от Сато истинный смысл Московской декларации [Lensen 1972: 53].

Московская конференция стала прелюдией к первой встрече лидеров антигитлеровской коалиции на высшем уровне. Но Сталин наложил вето на участие в этом саммите Чан Кайши. Он не считал Китай равным трем другим мировым державам и не хотел, чтобы Чан Кайши вступил с Рузвельтом и Черчиллем в коалицию, которая оказывала бы давление на СССР, вынуждая его начать войну на Дальнем Востоке. Поэтому 27 ноября 1943 года Рузвельт, Черчилль и Чан Кайши встретились в Каире без Сталина. Там они приняли Каирскую декларацию, в которой провозгласили отказ от территориальной экспансии и заявили, что их целью является лишить Японию всех территорий, захваченных ею у других «при помощи силы и в результате своей алчности», и обеспечить возвращение Маньчжурии, Тайваня и Пескадорских островов Китаю, освобождение тихоокеанских островов и установление независимости Кореи.

28 ноября «Большая тройка» (Рузвельт, Черчилль и Сталин) встретилась в Тегеране. На этой встрече Рузвельт и Черчилль наконец согласились открыть второй фронт в Европе не позднее мая 1944 года. Взамен Сталин пообещал вступить в войну с Японией после победы над Германией. «Там же, в Тегеране, наши союзники заручились принципиальным согласием советской стороны объявить войну империалистической Японии после поражения гитлеровской Германии» [Славинский 1999: 327–328; Штеменко 2014: 275; Мау 1955: 164–165]. Также Сталин сказал, что в свое время сообщит союзникам условия, на которых СССР вступит в Тихоокеанскую войну. Вполне вероятно, что Сталин с Рузвельтом уже тогда обсудили в личной беседе условия участия СССР в войне с Японией, но протокола этой встречи не сохранилось. 12 января 1944 года Рузвельт на Тихоокеанском военном совете объявил, что по договоренности со Сталиным Маньчжурия, Тайвань и Пескадорские острова будут возвращены Китаю, в Корее будет на 40 лет введена система международной опеки, а Советский Союз получит в аренду Дайрен и маньчжурские железные дороги; кроме того, СССР будет возвращен Южный Сахалин и переданы Курилы¹⁷. В Тегеране Сталин с Рузвельтом тайно обсудили особые требования советской стороны; формальное утверждение этих условий было перенесено на более поздний срок [Bohlen 1973: 195; Entry 1955: 24; lokibe 1985, 2: 76–79].

В то же время Сталин потребовал от экспертов по внешней политике представить ему свои соображения по японскому вопросу. 11 января 1944 года руководитель комиссии Наркомата иностранных дел И. И. Майский представил Молотову объемную записку, в которой изложил свое видение общей стратегии Советского Союза по вопросам будущего мира и послевоенного устройства. По мнению Майского, первостепенной задачей СССР должно было стать «создание такого положения, при котором в течение длительного срока были бы гарантированы безопасность СССР и сохранение мира, по крайней мере, в Европе и в Азии». Для достижения этой цели было необходимо, чтобы СССР вышел из войны с выгодными стратегическими границами. Применительно к Дальнему Востоку это означало возвращение Южного Сахалина и передачу Советскому Союзу Курильских островов, отгораживавших СССР от Тихого океана. Однако Майский не считал, что для этого СССР необходимо вступать в войну с Японией. По его мнению, было более выгодно «предоставить “честь” разгрома Японии англичанам и американцам», что «заставило бы США и Великобританию несколько порастрясти свои человеческие и материальные ресурсы». На послевоенной мирной конференции СССР мог бы получить эти территории, «не сделав ни одного выстрела на Дальнем Востоке»¹⁸.

В июне 1944 года в Москву из Токио был вызван посол Я. А. Малик. В июле он представил 73-страничный доклад о советско-японских отношениях¹⁹. В этом докладе было два важных раздела: первый был посвящен анализу текущего положения, а второй – перспективам на будущее. В первом разделе Малик подробно объяснял, каким образом Япония оказалась в зависимости от Советского Союза. Дело было не только в том, что соблюдение пакта о нейтралитете дало японцам возможность продолжить войну с США, но и в том, что развитие партнерских отношений с СССР стало для Японии единственным шансом выбраться из этой войны. По словам Малика, японцы верили, что смогут обратить себе на пользу конфликт между англо-американскими союзниками и СССР и, когда ситуация на фронте станет для Японии безнадежной, правительство Хирохито сможет ценой значительных уступок Москве убедить Сталина выступить против своих западных союзников. Хотя Квантунская армия все еще представляла собой весьма грозную силу, не было никаких оснований полагать, что в ближайшем будущем Япония нападет на Советский Союз. В конце этого раздела Малик предлагал продолжать сотрудничество с Японией на прежнем уровне²⁰.

Во втором разделе доклада Малик излагал свои взгляды на будущее советско-японских отношений. Он пришел к выводу, что поражение Японии являлось только вопросом времени. Поэтому он советовал начать действовать до того, как США и Великобритания разрушат Японскую империю. В первую очередь СССР необходимо было обеспечить себе выход к Тихому океану, заняв такие стратегические объекты, как Маньчжурия, Корея, Цусима и Курилы. Во-вторых, нужно было позаботиться о том, чтобы эти стратегические объекты не достались другим странам. Затем Малик перечислил 27 целей, реализовать которые СССР мог, даже не вступая в войну²¹.

Вот некоторые из этих целей: решение о вхождении Маньчжурии в состав Китая после получения ею независимости, компенсация за КВЖД, вопрос о том, какова будет роль СССР в системе международной опеки Кореи после получения ею независимости, обеспечение безопасности интересов СССР в Корее, возвращение ЮМЖД, вопрос о Дайрене и Порт-Артуре, возвращение Южного Сахалина, передача СССР всех Курильских островов, денонсация Портсмутского договора, компенсация за Сибирскую интервенцию, участие СССР в оккупации Японии, гарантии соблюдения советских интересов в послевоенном Китае²².

Во всех трех упомянутых выше докладах, составленных представителями советской внешнеполитической элиты (Лозовским в декабре 1941 года, Майским в январе 1944-го и Маликом в июле 1944-го), прослеживаются две основные общие мысли. Во-первых, это обеспечение безопасности СССР и связанная с ним необходимость гарантировать свободный доступ к Тихому океану. Для достижения этой цели все трое экспертов настаивали на возврате Южного Сахалина и оккупации Курил. Также стоит отметить, что в своем видении послевоенного межевания территорий они опирались не на исторические притязания России, Атлантическую хартию или Каирскую декларацию, а исключительно на стратегические интересы СССР. Во-вторых, все три автора докладов были убеждены, что лучшим способом достижения этих целей для Советского Союза будет неучастие в войне с Японией (хотя у Малика были сомнения на этот счет).

Сталин тоже разделял точку зрения, что послевоенное устройство мира должно быть основано на стратегических интересах Советского Союза, а не на исторических притязаниях. Особенно высоко он оценил доклад Малика. По сути, список целей, составленный Маликом, почти полностью совпадает с условиями, озвученными Сталиным на Ялтинской конференции. Однако советский вождь не согласился с мнением своих советников, что СССР может добиться этих целей, не вступая в войну с Японией.

Малик, Майский и Лозовский этого не знали, но к тому моменту Сталин и Молотов уже приняли окончательное решение напасть на Японию. Летом 1944 года Сталин вызвал маршала А. М. Василевского с Белорусского фронта и сообщил ему, что собирается назначить его главнокомандующим советскими войсками на Дальнем Востоке для подготовки войны с Японией. В сентябре, в обстановке полной секретности, Сталин поручил Генштабу произвести расчеты по размещению и материальному обеспечению войск на Дальнем Востоке. Генштаб завершил проведение этих расчетов в начале октября – перед встречей Сталина с Черчиллем [Севостьянов 1995: 37; Василевский 1975: 552–553; Штеменко 2014: 406; Штеменко 1967: 55].

Пока Сталин втайне готовился к войне с Японией, США начали пересматривать свою военную стратегию на Тихом океане. Несмотря на то что после Мидуэя и Гуадалканала ход войны стал складываться в их пользу, США по-прежнему сражались на Тихом океане, не имея внятной долгосрочной стратегии. Объединенный комитет начальников штабов был так поглощен войной в Европе, что дал двум своим военачальникам – адмиралу Честеру У Нимицу, главнокомандующему Тихоокеанской зоной, и генералу Дугласу Макартуру, главнокомандующему Юго-Западной зоной, – слишком большую свободу действий. Американское наступление на этих двух направлениях диктовалось по большей части обстоятельствами и сиюминутными задачами, а не какими-либо долгосрочными планами. Однако во второй половине 1943 года союзники могли уже с уверенностью прогнозировать исход войны с Германией, и Объединенный комитет начальников штабов принял решение нанести поражение Японии в течение года после победы над немцами. В начале 1944 года силы Нимица приближались к Марианским островам, а Макартур готовился к освобождению Филиппин [Skates 1994: 33–59]. Возникла необходимость в формировании последовательной долгосрочной стратегии, которая позволит победить Японию.

В высшем руководстве американских вооруженных сил имелись разногласия по поводу того, как именно добиться капитуляции Японии. ВМС, возглавляемые флотским адмиралом Эрнестом Кингом, главнокомандующим флота США и руководителем военно-морскими операциями, и ВВС под началом генерала Генри «Хэпа» Арнолда считали, что морская блокада в сочетании с воздушными бомбардировками вынудят Японию сдаться и без наземной операции. Однако начальник штаба армии Джордж Маршалл и его советники были уверены, что для обеспечения безоговорочной капитуляции противника необходимо осуществить высадку на японскую землю. Весной и летом 1944 года было достигнуто компромиссное решение: США проведут наземную операцию, высадившись в индустриальном центре Японии, и в то же время начнут морскую и воздушную блокаду и интенсивные бомбардировки. В июле 1944 года Объединенный комитет начальников штабов утвердил план двухэтапного вторжения в Японию: сначала на Кюсю, а затем на равнину Канто [Cline 1951: 337–339; MacEachin 1998: 1–2].

Важнейшим элементом этого плана было участие в войне с Японией Советского Союза. Однако координация совместных военных действий против японцев оказалась исключительно трудным делом. Попытки Дина получить подробную информацию о намерениях и возможностях Советского Союза ни к чему не привели. Поэтому, когда Объединенный комитет начальников штабов утверждал генеральную стратегию финального этапа войны с Японией на Квебекской конференции в сентябре 1944 года, американское командование вынужденно исходило из предположения, что СССР не будет участвовать в этой операции [Entry 1955: 30–32].

Падение Тодзё

Перелом в ходе войны побудил Сталина задуматься о том, каким образом выторговать у союзников наиболее выгодные для СССР условия вступления в войну с Японией. В то же время в самой Японии после потери Сайпана в июле 1944 года правительство Тодзё было подвергнуто жесточайшей критике. Политическая элита, лидерами которой были Кэйсукэ Окада, Рэйдзиро Вакацуки и Коноэ, строила планы смещения Тодзё. Даже Кидо, который прежде часто поддерживал Тодзё, счел необходимым принести в жертву утратившего популярность премьер-министра [Shusen shiroku 1977,1:131–175; Koketsu 1996:149–156]. Новым главой правительства стал генерал Куниаки Коисо.

1. Контр-адмирал Сокити Такаги. По поручению адмирала Ёная Такаги создал аналитическую группу, разработавшую план выхода Японии из войны. Эта группа, держась в тени главных политических фигур, сыграла ключевую роль в обсуждении условий завершения войны, обеспечении взаимодействия между японскими лидерами и разработке сценария капитуляции.

Библиотека парламента Японии

Падение Тодзё совпало по времени с началом тайной подготовки окончания войны. В конце августа министр флота адмирал Мицумаса Ёнай уволил контр-адмирала Сокити Такаги с активной службы и дал ему отпуск по болезни. Истинной целью этой отставки было данное Такаги поручение составить секретный план выхода Японии из войны. Такаги обладал острым аналитическим умом и был совершенно свободен от того ура-патриотизма, который затуманивал головы большинству его соотечественников. Обладая широкими связями как среди политической элиты (Окада и Коноэ), так и внутри академического сообщества, он имел доступ ко всем важным документам правительства и Высшего совета по управлению войной, который сменил Совместное совещание в качестве главного руководящего органа Японии. Вскоре Такаги привлек к сотрудничеству полковника Макото Мацутани из Министерства армии, секретаря Кидо Ясумасу Мацудаиру и Тосикадзу Касэ, секретаря Сигэмицу. Группа Такаги пришла к выводу, что единственным вариантом окончания войны стало бы заявление императора, обращенное к военному командованию и правительству [Takagi nikki 2000, 2: 765, 823]²³.

Чем сильнее ухудшалась военная ситуация, тем более важное место в военной и внешней политике Японии стали занимать отношения с Советским Союзом. 12 сентября 1944 года Высший совет по управлению войной принял решение сохранить нейтралитет с СССР и улучшить отношения с Москвой, чтобы выступить посредником при заключении мира между Советским Союзом и Германией, а также предпринять активные дипломатические усилия, чтобы склонить СССР на сторону Японии после поражения немцев в войне. Для достижения всех этих целей было решено отправить в Москву чрезвычайного и полномочного посла.

Среди особых уступок, на которые было готово пойти японское правительство, было разрешение советским судам проходить Сангарским проливом, упразднение советско-японского соглашения 1925 года, отказ от права на рыбную ловлю в территориальных водах СССР, передача СССР Китайско-Восточной железной дороги, согласие на осуществление СССР мирных действий в Маньчжурии, Внутренней Монголии, Китае и других частях Восточной Азии, признание Маньчжурии и Внутренней Монголии зонами советской сферы влияния, выход из Антикоммунистического и Тройственного пактов, возврат Южного Сахалина и передача СССР Северных Курил. Ради того чтобы удержать СССР от вступления в войну, Япония была готова пойти на существенные жертвы. Однако этого было недостаточно, чтобы утолить аппетиты Сталина. Вопрос размежевания сфер влияния в Маньчжурии не был оговорен в деталях, о Южно-Маньчжурской железной дороге, Дайрене и Порт-Артуре не было сказано ни слова, так же как и о Корее, а Южные Курилы оставались за японцами. На примере этого списка видно, до какой степени японцы недооценивали намерения Сталина²⁴. Если советская внешнеполитическая элита требовала, чтобы послевоенное устройство мира базировалось на стратегических интересах и безопасности СССР, то японское правительство полагало, что будет достаточно пойти на минимальные уступки, основанные на исторических притязаниях России.

Следуя инструкциям, полученным от Сигэмицу, Сато встретился с Молотовым и попросил советское правительство принять чрезвычайного посла из Токио. Молотов категорически отверг это предложение. Он сказал, что советско-японские отношения были четко оговорены в пакте о нейтралитете и он не видит причины, по которой какие-либо вопросы, представляющие интерес для обеих стран, не могли бы быть обсуждены по обычным дипломатическим каналам. Кроме того, другие страны расценили бы такие переговоры как возможный советско-японский союз против членов антигитлеровской коалиции²⁵. Готовясь к деликатным переговорам с Рузвельтом, на которых надлежало сформулировать условия вступления Советского Союза в войну на Тихом океане, Сталин не хотел, чтобы у американцев создалось впечатление, будто он в то же самое время торгуется с японцами.

В октябре 1944 года Такаги завершил первый всеобъемлющий отчет, посвященный окончанию войны. В нем он указал за и против возможных переговоров с США, Великобританией и Советским Союзом. Такаги перечислил четыре потенциальные задачи американцев: уничтожение японского народа; уничтожение кокутай; реформа политической системы Японии; и международное сотрудничество с признанием гегемонии США в Восточной Азии. Из этих четырех целей Такаги исключил первую как не отвечающую американским интересам; что же касается уничтожения кокутай, то это, по мнению Такаги, имело для США как плюсы, так и минусы. Он считал, что Соединенные Штаты скорее всего будут добиваться решения третьей и четвертой задачи. Поэтому мир, заключенный благодаря переговорам с американцами, оставлял Японии наилучшие шансы сохранить кокутай.

У сближения с Советским Союзом тоже были свои преимущества. Японию и СССР объединяли общие интересы – соперничество с США и Великобританией; кроме того, мир, достигнутый при посредничестве нейтрального Советского Союза, не вызвал бы сильного протеста внутри страны. Но на другой чаше весов лежали возможная пропаганда коммунизма и малая вероятность долгосрочного мира с таким ненадежным партнером, как СССР, чьи интересы в Китае были противоположны японским.

Что касается условий окончания войны, на которых должна была настаивать Япония, то самым важным из них Такаги считал неприкосновенность императорского дома и сохранение кокутай. Важно отметить, что Такаги проводил различие между этими двумя понятиями. Другими условиями были установление демократии и избавление от милитаристских клик, невмешательство во внутренние дела Японии, экономическое выживание японских граждан, отсутствие оккупации, наказание военных преступников самими японцами и независимость стран Восточной Азии. Рассуждая о территориальных уступках, Такаги писал, что Япония должна как минимум сохранить четыре своих главных острова, но при этом не исключал отказа от Курил, Бонин и Рюкю [Takagi nikki 2000, 2: 771–779]. Утрату остальных территорий – за исключением Хонсю, Сикоку, Кюсю и Хоккайдо – он считал неминуемой.

Понятно, что Такаги не выступал от имени японского правительства. Тем не менее нельзя утверждать, что его идеи были оторваны от политической реальности, потому что он возглавлял пусть небольшую и разобщенную, но все же потенциально влиятельную группу чиновников, стремившихся к окончанию войны. В тот момент Такаги отдавал явное предпочтение сделке с США, полагая, что именно в этом заключается наилучший шанс Японии на сохранение кокутай. Можно говорить о том, что в некоторых аспектах интересы этой партии мира пересекались с позицией Джозефа Грю и его экспертов по Японии.

Сталин торгуется с Соединенными Штатами

Пока Япония заигрывала с Советским Союзом, пытаясь заручиться его нейтралитетом, Сталин отчаянно торговался с Соединенными Штатами, заламывая за вступление СССР в войну на Тихом океане высокую цену. Когда Гарриман и посол Великобритании Арчибальд Кларк Керр встретились со Сталиным 23 сентября 1944 года, чтобы проинформировать его об итогах Квебекской конференции, советский вождь дважды выразил удивление тем, что западные союзники, разрабатывая стратегию победы над Японией, не принимали в расчет участие в этих действиях Советского Союза. Он спросил послов, планируют ли Великобритания и США поставить Японию на колени своими силами или заинтересованы в помощи СССР, которую Сталин предлагал им на Тегеранской конференции. После того как Гарриман поспешно ответил, что США, разумеется, очень хотят действовать вместе с русскими, Сталин подтвердил готовность СССР вступить в войну с Японией и поинтересовался у американского посла, какую роль отводят США СССР в этой войне. Гарриман спросил, разрешит ли Сталин союзникам воспользоваться советскими авиабазами в Приморье, как было обещано ранее. Отмахнувшись от этого вопроса, Сталин ответил: «Это не самый важный вопрос». Гораздо большее значение имел тот факт, что СССР был готов отправить на Дальний Восток от 20 до 30 дивизий.

США из кожи вон лезли, чтобы умилостивить советского вождя. Гарриман рекомендовал Рузвельту первым обозначить СССР ту роль, которую уготовили ему союзники, а не ждать, пока Сталин выступит с собственными инициативами. Рузвельт сообщил Черчиллю: «Сталин <…> очень болезненно воспринимает сомнения насчет его готовности помочь нам на Востоке», Гарриману Рузвельт написал, что никогда не сомневался в том, что Сталин выполнит обещания, данные им в Тегеране²⁶.

В октябре, во время визита Черчилля в Москву, Сталин провел серию бесед с Гарриманом. Он сказал Гарриману, что пока что не готов назвать точную дату нападения на Японию, но «планирование начнется немедленно». Он также подчеркнул, что «необходимо внести ясность в политические аспекты», намекая на то, что участие СССР в этой войне должно быть вознаграждено. Сталин обещал американцам предоставить доступ к авиационным и военно-морским базам СССР на Камчатке, потребовав взамен «резервы в виде еды и авиационного и автомобильного топлива, достаточные для двух- или трехмесячных операций», а также «рельсы и прочее транспортное оборудование». Он также выразил пожелание, чтобы США начали регулярные поставки четырехмоторных самолетов для советских ВВС, и согласился на совместные заседания советского и американского штабов в Москве²⁷.

Гарриман охотно согласился обеспечить снабжение баз в Приморье. Сталин не ожидал, что война с Японией затянется, поэтому двухмесячных резервов должно было хватить. Также Сталин добавил, что необходимо внести ясность в политические аспекты участия СССР в войне. «Русские должны знать, за что они воюют, – сказал он. – Мы имеем определенный счет для предъявления Японии». Однако в тот момент Сталин не прояснил, в чем именно состоит этот счет²⁸.

Одновременно со всеми этими переговорами Сталин готовил страну к войне. Все последние годы советское правительство старалось не делать каких-либо антияпонских заявлений, чтобы не спровоцировать нападение Японии на СССР. Однако 6 ноября в своей речи, посвященной годовщине Октября, Сталин впервые назвал Японию агрессором и сравнил нападение японцев на Перл-Харбор с нападением немцев на Советский Союз. В это же время советской прессе была дана свобода печатать статьи, направленные против Японии²⁹.

Если Сталин рассчитывал, что за помощь в войне с Японией США уступят его требованиям, то он был совершенно прав. В ноябре 1944 года Объединенный комитет начальников штабов провел анализ возможного участия СССР в войне с японцами, из которого следовало, что безотносительно стратегических задач США национальные интересы СССР неизбежно требовали от русских вступить в Тихоокеанскую войну. «Однако, – писали составители этого отчета, – наше общее мнение сводится к тому, что чем скорее русские начнут военные действия, тем лучше для нас». В конце отчета говорилось, что Объединенный комитет начальников штабов выступает за «скорейшее вступление русских в эту войну» и готов «без предубеждений оказать максимальную поддержку в нанесении главного удара по Японии». Участие СССР в военных операциях было необходимо не только для того, чтобы связать японские войска в Маньчжурии и Северной Корее, но и чтобы «перерезать линии коммуникаций между Японией и континентальной Азией» [Entry 1955: 39–41].

14 декабря Гарриман встретился со Сталиным и обсудил поставки по ленд-лизу на Дальний Восток. Гарриман сообщил Сталину, что, несмотря на нехватку ресурсов для ведения военных действий в Европе и подготовку к Филиппинской операции, Рузвельт и Объединенный комитет начальников штабов согласились выполнить его требования в полном объеме и как можно скорее. Также американский посол спросил, что имел в виду Сталин, когда упомянул в октябре «политические аспекты» участия СССР в войне с Японией. Сталин вынес из соседней комнаты карту и сказал, что Южный Сахалин и Курилы должны быть возвращены Советскому Союзу. «Сейчас подступы к Владивостоку полностью контролируются японцами, – сказал он. – СССР вправе рассчитывать на защиту путей, ведущих в этот важный порт. В настоящее время все выходы в Тихий океан блокирует противник». Затем Сталин провел черту вокруг южной части Ляодунского полуострова, включая Дайрен и Порт-Артур, и заявил, что СССР рассчитывает снова арендовать эти порты. Кроме того, Сталин заявил о желании арендовать КВЖД и ЮМЖД. Также он потребовал сохранения статус-кво Внешней Монголии³⁰.

Гарриман не выразил удивления этими требованиями. Его единственное возражение касалось аренды Дайрена. Он сказал, что лучшим вариантом было бы превращение Дайрена в международный свободный порт. Сталин ответил просто: «Мы обсудим этот вопрос в другой раз».

Вопрос с пактом о нейтралитете

Пока Сталин готовился к войне с Японией, перед советским правительством встал непростой вопрос, касавшийся пакта о нейтралитете, согласно которому, если одна из сторон не денонсирует его за год до его окончания, он автоматически продлевался еще на пять лет. Безусловно, Советский Союз намеревался расторгнуть этот пакт до наступления крайнего срока. Однако такое действие послужило бы для японцев явным сигналом о намерениях СССР. Оно даже могло спровоцировать Японию на нанесение предупредительного удара по Советскому Союзу до того, как Сталин завершил бы приготовления к войне. Сталин не хотел быть связанным пактом о нейтралитете. Однако для того, чтобы нападение СССР стало неожиданным, он должен был убедить японцев, что СССР будет соблюдать условия пакта до его истечения в апреле 1946 года.

10 января 1945 года Лозовский послал Молотову служебную записку, в которой рекомендовал советскому правительству денонсировать пакт о нейтралитете до наступления крайнего срока. Лозовский предлагал объявить о расторжении пакта таким образом, чтобы у Японии оставалась надежда, что уступки с их стороны смогут привести к его продлению. По мнению Лозовского, СССР следовало приступить к переговорам о продлении пакта в октябре-ноябре 1945 года, когда ситуация в Европе и Азии окончательно прояснится³¹. Лозовский по-прежнему считал, что СССР стоит воздержаться от участия в этой войне, и был убежден в том, что пакт о нейтралитете будет иметь силу до своего истечения.

Нет сомнения в том, что этот вопрос обсуждался на самом высоком уровне. Сталин и Молотов были согласны с Лозовским в том, что касалось денонсации пакта о нейтралитете, но вопреки рекомендациям Лозовского Сталин уже принял решение о войне с Японией, и Молотов, скорее всего, был в курсе этих планов. Но для того, чтобы одурачить японцев, необходимо было также обмануть и свою внешнеполитическую элиту. Ни Лозовский, ни Малик не были проинформированы о тайном замысле вождя. Однако Сталину с Молотовым так и не удалось решить несколько ключевых вопросов: как денонсировать пакт о нейтралитете, не спровоцировав Японию на нападение; поддерживать ли иллюзию того, что пакт будет действителен еще год, или разорвать его в одностороннем порядке, чтобы иметь полную свободу действий; и, если будет решено обмануть японцев, заверив их, что СССР продолжит сохранять нейтралитет, как нанести неожиданный удар по Японии, не вызвав обвинения в нарушении пакта.

«Большая тройка» в Ялте

Ялтинские переговоры Рузвельта, Сталина и Черчилля длились с 4 по 11 февраля 1945 года. Вопрос о Дальнем Востоке был поднят на неофициальной встрече между Рузвельтом и Сталиным 8 февраля – на пятый день конференции.

2. Ялтинская конференция, февраль 1945 года. Слева направо: Черчилль, Рузвельт, Сталин; за спиной Рузвельта стоит начальник Штаба президента США Уильям Лети. Сталин дал слово вступить в войну с Японией через три месяца после капитуляции Германии, а в ответ Рузвельт обещал передать СССР права на Южный Сахалин и Курилы и согласился с тем, что русские обладают «преимущественными интересами» в Маньчжурии. РГАКФД

Сталин перечислил уже высказанные им в разговоре с Гарриманом особые условия, на которых Советский Союз вступит в войну с Японией, и всего через 15 минут Рузвельт согласился со всеми его требованиями. По словам А. А. Громыко, советского посла в Соединенных Штатах, Рузвельт еще до этой встречи послал Сталину записку, в которой принял условия советской стороны о статусе Южного Сахалина и Курил. Когда Громыко перевел Сталину письмо Рузвельта, тот был очень доволен и, расхаживая по кабинету, повторял вслух: «Хорошо, очень хорошо!» [Громыко 1988,2:189]. Сталин уже успел ознакомиться с подготовленной для Рузвельта перед Ялтинской конференцией запиской Блейксли, в которой рекомендовалось сохранить права на Южные Курильские острова за Японией, а Северные и Средние Курилы передать в юрисдикцию международной организации, возглавляемой Советским Союзом. Сталин был очень рад, что Рузвельт не стал следовать рекомендациям Блейксли³². Ему удалось убедить США в том, что в основу послевоенного мироустройства должны быть заложены не исторические претензии СССР, а его стратегические интересы.

10 февраля Молотов передал Гарриману черновой вариант предложения Сталина, переведенный на английский. Гарриман внес в этот документ две правки. Если в первоначальных требованиях Сталина говорилось об аренде Дайрена и Порт-Артура, то Гарриман высказался за интернационализацию обоих этих портов. Также Сталин требовал восстановления прав России на Восточно-Китайскую и Южно-Маньчжурскую железные дороги, но Гарриман предложил, чтобы они управлялись совместно Советским Союзом и Китаем. Сталин ответил Гарриману, что согласен на предоставление статуса свободного порта Дайрену, но настаивает на аренде Порт-Артура. Рузвельт принял эти условия. Также Сталин согласился с правкой Гарримана касательно железных дорог, но при условии, что Чан Кайши одобрит сохранение статус-кво Внешней Монголии.

В финальную редакцию соглашения так и не была включена одна из важных правок Гарримана. В пункт, где говорилось об эксплуатации железных дорог, Сталин вставил уточнение «с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза». Гарриману не понравилось выражение «преимущественные интересы», и он сказал об этом Рузвельту. Однако Рузвельт «не хотел цепляться к словам». Он и представить тогда не мог, какую важную роль сыграют эти слова в последующих переговорах между Китаем и СССР. После того как текст секретного соглашения был утвержден, Черчилль, который не присутствовал на этих встречах, решил подписать документ, не ставя об этом в известность свой кабинет, – по всей видимости, ради защиты британских интересов на Дальнем Востоке³³.

По принятому в Ялте соглашению лидеры «Большой тройки» договорились о том, что «через два-три месяца» после капитуляции Германии «Советский Союз вступит в войну против Японии на стороне Союзников» на следующих условиях:

1. Сохранения status quo Внешней Монголии (Монгольской Народной Республики);
2. Восстановления принадлежащих России прав, нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 г., а именно:
а) возвращения Советскому Союзу южной части о. Сахалина и всех прилегающих к ней островов;
б) интернационализации торгового порта Дайрена с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза в этом порту и восстановлением аренды на Порт-Артур, как на военно-морскую базу СССР;
в) совместной эксплоатации Китайско-Восточной железной дороги и Южно-Манчжурской железной дороги, дающей выход на Дайрен, на началах организации смешанного Китайско-Советского Общества с обеспечением преимущественных интересов Советского Союза, при этом имеется в виду, что Китай сохраняет в Манчжурии полный суверенитет.
3. Передачи Советскому Союзу Курильских островов³⁴.

Это соглашение должно было получить одобрение Чан Кайши, и, «по совету маршала И. В. Сталина», Рузвельт обязался принять меры к тому, «чтобы было получено такое согласие». Советский Союз выразил готовность заключить с Национальным Китайским Правительством пакт о дружбе и союзе между СССР и Китаем [FRUS 1955:984].

Текст этого соглашения показывает, как тщательно подбирал Сталин формулировки своих требований. Третья статья, в которой идет речь о Курилах, отделена от второй статьи, где говорится о восстановлении прав России, «нарушенных вероломным нападением Японии в 1904 г.». Курильские острова должны были быть «переданы» Советскому Союзу, а не «возвращены», в отличие от объектов, перечисленных в пункте 2. Давая понять, что эта статья соглашения была так же важна, как и предыдущие, и намеренно используя слово «передача» вместо слова «возвращение», Сталин исключал возможность того, что вопрос о Курилах будет впоследствии пересмотрен не в пользу Советского Союза, как нарушающий условия Атлантической хартии и Каирской декларации, в которых провозглашалась территориальная целостность всех наций. Более того, убедив Рузвельта и Черчилля согласиться с тем, что «эти претензии Советского Союза должны быть безусловно удовлетворены после победы над Японией», Сталин получил двойную гарантию того, что обещания не будут нарушены. Гарриману не понравился данный параграф соглашения, но Рузвельт сказал, что это «всего лишь слова» [Harriman, Abel 1975: 399].

Сталин одержал полную победу и в том, что касалось прав на китайские железные дороги, порты и Внешнюю Монголию. Все эти уступки были явным ущемлением прав Китая как суверенного государства, и Рузвельт с Черчиллем бесцеремонно заключили сделку за спиной своего ближайшего союзника. Кроме того, Сталину удалось вставить фразу о «преимущественных интересах» Советского Союза в отношении Дайрена и железных дорог, притом что условием совместной эксплуатации порта и железных дорог было согласие Чан Кайши признать Внешнюю Монголию зоной советского влияния. Для того чтобы Сталин дал обещание вступить в войну с Японией, Рузвельт не задумываясь пожертвовал суверенными правами Китая. Сталин и Рузвельт обсуждали вопрос о том, когда именно рассказать китайцам о Ялтинском соглашении. Оба они были уверены в том, что Китай, получив эту информацию, не станет соблюдать тайну и раскроет детали соглашения всему миру. Поэтому Рузвельт и Сталин решили временно хранить все в секрете от китайского правительства, договорившись, что американский президент сообщит Чан Кайши условия Ялтинского соглашения, когда Сталин сочтет, что для этого настал подходящий момент. Еще меньше волновала Рузвельта ситуация с нарушением СССР пакта о нейтралитете. Гарриман показывал этот документ Объединенному комитету начальников штабов, надеясь, что те выскажут какие-то возражения, но Маршалл, Кинг и Уильям Леги, начальник штаба при верховном главнокомандующем вооруженными силами США, одобрили это соглашение без всяких замечаний. Леги доставил подписанный документ в Вашингтон и запер его в личном сейфе президента. Госсекретарь Эдвард Стеттиниус и Государственный департамент (за исключением Гарримана и Боулена, переводчика Рузвельта) не знали о существовании этого соглашения [Harriman, Abel 1975: 399–400]³⁵.

В Ялте произошло еще одно событие, имевшее важные последствия в будущем. 9 февраля на совещании Объединенного англо-американского комитета начальников штабов Черчилль говорил о том, что Россия может присоединиться к ультиматуму Великобритании, Китая и США, призывающему Японию к безоговорочной капитуляции. Японцы наверняка спросят, что имеется в виду под «безоговорочной капитуляцией». В этом случае, сказал Черчилль, «несомненно можно пойти на некоторые уступки, если благодаря им удастся избежать еще года или полутора лет войны, в которой уже пролито столько крови и потрачено столько средств». Рузвельт, однако, сомневался, что «этот ультиматум возымеет действие на японцев, которые, судя по всему, не имеют представления о том, что происходит в мире, и все еще считают, что смогут добиться приемлемого компромисса». Впервые Рузвельту было предложено отказаться от пункта о безоговорочной капитуляции. Как Черчилль и предполагал, американский президент решительно отверг это предложение. Однако важно заметить, что слова Черчилля были произнесены на совещании Объединенного англо-американского комитета начальников штабов в присутствии Маршалла, Кинга и Леги. Черчилль надеялся заронить в их головы идею о том, что безоговорочная капитуляция – не единственный вариант окончания войны [FRUS 1955: 826; lokibe 1985, 2: 131–133].

Именно Ялта является точкой отсчета для войны СССР с Японией. Если до конференции в Крыму никаких конкретных шагов в этом отношении не предпринималось, то после Ялты Василевский и Генштаб вплотную занялись разработкой детального плана нападения на Японию [Василевский 1975: 554–555].

Япония готовится к обороне на последнем рубеже

Пока между США и СССР устанавливалось все более тесное сотрудничество, ситуация на Тихоокеанском фронте для Японии ухудшалась день ото дня. В ноябре 1944 года японцы проиграли сражение в заливе Лейте. В январе американцы высадились на Лусон; участились бомбардировки Японии. С самого начала войны император и Кидо наотрез отказывались от помощи дзюсинов, но в феврале 1945 года Хирохито стал приглашать их по очереди в императорский дворец, где они делились своим видением ситуации.

Когда «Большая тройка» встретилась 14 февраля в Ялте, Коноэ представил императору докладную записку. «С сожалением вынужден сообщить, что поражение Японии неминуемо, – начинался этот отчет. – Поражение ударит по кокутай, но общественное мнение в Америке и Англии еще не зашло настолько далеко, чтобы требовать уничтожения кокутай. <…> Поэтому нам не нужно беспокоиться из-за поражения как такового. Мы должны беспокоиться из-за того, что за поражением может последовать коммунистическая революция». Далее Коноэ писал, что Советский Союз, который уже проявил интерес к расширению своего влияния в Восточной Европе, теперь обратит взгляд в сторону Азии. Раньше или позже Советы вмешаются во внутренние дела Японии. Экономический кризис вызвал глубокое недовольство в японском обществе. Если недовольные массы объединятся с радикально настроенными молодыми офицерами, возникнет серьезная угроза кокутай. Поэтому, писал Коноэ, единственный шанс на сохранение кокутай заключается в том, чтобы как можно скорее начать переговоры с Великобританией и США – то есть император должен открыто выступить против партии войны³⁶.

Зная, как выросла популярность Коммунистической партии Японии сразу после окончания войны, мы можем согласиться с тем, что опасения Коноэ насчет возможной революции были отнюдь не беспочвенны. И многие представители политической элиты боялись, что недовольство масс могло вылиться в военный переворот. Особенно остро эта угроза ощущалась членами императорской семьи. Принц Такамацу, младший брат Хирохито, и принц Хигасикуни, дядя императрицы, боялись, что военные могут положить конец императорскому дому. Для них идея спасения императорского дома уже не была полностью тождественна идее сохранения кокутай.

Кидо был согласен с Коноэ в том, что поражение в войне неизбежно и что для спасения императорского дома необходимо искать пути к миру. Но он понимал, что действовать в этом направлении нужно крайне осторожно, чтобы не настроить против императора военных. В партии мира тоже не было единства. Правительство Коисо не собиралось заканчивать войну, хотя японская армия проигрывала одно сражение за другим. Даже когда скорое поражение стало уже очевидным, у Японии так и не было плана капитуляции.

Опасения Кидо были полностью обоснованны, так как командование Императорской армии не собиралось сдаваться. 15 февраля Генеральный штаб представил Высшему совету по управлению войной отчет о ситуации в мире. В этом отчете говорилось, что США сделают Филиппины и Марианские острова базами для нападения на Японию. Также там высказывалось предположение, что американцы попытаются вовлечь в войну с Японией Советский Союз. Хотя СССР и мог объявить весной о денонсации пакта о нейтралитете, военный совет считал, что русские сохранят нейтралитет. По мнению авторов отчета, СССР нападет на Японию, только если сочтет, что ее военная мощь окончательно иссякла, чтобы «гарантировать себе возможность влиять на будущее Дальнего Востока». Самым больным вопросом для США станут людские потери вследствие применяемой Японией стратегии «обескровливания» (эвфемизм, обозначавший действия камикадзе). В заключение отчета говорилось, что, несмотря на все трудности, Япония сможет добиться триумфа, если продолжит сражаться храбро и решительно. В середине марта Генштаб Японии утвердил план обороны на последнем рубеже «Кэцу-го», правильно предположив, что американцы высадятся на Кюсю³⁷.

Японское правительство с тревогой следило за переговорами «Большой тройки» в Ялте. 22 февраля Сато встретился с Молотовым, который только что вернулся из Крыма. Японский посол напрямую спросил его, обсуждалась ли в Ялте война на Дальнем Востоке. «Конечно, отношения между Советским Союзом и Японией отличаются от тех отношений, которые имеют с Японией Англия и Америка, – ответил нарком иностранных дел. – Англия и Америка воюют с Японией, а Советский Союз имеет с Японией Пакт о нейтралитете. <…> Мы считаем, что советско-японские отношения являются делом наших двух стран. Так было, и так остается». Сато заверил Молотова, что Япония хочет продлить действие пакта еще на пять лет, и спросил, каковы намерения Советского Союза на этот счет. Молотов ответил, что с удовлетворением выслушал заявление посла о позиции Японии относительно пакта о нейтралитете, и обещал передать его слова советскому правительству³⁸. Если считать дипломатию искусством обмана, то Молотов был непревзойденным дипломатом. В отличие от Малика и Лозовского, он знал о тайном плане нападения на Японию и о соглашении, заключенном в Ялте.

Японское Министерство иностранных дел не сидело сложа руки. В феврале Отдел по международным соглашениям составил отчет о позиции союзников в отношении Японии, где говорилось о безоговорочной капитуляции, оккупации, разоружении, ликвидации милитаризма, демократических реформах, наказании военных преступников и статусе императора. В конце было сказано, что США и Великобритания почти наверняка будут настаивать на безоговорочной капитуляции, но в вопросе об императоре между ними есть разногласия. Некоторые из союзников считают, что в послевоенный период император станет стабилизирующей силой, а другие видят в императорском строе источник японского милитаризма. В отчете особенно отмечалось заявление Грю о том, что вопрос об императоре должен быть отложен до окончания войны, чтобы понять, является ли институт императора положительным фактором для Японии или отрицательным. Также в этом отчете подчеркивалось, что, хотя по поводу статуса императора на Западе имеются разные точки зрения, по вопросу о необходимости демократических реформ для искоренения милитаризма среди союзников царит полное единодушие.

Имея доступ только к открытым источникам информации, эксперты японского МИДа составили верное представление об общественном мнении в странах антигитлеровской коалиции. Как и Такаги, сотрудники министерства понимали, что единственным шансом на окончание войны и спасение если не кокутай, то хотя бы императора было сделать ставку на политических и общественных деятелей, которые придерживались тех же взглядов, что и Грю. Результатом этой кропотливой работы по сбору информации стало то, что Министерство иностранных дел было готово сыграть важную роль в решающий момент финального этапа войны.

Однако не только высшие чиновники японского МИДа ждали подходящего момента, чтобы выйти на авансцену. 13 марта Такаги завершил вторую редакцию своего секретного плана по достижению мира. Он предсказал, что после неминуемого поражения Германии участники антигитлеровской коалиции вплотную займутся послевоенным устройством Европы и войной с Японией. Соединенные Штаты попытаются закончить войну на Тихом океане до конца года, полагаясь только на свое превосходство в военной мощи. Как и в своем предыдущем отчете, написанном в октябре 1944 года, Такаги полагал, что США вряд ли ставят перед собой задачу уничтожения японского государства, японской нации или кокутай. Целью американцев будет установление мирного режима, готового сотрудничать с США. Для этого им потребуются реформы, которые позволят установить либеральное демократическое правление и искоренить милитаризм. Скорее всего, проведение этих реформ будет доверено самим японцам. Очевидно, Такаги надеялся, что в США возобладает позиция сторонников «мягкого мира», таких как Грю и его японские эксперты, которые хотели сделать ставку на «умеренное» крыло японской политической элиты. Японская партия мира и американские сторонники «мягкого мира», пусть и разделенные океаном, говорили друг с другом на общем языке, который мог приблизить окончание войны. Однако взгляды, которые они высказывали, разделялись в обеих странах очень небольшим числом людей.

Что касается азиатской политики Советского Союза, то Такаги предполагал, что она будет вестись «с хладнокровным реализмом». Сосредоточив войска на маньчжурской границе, СССР будет осторожно ждать исхода смертельного противостояния между Японией и США. Обе страны выйдут из этой войны ослабленными, дав Советском Союзу возможность увеличить сферу своего влияния в Азии. США, вероятно, будут иметь перевес в борьбе с Японией, но это неизбежно приведет к тому, что японское правительство установит тесные отношения с Советским Союзом. Главной задачей русских будет усиление своего влияния в Азии. Однако когда военная мощь Японии будет сильно подорвана, нельзя исключать того, что СССР окажет политическое давление на Японию, осуществит вооруженное вмешательство, захватит военные базы или даже вступит в войну с Японией. Выбор Советского Союза будет зависеть от его отношений с Великобританией и США и военной обстановкой в Азии. Здесь Такаги ошибался, но в своем заблуждении он был не одинок: Объединенный комитет начальников штабов США, посол Сато и даже советские дипломаты Малик, Лозовский и Майский пришли к такому же выводу.

Исходя из своего анализа ситуации, Такаги считал, что именно сейчас наступил подходящий момент для завершения войны. Японии следовало настаивать только на «неприкосновенности императора» и «сохранении кокутай». Как и в своем предыдущем отчете, Такаги провел различие между статусом императора и кокутай. Однако теперь между строк читалось, что если придется делать тяжелый выбор, то надо будет отказаться от кокутай в широком понимании этого слова и попытаться спасти хотя бы императора [Takagi nikki 2000, 2: 823–829].

У партии мира был план; вопрос был в том, как воплотить его в действие. Как указывал Такаги, для его осуществления необходимо было заручиться поддержкой штабных офицеров, а также согласием императора. Поскольку правительство Коисо никоим образом не могло реализовать такой план, его следовало отправить в отставку.

Макартур призывает СССР вступить в войну

Если японская армия строила свою стратегию, предполагая, что Советский Союз можно удержать от вступления в войну, то США считали участие СССР в военных операциях необходимым условием успешного вторжения в Японию. Макартур говорил бригадному генералу Джорджу А. Линкольну, начальнику Группы стратегии и политики Оперативного управления Военного министерства США, что для того, чтобы сковать силы японцев на азиатском континенте, СССР должен вступить в войну с Японией до начала американского вторжения.

В письме к Джорджу Маршаллу Макартур соглашался, что победить Японию можно будет, только осуществив высадку в индустриальном сердце страны, однако предупреждал о «мощи японской армии» и категорично утверждал: «Мы не должны вторгаться в Японию до того момента, как русская армия подтвердит свое участие в маньчжурской операции». Он прекрасно сознавал, что Сталин планирует захватить Маньчжурию, Корею и часть Северного Китая, но советская оккупация этих территорий была неизбежна. «Соединенные Штаты должны настаивать на том, – писал Макартур, – чтобы Россия выполнила свои обязательства, вторгнувшись в Маньчжурию как можно скорее после победы над Германией» [Entry 1955: 50–52].

Рузвельт и Макартур недооценивали амбиции Сталина. Они считали, что советский вождь будет ждать подходящего момента, чтобы свести потери СССР в Тихоокеанской войне к минимуму. Однако они не понимали, что Сталин намеревался воевать с Японией и до заключения Ялтинского соглашения. Теперь же, когда это соглашение было заключено, он был готов пожертвовать жизнями тысяч советских солдат, чтобы получить то, что ему было обещано.

Несмотря на заверения советского Генштаба в том, что он будет осуществлять тесное сотрудничество с американской военной миссией в Москве, Объединенная группа планирования, проведя с января по март 1945 года серию встреч, так и не добилась каких-либо результатов [Deane 1946: 152–162]³⁹. Такое отсутствие содействия с советской стороны отчасти объясняется исключительными мерами предосторожности, предпринятыми для того, чтобы держать военные планы СССР в секрете и добиться максимального эффекта неожиданности. Однако была и другая причина: Сталину, очевидно, претила мысль о том, что армия США будет участвовать в боевых действиях на советской земле. Особенно советскому вождю не нравились американские планы масштабной операции на Курилах. Он не хотел накладывать вето на этот замысел, но и не спешил его поддерживать.

Манхэттенский проект

История создания атомной бомбы в США так хорошо известна, что нет никакой необходимости пересказывать ее здесь в деталях. Программа под кодовым названием «Манхэттенский проект», в результате которой была создана атомная бомба, заняла три года, и на ее реализацию было потрачено два миллиарда долларов; проект был запущен в 1942 году под руководством бригадного генерала Лесли Гровса, который напрямую отчитывался военному министру Генри Стимсону. Стоит подробнее осветить только несколько важных аспектов, имевших большие последствия для трехсторонних отношений США, Японии и СССР.

Еще в начале 1945 года вероятность того, что в распоряжении США окажется атомная бомба, создателями военной стратегии всерьез не учитывалась. Информацией об атомной бомбе обладали только офицеры, работавшие вместе с генералом Гровсом или под его началом. За разработку планов и ведение войны отвечало Оперативное управление Военного министерства США (ОУ), официально называемое «командным постом» начальника штаба, однако мало кто из офицеров ОУ был в курсе Манхэттенского проекта. По словам бригадного генерала Джорджа Линкольна, который был одним из немногих людей, знавших об этой программе, «до 6 августа 1945 года в отчетах ОУ не было ни одного упоминания об атомной бомбе». В декабре 1944 года президент прочел подготовленный Гровсом отчет, «содержавший предполагаемый график производства атомных бомб». Одна бомба должна была быть изготовлена к 1 августа, вторая, более сложная плутониевая бомба, возможно, была бы готова к испытаниям в июле. Бомбы были делом слишком далекого будущего, чтобы учитывать их в планировании военной стратегии. Тем не менее уже тогда предполагалось, что, когда бомбы будут созданы, их используют против Японии. В сентябре 1944 года Черчилль встретился с Рузвельтом, и они договорились о том, что, «когда бомба наконец будет готова, возможно, она <…> будет использована против японцев, которые должны будут понять, что эти бомбардировки не прекратятся до тех пор, пока они не капитулируют»⁴⁰.

Атомная бомба также сыграла важную роль в советско-американских отношениях. Между союзниками уже возникли трения и разногласия по ситуации в Восточной Европе, особенно в связи с Польшей. В Ялте Черчилль и Рузвельт согласились с тем, что Советский Союз станет доминирующей силой в Восточной Европе, хотя для видимости СССР заявил о своей поддержке Декларации об освобожденной Европе, в которой были обещаны «свободные выборы». Однако то, каким образом Сталин утвердил господство Советского Союза в Польше, обеспокоило даже Рузвельта. Черчилль начал давить на американского президента, говоря, что Польша должна стать прецедентом в отношениях между ними и русскими⁴¹. Но Рузвельт ответил Черчиллю, что не надо вступать в открытую конфронтацию со Сталиным. В своем последнем письме Черчиллю от 1 апреля Рузвельт дал такой совет премьер-министру Великобритании: «Я бы не стал раздувать проблему с Советским Союзом, потому что эти проблемы в той или иной форме возникают каждый день и большинство из них разрешаются сами собой. <…> Однако мы должны быть тверды, и пока что наш курс был правильным». Рузвельт умер на следующий день, однако, как пишет Арнольд Оффнер, «нет причин полагать, что он собирался вступать в конфликт со Сталиным из-за Польши или создавать антисоветскую коалицию» [Offner 2002: 28–30].

Гарриман был встревожен таким развитием событий. В декабре он написал (но так и не отправил) Рузвельту докладную записку, в которой выразил обеспокоенность тем, как развиваются американо-советские отношения:

Русские решают, что они хотят, и ставят нас в известность об этом. Они не приводят никаких обоснований своих решений, и у нас нет никакой реальной возможности обсудить их. Похоже, русские ожидают, что мы безоговорочно согласимся с любыми их решениями, и их совсем не заботит то, как эти самоуправные действия будут восприняты в США и как они повлияют на наши отношения⁴².

После Ялтинской конференции избранная Рузвельтом политика умиротворения беспокоила Гарримана еще сильнее, и тон его писем становился все более резким. В еще одной не отправленной Рузвельту записке он явно выражает свое разочарование бездействием президента. Советский Союз нарушал соглашение по Польше, и когда США не отступили, русские ответили тем же, рассчитывая, что американцы сдадут свои позиции. Поскольку великодушие со стороны США было расценено как проявление слабости, Гарриман писал, что пришло время «отказаться от политики умиротворения и установить наши отношения на основе прочных договоренностей»⁴³.

Рекомендации Гарримана, вероятно, не возымели бы действия на Рузвельта, но к ним прислушался Стимсон. Военный министр много думал об организации международного контроля в области использования атомной энергии в послевоенном мире. Он пришел к выводу, что секрет атомной энергии не удастся долго скрывать от Советского Союза. Однако предостережения Гарримана заставили Стимсона дважды подумать о том, делиться ли с Советами секретом атомной бомбы. В конце декабря 1944 года он решил «не доверять им эту тайну», пока США не будут «уверены, что получат достойную награду» за свою откровенность⁴⁴.

История Манхэттенского проекта также показывает, как активно Советский Союз занимался шпионской деятельностью. В апреле 1943 года Государственный комитет обороны начал работу по созданию советской атомной бомбы, и НКВД вместе с военной разведкой поручили своим агентам, в числе которых были Клаус Фукс, Дэвид Грингласс и Теодор Холл, собрать информацию о Манхэттенском проекте. Кроме того, в качестве связников были привлечены Гарри Голд и Юлиус Розенберг. Благодаря информации, полученной от этих шпионов, Сталин знал о бомбе. Он понимал, что Советский Союз должен вступить в войну до того, как американцы ее сбросят.

За два месяца, прошедшие после Ялтинской конференции, многое изменилось. Японцы потерпели поражение на Филиппинах, а в марте были уничтожены войска, защищавшие Иводзиму. Стратегическая авиация под командованием Кертиса Лемея безостановочно бомбила японские города. Американцы были готовы атаковать Окинаву – последнее препятствие на пути вторжения во внутренние территории Японии. В Европе союзники наступали на нацистскую Германию с запада и востока, но по мере приближения победы между СССР и западными державами усиливались разногласия из-за Польши и Восточной Европы. Черчилль негодовал, здоровье Рузвельта ухудшалось, а Сталин планировал следующий ход. Март подходил к концу, а апрель должен был принести крутые перемены.

Глава 2
Новые вызовы для Сталина, Трумэна и Хирохито

Первые перемены начались на Тихом океане. 1 апреля американские войска высадились на Окинаве, начав последний этап боевых действий, предшествовавший запланированному вторжению во внутренние территории Японии. 3 апреля Объединенный комитет начальников штабов официально поручил генералу Макартуру, главнокомандующему американскими войсками на Тихом океане, и адмиралу Честеру Нимицу, главнокомандующему Тихоокеанским флотом США и Тихоокеанской зоной, разработать план вторжения на Кюсю. 5 апреля в Москве Молотов уведомил посла Сато о том, что СССР не собирается возобновлять пакт о нейтралитете. В тот же самый день в Токио пало правительство Коисо, и 7 апреля барон Кантаро Судзуки сформировал новый кабинет министров, ставший последним правительством Японии военного времени. 12 апреля в Вашингтоне скончался Франклин Делано Рузвельт и к присяге был приведен 33-й президент США Гарри С. Трумэн. Над миром задули ветры перемен.

1 апреля 183 000 американских солдат высадились на пляжах Кадена на Окинаве. К тому моменту было ясно, что Япония проигрывает войну. Однако вместо того, чтобы смириться с неизбежным поражением, Хирохито решил дать американцам решающий бой на Окинаве. Он рассчитывал, что, вынудив союзников понести тяжелые потери, Япония сможет добиться для себя более выгодных условий окончания войны. Хотя американцы в итоге выиграли битву за Окинаву, потери наступающей армии оказались огромными: 12 500 убитыми и 37 000 ранеными. Такое ожесточенное сопротивление стало для американского командования еще одним доказательством того, что японцы готовы сражаться до конца. Также оно оказало решающее влияние на планирование финального этапа войны, центральное место в котором занял вопрос о том, осуществлять ли вторжение во внутренние территории Японии или нет⁴⁵.

5 апреля Молотов принял в Кремле посла Сато и сообщил ему о денонсации пакта о нейтралитете. Молотов пояснил, что пакт был заключен до нападения Германии на Советский Союз и до начала войны между Японией и США. С тех пор обстановка изменилась в корне. «Германия напала на СССР, а Япония, союзница Германии, помогает последней в ее войне против СССР, – заявил Молотов. – Кроме того, Япония воюет с США и Англией, которые являются союзниками Советского Союза. При таком положении Пакт о нейтралитете между Японией и СССР потерял смысл, и продление этого Пакта стало невозможным». Завершая разговор, Молотов сказал, что в соответствии со статьей 3 пакта о нейтралитете «советское правительство заявило правительству Японии о своем желании денонсировать пакт от 13 апреля 1941 г.»⁴⁶.

«Странный нейтралитет», существовавший между Советским Союзом и Японией, стал к тому времени уже привычным явлением. На самом деле интерес представляет только один вопрос: почему советское правительство решило выйти из пакта о нейтралитете именно в этот момент? Ответы, данные Молотовым на вопросы Сато, показывают нам, что Кремль оказался в двусмысленном положении. С одной стороны, СССР хотел незамедлительно денонсировать пакт о нейтралитете, чтобы развязать себе руки для нападения на Японию. Однако, с другой стороны, согласно статье 3 пакт продолжал оставаться в силе еще в течение года после того, как одна из сторон объявляла о желании выйти из этого соглашения. Одностороннее расторжение пакта могло спровоцировать Японию на нанесение упреждающего удара по СССР. Поэтому советскому правительству было необходимо, как позднее сформулировал Сталин, «усыпить бдительность японцев», убедив их в том, что Москва будет сохранять нейтралитет до истечения срока действия пакта; все это позволяло Кремлю выиграть время, чтобы тайно перебросить войска и боевую технику к маньчжурской границе.

Сато потребовал разъяснений. С точки зрения японского правительства, пакт о нейтралитете оставался в силе до истечения всего срока его действия. Молотов ответил, что после денонсации договора «советско-японские отношения, очевидно, вернутся к положению, которое было до заключения пакта».

Сато настаивал на том, чтобы расставить все точки над i. Он заявил, что правительство Японии по-прежнему трактует статью 3 в том смысле, что соглашение остается в силе еще на год. На это Молотову нечего было возразить, и он ответил, что произошло «недоразумение». Советская сторона руководствовалась той же трактовкой статьи 3, согласно которой пакт действовал в течение всего пятилетнего срока. Молотов решил на время прибегнуть к «стратегическому обману», который позволил Сталину решить ближайшие тактические задачи. Однако это лишь откладывало на будущее проблему того, как Советский Союз собирался оправдываться в нарушении пакта о нейтралитете, нападая на Японию. Молотов – скорее всего, следуя указаниям Сталина, – выбрал такой вариант действий, который дал Советскому Союзу возможность перебросить серьезные подкрепления на Дальний Восток. Уповая на наивность японского правительства, нарком иностранных дел на время забыл об этом сложном юридическом вопросе, полагая, что в нужный момент он разрешится другими средствами⁴⁷.

Остается понять, почему Советский Союз решил денонсировать пакт о нейтралитете именно в этот момент. Срок действия договора истекал только в апреле 1946 года – так не лучше ли было, прикрываясь этим пактом, спокойно готовиться к войне с Японией? Разве, денонсируя соглашение, Сталин не рисковал тем, что японцы нанесут упреждающий удар по советскому Дальнему Востоку, куда еще не было переброшено достаточно подкреплений?

Есть две возможных причины, почему Сталин заявил о желании разорвать пакт о нейтралитете именно тогда. Первая, самая очевидная, заключается в том, что советское правительство было обязано уведомить японскую сторону о денонсации пакта не позднее 25 апреля – за год до истечения срока действия договора. Как подчеркивал Лозовский, СССР должен был обозначить свои намерения до прибытия в Москву министра иностранных дел Китая Сун Цзывэня, чтобы японцы не расценили действия Кремля как результат давления со стороны союзников. Даже притом, что Молотову не удалось запудрить Сато мозги своей «вольной трактовкой» статьи 3, нарушение пакта все же было меньшей провинностью – если не в правовом, то хотя бы в политическом аспекте – чем нападение на Японию без денонсации этого пакта. Не стоит полагать, что Сталин без колебаний нарушал любые соглашения, если ему это было выгодно. Напротив, Советский Союз исключительно серьезно относился к соблюдению международных договоров, хотя зачастую истолковывал их условия в благоприятном для себя смысле. Сталин особенно не хотел, чтобы его действия сравнивали с поступком Гитлера, нарушившего пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом.

Вторая, более важная причина денонсации пакта заключалась в том, что этим поступком Советский Союз демонстрировал США верность своему слову и готовность вступить в войну с Японией после капитуляции Германии. После «медового месяца» в Ялте между союзниками пробежала кошка из-за ситуации в Польше и на европейском театре военных действий. Денонсация пакта о нейтралитете должна была показать США, что СССР настроен на продолжение сотрудничества с союзниками, несмотря на мелкие разногласия. Как только нота о денонсации договора была вручена послу Японии, Молотов послал советскому послу в Вашингтоне Громыко телеграмму, в которой инструктировал его известить правительство США о намерении Советского Союза разорвать пакт о нейтралитете⁴⁸.

В Токио новость о том, что Советский Союз денонсирует пакт о нейтралитете, истолковывали по-разному. В серии телеграмм, отправленных своему правительству, посол Сато предположил два возможных объяснения этого решения. Согласно одному из них, денонсация соглашения была сигналом западным союзникам, означавшим, что Москва настроена на продолжение сотрудничества, несмотря на разрастание конфликта между СССР и странами антигитлеровской коалиции. В таком случае одного лишь этого извещения о денонсации будет недостаточно для урегулирования противоречий, и Япония сможет воспользоваться трениями между советским правительством и союзниками, убедив Сталина сохранить нейтралитет. Однако посол Сато предупреждал Токио, что если действия Советского Союза являются результатом соглашений, достигнутых в Ялте, то Япония должна быть готова к тому, что СССР окажет военное воздействие на японскую армию в Маньчжурии, даже если не станет нападать на саму Японию (последнее он считал маловероятным)⁴⁹.

Генеральный консул Японии в Харбине Фунао Миякава, напротив, предостерегал японское правительство, что объявление о денонсации пакта о нейтралитете, сделанное советским руководством, свидетельствует о полном согласии, царящем между Москвой и союзниками, и поэтому Японии не стоит питать иллюзий, что ей удастся вбить клин в эти отношения. Миякава призывал Токио трезво взглянуть на вещи и пересмотреть свою международную политику⁵⁰. Японское правительство пренебрегло рекомендациями Миякавы и продолжило придерживаться прежнего курса, ориентированного на сохранение нейтралитета с СССР.

Рисковал ли Сталин, подставляясь под возможное нападение со стороны японцев? Оценивая ситуацию в Японии, кремлевские лидеры опирались на мнение Малика. 22 марта советский посол в Токио отправил в Москву важнейший отчет. Он писал, что, так как правящая элита Японии убеждена в неизбежности поражения в войне, она все больше рассчитывает на то, что Советский Союз выступит посредником между японцами и союзниками для заключения мира. Это мнение, подкрепленное данными разведки, вероятно, убедило Сталина с Молотовым в том, что даже в случае денонсации пакта о нейтралитете вероятность упреждающего удара по СССР со стороны японцев крайне мала⁵¹.

Однако не в привычках Сталина было полагаться в важных делах на волю случая. 26 марта он подписал два приказа – один командующему войсками в Приморье, а другой командующему Дальневосточным фронтом, распорядившись повысить бдительность в ожидании возможных нападений со стороны японцев, усилить охрану железных дорог и укрепить оборону крупнейших городов, в частности Владивостока и Хабаровска⁵². Прежде чем известить Японию о желании советского правительства расторгнуть пакт о нейтралитете, Сталин обезопасил себя со всех сторон.

Власть переходит к Судзуки

К тому моменту, когда Сато встретился с Молотовым в Кремле, кабинет Коисо уже пал. Кресло премьера неохотно занял Кантаро Судзуки, 78-летний адмирал, имевший проблемы со слухом. С формированием правительства ему помогал Хисацуне Сакомидзу, занявший пост секретаря кабинета министров.

3. Кабинет Кантаро Судзуки, сформированный 7 апреля 1945 года.

В первом ряду по центру стоит премьер-министр Кантаро Судзуки, по левую руку от него – министр флота Мицумаса Ёнай; во втором ряду между Судзуки и Ёнаем глава Управления информации Хироси Симомура. В третьем ряду второй слева – министр иностранных дел Сигэнори Того. В верхнем ряду по центру стоит секретарь кабинета министров Хисацуне Сакомидзу, а справа от него – министр армии генерал Корэтика Анами. Мемориальный музей Кантаро Судзуки в городе Нода

Сакомидзу был зятем одного из дзюсинов – Кэйсукэ Окады, который принимал участие в тайных переговорах по поводу окончания войны. Однако самой важной должностью в новом правительстве был пост министра армии, поскольку военные, опасавшиеся того, что Судзуки собирается заключить мир, были готовы принять в штыки любого претендента на этот портфель. Судзуки остановил свой выбор на генерале Корэтике Анами, стойком приверженце продолжения войны. Однако Анами был согласен занять этот пост только в том случае, если Судзуки пообещает сражаться до самого конца и утвердит победный план японского командования. К удивлению многих армейских офицеров, адмирал принял эти условия без возражений и оговорок. В противовес ястребу Анами министром флота Судзуки назначил Мицумасу Ёная, известного сторонника прекращения боевых действий⁵³.

Еще одно важное назначение касалось должности министра иностранных дел. Хотя Кидо отдавал предпочтение своему близкому другу Сигэмицу, Судзуки остановил выбор на Сигэнори Того, который, будучи послом в Москве в 1938–1939 годах, занимался урегулированием конфликта на Халхин-Голе, а во время нападения на Перл-Харбор в 1941 году уже был министром иностранных дел Японии. Когда Судзуки попросил Того вновь занять этот пост, тот ответил, что в свете ухудшения военного положения пришло время задуматься об окончании войны. Судзуки возразил, что, по его мнению, Япония сможет сражаться еще два-три года. Сочтя эти доводы неубедительными, Того поначалу отказался от предлагаемого поста. Однако под нажимом со стороны Мацудаиры и Сакомидзу он в конце концов согласился возглавить Министерство иностранных дел⁵⁴.

Такие могущественные лица, как Кидо и Того, вместе с примкнувшим к ним министром флота Ёнаем составили ядро партии мира. Слабейшим звеном в этой цепи был премьер-министр Судзуки. По сути, его даже нельзя было причислить к сторонникам мирной партии, по крайней мере поначалу. Его обращения к японскому народу от 7 и 8 апреля состояли из привычного набора милитаристских фраз и призывали японцев продолжить сражаться во имя кокутай. В интервью газете «Асахи симбун» Судзуки заявил, что верит в победу Японии в этой войне. Как и император, он делал ставку на последний решительный бой [Suzuki К. 1946: 19; Tanaka 1988, 5, II: 107–108].

4. 13 апреля 1945 года. Трумэн принимает присягу в Белом доме после смерти Рузвельта. В первом ряду: военный министр Генри Стимсон (второй слева), министр торговли Генри Уоллес (третий слева) и военно-морской министр Джеймс Форрестол (четвертый слева). Между Трумэном и председателем Верховного суда Харланом Стоуном стоит жена Трумэна Бесс, а между президентом и его женой – госсекретарь Эдвард Стеттиниус. Библиотека и музей Гарри С. Трумэна

Трумэн становится президентом

По другую сторону Тихого океана тоже происходили перемены во власти. В пять часов вечера 12 апреля вице-президент Трумэн находился в кабинете Сэма Рейберна, когда там раздался телефонный звонок и пресс-секретарь президента попросил Трумэна как можно скорее явиться в Белый дом. Прибыв туда, он был проведен в кабинет Элеоноры Рузвельт на втором этаже. Госпожа Рузвельт положила руку Трумэну на плечо и произнесла: «Президент умер». Трумэн спросил ее, чем он может помочь. Элеонора Рузвельт незамедлительно ответила: «Скажите, чем мы можем вам помочь. Теперь все это ваши проблемы». В 19:08 Трумэн принес присягу как тридцать третий президент США. Сразу после этого он созвал первое собрание правительства [Ferrell 1980: 14–15; McCullough 1992: 341–342, 345–348].

Рузвельт не подготовил своего вице-президента к труднейшей задаче управления страной в военное время. На самом деле Трумэна намеренно держали в стороне от всех вопросов, связанных с формированием военной и международной политики. В первый день своего президентства Трумэн приехал на ланч в Капитолий и попросил своих бывших коллег о помощи. После ланча он сказал поджидавшим его в коридоре репортерам следующее: «Ребята, если вы умеете молиться, помолитесь сейчас за меня. Я не знаю, попадали ли вы когда-нибудь под каток, но, когда мне вчера сказали, что произошло, я почувствовал, что на меня упало небо – с луной, звездами и всеми планетами». – «Удачи вам, господин президент!» – ответил один из репортеров. «Как бы я хотел, чтобы тебе не пришлось так меня называть», – отозвался Трумэн [McCullough 1992: 353]. Это были слова испуганного человека, который лучше кого бы то ни было знал о своих слабостях и неготовности к тем колоссальным задачам, которые вдруг оказались возложены на его плечи.

Трумэн пытался компенсировать собственную неуверенность быстротой принятия решений, благодаря которой он начал производить впечатление человека решительного. Джон Макклой, помощник военного министра, писал в своем дневнике:

Он простой человек, склонный к быстрым и решительным действиям, возможно, даже слишком быстрым. <…> Он много говорил о решениях, принятых им после вступления в должность, и постоянно подчеркивал, как ему повезло с ними, поскольку большинство из них было сделано под влиянием момента⁵⁵.

Первой важной задачей Трумэна было сохранение наследия Рузвельта. 13 апреля он организовал заседание правительства в кабинете своего предшественника. Для того чтобы обеспечить преемственность власти, он попросил военного министра, военно-морского министра и начальников штабов остаться на своих должностях и продолжить службу. Несмотря на преклонный возраст, чувство долга побудило Генри Стимсона, военного министра, принять это предложение. Джеймс Форрестол, министр военно-морских сил, тоже согласился не подавать в отставку. Адмирал Уильям Леги предложил освободить должность начальника личного штаба президента, созданную специально под него Рузвельтом, но Трумэн попросил его остаться. После того как министры вышли из-за стола, в кабинете вместе с Трумэном задержался один Стимсон. Он сообщил главе государства о «новом оружии невероятной разрушительной мощи». «Это все, о чем я могу рассказать на данный момент», – сказал военный министр и вышел из кабинета. Туманная реплика Стимсона, должно быть, немало озадачила Трумэна.

Вместе с тем, чтобы компенсировать свое невежество в вопросах международной политики, Трумэн решил назначить на должность госсекретаря человека, к которому испытывал личное доверие. Возвращаясь с похорон Рузвельта в Гайд-Парке, Трумэн предложил этот пост Джеймсу Бирнсу, влиятельному сенатору из Южной Каролины. Они встретились 13 апреля и «обсудили все от Тегерана до Ялты <…> и кучу разных вещей»⁵⁶.

В понедельник 16 апреля 1945 года, днем, Трумэн появился на Объединенном заседании двух палат Конгресса и произнес первую речь в качестве президента. Он заявил: «Наше требование было и остается неизменным – безоговорочная капитуляция». Раздались оглушительные аплодисменты. Трумэн заговорил о безоговорочной капитуляции не только из-за того, что хотел продемонстрировать свою приверженность политике Рузвельта, но и потому, что был убежден: США имеют право настаивать на самом суровом наказании для Японии в отместку за предательское нападение на Перл-Харбор [McCullough 1992: 359].

Трумэн также был намерен выполнить все условия Ялтинского соглашения. 17 апреля посланник США в Китае Патрик Хёрли, который был отправлен Рузвельтом в Москву, отправил Трумэну телеграмму, в которой сообщил о встрече, состоявшейся у него со Сталиным и Молотовым. Согласно Хёрли, Молотов сказал ему, что «китайские коммунисты на самом деле вовсе и не коммунисты». Советский Союз не поддерживал Коммунистическую партию Китая и не собирался вмешиваться во внутренние конфликты и гражданскую войну в Китае. Во время этой встречи Сталин спросил Хёрли, знают ли Трумэн и Чан Кайши об особых условиях Ялтинского соглашения. Хёрли ответил, что Трумэну сообщили об этих пунктах, а Чан Кайши – нет. Хёрли писал Трумэну, что ему необходимо решить, когда лучше рассказать китайскому лидеру об этом соглашении. Несмотря на широко распространенное мнение, будто Трумэн не знал о секретных пунктах Ялтинского соглашения до того, как открыл сейф Рузвельта, он, безусловно, на момент получения телеграммы от Хёрли уже был в курсе всех его деталей. 19 апреля Трумэн встретился с министром иностранных дел Китая Сун Цзывэнем. Не раскрывая китайцу условий Ялтинского соглашения, Трумэн посоветовал ему отправиться в Москву, чтобы заключить соглашение с СССР⁵⁷. Трумэн был убежден, что для того, чтобы сохранить преемственность политического курса Рузвельта, ему следует строго придерживаться соблюдения всех договоренностей, достигнутых в Ялте.

Призывы пересмотреть требование о безоговорочной капитуляции

Вступление Трумэна в должность президента совпало по времени с принятием американским командованием окончательного решения о вторжении на Кюсю, получившем кодовое название «Операция “Олимпик”». 25 мая Объединенный комитет начальников штабов назначил Макартура ответственным за проведение высадки на Кюсю и объявил датой высадки десанта 1 ноября 1945 года [MacEachin 1998: 2–3].

Пока военные строили планы вторжения в Японию, все больше людей стало склоняться к мысли о том, чтобы сделать условия капитуляции более приемлемыми для японцев. Независимо друг от друга такая возможность обсуждалась членами трех политических группировок. В первой из них состояли Джозеф Грю, Юджин Думэн и трио консультантов по Японии – Баллантайн, Блейксли и Бортон. В конце 1944 года Грю стал заместителем госсекретаря. Его вернейший помощник Думэн получил должность председателя Дальневосточного подкомитета в Координационном комитете Госдепа, Военного и Военно-морского министерств США (SWNCC) и немедленно поручил Бортону и Блейксли составить программу этого подкомитета. Баллантайн был назначен главой комитета Госдепа по Дальнему Востоку. Таким образом, эти сторонники «мягкого мира» заняли важные должности в правительстве и были готовы нанести ответный удар.

При участии Бортона, Блейксли, Баллантайна и Думэна региональный комитет Госдепа по Дальнему Востоку принял программу действий «САС 93, императорский строй», в которой предлагались три различных способа сохранения монархии в Японии. Первый подразумевал «полное отстранение», при котором император и члены его семьи помещались под стражу. Император становился номинальным главой государства без какой-либо политической власти; вся власть переходила в руки верховного главнокомандующего силами союзников. Вторым вариантом была «полная преемственность», при которой император сохранял бы всю полноту власти. Третьей возможностью была «частичная преемственность», оставлявшая императору некоторое количество государственных обязанностей. Первый вариант вызвал бы отторжение у японцев, вследствие чего верховному главнокомандующему силами союзников было бы сложно проводить оккупационную политику. Однако с учетом общественного мнения в США комитет по Дальнему Востоку счел, что и у второго варианта нет шансов быть реализованным. Поэтому комитет рекомендовал прибегнуть к третьему способу, акцентировав особое внимание на том, что император должен быть лишен права накладывать вето на законы и единолично осуществлять военное руководство (tosuiken). Именно из этого документа берет начало идея о том, что император должен быть сохранен как «символ» японской нации, но лишен при этом какой-либо реальной власти [lokibe 1985, 2: 41–44].

Особый вес партии сторонников «мягкого мира» придал тот факт, что самым влиятельным защитником их идей стал Грю. С той самой знаменитой речи в Чикаго в 1943 году, когда Грю с пылом выступил за возрождение Японии как мирного и прогрессивного члена международного сообщества, его нещадно критиковали как главного японского «соглашателя». Во время утверждения своей кандидатуры на пост заместителя секретаря Госдепа Грю пришлось умерить проявление своих симпатий к японскому императору. Будучи мишенью для яростных нападок со стороны левых, он вынужден был на словах отступить от своих взглядов и заявить, что вопрос об императоре должен быть решен «в зависимости от положения дел и непредвзято». Однако это было чисто тактическое отступление. 14 апреля он написал:

Даже в случае военного поражения крайне маловероятно, что Япония согласится на капитуляцию, если президент публично не объявит о том, что безоговорочная капитуляция не означает свержения правящей династии в том случае, если японский народ желает ее сохранения [Heinrichs 1966:370]⁵⁸.

Было очевидно, что в подходящий момент Грю вновь будет лоббировать идею отмены требования о безоговорочной капитуляции.

Вторым инициатором пересмотра условий капитуляции стал капитан Эллис Захариас из военно-морской разведки, который в апреле был переведен в Управление военной информации (УВИ). С 1944 года Управление военно-морской разведки собирало информацию о положении дел в Японии. Оно установило, что в Японии существует «партия мира», центральными фигурами в которой являются Ёнай и его советник Такаги. Получив, судя по всему, надежную информацию о различных группах внутри японского правительства от пленного морского офицера и дипломата из нейтральной скандинавской страны (по-видимому, им был Видар Багге из Швеции), Захариас убедил военно-морского министра Форрестола начать пропагандистскую войну против Японии. Эта операция, получившая кодовое название «ОР-16-W», состояла в создании серии радиообращений, содержащих заверения японских политиков, что безоговорочная капитуляция не будет означать уничтожения японского народа и государства. Позиция Захариаса в конце концов побудила Форрестола пересмотреть свои взгляды относительно безоговорочной капитуляции [Zacharias 1950: 31–35]⁵⁹.

5. Джозеф Грю, заместитель госсекретаря США. Грю выступал за отмену требования о безоговорочной капитуляции и сохранение монархии в Японии. Библиотека Конгресса, отдел эстампов и фотографий, коллекция Харриса и Юинга

Третьей группой, заинтересованной в пересмотре условий о безоговорочной капитуляции, оказался Объединенный комитет начальников штабов. В начале апреля, понимая, что Япония вскоре будет повержена, он заказал Объединенному разведывательному комитету исследование, посвященное возможным сценариям капитуляции Японии. Разведывательный комитет в том же месяце представил два отчета. В первом из них говорилось, что «усиление воздушной и морской блокады, все большее количество разрушений в результате стратегических бомбардировок и падение Германии» заставят японцев осознать, что «полное поражение неминуемо». Далее там говорилось: «Вступление в войну СССР, наряду с вышеперечисленными факторами, должно немедленно убедить большинство японцев в неминуемости полного поражения». В отчете предлагалось только одно решение, которое могло бы подвигнуть Японию на раннюю капитуляцию: «Если <…> японский народ и его лидеров удастся убедить в том, что полное поражение неизбежно и безоговорочная капитуляция не повлечет за собой уничтожения японской нации, добиться этой капитуляции можно будет сравнительно быстро». Объединенный комитет начальников штабов вернулся к идее, высказанной еще Черчиллем в Ялте. Более гибкий подход к толкованию понятия «безоговорочная капитуляция» давал возможность не только избежать вторжения в Японию, но и обойтись без участия в войне СССР.

Во втором отчете Объединенного разведывательного комитета рекомендовалось отредактировать требование о безоговорочной капитуляции: «…существует вероятность того, что некоторая группа внутри японского правительства при поддержке императора примет предложение о безоговорочной капитуляции на разумных условиях еще до конца 1945 года». Вдохновившись этими отчетами, Джордж Линкольн посвятил весь конец апреля исследованию вопроса о безоговорочной капитуляции. В составленном им докладе было сказано:

Психологическая готовность японцев продолжать сопротивление может быть сломлена еще до того, как они полностью исчерпают свои физические резервы. <…> Требование о безоговорочной капитуляции должно быть сформулировано так, чтобы оно оказалось приемлемым для японцев; в противном случае единственной альтернативой окажется уничтожение Японии, и даже угроза полного разгрома не гарантирует этой самой капитуляции⁶⁰.

Все эти три группы, выступающие за пересмотр условий о безоговорочной капитуляции, пока что никак не были связаны друг с другом, но их идеи начали набирать силу. Рано или поздно президенту, который только что поклялся добиться безоговорочной капитуляции Японии, предстояло по-новому взглянуть на эту проблему.

Наметившийся перелом по вопросу о безоговорочной капитуляции был напрямую связан с Советским Союзом и его возможным участием в войне на Тихом океане. В Объединенном комитете начальников штабов начали задумываться не только о новой трактовке понятия «безоговорочная капитуляция», но и о целесообразности военного сотрудничества с СССР. Объединенная группа планирования, несмотря на серию встреч, проведенных в Москве с января по март 1945 года, так и не добилась никаких результатов. Как и Гарриман, Дин стал активным сторонником того, чтобы отношения с Советским Союзом выстраивались по принципу quid pro quo⁶¹. Он настаивал на том, что дальнейшее сотрудничество с русскими «будет бессмысленным, если оно не будет основано на взаимном уважении и не будет работать в обе стороны». Дин предупреждал, что США «находятся опасно близко к тому, чтобы скатиться в “простофильство”». Американцы оказались в положении одновременно «и дарителей, и просителей», что было не только унизительно, но и просто вредно для международного авторитета США.

Дин вернулся в Вашингтон в начале апреля и рекомендовал Объединенному комитету начальников штабов отказаться от идеи размещения стратегической авиации в районе Комсомольска и Николаевска и прекратить переговоры с советским руководством о сохранении тихоокеанского канала поставок. Когда Дин прибыл в Вашингтон, оказалось, что военное командование США обеспокоено сложившейся ситуацией даже больше, чем он сам. Объединенный комитет начальников штабов немедленно приказал Дину уведомить начальника Генштаба СССР А. И. Антонова, что США более не планируют размещать авиабазы на Дальнем Востоке. Что касается тихоокеанского маршрута поставок, то 17 апреля Объединенный комитет начальников штабов решил «отказаться от всех проектов, подразумевающих проведение боевых действий». Планы по установлению маршрутов поставок «будут обсуждаться, если их реализация не повредит решению главной задачи», но Объединенный комитет начальников штабов также постановил, что «не будет информировать русских об этом маршруте и не станет сотрудничать с русскими для установления этого канала поставок, если только СССР сам не проявит инициативу в этом вопросе» [Deane 1946: 265; Hel-legers 2001, 1: 41–45, 47, 48]⁶².

Однако все это не означало окончания сотрудничества с Советским Союзом. Вступление СССР в войну все еще считалось если не ключевым, то важным элементом американского вторжения в Японию и приближения конца войны. Как писал Дин, американцы «продолжали щедро снабжать советские базы в Сибири, потому что все еще верили, что, напав на Японию, русские приблизят конец войны, и потому, что уже вложили много усилий в это сотрудничество». Хотя Дин и Гарриман настаивали на том, что американцы должны жестко реагировать на любые попытки СССР уклониться от выполнения взятых обязательств, Маршалл возражал против таких ответных мер, опасаясь, что они приведут к нежелательным последствиям [Deane 1946: 166; Hellegers 2001, 1: 46].

К апрелю военное командование США было убеждено, что за счет стратегических бомбардировок японских городов зажигательными бомбами, эффективной морской блокады и контроля над воздушными и морскими путями, по которым японцы могли бы перебросить подкрепления на свои внутренние территории из континентальной Азии, Соединенные Штаты смогут осуществить операцию вторжения собственными силами, не полагаясь на то, что СССР свяжет Квантунскую армию в Маньчжурии. 25 апреля Объединенный комитет начальников штабов принял стратегию JCS 924/15, которая поддерживала план «Олимпик»; было отмечено, что одних только бомбардировок и блокады будет недостаточно для быстрого завершения войны. Указывая на большие потери американских войск в ходе продолжающейся битвы за Окинаву, Маршалл настаивал на важности участия СССР в финальном этапе Тихоокеанской войны. Кинг неохотно дал согласие на вторжение в Японию, однако посоветовал показать план операции президенту, чтобы тот окончательно его утвердил.

Почему же Объединенный комитет начальников штабов так настаивал на как можно более скорой высадке десанта на Кюсю, после того как американцы понесли такие ужасающие потери на Лусоне, Иводзиме и Окинаве? Как пишет Дейл Хеллегерс, причиной этого решения был

…невысказанный страх того, что время играет на руку Японии; что время дает японцам возможность укрепить свою оборону и увеличить численный состав армии; что время остудит пыл американцев и возродит надежды японцев на заключение мира при посредничестве третьей стороны; что время может застать американцев вдали от Японии, притом что русские будут готовы начать собственное вторжение [Hellegers 2001, 1: 29–31, 32].

Точно так же думали и те японские офицеры, которые выступали за идею «последнего решительного боя перед заключением мира».

Советский Союз оценивает изменившуюся ситуацию

Хотя доклад Малика от 22 марта и убедил кремлевских вождей, что нападение Японии на Советский Союз крайне маловероятно, все же они с определенным беспокойством следили за тем, как Токио отреагирует на денонсацию пакта о нейтралитете со стороны СССР. 12 апреля, когда новое правительство было полностью сформировано, Малик телеграфировал в Москву, что японцы с облегчением восприняли заверения Молотова о сохранении пакта в силе. Также он сообщил, что некоторые чиновники в японском МИДе полагают, что после победы над Германией Советский Союз усилит давление на Японию, предъявит ей новые требования и даже пригрозит разорвать дипломатические отношения, но «без объявления войны»⁶³.

Встреча Малика с Того, состоявшаяся 20 апреля, подтвердила точность этого анализа ситуации. Того выразил сожаление из-за того, что СССР решил не продлевать пакт о нейтралитете, но выразил удовлетворение тем, что этот пакт будет оставаться в силе до апреля следующего года. Это давало Японии достаточно времени для того, чтобы улучшить отношения с Советским Союзом. Того пригласил Молотова сделать остановку в Японии на обратном пути из Сан-Франциско. Малик ответил, что Молотов скорее всего будет возвращаться через Атлантический океан, хотя, безусловно, был в курсе, что это не так⁶⁴.

По итогам своей встречи с Того Малик сделал несколько выводов. Он отметил, что японцы понимали: фундаментальные разногласия между СССР и Японией невозможно разрешить дипломатическими средствами. Однако поскольку главной задачей Японии было окончание войны, Того стремился заручиться нейтралитетом СССР и создать видимость масштабных переговоров с Советским государством. Такое развитие событий вызвало бы серьезное беспокойство со стороны Великобритании и США и, в конечном итоге, заставило бы их пойти на компромисс в отношении Японии⁶⁵.

Оценивая реакцию Японии на денонсацию пакта о нейтралитете, Сталин полагался не только на информацию, полученную от Малика. В его распоряжении были донесения военной разведки, полученные в обход дипломатических каналов. 11 апреля токийская резидентура доложила в Москву, что «новый кабинет, исходя из весьма неблагоприятной военной обстановки и всевозрастающих трудностей в стране, ставит своей целью создать условия для выхода Японии из войны». Еще более важная информация, добытая токийской резидентурой, заключалась в том, что японцы, по их собственной оценке, располагали ресурсами всего лишь на восемь месяцев войны – возможно, даже меньше, если американцы будут действовать более активно⁶⁶. Эти важнейшие сведения, вероятно, убедили Сталина в том, что он не может позволить себе отложить нападение на Японию на следующий год и что с учетом погодных условий на Дальнем Востоке единственным подходящим временем для начала войны с Японией является лето 1945 года.

Вместе с тем Сталина беспокоили перемены, произошедшие в Белом доме. Смерть Рузвельта потрясла его. Когда Гарриман навестил Сталина в Кремле вечером 13 апреля, советский вождь долго держал руку посла в своей, прежде чем отпустить ее и выразить свои соболезнования. Он сказал: «Президент Рузвельт умер, но его дело должно жить. Мы будем поддерживать президента Трумэна всеми нашими силами и всей нашей волей». Гарриман счел эту беседу со Сталиным «в высшей степени искренней и сокровенной». Американский посол высказал предположение, что лучшим способом сохранить добрые отношения между СССР и США стала бы поездка Молотова в Соединенные Штаты. Изменив свое прежнее решение, Сталин, чтобы показать свое расположение к Трумэну, согласился послать Молотова в Сан-Франциско на конференцию, посвященную созданию ООН. Советский вождь также затронул один важный вопрос. Он спросил Гарримана, не планирует ли Трумэн пойти на какие-либо уступки в отношении Японии. Гарриман ответил, что это невозможно. Он сказал: «Наша позиция по Японии, оговоренная на Крымской конференции, остается неизменной». Сталин хотел в этой беседе заверить американцев, что по-прежнему верен своему обещанию вступить в войну с Японией⁶⁷.

Сталин и советское правительство пристально следили за тем, какой политический курс изберет новый президент США по отношению к СССР. В телеграмме Молотову от 21 апреля Громыко указал, что речь, произнесенная Трумэном на Объединенном заседании двух палат Конгресса 16 апреля, является первым знаком того, что новая администрация Белого дома не собирается отказываться от политики Рузвельта. Громыко выразил уверенность, что по крайней мере в ближайшем будущем Трумэн продолжит сотрудничать с Советским Союзом, как и его предшественник, хотя в прошлом он сделал несколько нелестных замечаний в адрес Советского государства. В заключение Громыко писал, что предстоящая встреча с Молотовым в Вашингтоне станет хорошей проверкой того, в каком направлении будет двигаться Трумэн⁶⁸.

Японская армия рассчитывает на нейтралитет СССР

Пока Сталин добивался расположения нового президента США, японцы отчаянно пытались удержать Советский Союз от вступления в войну. Японская разведка не упустила из виду переброску советских войск с европейского театра военных действий на Дальний Восток. В апреле подполковник Исаму Асаи, военный атташе японского посольства в Москве, предпринял поездку по Транссибу. Обратив внимание на то, что на восток проследовали от двенадцати до пятнадцати военных поездов, Асаи 27 апреля отправил телеграмму заместителю начальника Генштаба Торасиро Кавабэ, предупреждая его, что в течение всего двух месяцев советское командование сможет переправить на Дальний Восток 20 дивизий. Асаи пришел к выводу, что вступление СССР в войну с Японией можно теперь считать «неизбежным». В поезде Асаи встретил генерала Дзюна Усикуро, командовавшего Третьим фронтом Квантунской армии. Усикуро сказал Асаи, что у Квантунской армии нет шансов остановить советские войска, и попросил его убедить Генштаб предпринять дипломатические меры для того, чтобы предотвратить нападение Советского Союза [Kantogun 1974: 325].

В Генеральном штабе Императорской армии Японии мнения по поводу намерений Советского Союза разошлись. Пятое управление, которое отвечало за военную разведку и наблюдение за Красной армией, не было согласно с Двенадцатым управлением, в чьем ведении находились планирование и проведение боевых операций. В Пятом управлении считали, что рано или поздно СССР нападет на Японию, но это заключение было категорически отвергнуто полковником Сукэтакой Танэмурой, руководившим Двенадцатым управлением. Вот что говорил Танэмура: «Сталин не настолько глуп, чтобы торопиться вступить в войну. Он подождет, пока военная мощь Японии ослабнет и американцы начнут высаживаться на внутренние острова Японии; только тогда он нападет на нас» [Kantogun 1974: 331–332; Drea 1984: 68]. Танэмура считал, что для продолжения боевых действий против США Японии необходимо удержать Советский Союз от вступления в войну.

На совещании высших чинов Генерального штаба, произошедшем 18 апреля 1945 года, глава Генштаба Ёсидзиро Умэдзу высказал мысль о том, что Япония должна «занять активную позицию в отношениях с Советским Союзом». Танэмура воспринял это предложение как слишком двусмысленное: было не вполне понятно, означало ли это, что Япония должна всеми силами пытаться сохранить мир на северном фланге или что необходимо привлечь СССР в качестве посредника для окончания войны с США [Tanemura 1995:269]. Мир был абсолютно неприемлемым вариантом для Танэмуры, который считал, что политика Японии в отношении СССР должна служить одной цели – продолжению войны. Кроме того, в Императорской армии существовал конфликт между радикально настроенными штабными офицерами, отвечавшими за конкретное планирование операций, и вышестоящим руководством армии. Если у Верховного Командования японской армии возникли бы планы искать мира с американцами при посредничестве Москвы, им пришлось бы действовать тайно, скрывая эти переговоры от своих подчиненных.

22 апреля Кавабэ вместе с начальником Второго (разведывательного) управления Сеидзо Арисуэ встретились с министром иностранных дел Того и предложили ему занять более решительную позицию в переговорах с СССР, чтобы добиться от Москвы соблюдения нейтралитета. Кавабэ пообещал Того полную поддержку со стороны армии. Того ответил, что поскольку Советский Союз уже объявил, что не будет продлевать действие пакта о нейтралитете, то для удержания Сталина от вступления в войну Японии придется пойти на беспрецедентные уступки. Кавабэ не стал уточнять, в чем могут заключаться эти уступки⁶⁹. Того понимал, что армия хотела сохранения нейтралитета с СССР для продолжения войны с США. Однако он охотно согласился с предложением Кавабэ. План Того заключался в том, чтобы превратить переговоры о нейтралитете в переговоры об окончании войны при посредничестве Москвы.

29 апреля Танэмура написал докладную записку «Мнение о нашей будущей политике в отношении Советского Союза» и отослал ее нескольким избранным членам Верховного Командования армии⁷⁰. В самом начале своего отчета Танэмура подчеркивал ключевую роль японо-советских отношений, имевших «жизненно важное значение» для продолжения войны на Тихом океане. После денонсации Советским Союзом пакта о нейтралитете Япония оказалась на грани кризиса. Танэмура сравнил критическое положение, в котором очутилась Япония, с ситуацией в сумо, когда один из борцов оказывается прижат к краю ринга. В такой позиции у сумотори остается только один шанс из десяти, чтобы самоубийственным приемом вытолкнуть противника за край ринга и одержать победу. Однако у Японии нет другого выхода, кроме как поставить все на эту отчаянную самоубийственную попытку.

Догадываясь о намерениях Того, Танэмура писал, что в Японии найдутся желающие воспользоваться переговорами с СССР для того, чтобы завершить войну, и этому необходимо противостоять изо всех сил. Он предупреждал, что любые попытки переговоров с Соединенными Штатами приведут к разрушению кокутай, а это будет означать полное уничтожение японской нации. Единственный шанс на успех, по его мнению, заключался в том, чтобы воспользоваться существовавшими между Советским Союзом и его англо-американскими союзниками разногласиями по ситуации в Японии и Китае.

Япония должна стремиться к достижению одной из следующих целей: к заключению союза с СССР, к заключению союза с СССР и Китаем или к достижению нейтралитета с СССР. Для того чтобы добиться какой-либо из этих целей, Япония должна быть готова пойти на любые уступки, которых потребует от нее Москва. А именно: Япония должна быть готова к тому, чтобы отдать Маньчжурию, Ляодунский полуостров, Южный Сахалин, Тайвань, острова Рюкю, Северные Курилы и Корею. Кроме того, Япония должна быть готова уступить СССР КВЖД и отказаться от соглашения о рыбной ловле. Таким образом, ситуация вернулась бы к тому, что было до Японо-китайской войны 1894–1895 годов. Также Танэмура писал, что если Советский Союз захочет поддержать коммунистические силы в Китае, то он может вступить в переговоры с Юньаньским (коммунистическим) правительством и с этой целью «распустить Национальное правительство». Иными словами, в обмен на советский нейтралитет Танэмура был согласен на приход к власти в Китае коммунистов.

Вся аргументация Танэмуры была построена вокруг одного главного тезиса: война должна продолжаться. Для достижения этой цели советский нейтралитет был необходимым условием. Даже притом, что шансы на сохранение этого нейтралитета были один к десяти, Япония обязана была попытаться добиться своего. За всеми этими рассуждениями скрывалась апокалиптическая картина будущего, в которой всему населению Японии была уготована участь камикадзе, – все это было основано на вере в то, что японскому народу лучше исчезнуть с лица земли, чем капитулировать. Точку зрения Танэмуры разделяло большинство офицеров Генштаба и Министерства армии, что отчасти дает представление о том, какой будет реакция всех этих людей на окончание войны в августе.

Танэмура предлагал пойти на большие территориальные уступки Советскому Союзу, чем те, на которые было готово пойти японское правительство в сентябре 1944 года. Так, он предлагал отказаться от Маньчжурии, Ляодунского полуострова, Тайваня, островов Рюкю и Кореи, которые не были упомянуты в первоначальном предложении. Однако если по Ялтинским соглашениям СССР получал все Курилы, то Танэмура считал возможным ограничиться передачей только северных островов. Танэмура обосновывал эти уступки тем, что при таком раскладе Япония предлагала вернуться к положению дел, существовавшему до Японо-китайской войны 1894–1895 годов. Зная о том, что кремлевское руководство подходило к послевоенному межеванию с позиций безопасности Советского государства, а не с учетом исторических притязаний, нетрудно прийти к выводу, что в Москве вряд ли согласились бы с этими предложениями Танэмуры. Впрочем, то, что Танэмура предлагал отдать СССР только Северные Курилы, не значит, что он считал Южные Курилы неприкосновенной территорией Японии. Танэмура просто не верил, что аппетиты Советского Союза простираются и на южные острова Курильской гряды. Если бы Советский Союз потребовал передачи Южных Курил, Танэмура рекомендовал бы правительству согласиться с этими условиями – так же, как он был готов уступить СССР острова Рюкю.

Докладная записка Танэмуры дает некоторое представление о том, как отреагировали бы офицеры Генштаба Японии на отредактированное требование о безоговорочной капитуляции со стороны США. Эти офицеры были убеждены в том, что целью США является уничтожение кокутай. Они твердо верили, что принципы демократии, провозглашаемые Соединенными Штатами, полностью противоречат самой сути кокутай. Поэтому сомнительно, чтобы японское военное командование согласилось даже на конституционную монархию, если бы США дали им такое обещание.

Наконец, разногласия между Танэмурой и Пятым управлением, которое более пессимистично оценивало японо-советские отношения, показывают, какую важную роль играл Советский Союз в стратегическом планировании японского Генштаба. Совершенно очевидно, что японская военная разведка располагала достоверными сведениями о наращивании советского военного присутствия на Дальнем Востоке, и Пятое управление предлагало принять контрмеры, направленные на отражение нападения со стороны СССР. Однако мнение Пятого управления не было принято во внимание Верховным Командованием армии. «Мозги» армии – Двенадцатое управление и, что еще важнее, Управление по военным вопросам при Министерстве армии – согласились с позицией Танэмуры, которая была признана официальной программой действий и поддержана Умэдзу, Кавабэ и Анами. Вся их стратегия «Кэцу-го» была основана на том предположении, что СССР сохранит нейтралитет. Когда Советский Союз вступил в войну, немедленно рассыпался сам фундамент, на котором было воздвигнуто здание «Кэцу-го».

Если армия стремилась заручиться советским нейтралитетом для того, чтобы продолжить войну на Тихом океане, то Того рассчитывал добиться посредничества Москвы для заключения мира. Однако он встретил неожиданное сопротивление со стороны японского посольства в Москве. Посол Сато считал, что полагаться на СССР в вопросе прекращения войны будет утопично и глупо. Он уже отослал своего доверенного помощника, посланника Горо Морисиму, из Москвы в Токио, чтобы тот занялся координированием политики в отношении Советского Союза. 27 апреля, обедая с Того, Морисима дал тому совет ни в коем случае не делать Сталину каких-либо предложений, сулящих выгоду Советскому Союзу⁷¹. Для того чтобы добиться желаемого результата в переговорах с СССР, Того предстояло проявить изворотливость, проскользнув между Сциллой (Императорской армией) и Харибдой (посольством в Москве).

Жесткий разговор Трумэна с Молотовым

Трумэн часто спрашивал себя, как бы поступил в той или иной ситуации Рузвельт. Однако действия Рузвельта были бы совсем не такими, какими их представлял себе Трумэн. Хотя сам Трумэн верил, что четко следует курсу, проложенному Рузвельтом, было очевидно, что характер нового президента, его выбор советников, стиль управления и собственные мысли относительно России и Японии в конце концов повлияют на принимаемые им решения. В итоге международная политика Трумэна несла на себе явный отпечаток его личности.

При Рузвельте не было четко отлаженной структуры, отвечающей за формирование международной политики. Зачастую разные группы консультантов представляли ему противоречащие друг другу мнения. Как писал Мелвин Леффлер, «Рузвельт умел балансировать на вершине этой аморфной структуры, это было частью его стиля управления». Трумэну же вся эта система казалась непонятной и невыносимой. Леффлер полагает, что стиль управления Трумэна был основан на его чувстве неуверенности в себе:

Поскольку он был не уверен в себе и боялся показать собственную некомпетентность, он не любил обсуждать свои взгляды и редко проговаривал проблемы вслух. Почти все отмечают то, как быстро он принимал решения. Он производил впечатление решительного человека, однако ценой этой решительности были непродуманность и непоследовательность проводимой им политики [Leffler 1992: 30].

Политика Трумэна в отношении Советского Союза была отражением тех двойственных чувств, которые правящая элита США испытывала к растущему восточному колоссу. С одной стороны, без сотрудничества с СССР было невозможно создать прочный послевоенный мировой порядок. Кроме того, участие Советского Союза в Тихоокеанской войне по-прежнему считалось если и не необходимым, то весьма важным условием скорой победы над Японией. Однако действия СССР на только что оккупированных им территориях Восточной Европы, особенно в Польше, вызывали у западных союзников тревогу относительно последствий советской экспансии. Члены администрации Трумэна расходились во мнениях по поводу советско-американских отношений, и Трумэн обычно прислушивался к тому из советников, который в данный момент оказывался рядом с ним. В результате его политика по отношению к Советскому Союзу развивалась по синусоиде.

Как только Трумэн принес присягу, перед ним встал вопрос о Польше. Черчилль был встревожен: Сталин, в обход Ялтинских соглашений, поставил во главе Польши марионеточное правительство. 13 апреля Трумэн ответил на письмо Черчилля Рузвельту от 11-го числа того же месяца, поддержав предложение премьер-министра Великобритании о том, что им следует написать совместное послание Сталину. 16 апреля он поручил Гарриману передать это письмо советскому вождю, напомнив тому, что СССР обязан соблюдать договоренности, достигнутые в Ялте. Это показывает, что отношение США к СССР и Сталину уже начало слегка меняться. Если Рузвельт предостерегал Черчилля от «публичной критики русских», то Трумэн был готов вступить с Кремлем в конфронтацию⁷².

Когда в Белом доме поселился Трумэн, те чиновники Государственного департамента, чье мнение Рузвельт по большей части игнорировал, стали пытаться активно влиять на решения нового президента. Особенно заметную роль начал играть Гарриман, который вернулся в Вашингтон в середине апреля и отчаянно стремился донести свое беспокойство в связи с советской экспансией непосредственно до нового хозяина Овального кабинета. Гарриман и раньше критиковал Рузвельта за то, что тот сквозь пальцы смотрел на нарушения договоренностей со стороны Советского Союза, утверждая, что Соединенные Штаты должны жестко придерживаться политики «услуга за услугу». Он предостерегал американское правительство, что «внешняя экспансия коммунизма является не пустой угрозой» и что американцы могут «столкнуться лицом к лицу с идеологическим противником, который будет не менее опасен и безжалостен, чем фашизм и нацизм»⁷³.

Если Рузвельт был глух к предостережениям Гарримана, то Трумэн охотно прислушивался к ним. Встретившись с президентом 20 апреля, Гарриман указал на два возможных пути, которые могло избрать советское правительство: «политика сотрудничества с США и Великобританией» или «расширение советского влияния на соседние государства, предпринимаемое в одностороннем порядке». Гарриман отметил, что щедрость американцев и их готовность к сотрудничеству воспринимаются советским руководством как проявления слабости. Также он привел несколько конкретных примеров того, как СССР нарушал Ялтинские договоренности. Трумэн ответил Гарриману, что не боится русских и будет тверд и справедлив, аргументировав это следующим образом: «Советский Союз нуждается в нас больше, чем мы в нем». Также Трумэн заявил, что не собирается «отступать от американских принципов и традиций ради того, чтобы завоевать их благосклонность», и провозгласил, что дальнейшие отношения будут строиться исключительно «на основе взаимных уступок и компромиссов». Гарриман должен был быть доволен: наконец-то в Вашингтоне прислушались к его призыву придерживаться политики quid pro quo.

Выплескивая свое давно накопившееся разочарование тем, как к его мнению относился прежний хозяин Белого дома, Гарриман отчаянно пытался убедить Трумэна сменить политический курс США в отношении Советского Союза. Он заявил, что сейчас происходит «вторжение варваров в Европу». Гарриман не отвергал возможности нормального сотрудничества с СССР, но утверждал: «Это потребует пересмотра нашей международной политики и осознания того факта, что в ближайшем будущем нельзя рассчитывать, что Советский Союз будет действовать в соответствии с теми принципами, которых придерживается в международных делах весь остальной мир». Трумэн ответил, что, хотя он не может рассчитывать на стопроцентный результат, американцы, по его ощущениям, могут «получить 85 процентов желаемого»⁷⁴.

Хотя Трумэн поддержал Гарримана по многим пунктам, он хотел сохранять беспристрастность и в одном случае не согласился с послом. Когда Гарриман заявил, что Соединенные Штаты должны инициировать создание международной организации даже без участия в ней Советского Союза, Трумэн резко оборвал его: международная организация, в которой не состоит СССР, была бы лишена смысла. Особенно сильно Трумэна встревожило нарушение Советским Союзом Декларации об освобожденной Европе. После того как Бирнс ввел его в курс Ялтинских соглашений, новый президент, вероятно, решил, что различные договоренности, достигнутые в Крыму, должны были заложить основу для дальнейшего сотрудничества между союзниками по антигитлеровской коалиции. Для него нарушение договора означало чудовищное оскорбление американских принципов. Если Рузвельт был готов проводить силовую политику, не проявляя особой щепетильности в вопросах права, Трумэн был строго привержен букве закона, полагая, что договор обязаны в точности соблюдать обе принявшие его стороны [Leahy 1950: 349–350]. Неукоснительное соблюдение Ялтинских соглашений – даже в тех ситуациях, когда это противоречило интересам США, – являлось одним из нерушимых принципов политики Трумэна, по крайней мере до окончания Тихоокеанской войны.

Молотов прибыл в Вашингтон вечером 22 апреля. Он немедленно встретился с Трумэном в президентском гостевом доме Блэр-Хаус. Несмотря на данное Гарриману обещание быть твердым, на первой встрече с Молотовым Трумэн оказал теплый прием советскому наркому. Объявив о глубоком уважении, испытываемом им к Советскому Союзу и лично к Сталину, Трумэн затронул в беседе польский вопрос. Молотов ответил на это, что ситуация в Польше имеет большое значение для безопасности Советского государства, и выразил надежду на то, что договоренности, достигнутые в Ялте, заложат основу для взаимопонимания между СССР и США. Затем Молотов заговорил о Ялтинских соглашениях, касавшихся Дальнего Востока. Из разговора, состоявшегося между Сталиным и послом Хёрли, он понял, что президент досконально знаком с условиями этих соглашений, и поинтересовался, будет ли Трумэн придерживаться достигнутых договоренностей. Трумэн ответил на это, что будет верен всем заключенным соглашениям. Молотов добился в ходе этой беседы большого дипломатического успеха, получив от Трумэна заверение в том, что США будут соблюдать условия Ялтинского договора⁷⁵.

23 апреля, в понедельник, Стимсон был вызван на экстренное совещание «по неизвестному поводу» в Белом доме в два часа дня. Когда Стимсон прибыл в Овальный кабинет, он увидел уже собравшихся там Стеттиниуса, Форрестола, Маршалла, Кинга, Леги и нескольких чиновников Госдепа. Позднее Стимсон написал об этом с явным раздражением: «…без всякого предупреждения я оказался втянут в одну из самых сложных ситуаций, в которых мне доводилось бывать с тех пор, как я здесь нахожусь». Другими участниками совещания, о которых Стимсон демонстративно предпочел умолчать в своем дневнике, были Гарриман, Дин, Джеймс Данн (заместитель госсекретаря) и Боулен – все они принадлежали к лагерю сторонников Гарримана⁷⁶.

Совещание было посвящено политике США в отношении Советского Союза. Как и подозревал Стимсон, оно было инициировано Госдепом, который пытался склонить Трумэна к переходу на политику «услуга за услугу». Стеттиниус и Гарриман горячо убеждали остальных, что США должны занять жесткую позицию по отношению к СССР. Форрестол и Леги поддержали это предложение. Гарриман указал на то, что Москва уклоняется от взятых на себя обязательств сотрудничать с США в войне на Дальнем Востоке, и попросил Дина подтвердить эту точку зрения. Дин ответил на это, что, по его опыту пребывания в Советском Союзе, страх перед русскими ничего не даст американцам. Стимсон выступил против разрыва отношений с СССР из-за Польши. Ему было понятно естественное желание Советского Союза защитить свои интересы в Восточной Европе. Когда речь заходит о военных обязательствах, сказал Стимсон, русские верны своему слову и делают даже больше того, что обещали. Однако его поддержал только Маршалл. Маршалл считал, что Соединенные Штаты выгадают от участия Советского Союза в войне с Японией, однако выразил опасения в связи с тем, что вероятность разрыва отношений с русскими «очень велика».

Маловероятно, что Трумэн действительно произнес на этом совещании часто приписываемые ему слова: «Если русские не присоединятся к нам [на конференции в Сан-Франциско], они могут отправляться к черту»; однако он очевидно поддерживал позицию большинства своих советников относительно жесткой позиции, которую США должны занять по отношению к СССР⁷⁷. В конце этого совещания президент отослал Стимсона и других представителей военного командования, попросив остаться в Овальном кабинете только госсекретаря и его советников, которые должны были помочь ему подготовиться к новой встрече с Молотовым. Очевидно, что на этом ключевом совещании в Белом доме Стимсон и Маршалл потерпели поражение. Трумэн не собирался более миндальничать с Молотовым.

Если 22 апреля на первой встрече с советским наркомом иностранных дел Трумэн сыграл роль доктора Джекила, то на второй встрече, состоявшейся на следующий день, он превратился в мистера Хайда. Президент сказал Молотову, что правительство США глубоко разочаровано тем обстоятельством, что Советский Союз счел невозможным прислушаться к высказанным Трумэном и Черчиллем в совместном письме предложениям, касавшимся формирования польского правительства. Позаимствовав у Гарримана выражение, которое тот использовал на состоявшемся несколькими часами ранее совещании в Овальном кабинете, президент «простым американским языком», то есть «языком, который нельзя назвать дипломатичным», сказал, что правительство Соединенных Штатов не может участвовать в создании польского правительства, которое не представляет всех демократических сил Польши⁷⁸.

Очевидно застигнутый врасплох резкостью тона Трумэна, Молотов вновь подтвердил, что Советский Союз хочет продолжить сотрудничество с Соединенными Штатами. Принципы, по которым будет осуществляться это сотрудничество, были, по его словам, оговорены в Ялтинском договоре. Трумэн «с твердостью в голосе» ответил на это, что соглашение по Польше уже было достигнуто и что «маршалу Сталину оставалось только его выполнить». Молотов заявил, что Советский Союз будет полностью следовать условиям Ялтинских соглашений, но польский вопрос имеет большое значение для советского правительства. Теряя терпение, Трумэн повторил: правительство США готово соблюдать все договоренности, достигнутые в Ялте, и он просит только о том, чтобы и советское руководство поступало так же. «Никогда в жизни со мной так не говорили», – возмутился Молотов. «Выполняйте свои обязательства, – парировал Трумэн, – ис вами не будут так разговаривать». Затем он резко встал, завершая разговор, и вручил Молотову копию заявления, которое собирался передать журналистам [Harriman, Abel 1975: 452–453; Truman 1955: 82]⁷⁹.

Молотов имел репутацию жесткого переговорщика, который славился упрямством и резкостью. Поэтому, если эта перепалка действительно имела место, можно согласиться со словами Гарримана: «Сама мысль о том, что его чувства были задеты, представляется <…> довольно глупой». Однако даже Гарриман был «слегка поражен» враждебностью, выказанной Трумэном по отношению к Молотову. «Я сожалел о том, что Трумэн зашел так далеко, – писал Гарриман, – так как его поведение дало повод Молотову доложить Сталину, что курсу Рузвельта пришел конец» [Harriman, Abel 1975: 452–453].

Значение, разумеется, имело не то, насколько сильно были задеты чувства Молотова, а то, как эти нападки на советского наркома были восприняты в Кремле. Громыко, присутствовавший на этой встрече, писал в своих воспоминаниях: «Трумэн вел себя жестко, сухость сквозила в каждом жесте. Что бы ему ни предлагалось, о чем бы разговор ни заходил, новый президент все отвергал. Казалось, временами он даже не слушал собеседника». По словам советского посла, «президент проявлял какую-то петушиную драчливость, придираясь чуть ли не к каждому высказыванию с советской стороны о значении будущей всемирной организации и о задаче не допустить новой агрессии со стороны Германии», а затем «в середине беседы <…> поднялся и сделал знак, означавший, что разговор закончен»⁸⁰ [Громыко 1988,1: 212–213].

Реакция Сталина последовала незамедлительно. 24 апреля он послал телеграмму Трумэну, отвечая на совместное письмо Трумэна и Черчилля. Он отверг англо-американское предложение, объявив его нарушением Ялтинских соглашений. Он сказал, что не возражал, когда американцы и англичане по своему усмотрению формировали правительства Бельгии и Греции, и поэтому требует такого же отношения в вопросе о Польше, который является ключевым для безопасности Советского государства. Тон Сталина был почти так же резок, как и у Трумэна⁸¹.

Выбор целей для атомных бомбардировок

Покинув совещание в Белом доме 23 апреля, Стимсон встретился с Гровсом и Джорджем Гаррисоном, помощником военного министра по особым вопросам, и они обсудили предстоящую встречу Стимсона с Трумэном, на которой тот должен был рассказать президенту о Манхэттенском проекте. На следующий день Стимсон имел краткую беседу с Маршаллом. Недовольные тем, что позиция Государственного департамента возобладала над мнением Военного министерства по ключевому вопросу международной политики, они обсудили, каким образом лучше всего восстановить свое влияние на президента. Затем Стимсон написал записку Трумэну, прося принять его для разговора «по совершенно секретному делу»⁸².

25 апреля Стимсон и Гровс представили президенту полный отчет о Манхэттенском проекте. Сначала они передали ему докладную записку, в которой говорилось следующее: «В течение четырех месяцев мы, по всей вероятности, завершим создание самого мощного оружия в истории человечества; с помощью одной бомбы можно будет уничтожить целый город». Далее в этой записке утверждалось, что, хотя на данный момент США обладают монополией на это оружие, такое положение дел не будет сохраняться долго. Авторы отчета предсказывали, что «единственной нацией, которая сможет начать производство ядерного оружия в ближайшие годы, является Россия». Также там было сказано: «Учитывая текущее морально-нравственное развитие человечества и тот технический прогресс, которого мы достигли, можно утверждать, что мир в конце концов окажется во власти людей, обладающих этим оружием. Иными словами, современная цивилизация может быть полностью уничтожена». Поэтому вопрос о том, с кем делиться информацией об этом оружии, должен был стать ключевым при планировании международной политики США⁸³.

Затем Стимсон передал президенту второй отчет, составленный Гровсом, в котором шла речь о технических аспектах атомной бомбы. Главным в этом документе было то, что он содержал детальный график производства ядерного оружия. Там было указано, что первая бомба «пушечного типа» «будет готова приблизительно 1 августа 1945 года». Испытания первой бомбы с имплозивной схемой подрыва предполагалось провести в начале июля [Alperovitz 1995: 133; Norris 2002: 375–376]⁸⁴. Стимсона особенно волновал вопрос, который он считал важнейшим для послевоенного устройства мира: международный контроль над использованием ядерного оружия. По его мнению, было неразумно в данный момент времени вступать в конфронтацию с Советским Союзом из-за ситуации в Польше. Лучше было бы подождать до тех пор, пока США не создадут действующие образцы атомных бомб.

Встреча Трумэна со Стимсоном и Гровсом стала поворотным моментом в Тихоокеанской войне: теперь на руках у американского президента был еще один козырь, с помощью которого он мог принудить Японию к капитуляции. 1 мая Трумэн одобрил предложение Стимсона создать Временный комитет – секретную группу высокого уровня, которая должна была консультировать президента по атомной бомбе. Однако необходимо отметить, что одно важное решение относительно атомной бомбы было принято еще без ведома президента. 27 апреля Комитет по определению целей, возглавляемый Гровсом, выбрал в качестве возможных объектов бомбардировок 18 японских городов, в том числе Хиросиму, Токийский залив, Явату и т. д. Решающим фактором при определении этих целей было то, насколько сильно их бомбардировка скажется на боевом духе японцев и на их готовности продолжать сопротивление. Поэтому Гровс считал необходимым сбросить как минимум две бомбы: первая должна была продемонстрировать мощь нового оружия, а вторая показать, что США способны наладить массовое производство атомных бомб [Bernstein 1995b: 140–141; Norris 2002: 380–381].

На совещаниях, состоявшихся 12 и 13 мая, Комитет по определению целей остановил выбор на Киото, Хиросиме, Йокогаме, Кокуре и, в качестве запасного варианта, Ниигате. Киото, древняя столица Японии с населением свыше миллиона человек, до того не подвергавшийся воздушным ударам, был во главе этого списка – списка, который очень встревожил Стимсона. Он понимал культурное значение бывшей японской столицы и считал, что разрушение этого города приведет к росту антиамериканских настроений и укрепит решимость японцев продолжать сопротивление. На совещании 31 мая Стимсон вступил в яростный спор с Гровсом из-за Киото, потребовав, чтобы тот исключил свою приоритетную цель из этого списка. Гровс ответил отказом, и Арнолд поддержал его. Потерпев поражение в споре со своими подчиненными, Стимсон обратился непосредственно к Трумэну, указав ему на то, что, если США сбросят бомбу на Киото, в глазах остального мира это будет выглядеть поступком, сравнимым с варварствами, учиненными Гитлером⁸⁵. Трумэн согласился со Стимсоном. Киото был исключен из списка возможных целей, но только временно. Трумэн и Стимсон оба сошлись на том, что бомбардировка Киото будет проявлением чудовищного варварства. При этом никто из них не задался вопросом: а что насчет бомбардировок других городов?

Реакция на поражение Германии

Поражение Германии дало Японии хороший повод к прекращению войны. Однако Япония упустила шанс воспользоваться этой возможностью. Уже понимая, что капитуляция Германии неизбежна, Высший совет по управлению войной 30 апреля решил «продолжать войну, пока не будут решены задачи Великой Восточноазиатской войны», и придерживаться стратегии, целью которой было ослабление связей между Советским Союзом и его западными союзниками. 3 мая, после самоубийства Гитлера и падения Берлина, Судзуки в обращении по радио призвал японцев продолжить сражаться, исполнившись боевого духа пилотов-камикадзе. К этому хору сторонников войны присоединился даже Того: «События в Германии не повлияют на решимость Империи продолжить войну с Соединенными Штатами и Великобританией». 9 мая, на следующий день после формальной капитуляции Германии, японское правительство провозгласило, что поскольку целями Японии в этой войне являются самосохранение и самозащита, то, вне зависимости от ситуации в Европе, она еще более решительно будет противостоять агрессии США и Великобритании⁸⁶. Таким образом, правительство Японии дерзко объявило всему миру о своей готовности продолжить войну, несмотря на поражение Германии.

Но что же думали император и его советники? 5 мая Кидо признался Коноэ, что, хотя ранее император не хотел идти на такие уступки, как разоружение и наказание военных преступников, теперь, после долгой беседы с Кидо, он неохотно согласился принять эти условия. Тем не менее когда 13 мая Коноэ предупредил Хирохито об опасности советского военного вмешательства и возможности прихода к власти в Японии коммунистов, император возразил ему, что у Японии есть еще шанс нанести тяжелый удар по американцам. То есть он пока что так и не отказался от идеи последнего решительного боя [Tanaka 1988, 5, II: 217]⁸⁷.

Поражение в битве за Окинаву и падение Германии наконец вынудили Хирохито отказаться от всех условий капитуляции, кроме одного – сохранения кокутай, но ради этого он еще был готов поставить на карту все и дать американцам бой на последнем рубеже. Однако какими бы ни были в тот момент его мысли, у нас отсутствуют свидетельства того, что он дал тогда указания своим советникам действовать согласно его желаниям.

Несмотря на всю эту публичную браваду, главные деятели партии мира постепенно приходили к мысли о том, что Япония должна искать пути к окончанию войны и что это будет невозможно без активного вмешательства императора. Мацутани получил разведывательное донесение, что советские силы на маньчжурской границе составляют уже 35 дивизий и 2000 танков. В этом донесении также высказывалось предположение, что в июле и августе Советский Союз перебросит на Дальний Восток дополнительные подкрепления из Европы. Мацутани, Такаги, Мацудаира и Касэ пришли к выводу, что войну надо завершить как можно скорее. Коноэ и Кидо согласились с ними⁸⁸. Однако действовать предстояло крайне осторожно. Во-первых, необходимо было нейтрализовать сопротивление, которое, безусловно, оказали бы этой идее военные; кроме того, требовалось объединить и скоординировать усилия различных групп, стремившихся к миру, и все эти действия надо было проводить очень осторожно и в обстановке полной секретности; наконец, необходимо было убедить самого Хирохито сыграть активную роль в мирном процессе.

В то время как сторонники мира в Японии начали потихоньку искать варианты завершения войны, идея о том, что нужно пересмотреть понятие «безоговорочная капитуляция», проникла в высшие круги администрации Трумэна. Главным ее сторонником был Форрестол. На заседании Комитета трех, состоявшемся 1 мая, Форрестол спросил, не пришло ли время провести тщательный анализ политических задач, стоящих перед США на Дальнем Востоке, и задал ряд вопросов⁸⁹. Насколько далеко должны зайти США в войне с Японией и насколько сокрушительным должен быть их удар? Должны ли США задуматься о возвращении Японии в международное сообщество наций после ее демилитаризации? Какой должна быть политика США в связи с ростом советского влияния на Дальнем Востоке? Не должна ли Япония стать противовесом СССР? Каким образом США должны добиваться полного поражения Японии в войне – стремительным, но чреватым большими потерями вторжением или длительной выматывающей блокадой? Удивительно, но Грю не подхватил мяч, брошенный ему Форрестолом. Он не решился поднять вопрос о статусе императора, лишь повторив сказанные им раньше слова о том, что решение по поводу императора нужно отложить до окончания американской оккупации. Как ни странно, дальнейший ход обсуждению, начатому Форрестолом, дал Элмер Дэвис из Управления военной информации, являвшийся сторонником «жесткого мира». Уже на следующий день Дэвис послал президенту докладную записку, в которой поддержал предложение капитана Захариаса пересмотреть требование о безоговорочной капитуляции. Дэвис предлагал два различных способа того, как об этом можно было бы объявить публично. Сам он выступал за то, чтобы это было сделано в форме обращения президента, адресованного не правительству Японии, а непосредственно японскому народу. Другим вариантом было объявить об этом через прессу.

Грю охотно поддержал идею о том, чтобы публично объявить о пересмотре понятия «безоговорочная капитуляция». Он ловко включил предложение Захариаса в программу действий, составленную его консультантами по Японии; все это помогало ему реализовать первую часть своего давнего плана установления в Японии конституционной монархии. Однако Грю опасался того, что первый вариант, предложенный Дэвисом, – прямое обращение к японцам, а не к правительству – вызовет немедленное отторжение. Он сказал, что в интересах США сделать заявление через прессу, которое «произведет на японцев определенный эффект». Леги согласился с предложением Грю и 6 мая написал черновик президентской речи [Mills 1951: 52–53; lokibe 1985, 2: 148–149]⁹⁰.

8 мая, на свой шестьдесят первый день рождения, Трумэн получил известие о капитуляции Германии. Президент собрал пресс-конференцию и зачитал официальное обращение, посвященное Дню Победы в Европе. Ближе к концу своей речи он затронул тему войны на Тихом океане. Трумэн сказал, что дальнейшее сопротивление Японии приведет только к полному уничтожению ее военно-промышленного комплекса, и заявил: «Наши удары не прекратятся до тех пор, пока японские армия и флот не сложат оружие на условиях безоговорочной капитуляции». Однако сразу после этого президент задал риторический вопрос: «Но что же будет означать безоговорочная капитуляция вооруженных сил для японского народа?» Тем самым он дал понять, что речь теперь идет о «безоговорочной капитуляции вооруженных сил». Далее Трумэн пояснил, что это означает «отстранение от власти военной верхушки, которая привела Японию на грань катастрофы», «возвращение солдат и моряков к их семьям, фермам и работе» и «окончание агонии и страданий японцев, тщетно надеющихся на победу». Он заявил также, что все это не означает «уничтожения или порабощения японского народа»⁹¹.

Теперь, когда «безоговорочная капитуляция» означала только безоговорочную капитуляцию вооруженных сил, а японскому народу больше не угрожало уничтожение, консультанты по Японии из Госдепа добились решения двух важнейших задач, из-за которых им приходилось так много спорить со сторонниками «жесткого мира». Однако в обращении президента не было дано ответа на самый главный вопрос из всех – о статусе императора.

Как ни странно, журналисты не обратили особого внимания на существенную оговорку, сделанную Трумэном относительно безоговорочной капитуляции. Более того, похоже, и сам Трумэн не понял, что именно имели в виду его советники, включившие в его речь эти слова. Однако мимо японцев все это не прошло незамеченным. Захариас, пересказывая обращение Трумэна в первой из шести своих пропагандистских радиопередач, постарался, чтобы смысл сказанных президентом слов дошел до японской партии мира. Более того, он заявил, что послание президента можно сравнить с Атлантической хартией, хотя сам Трумэн этого не говорил. Благодаря радиопередаче Захариаса Того узнал, что понятие «безоговорочная капитуляция» теперь трактуется не так широко, как раньше [Truman 1955: 207–208; Hatano 1990: 307]⁹². Однако никакой реакции на эти слова Трумэна со стороны японского правительства не последовало. Дело в том, что по-прежнему оставался неясным вопрос о кокутай и статусе императора.

Более того, у японской армии были свои ценности, которые она хотела сохранить. В сентябре 1944 года министр армии составил документ, в котором предсказывались следующие последствия безоговорочной капитуляции: оккупация Японии американскими войсками, разоружение японской армии и флота, уничтожение кокутай и установление демократической формы правления, а также насильственная депортация мужского населения Японии за океан [Hatano 1990: 306]. Из речи Трумэна следовало, что последней угрозы можно было не бояться, но, как считали в армии, первые три по-прежнему были реальными. Таким образом, для армии безоговорочная капитуляция была неприемлема, даже если бы Трумэн согласился на конституционную монархию. Поскольку в сложно устроенном японском правительстве военные обладали правом вето, нечего было и рассчитывать на то, что гражданские министры смогут обсудить возможность капитуляции на условиях, озвученных Трумэном, не встретив серьезного сопротивления со стороны армии. На тот момент партия войны была значительно влиятельней партии мира. Для того чтобы ликвидировать это неравенство и ослабить позиции военных, одного поражения Германии было недостаточно: должно было случиться что-то намного более ужасное.

Политика «Большой шестерки» в отношении Советского Союза

Чуткий радар посла Малика верно уловил перемены в настроении правящей элиты Японии, которая все сильнее склонялась к заключению мира. 4 мая Малик написал, что чиновники, занимающие высокие посты в правительстве, как и некоторые другие политики, пришли к выводу, что настало время задуматься о выходе Японии из войны. Однако они боятся, что если инициируют мирные переговоры, то Америка будет настаивать на безоговорочной капитуляции. Руководство Японии дало понять, что готово уступить СССР Маньчжурию, Корею и Формозу (Тайвань). Единственное, на чем продолжали настаивать японцы, – это неприкосновенность внутренних территорий Японии и сохранение императорского строя. Малик писал, что Япония никогда не согласится на безоговорочную капитуляцию. Эта информация имела большую ценность для Сталина. Он понял, что, если ему будет выгодно продолжение войны, достаточно настаивать на безоговорочной капитуляции.

Влиятельные лица в японском правительстве считали, что Советский Союз будет оказывать на Японию дипломатическое давление, не вступая в войну и дожидаясь подходящего момента для достижения своих целей. Японское руководство возлагало свои надежды на конфликт между СССР и западными союзниками из-за ситуации в Восточной Европе и послевоенного устройства Германии, рассчитывая, что при таких обстоятельствах у Японии появятся шансы на заключение мира⁹³.

Как верно подметил Малик, представители правящей элиты, громко заявляя о своей готовности сражаться до самого конца, втайне уже начали приготовления к завершению войны. Первым шагом на пути к этому было создание системы, с помощью которой можно было бы строить секретные планы, не опасаясь вмешательства изнутри. Главным руководящим органом Японии на тот момент был Высший совет по управлению войной, однако заседали в нем заместители министров и по сути это было марионеточное правительство, которое утверждало предложения, подготовленные различными штабами и комитетами, самым влиятельным из которых был Генеральный штаб армии. 5 мая Того, следуя совету Такаги и Касэ, предложил реорганизовать этот орган в Высший военный совет Верховного руководства (далее – Высший военный совет), в который входили бы только члены «Большой шестерки» правительства, а именно премьер-министр, министр иностранных дел, министры армии и флота и начальники генеральных штабов армии и флота. Все заседания этого органа должны были проходить закрыто и без участия нижестоящих членов правительства; таким образом члены «Большой шестерки» могли бы откровенно обмениваться мнениями, не опасаясь давления снизу. Предложение Того было поддержано не только адмиралом Косиро Оикавой, начальником генерального штаба флота, но и, как ни странно, Умэдзу и Анами. Судя по всему, даже высшему военному командованию нужна была какая-то площадка, где они могли бы говорить откровенно, не оглядываясь на своих подчиненных. Создание этого нового руководящего органа стало важным шагом на пути к окончанию войны⁹⁴.

Первые встречи «Большой шестерки» состоялись 11, 12 и 14 мая. Обсуждалась на них политика в отношении Советского Союза. Армия ставила своей задачей сохранение текущего нейтралитета, в то время как флот лелеял несбыточные мечты договориться с СССР об обмене японских крейсеров на советскую нефть и самолеты. Непонятно, почему Ёнай выдвинул на этих заседаниях такое фантастическое предложение. Однако это был первый и последний раз, когда Ёнай и Того резко разошлись во мнениях. Того отверг оба этих предложения как недостижимые, но ухватился за готовность армии вести переговоры с Советским Союзом, планируя повернуть их в сторону окончания войны⁹⁵.

В конце концов «Большая шестерка» приняла документ, определявший политику Японии в отношении Советского Союза. «В настоящий момент Япония ведет борьбу не на жизнь, а на смерть с США и Великобританией, – говорилось в этом документе. – Вступление в эту войну Советского Союза нанесет Империи смертельный удар. Поэтому, какое бы развитие ни приняла война с США и Великобританией, Империя должна предотвратить вступление в эту войну СССР». Здесь важно отметить, что удержание Советского Союза от вмешательства в войну было объявлено главной задачей внешней и военной политики Японии, и в итоге это поддержали не только премьер-министр, министр иностранных дел и министр флота, но и министр армии с начальниками генеральных штабов армии и флота. Из этого следовало, что если бы Японии не удалось добиться решения данной задачи, то вся ее внешняя и международная политика оказалась бы ввергнута в кризис. Далее в документе говорилось, что необходимо немедленно начать переговоры с Советским Союзом, для того чтобы добиться выполнения следующих трех целей: 1) предотвратить вступление СССР в войну; 2) сохранить с СССР состояние «взаимовыгодного нейтралитета»; и 3) попросить СССР выступить посредником для заключения мирного договора на выгодных для Японии условиях. В ходе этих переговоров Япония должна была убедить СССР в необходимости сохранения нейтралитета, аргументировав это влиянием Японии в международных делах, которое может сыграть важную роль в будущих отношениях между СССР и США. Учитывая возросшую после победы над Германией уверенность Советского Союза в собственных силах, Японии, скорее всего, пришлось бы заплатить высокую цену за этот нейтралитет. А именно: она должна была быть готова денонсировать Портсмутский договор, а также советско-японское соглашение 1925 года, отдать Южный Сахалин, отказаться от прав на рыбную ловлю, открыть доступ в Сангарский пролив, передать СССР железные дороги в Северной Маньчжурии, признать Внутреннюю Монголию зоной советского влияния, отдать в аренду Порт-Артур и Дайрен, а также, при необходимости, уступить СССР Северные Курилы. Однако Японии следовало настаивать на том, чтобы оставить за собой Корею и чтобы Маньчжоу-го продолжало существовать как независимое государство.

Этот документ, подготовленный в Генеральном штабе армии, во многом повторял идеи, высказанные Танэмурой, однако, в отличие от предложения Танэмуры, в нем говорилось о сохранении Кореи и Маньчжурии. Но даже такие уступки пришлись не по нраву Анами. Он настаивал: «Япония не проигрывает войну, поскольку мы не потеряли ни одной внутренней территории. Я возражаю против ведения переговоров исходя из предположения, что мы проигрываем». Ёнай тоже вступил в дискуссию и предложил, чтобы правительство на переговорах с СССР добивалось выполнения только первых двух задач, а обсуждение завершения войны следует на время отложить⁹⁶. После совещания Ёнай пояснил, в чем была суть его спора с Анами. Ёнай сказал Анами: «Достаточно защитить императорский дом, даже если нам придется отказаться от всех территорий, кроме внутренних». Стоит отметить, что Ёнай назвал в качестве обязательного условия только неприкосновенность императорского дома, не упомянув о сохранении кокутай.

Заседания «Большой шестерки» вскрыли фундаментальные противоречия, существовавшие в японском руководстве. Московский вариант был выбран по принципу наименьшего общего знаменателя, притом что цели сторон были совершенно разными: Того надеялся заключить мир, а военные жаждали продолжить войну. Как писал Леон Сигал: «Ключевые проблемы – недостаток ресурсов для продолжения войны и уступки, на которые надо было пойти ради мира, – были проигнорированы, потому что они угрожали уничтожить саму возможность достижения согласия» [Sigal 1988: 54]. Важным последствием принятого решения стало то, что японское правительство, по предложению Того, сложило все яйца в одну корзину и вступило в переговоры с Советским Союзом, отвергнув любые иные варианты. Того, Ёнай и Умэдзу приказали прекратить все частные переговоры, которые осторожно велись с посредниками в Ватикане, шведскими дипломатами и Алленом Даллесом в Берне. Так была обрезана тонкая нить, связывавшая Японию с Соединенными Штатами⁹⁷.

Тем временем Мацутани тайно встретился с Анами, чтобы обсудить возможность заключения мира при посредничестве Москвы. Мацутани сказал Анами, что единственным условием, которое должна выставить Япония, соглашаясь на капитуляцию, является сохранение кокутай. По его мнению, при посредничестве Москвы было больше шансов добиться этого, чем ведя переговоры с Соединенными Штатами напрямую. Мацутани полагал, что министр армии согласился с его точкой зрения [Takagi nikki 2000 (22 May 1945), 2: 868–869]. Однако если позиция Анами и смягчилась, то он, безусловно, не собирался идти на те уступки, которые армия считала неприемлемыми.

1.Среди других англоязычных научных исследований следует отметить работы Леона Сигала, Ричарда Фрэнка, Роберта Пейпа и Форреста Моргана. Также заслуживают внимания две книги, написанные журналистами Лестером Бруксом и Уильямом Крэйгом. Ни в одной из упомянутых книг не уделено внимания роли Советского Союза в капитуляции Японии. Единственным англоязычным исследованием, в котором была сделана попытка оценить эту роль, является статья Юкико Косиро. Однако Косиро не использовала русскоязычные источники [Sigal 1988; Pape 1993; Morgan 2003; Brooks 1968; Craig 1967; Koshiro 2004].

2.Подробнее см. об этом [Hellegers 2001, 1: 127–256].

3.Подробнее об участии Хирохито в принятии решений во время войны см. следующие публикации: [Yamada 1990; Yamada, Koketsu 1999; Yoshida 1996; Bix 1995; Bix2000].

4.Подробное обсуждение историографии атомной бомбы и вступления СССР в войну на Тихом океане находится за рамками данного исследования. Всем, кто заинтересован в истории вопроса, рекомендую ознакомиться с работами Бернстейна и Уокера [Bernstein 1995с; Walker 2005].

5.Подробно об американо-японских отношениях в межвоенный период см. у Акиры Ириэ [Iriye 1987]. См. также [Nihon kokusai gakkai 1963]. О советско-японских отношениях см. [Haslam 1992].

6.Названа по первым буквам стран-участниц: США (American), Великобритании (British), Китая (Chinese) и Нидерландов (Dutch).

7.Сравнение со сбором хурмы было сделано Сато Кенрио, начальником бюро [Sanbo honbu 1989b: 134].

8.Подробнее о Совместных совещаниях см. [Sanbo honbu 1989b: 225–227, 240–253]. После начала Второй мировой войны Япония перешла на максимально централизованную систему руководства. Роль правительства в принятии решений уменьшилась, и главным руководящим органом страны стало Совместное совещание, в состав которого входили начальники штабов армии и флота, министр армии, министр флота, премьер-министр, министр иностранных дел и еще несколько важных членов кабинета.

9.См. [Nihon gaiko 1966: 531–532; Sanbohonbu 1989b: 260; Hosoya 1985:315–321;
Lensen 1972: 26–27; Nishi 1960: 231].

10.Отчеты Зорге см. в [ВО 1997–2000, 1]. Документы № 148–152, 154, 157–162, 164–166,168,170,172 и 174. С. 179–181,182-183,158–189,189-190,191–194,196.

11.Подробнее о взаимоотношениях между СССР и Японией во время Второй мировой войны см. [Lensen 1972: 35–77; Славинский 1995:174–175,301-303].

12.О переговорах между СССР и США см. [САО 1984: 144–145]. О разговоре между Сталиным и Иденом см. [Ржешевский 1994:105,118]. Записка Лозовского была опубликована в статье «Заняться подготовкой будущего мира» // Источник. 1995. № 4. Док. 1. С. 114–115. См. также [Yokote 1998: 206].

13.См. также: Nishihara М. Shusen no ken (машинописный отчет, составленный Нисихарой), BKSS. Vol. 1.

14.О том, каким образом Рузвельт пришел к такой формулировке, см. [lokibe 1985, 1: 84–91; Hellegers 2001, 1: 1-33].

15.Факты, изложенные ниже, почерпнуты в [lokibe 1985, 1: 178–282; 2, 4-140].

16.См. [Hull 1948: 1113, 1309–1310; Entry 1955: 22; Bohlen 1973: 128; NHK 1991: 15–17].

17.Memorandum, 12 Jan. 1945. Papers of George M. Elsey. HTSL.

18.Заняться подготовкой будущего мира // Источник. 1995. № 4. Док. 5.
С. 124–125, 133–134. См. также [Yokote 1998: 216–218].

19.АВП РФ. Ф. 6. Оп. 6. Пап. 58. Д. 803а. Л. 204–258. Анализ этого доклада Малика см. у Ёкотэ, Славинского и Хэслэма [Yokote 1998: 222–225; Славинский 1995: 239–244; Haslam 1997: 74–81].

20.АВП РФ. Ф. 6. Оп. 6. Пап. 58. Д. 803а. Л. 213–215, 218–219, 223–225.

21.АВП РФ. Ф. 6. Оп. 6. Пап. 58. Д. 803а. Л. 230–240. Лозовский раскритиковал этот доклад Малика за то, что в нем отсутствовал классовый анализ (Там же. Л. 259–262).

22.АВП РФ. Ф. 6. Оп. 6. Пап. 58. Д. 803а. Л. 230–240.

23.См. также Matsudaira Yasumasa chinjutsuroku, р. 593, BKSS; [Matsutani 1982: 98-100].

24.«Taiso gaiko shisaku ni kansuru ken (an)» [Shusen shiroku 1977, 1: 248–252]. См. также Nishihara. Vol. 1. P. 19–20.

25.«Nisso gaiko kosho kiroku (Gaimusho chosho)» [Shusen shiroku 1977,1:152–154].
См. также [Morishima 1975: 180–184].

26.Harriman to Roosevelt, 23 Sept. 1944, Harriman Papers, Moscow Files, 19–24 Sept.
1944, Library of Congress; см. также [Entry 1955: 34–35].

27.Harriman to the President, Eyes Only Cable, 15 Oct. 1944, Harriman Papers, Moscow Files, 15–16 Oct. 1944; «Summary of Conclusions of the Meeting Held at the Kremlin, October 15,1944», Harriman Papers, Moscow Files, 17–20 Oct. 1944.

28.«Conversation, the Far Eastern Theater», 15 Oct. 1944, Harriman Papers, Moscow Files, 15–16 Oct. 1944.

29.«Interpretative Report on Developments in Soviet Policy Based on the Soviet Press for the Period, October 15 – December 31, 1944», Harriman Papers, Moscow Files, 13 Oct. 1944. Что касается реакции Японии на эту речь Сталина, см. [Таkagi nikki 2000, 2: 781].

30.«Conversation: MILEPOST», 14 Dec. 1944, Harriman Papers, Moscow Files, 8-14 Dec. 1944; Harriman to the President, 15 Dec. 1944, Harriman Papers, Moscow Files, 15–20 Dec. 1944.

31.АВП РФ. Ф. 6. Оп. 7. Пап. 55. Д. 898. Л. 1–2. См. также [Славинский 1995: 261–263; Севостьянов 1995: 35–36].

32.Отчет Блейксли см. в [FRUS 1955: 379–383]. Севостьянов нашел копию этого отчета в Архиве Президента РФ [Севостьянов 1995: 34].

33.Harriman’s Note, 10 Feb. 1945, Harriman Papers, Moscow Files, Conferences, Library of Congress. Там же см. три приложения к этому документу: первоначальное предложение Сталина, правки, предложенные Гарриманом, и итоговый вариант соглашения. См. также [Harriman, Abel 1975: 398–399; Hill 1995:11].

34.Цит. по: URL: https://interaffairs.ru/news/show/25292 (дата обращения: 07.08.2021).

35.Ведущие эксперты по Японии в Госдепе, такие как Грю и Юджин Думэн, не знали об условиях Ялтинского соглашения. Когда впоследствии им стало известно его содержание, они были потрясены. Они сочли, что, пойдя на уступки Сталину, Рузвельт предал стратегические интересы США. Даже Чарльз Боулен, бывший переводчиком Рузвельта на Ялтинской конференции, писал, что американский президент не был знаком с историей Сахалина и Курил и считал, будто Курильские острова были захвачены японцами. Впрочем, как пишет историк Марк Галликкио, «Рузвельт согласился удовлетворить стратегические интересы России в Северо-Восточной Азии, потому что это было частью его плана по выстраиванию политики с Советским Союзом. Ставя целью установление рабочих отношений со Сталиным, которые продолжились бы и после войны, Рузвельт не счел нужным ссориться из-за Курил». Японский историк Макото Иокибэ выдвинул еще одну интересную гипотезу: все это было макиавеллистским маневром Рузвельта, который хотел таким образом посеять семена возможного территориального конфликта между СССР и Японией после войны [Bohlen 1973: 197; Gal-licchio 1991: 76–77; lokibe 1985, 2: 87–94].

36.«Копое ко no josobun» [Shusen shiroku 1977, 2: 42–49].

37.«Sekai josei handan», 15 Feb. 1945 [Sanbo honbu 1989a: 230–232]. См. также Nishihara. Vol. 1. P. 21–22; [Hattori 1965: 809].

38.АВП РФ. Ф. 6,1945 г. Оп. 7. Пап. 2. Д. 29. Л. 109–111. См. также [Славинский 1995: 257–260].

39.См. также Minutes of the Meetings of the Combined Planning Group from 26 Jan.
1945 through 13 March 1945, OPD, 336TS, Sec. VIII, Box 145, RG 165, NA.

40.«Military Use of the Atomic Bomb», George Lincoln Papers, West Point, MHDC #746, donated by Robert Ferrell, Box 30, HSTL; [Sherwin 1987: 111, 133, 284].

41.Churchill to Roosevelt, 12 April 1945, Naval Aide Communication File, Churchill to Truman, HSTL.

42.Draft, Navy Cable, 29 Dec. 1944, Harriman Papers, Moscow Files, 28–31 Dec. 1944.

43.Unsent memorandum, 10 April 1945, Harriman Papers, Moscow Files, 10–13 April 1945.

44.Memorandum of Conference with the President, 31 Dec. 1944, Stimson Papers, Reel 128, Sterling Library, Yale University; [Sherwin 1987: 134].

45.См. [Hattori 1965: 803; Tanaka 1988, 5, II: 30–33, 37–38; Bix 2000: 484–486; Hel-legers 2001, 1:27–28].

46.Заявление Правительства СССР. 5 апреля 1945 г. URL: https://runivers.ru/doc/ d2.php?SECTION_ID=6773&CENTER_ELEMENT_ID=147115&PORTAL_ ID=7149 (дата обращения: 08.08.2021).

47.АВП РФ. Ф. 06. Оп. 7. Пап. 2. Д. 30. Л. 32. «Прием японского посла Сато 5 апреля 1945 года», из дневника В. М. Молотова; Ф. Секретариат В. М. Молотова. Оп. 7. Пор. 28. Пап. 2. Л. 3. Японские документы в переводе на английский см. SRH-071, Abrogation of the Soviet-Japanese Neutrality Pact: PSIS 400-8,23 April 1945, Records of National Security Agency/Central Security Service, Studies on Cryptograph 1917–1972, Box 23, RG 457, NA. Это обзор, сделанный на материале перехваченных японских сообщений (разведданных Magic). Далее в тексте книги архивный шифр будет опущен. См. также [Славинский 1995: 265–267].

48.Документ 212 в [САО 1984, 2: 347–348].

49.Sato to Suzuki, Telegram 686, April 6, 1945; Sato to Suzuki, Telegram 690, April 7, 1945, Sato to Togo, Telegram 697, April 8, 1945, Gaimusho Gaiko shiryokan, Morita File 1.

50.Miyakawa to Togo, Telegram 103, April 7, 1945, Gaumushmo shiryokan, Morita File 1.

51.АВП РФ. Ф. Молотова. Оп. 7. Пап. 54. Д. 891. Л. 201–202. Дневник Малика от
22 марта 1945 г. См. также Документ 195 (доклад токийской резидентуры) в [ВО 1997–2000, 7,1: 207–208].

52.Документы 312 и 313 в [ВО 1997–2000, 7,1: 330–332]; [Tomita 2020: 20–23].

53.См. [Kurihara, Hatano 1986, 2: 15–25; Suzuki К. 1946: 9; Takagi 1948: 22–23;
Sakomizu 1955: 29]. О том, как происходило формирование кабинета Судзуки, см. [Takagi nikki 2000, 2: 834–837, 840–842, 848]; также см. [Kurihara, Hatano 1986, 2: 33–37, 39–44; Tanaka 1988, 5, II, 100–101]. Об условиях, поставленных армией, см. [Daihonei Rikugunbu 1998, 2: 697].

54.См. [Kurihara, Hatano 1986, 2: 45–46]; «Togo Shigenori chinjutsuroku» (3) в [Kurihara, Hatano 1986, 2: 47–48]; [Tanaka 1988, 5, II: 104–105].

55.John J. McCloy Diary, 20 July 1945, John J. McCloy Papers, Amherst College.

56.См. [Leahy 1950: 347–348; Truman 1955:10; Ferrell 1980:17; Offner 2002:23–24;
Robertson 1998:390]. См. также William Leahy Diary, 13 April 1945, p. 56, Library of Congress.

57.Hurley to Stettinius, 17 April 1945, Department of State, Incoming Telegram, Truman Papers, HSTL. Версии, что Трумэн и Бирнс не видели текста Ялтинского соглашения, придерживается Роберт Л. Мессер [Messer 1982: 79–80, 97-100]. Встреча с Сун Цзывэнем описана в мемуарах Трумэна [Truman 1955: 66].

58.См. письмо Грю Рэндалу Гулду, издателю The Shanghai Evening Post and
Mercury, 14 April 1945, в Grew Papers, Houghton Library, Harvard University; также цит. в [Giovannitti, Freed 1965: 71].

59.Подробнее о Захариасе см. [Hellegers 2001, 1: 72–78]. О миротворческих дипломатических маневрах Японии, предпринимавшихся при посредничестве Багге, см. [Butow 1954: 54–57; Kurihara, Hatano 1986: 257–272]. О связи Малика с Багге см. [Севостьянов 1995: 39].

60.JIC 266/ 1.18, «Military Use of the Atomic Bombs», Lincoln Papers. P. 16–17.
См. также [Villa 1976: 80–81; Hellegers 2001, 1: 30].

61.Услуга за услугу (лат.).

62.См. также Present Policy-JCS 1313/2, OPD 336TS, Case 132, Box 144 RG 165, NA; «History of the U. S. Mission in Moscow, Part I», p. 59, and «History of the U. S. Mission in Moscow, Part II», p. 194, OPD 336TS, Section VIII, RG 165, NA; Appendix C, 3, «Appendix to Brigadier General G. A. Lincolns Memo», OPD, 336TS, Case 132, Box 144, RG 165, NA.

63.АВП РФ. Ф. Молотова. Оп. 7. Пап. 54. Д. 891. Л. 234–235, 244. Дневник Малика от 13 апреля 1945 года. «Японская печать о денонсации Японо-Советского Пакта о Нейтралитете».

64.АВП РФ. Ф. Молотова. Оп. 7. Пап. 54. Д. 891. Л. 264–265. Дневник Малика от 20 апреля 1945 года. «Беседа с Того»; Документ 295 в [ВО 1997–2000, 7,1: 302].

65.АВП РФ. Ф. Молотова. Оп. 7. Пап. 54. Д. 891. Л. 267. Дневник Малика. «Выводы».

66.Документ 196 в [ВО 1997–2000, 7,1: 208].

67.Harriman to Truman, Paraphrase of Navy Cable, 14 April 1945, Harriman Papers, Moscow Files, 14–16 April 1945, Library of Congress; Harriman to Stettinius, Paraphrase of Embassy s Telegram, № 1163, 14 April 1945, Harriman Papers, Moscow Files, 14–16 April 1945. Разговор между Сталиным и Гарриманом также приведен в Документе 219 в [САО 1984, 2: 356–359]. Пересказ этого разговора, изложенный Гарриманом в его телеграммах в Вашингтон, слегка отличается от советского варианта этой беседы. В советском варианте Гарриман первым предложил, чтобы Молотов поехал на конференцию в США, а Сталин спросил, будет ли политика Трумэна в отношении Японии менее жесткой, чем линия Рузвельта.

68.Громыко Молотову, телеграмма от 21 апреля 1945 года [CAO 1984,2: 364–366].

69.Kawabe Torashiro. Jicho nisshi. Цит. no: [Kurihara, Hatano 1986, 2: 57].

70.Tanemura Taisa, Gokuhi [Совершенно секретно], «Kongo no taiso’ shisaku ni taisuru iken», 29 April 1945, BKSS; также [Sanbo honbu 1989a: 343–352]. Краткую версию см. в [Kurihara, Hatano 1986, 2: 61–66].

71.Morishima. «Kuno suru chuso taishikan» в [Morishima 1975:196–197]. См. также [Hirota Koki 1966: 355–356]. Точку зрения Морисимы см. в [Takagi nikki 2000 (14 Apr 1945), 2: 843].

72.Elsey to Admiral Brown, 16 April 1945, Papers of William Ridgon, Box 1, HSTL;
[Offner 2002:24–30]; Truman to Churchill, 13 April 1945, Papers of Harry S. Truman, White House Map Room File 1945, Outgoing Messages, Top Secret File, Secret and Confidential File, London Files, Messages to the Prime Minister from the President, Box 2, Set II, HSTL; Truman to Harriman, 16 April 1945, White House Central File, Confidential File, Box 36, HSTL.

73.Harriman to Stettinius, 6 April 1945 [FRUS 1955, 5: 821–824]; [Gaddis 1972:201];
Forrestal Diary, 20 April 1945, Mudd Library, Princeton University.

74.Department of State, Memorandum of Conversation, 20 April 1945, Participants: The President, the Secretary of State, Mr. Grew, Ambassador Harriman, and Mr. Bohlen, Papers of Harry S. Truman, PSF (Presidents Secretary’s File), HSTL; см. также [FRUS 1955, 5: 232–233; Harriman, Abel 1975: 448–449].

75.Department of State, Memorandum of Conversation, 22 April 1945, Truman Papers, PSF, HSTL; Документ 226 в [CAO 1984, 2: 367–369]; [Truman 1955: 75–76].

76.Stimson Diary, 23 April 1945; Leahy Diary, 23 April 1945; Memorandum of meeting at the White House, 2:00 p.m., April 23, Truman Papers, PSF, HSTL.

77.Stimson Diary, 23 April 1945; Memorandum of meeting at the White House, 2:00 p.m., April 23, Truman Papers, PSF, HSTL; [Mills 1951: 50–51; Harriman, Abel 1975: 451–453; Leahy 1950: 351]. Запись в дневнике Стимсона от 23 апреля 1945 года противоречит заявлению Трумэна, процитированному в протоколе этой встречи (Memorandum of meeting at the White House, 2:00 p.m., April 23). В [FRUS 1955,5:252–255] содержится ссылка на указанный выше протокол встречи, и эта версия подтверждается записью из дневника Форрестола.

78.Leahy Diary, 23 April 1945.

79.Department of State, Memorandum of Conversation: The President, the Secretary of State, Mr. Molotov, Ambassador Harriman, Ambassador Gromyko, Admiral Leahy, Mr. Pavlov, and Mr. Bohlen, 23 April 1945, Truman Papers, PSF, HSTL. Последняя часть беседы между Трумэном и Молотовым цитируется по мемуарам Трумэна и книге Гарримана и Эйбела, однако в записях Боулена этот острый обмен репликами не приводится.

80.В американском переводе «Воспоминаний» Громыко [Gromyko 1989] этот отрывок отсутствует. В [САО 1984] нет протокола встречи между Трумэном и Молотовым, состоявшейся 23 апреля, хотя имеется протокол встречи 22 апреля.

81.Stalin to Truman, 24 April 1945. Цит. no: [Truman 1955: 85–86].

82.Stimson Diary, 23 and 24 April 1945; [Alperovitz 1995: 130]. Tap Альперовиц ссылается на следующие архивные данные: «White House Correspondence», Box 15, Stimson Safe File, Entry 74A, RG 107, NA.

83.Stimson Diary, 25 April 1945; Memorandum discussed with the president, April 25, 1945, in Stimson Diary. P. 70–72; см. также «The Atomic Bomb», Papers of Eben A. Ayers, Subject File, Box 5, Atomic Bomb [3 of 4], HSTL.

84.Альперовиц цитирует упомянутый выше отчет Гровса: Memorandum for the Secretary of War, Atomic Fission Bombs, from Leslie R. Groves, 23 April 1945, pp. 6-17, Military Reference Branch, NA.

85.См. [DHTP 1995: 9-11; Bernstein 1995b: 142; Frank 1999: 256–257; Norris 2002: 386–387; Naka2000, 2: 16].

86.«Doku kuppuku no baai ni okeru sochi yoko», 30 апреля 1945 года. Решение Высшего совета по управлению войной № 25 [Sanbo honbu 1989а: 254–255]; «5-gatsu 3-kka, Suzuki shusho dan» [Shusen shiroku 1977, 2: 228–229]; «Suzuki naikaku soridaijin dan» [Sanbo honbu 1989a: 256]; «5-gatsu 6-ka, Togo gaiso no kishadan eno genmei» [Shusen shiroku 1977, 2: 229–230, 233]; «Teikoka seifu seimei» [Shusen shiroku 1977, 2: 233]; [Sanbo honbu 1989a: 255].

87.См. также «Konoe koshaku dan» [Takagi nikki 2000 (13 May 1945), 2: 855].

88.См. [Takagi nikki 2000 (24 May 1945), 2: 855]; Tatsumi Kineo [псевд. Takagi
Sokichi], «Shusen oboegaki, 3», Sekai, May 1946, цит. в [Shusen shiroku 1977, 2:241–242].

89.Комитет трех, созданный для того, чтобы координировать действия Госдепа, Военного министерства и Военно-морского министерства на еженедельных встречах глав этих ведомств, происходивших по вторникам, возобновил свою работу в декабре 1944 года; инициатором этого выступил Стимсон. Заседание, о котором идет здесь речь, имело место в кабинете Стимсона в Пентагоне.

90.Forrestal Diary, 1 May 1945. Р. 323; Grew’s memorandum to Leahy, 3 May 1945, Grew Papers; Memorandum for the President, 6 May 1945, from William D. Leahy, File 125, Box 19 (U. S. Joint Chiefs of Staff), Chairman’s file, Admiral Leahy, 1942–1948, RG 218, NA. Memorandum for the President, 6 May 1945, from William D. Leahy. Цит. у Альперовица [Alperovitz 1995: 677]. Как ни странно, Стимсон вообще не упоминает безоговорочную капитуляцию в своих дневниковых записях, сделанных между 1 и 8 мая.

91.Department of State, Government Press, Foreign Service, Radio Bulletin, № 110, 8 May 1945, White House, «VE Day Address», Clippings, Grew Papers; [Truman 1955:207].

92.О радиопередаче Захариаса см. [Hellegers 2001, 1: 77–78].

93.АВП РФ. Ф. Молотова. Оп. 7. Пап. 54. Д. 891. Л. 278–279, 292–293. Дневник Малика. «Реакция Японии на капитуляцию Германии».

94.См. [Shusen shiroku 1977, 2: 246–267]; «Togo Shigenori chinjutsuroku (4)» [Kurihara, Hatano 1986,2: 69–70]; Nishihara M. Shusen no keii (машинописный отчет, составленный Нисихарой), BKSS. Vol. 1. P. 33; «Togo gaiso uchiwa» [Takagi nikki 2000 (19 May 1945), 2: 865]; [Matsutani 1980:138–139; Takagi 1948: 32–33; Togo 1989: 330–331; Sakomizu 1965: 160–161].

95.См. «Togo Shigenori chinjutsuroku (4)» [Kurihara, Hatano 1986, 2: 71–76]; «Oi-kawa Koshiro chinjutsuroku» [Kurihara, Hatano 1986, 2: 77–80]; [Tanaka 1988, 5, II: 229–230]; [Tagaki nikki 2000 (22 June 1945), 2: 889].

96.См. [Shusen shiroku 1977,2:249–253,258-259; Kurihara, Hatano 1986,2: 81–82];
Nishihara. Vol. 1. P. 39–40; [Tanaka 1988, 5, II: 231–232]; «Yonai daijin dan» [Takagi nikki 2000 (22 May 1945), 2: 865].

97.О различных дипломатических маневрах Японии в попытках заключить мир см. также [Butow 1954: 103–111; Sigal 1988: 54–64; Kurihara, Hatano 1986, 2:257–317].

Bepul matn qismi tugad.