Kitobni o'qish: «Перепрошивка: Как защитить свой мозг в цифровую эпоху»

Переводчик Вячеслав Ионов

Научный редактор Александр Каплан, д-р биол. наук

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта И. Серёгина

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры О. Петрова, Л. Татнинова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Иллюстрация на обложке Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022 by Carl D. Marci, MD

Published by arrangement with Harvard University Press

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Посвящается моим детям – Кэму, Арии и Люку

Введение

Лучшее время для посадки дерева – двадцать лет назад.

Следующий подходящий момент – сегодня.

ПОСЛОВИЦА

Я помню все так, словно это случилось вчера. Как главе компании и директору по науке, мне довольно редко удавалось присутствовать при проведении исследований. Однако руководители все же должны бывать в лабораториях и наблюдать за экспериментами, поэтому я сел утром на поезд и отправился в Мидтаун на Манхэттене, чтобы вживую увидеть происходящее там. Видеосистема, установленная в небольших комнатках лаборатории, позволяла нам следить за поведением участников эксперимента. Это были молодые женщины, которым платили по полторы сотни за то, что они в течение часа смотрели телевизор, а в это время велась запись движения их глаз и того, как они обращались со своими смартфонами. Записи затем анализировались в Бостоне. Половину женщин просили оставить смартфоны в другом помещении, чтобы сравнить их поведение с поведением тех, у кого смартфоны не забрали.

Я сразу же обратил внимание на странное поведение одной из участниц. Отсутствие смартфона явно беспокоило ее – она хмурилась, не находила себе места, а потом напряженно вцепилась в кушетку. Сначала я подумал, что она таким образом осваивается в незнакомой обстановке или просто испытывает приступ паники. Однако странное поведение не прекращалось. У меня мелькнула мысль: а не балуется ли эта женщина наркотиками, – мы время от времени сталкиваемся с подобными вещами в наших исследованиях. Но нет, сотрудники лаборатории не замечали у нее каких-либо странностей до начала исследования.

Странности в поведении женщины становились все заметнее. Я предположил, что она не выдержит до конца эксперимента. Минут через десять так и случилось. Женщина вскочила, выбежала из комнаты, схватила свой смартфон и другие вещи и покинула лабораторию без каких-либо объяснений, не вспомнив про плату. И она была не единственной.

Осень 2011-го стала началом смартфонной революции. Исследовательская группа медиаконгломерата Turner Broadcasting привлекла нас к работе, которая должна была объяснить с точки зрения нейробиологии новое явление – использование второго экрана (смартфона или планшета) во время просмотра передач по телевизору, который руководители медийных и рекламных организаций считали первым экраном¹. Мы предполагали, что зрители отдают предпочтение смартфону, когда он доступен, и это сильно отвлекает их от телевизионной рекламы, а те, у кого нет смартфона, должны более внимательно смотреть телевизор. По существу, именно это и было обнаружено. Однако реакция некоторых участников исследования, лишенных смартфонов, стала для нас неожиданностью.

В исследовании участвовали женщины в возрасте от 18 до 22 лет. Все они отличались сильной склонностью к многозадачности в медиапространстве – иначе говоря, чаще всего одновременно смотрели традиционный телевизор и пользовались смартфоном. Участниц разбили произвольным образом на две группы. Одной группе оставили смартфоны и предложили в течение часа смотреть телевизор. Инструкция была такой: «Пользуйтесь смартфоном так, как вы обычно делаете это дома, когда смотрите телевизор». Вторую же группу попросили на время эксперимента отказаться от смартфонов и любых других гаджетов.

За долгие годы исследований я видел тысячи участников экспериментов, но никто из них не поразил меня больше этих. Здоровые молодые люди испытывали физический и эмоциональный стресс, оказавшись без смартфона. И ладно бы это был единичный случай. Точно такое же странное поведение, о котором я говорил, наблюдалось и у других. А в группе, которой оставили смартфоны, никто не ушел раньше времени. Все они спокойно смотрели телевизор, периодически заглядывая в свои гаджеты, а в конце получили причитающуюся сумму.

Мне стало интересно, в чем здесь дело. Может быть, у этих молодых женщин наблюдалась какая-то форма абстиненции из-за того, что у них отобрали смартфон? Их действия напомнили мне поведение крыс в ящиках Скиннера для исследования наркотической зависимости в 1950-е гг., которое я видел в фильмах на подготовительных курсах и в студенческие времена. Беррес Фредерик Скиннер – отец теории бихевиоризма. Его известность в определенной мере связана с экспериментами, в ходе которых он помещал лабораторных крыс в небольшой ящик, где они могли нажимать рычаг и получать за это сладкую воду или наркотик (кокаин или героин). Крысы очень быстро начинали предпочитать наркотик и через некоторое время становились наркозависимыми. Затем Скиннер лишал их наркотика и наблюдал за изменением поведения. Без доступа к наркотику крысы начинали проявлять беспокойство и бегать по ящику, что указывало на их возбужденное состояние. Это был один из первых поведенческих признаков абстиненции в результате лишения мозга вещества, вызывающего зависимость.

Можно ли считать эти новые, связанные со смартфонами, привычки зависимостью? Вид молодой женщины, не находящей себе места, был новой реальностью, которая беспокоила намного больше, чем то, что интересовало наших клиентов из сферы крупного медиабизнеса. Turner Broadcasting хотел знать, как перспективная мобильная медиатехнология меняет привычки потребителей телевизионного контента и насколько быстро происходят изменения. Его интерес был связан главным образом с доходами от рекламы. Я же видел другие проблемы. Дело в том, что волею судьбы я находился на переднем крае исследования медиапространства и наблюдал, как прямо на моих глазах меняются привычки людей. И мне, как квалифицированному врачу-психиатру, который занимается изучением мозга не один год, доходы от рекламы казались не самой серьезной причиной для беспокойства.

Наш мир меняется. Причем быстро. Меняется то, как мы работаем, то, как мы перемещаемся, то, как мы развлекаемся. А самое главное, меняется характер нашего взаимодействия и общения. По существу, темпы изменения настолько высоки, что трудно даже представить, как именно и насколько все изменилось за последнее десятилетие. Наш мозг не приспособлен к пониманию вещей такой сложности. Мы запоминаем и вспоминаем то, что имеет отношение к нам здесь и сейчас. Однако наша способность связывать события с историческим контекстом и понимать их ограничена, когда все меняется очень быстро.

Наш мозг всего лишь несовершенный информационный процессор, но мы привыкли считать его компьютером. Такое представление настолько укоренилось, что нас больше не смущают разговоры о прошивке и перепрошивке собственного разума. Но если у компьютеров быстродействие, работоспособность и возможности растут, то у человеческого мозга они могут даже снижаться. Это влечет за собой серьезные последствия. Им-то и посвящена настоящая книга.

Современная медиасреда ставит трудные задачи перед детьми, взрослыми, родителями, воспитателями, преподавателями, политиками и исследователями. Понимание, когда и к каким мультимедийным возможностям допускать маленьких детей, а также как устанавливать границы, становится все более значимой заботой для всех нас. Интерактивные программы, будь то образовательные приложения или игры, приобретают все бóльшую популярность. Некоторые из них слишком сложны и новы для того, чтобы наука могла дать нечто большее, чем предварительные оценки. Это заставляет нас обращаться к старым научным работам в области средств массовой информации и опираться на них при интерпретации исследований эффектов новых медиаресурсов. В такой ситуации современная нейробиология позволяет прояснить некоторые вызывающие беспокойство вопросы.

Наш мозг непрерывно изменяется. Перестройка нейронных связей не прекращается с момента нашего рождения до самой смерти – иначе говоря, в течение всей жизни. На то, кто мы есть и кем станем, влияет все пережитое нами. Несущественные переживания слабо воздействуют на мозг. Сильные переживания оказывают на него значительное воздействие. Одни переживания делают нас лучше, а другие – хуже. Наше взаимодействие с мобильными медиаресурсами, средствами коммуникации и информационными технологиями ничем не отличается в этом смысле. Сегодня экраны окружают нас везде – и в учебной аудитории, и на рабочем месте, и во всех остальных сферах деятельности и жизни. Мобильность и доступность экранов открывают простор для взаимодействий, порождающих переживания. Эти переживания перестраивают – перепрошивают – наш мозг по мере формирования новых привычек, воздействия на психику и физическое состояние, определения того, кто мы есть (или за кого выдаем себя), и видоизменения характера наших отношений друг с другом.

Понятие «перепрошивка», которое используется в этой книге, введено не с тем, чтобы представить это явление как нечто хорошее или плохое. Оно просто напоминает нам, что, изменяя свое поведение, мы изменяем мозг. И ничего больше. Если мы закрываем глаза на массированные изменения и воспринимаем скорее пассивно, а не активно силу суперкомпьютера в своем кармане, то такая перепрошивка может иметь негативные последствия. Когда последствия глобальных сдвигов в использовании таких устройств игнорируются или преуменьшаются, они усиливают нездоровые тенденции на всех уровнях общества, которое все больше зависит от гаджетов. Именно это и будет одной из тем, о которых пойдет речь в книге.

Часть I «Прошитый. Мозг, настроенный на социальную связь» служит прологом. В ней я рассказываю о некоторых ключевых моментах в истории развития мультимедийного пространства и рекламы, которые создали условия для быстрого распространения того, что мы называем смартфонами. Затем я излагаю в общих чертах представления о префронтальной коре – самой сложной и трудной для изучения области головного мозга человека. Роль префронтальной коры ясно видна как в эволюционной истории нашего биологического вида, так и в жизни отдельно взятого организма в процессе его взросления и развития. Она принципиально важна для обретения нами человеческих качеств. Именно эта область определяет нашу способность к целенаправленной деятельности и занимает центральное место в формировании взаимоотношений людей, которые возникают потому, что мы в полном смысле социальные создания. Префронтальная кора – это также часть мозга, наиболее чувствительная к изменению нашего поведения в медиа- и технологической среде.

В то же время префронтальная кора – наша лучшая защита от многочисленных угроз в эру цифровых технологий. Этот могущественный участок мозга не дает нам стать жертвой суперстимулов и прочих трюков интернета с его бесконечными поощрениями и циклами принуждения, которые в буквальном смысле находятся под рукой. Нормальная префронтальная кора помогает нам интерпретировать и управлять реакцией более примитивных центров удовольствия и эмоций. Она имеет ключевое значение для формирования взаимоотношений и здорового самосознания. Префронтальная кора помогает нам добиваться успеха в учебе и на работе.

В целом эти качества превращают префронтальную кору в основной центр самоконтроля. Она защищает нас от непродуманных решений и, таким образом, смягчает последствия нездорового поведения, которое может привести к формированию вредных привычек и дурной зависимости. Как мы увидим, даже небольшие отклонения в префронтальной коре, возникающие в результате стресса, невнимания, усталости, многозадачности в медиапространстве, информационной перегрузки или воздействия суперстимулов и дезинформации в сети, очень опасны для нас. Риск приобретения вредных привычек и формирования зависимости растет по мере того, как наша способность выносить здравые суждения и принимать обоснованные решения в отношении себя, своей семьи и общества уменьшается.

Это тема части II «Перепрошитый. Мозг под натиском новой медиасреды». В ней рассматриваются последствия быстрого вхождения смартфонов в нашу жизнь. Я анализирую влияние этого меняющегося мира на человека и выделяю основные аспекты воздействия смартфона на префронтальную кору начиная с младенческого возраста. Целью является создание научно обоснованных принципов выработки рекомендаций для родителей и не только для них.

На каждом этапе развития перед мозгом встают свои проблемы. Одной из них, той, что изучалась в процессе исследования поведения молодых людей в Time Warner Media Lab в Нью-Йорке, является многозадачность в медиапространстве. Хотя все мы без исключения обрели эту привычку, она не так уж безобидна. Исследование, например, показало, как многозадачность заставляет людей всех возрастов думать, что она делает их более продуктивными. На самом деле многозадачность снижает быстроту реакции и эффективность, в результате чего мы успеваем сделать меньше, несмотря на то что тратим больше усилий. Затем я переключаюсь на взрослых и исследую тонкую грань между привычкой и зависимостью, показывая последствия игнорирования новых привычек, которые серьезно влияют на наши взаимоотношения, психику и физическое состояние.

Хотя нынешние цифровые привычки и создают для нас опасности на всех этапах жизни, нельзя сказать, что мы лишены возможности защитить свой мозг. В части III «Что дальше. Расширение возможностей мозга» я объясняю читателям, как распознать проблемы цифровой эры у себя, своих коллег, друзей и родных. В эту часть включены десять практических рекомендаций, помогающих защитить мозг в целом и префронтальную кору в частности. Чтобы противостоять натиску вредных факторов, нужно помнить эти простые решения.

Это не отказ от цифровой жизни. Отбросить ее уже невозможно. А кроме того, в этих технологиях масса хорошего. Смартфоны и прочие гаджеты – это мобильные центры информации, связи, медиавозможностей и коммерции. Они обеспечивают постоянный доступ к развлечениям, новостям, работе и образованию, позволяют быть на связи с друзьями и родственниками. Они в буквальном смысле делают доступным весь мир и почти всегда оказываются под рукой.

Их достоинства очевидны и бесспорны, а потому я на них практически не останавливаюсь. Моя цель – трезво взглянуть на издержки и негативные последствия, а также на наши возможности по их смягчению. Быстрое принятие технологических новшеств и беспрецедентные поведенческие изменения под их воздействием вызывают серьезное беспокойство, хотя мы постепенно адаптируемся к ним. Новые привычки, новые формы контента и новые способы взаимодействия с мобильными медиаресурсами, средствами коммуникации и информационными технологиями сильно влияют на развитие наших детей, как, впрочем, и на мозг взрослых. При рассмотрении воздействия смартфонов и других технологий на префронтальную кору я не стремлюсь глубоко осветить все существующие вопросы. Речь пойдет в основном об исследованиях, которые полезны с точки зрения повышения цифровой грамотности.

В силу своего чрезвычайного удобства, даже несмотря на создаваемые проблемы, смартфоны, без сомнения, никуда от нас не денутся. Мы должны просто сообща поставить светофоры и предупреждающие знаки на том, что когда-то любовно называли информационной супермагистралью. А кроме того, нужно научиться использовать эти стремительно эволюционирующие технологии так, чтобы они помогали нам создавать лучшую версию себя без причинения вреда. Мы, как общество, должны быть более активными в своем подходе к меняющемуся миру мобильных технологий с его постоянным подключением, бесконечными соблазнами и очень реальными последствиями.

Как повлияла на ситуацию пандемия COVID-19

Пандемия COVID-19 затронула чуть ли не все аспекты жизни и заставила остановить некоторые критически важные для нашего существования виды деятельности. Кроме огромного количества жертв, экономических сложностей и разрушения привычного образа жизни, работы и учебы, она принесла с собой комплекс проблем, связанных с ее влиянием на психику детей и взрослых. Только вдумайтесь, с чем мы столкнулись: заключение в четырех стенах, социальная изоляция, дистанционная работа и обучение, отказ от живых развлекательных программ, путешествий и общественных мероприятий. Многим из нас с марта 2020 г. пришлось проводить перед экраном намного больше времени, а это, несомненно, отразилось на психическом и физическом состоянии людей по всему миру¹.

У нас даже появились названия для новых проблем, например «усталость от Zoom» и «пандемическая тревожность». Мы привыкли сидеть на видеоконференциях весь день напролет, непрерывно бомбардировать сообщениями и без того измученных и выгоревших коллег в Teams, Slack и WhatsApp. Мы отправляемся в туалет, рассчитывая хотя бы там ненадолго отключить звук и камеру. А после того как удается оторвать уставшие глаза от экрана в конце дня и поужинать, приходится лезть в школьный хромбук или приложение Seesaw, чтобы помочь детям с домашним заданием. Когда, наконец, мы добираемся до постели, то спрашиваем себя, наваливалась ли на нас такая усталость когда-нибудь до пандемии, но не можем вспомнить ничего похожего. И это еще если нам повезло заниматься делом, которое позволяет работать из дома, и у нас есть возможность организовать дистанционное обучение детей.

До пандемии мы проводили массу времени в сети, потребляя медиаконтент, общаясь друг с другом и развлекаясь играми. У нас появлялись новые, порою граничащие с зависимостью привычки, ни одна из которых не является безобидной. С началом пандемии положение только ухудшилось. Сдвиги в сложном человеческом поведении всегда с трудом поддаются пониманию, и ученые сейчас просто накапливают данные. Но если и до появления COVID-19 ситуация вызывала беспокойство, то после вряд ли стоит ожидать ее улучшения.

Влияние вируса на наше коллективное экранное поведение не слишком сложно заметить, но трудно понять. Сравнение времени просмотра новостей и информации о текущих событиях в сети взрослыми американцами в марте 2019 г., то есть до пандемии, и в марте 2020 г., в ее начале, показывает почти трехкратный рост. Время, потраченное на просмотр потокового видео, достигло исторического максимума в пасхальные выходные 2020 г., когда число заражений COVID-19 росло, а американцы старались отвлечься от новостей и переключиться на сетевые развлечения. По одной из глобальных оценок, дети проводили в два раза больше времени перед экраном в мае 2020 г., по сравнению с маем 2019 г. Такой, по выражению некоторых, COVID-эффект проявляется в увеличении времени, которое тратится на игры, социальные сети и приложения, связанные с учебой. Последствия измененного экранного поведения, наблюдаемого в течение года и больше по всему миру, могут быть ошеломляющими².

В какой мере? В этой книге я постоянно подчеркиваю, что корреляция – это не причинно-следственная связь. Однако когда мы говорим о сдвиге в использовании медиаресурсов, средств коммуникации и информационных технологий во время пандемии и видим, как нарушается течение жизни множества взрослых и детей, то перестаем удивляться данным о нарастающем кризисе психического здоровья, последствия которого могут более долговременными, чем последствия COVID-19.

Исследования свидетельствуют о беспрецедентном уровне стресса во время пандемии, и борьба с ним требует значительных психических ресурсов. Обзоры, проводимые по заказу правительства Великобритании, показывают, что если в период с июля 2019 г. по март 2020 г. признаки депрессии наблюдались у 10 % взрослых британцев, то в июне 2020 г. эта доля составила уже 19 %. Что касается Соединенных Штатов, то там доля взрослых с симптомами тревоги или депрессии выросла с 11 % в июне – декабре 2019 г. до 42 % в декабре 2020 г.³

Работа над этой книгой завершилась до того, как пандемия заперла сотни миллионов человек в своих домах с целью социального дистанционирования и еще больше усилила зависимость от медиаресурсов и технологий. Даже после преодоления кризиса ее воздействие на экранное время, многозадачность в медиапространстве и изменения поведения, связанные с цифровой эрой, скорее всего, не исчезнет. Как ни крути, а с точки зрения влияния цифровых технологий на нашу жизнь COVID-19 лишь усиливает давние тенденции и делает существующие проблемы более острыми.

Часть I
Прошитый
Мозг, настроенный на социальную связь

Глава 1
Мультимедийные устройства небезобидны

Просматривая онлайновую новостную ленту, я обратил внимание на заголовок: «Личность человека, засмотревшегося в гаджет и упавшего с обрыва в природном парке Сансет-Клифс, установлена». Это шокирующая и трагическая история.

Как выяснилось, погиб 33-летний мужчина из штата Индиана, гостивший у своих друзей в Сан-Диего. Свидетели рассказали, что он «уткнулся в гаджет, который держал в руках» и не видел, куда идет. Засмотревшись в смартфон или еще какое-то устройство, мужчина оступился, сорвался с 20-метрового обрыва и погиб на месте. Власти, конечно, еще раз призвали граждан не забывать, где они находятся при использовании цифровых мультимедийных устройств.

Этот случай, произошедший в 2015 г., не единственный пример того, как увлечение цифровыми гаджетами приводит к гибели людей или увечьям. Так, в том же году двое туристов скатились по ступеням Тадж-Махала, когда позировали для селфи. Один из них умер из-за травмы головы, а другой сломал ногу. В Испании мужчина настолько увлекся съемкой самого себя во время традиционного бега быков, что не успел отскочить в сторону и был затоптан. Женщина, набиравшая текст в телефоне, упала с пирса в озеро Мичиган. Другая женщина свалилась в фонтан в торговом центре из-за того, что на ходу пользовалась смартфоном. Ни одна из них серьезно не пострадала, однако фонтанная ныряльщица очень расстроилась, когда охрана торгового центра разместила видеозапись падения в социальной сети. Слышали бы вы, как смеялись охранники, прокручивая это видео снова и снова. К большому огорчению виновницы происшествия, видео с ее участием стало вирусным⁴.

Конечно, некоторые из этих примеров экстремальные, однако они ясно показывают, насколько серьезными могут быть последствия увлечения технологическими штучками. Многие из наших привычек в сфере медиаресурсов, средств коммуникации и информационных технологий приводят не только к росту числа несчастных случаев, но и к снижению производительности, разрушению взаимоотношений, усугублению проблем с психическим и физическим здоровьем. Помимо прочего, они осложняют ситуацию в области безопасности населения, а это уже затрагивает все общество. По существу, многие последствия нашего нового поведения настолько серьезны, что специалисты начинают говорить о них как о зависимости. Это свидетельствует о том, что внутреннее вознаграждение, связанное с применением технологий, заставляет мозг автоматически реагировать на сигналы приложений и звонки, не учитывая риски подобного поведения в определенных условиях.

Несмотря на кучу достоинств этих технологий, есть признаки того, что многие ощущают их негативное воздействие. Исследование потребителей в девяти странах, проведенное Ford Motor Company, показало, что 78 % женщин видят одну из причин недосыпания в технологиях, а 63 % взрослых считают, что технологии делают их менее терпеливыми и обходительными. Кроме того, согласно этому исследованию, порядка 80 % взрослых полагают, что социальные сети – это больше инструмент «создания имиджа», чем источник чего-то реально ценного. Иначе говоря, люди воспринимают выступления в сети в основном как нечто фальшивое или своекорыстное. В отчете об исследовании это называют «технологической спиралью», порожденной постоянным подключением к интернету, изменением характера нашего общения и непрерывным пребыванием в потоке развлекательного контента, рекламы, информации и зачастую дезинформации⁵.

Подчеркиваю: непрерывным.

Составители отчета Ford приходят к выводу, что по всем признакам в ответ на изменения технологического мира у нас возникли непростые отношения с мобильными медиаресурсами, средствами коммуникации и информационными устройствами. «Технологии продолжают развиваться с головокружительной быстротой, но при этом заставляют серьезнее задуматься об их влиянии на нашу жизнь», – говорит Шерил Коннелли, корпоративный футуролог компании Ford, во вступительной части отчета. По ее словам, все большее число людей уверены в том, что рост нашей зависимости от мобильных гаджетов негативно сказывается на обществе.

Мы все больше становимся отчужденными, разобщенными и склонными к депрессии. Меняется характер наших социальных связей и разума. Мы все реже сближаемся с небезразличными нам людьми и испытываем глубокие переживания. Любое изменение имеет свою цену. Наш коллективный баланс технологий и личной жизни необходимо корректировать в процессе выработки новой формы цифровой грамотности. Помимо освоения современных мобильных технологий и принятия связанных с ними выгод и удобств, мы должны трезво смотреть на усиление последствий адаптации к их использованию.

Сможем ли мы разобраться в движущих силах этих масштабных сдвигов в поведении, видя, как современные смартфоны перепрошивают наш мозг и изменяют жизнь? Прежде чем заглядывать вперед и пытаться восстановить баланс, нужно оглянуться назад и понять, как мы оказались в нынешней ситуации.

Наш изменяющийся мир

Чтобы оценить масштабный сдвиг в наших взаимоотношениях с современной медиатехнологией, необходимо ответить на один принципиальный вопрос: почему мультимедиа стали доминировать в нашей жизни?

В соответствии с одной убедительной теорией, предложенной социологом Тоддом Гитлином, в начале XX в., когда промышленная революция стала приносить плоды, американские рабочие и работодатели заключили негласную сделку. С одной стороны, рабочие могли, учитывая рост производительности, работать меньше и больше отдыхать. Во многих европейских странах они пошли именно этим путем и предпочли увеличить отпуск. С другой стороны, рабочие могли выбрать более высокую заработную плату. По мнению Гитлина, американские лидеры бизнеса и трудящиеся отдали предпочтение полным карманам.

Более высокая платежеспособность потребителей и новые технологии, ускоряющие производство, открыли перед компаниями возможность увеличения прибыли. Поскольку процесс замены старых видов продукции новыми заметно упростился, компании стали регулярно выводить на рынок улучшенные товары и услуги. Проблема заключалась в обеспечении спроса на них. Для стимулирования массового потребления была необходима массированная реклама. Компании обрушили на потребителя непрерывный поток сообщений, который постепенно начал проникать в коллективное сознание и формировать его. Как отмечает Гитлин, «картины продаваемых товаров мечты стали вездесущими. Даже те, кто участвовал в протестах против слишком продолжительного рабочего дня, видели счастье в приобретательстве, а не в отдыхе»⁶.

Сделать эти картины вездесущими позволила новая медиаплатформа, создавшая необходимые для рекламы каналы. Первоначально эта платформа включала в себя главным образом существующие за счет рекламы радиопрограммы, газеты и журналы. К середине столетия появилось телевидение, которое преобразило наши гостиные, добавив в них новости в прямом эфире, спортивные трансляции и развлекательные программы. Спонсируемые телевизионные программы всего лишь нескольких вещательных сетей сразу привлекли огромную аудиторию и стали приносить невиданные прибыли медиакомпаниям и фирмам, размещавшим рекламу. Со временем мы кардинально изменили свое поведение и начали поглощать намного больше медиаконтента, чем когда-либо раньше.

Когда телевидение стало более зрелым, массовый маркетинг совершил еще один грандиозный скачок. Появление кабельных каналов в качестве альтернативы и в конечном итоге замены эфирного телевещания привело к распространению развлекательных сетей и взрывному росту разнообразия программ для всех возрастов. Расширение контента принесло с собой более активное потребление медиаресурсов, увеличение аудитории и повышение доходов от рекламы. Постепенное расслоение этой аудитории дало толчок для проведения все более сложных медийных и рыночных исследований и «сегментирования» зрителей не только по возрасту, полу и месту проживания, но и по вкусам, предпочтениям и доходам.

Впрочем, несмотря на изменение медиатехнологий, предназначение некоторых вещей оставалось неизменным с 1950-х по 1990-е гг. Телефон был средством связи, компьютер – средством повышения производительности труда, а телевизор – устройством для развлечения. Все это подпитывалось ростом потребительского спроса и возможностей рекламы поддерживать спрос.

Появление персонального компьютера, интернета, а потом и смартфона перечеркнуло эти константы. Теперь экраны все чаще являются для людей сразу всем. Как бывший руководитель медийных и рыночных исследований, я непосредственно наблюдал за трансформацией современного потребителя медиаконтента и за воздействием смартфонов на характер нашего взаимодействия с медиаплатформами и контентом. Еще не так давно средства массовой информации были общим, неперсонифицированным инструментом. Организации старались охватить широкую и разнородную аудиторию массовой рекламой. Сейчас же эти организации вкладывают средства в целевой маркетинг. Они пытаются влиять на предпочтения индивидуального потребителя через персонализированное обращение, а не забивают эфир универсальными посланиями в надежде привлечь внимание всех без разбору.

Теперь у нас есть возможность выбирать, что смотреть, где именно, когда и как, да еще при таком разнообразии способов просмотра, которое невозможно было представить еще несколько лет назад. Это обернулось гигантским увеличением времени, посвящаемого медиаконтенту. Приведу как пример статистику компании Nielsen, старейшего и крупнейшего в мире поставщика данных по медиаактивности и покупкам потребителей, где я в течение нескольких лет занимал должность главного нейробиолога и исполнительного вице-президента. Nielsen оценивает использование медиаресурсов по десяти направлениям: прямая телетрансляция, потоковое видео, AM- и FM-радио, смартфоны (приложения и интернет), персональные компьютеры, цифровые видеозаписывающие устройства, DVD-плееры, планшеты (приложения и интернет), игровые видеоприставки и то, что относится к разряду «прочих» мультимедийных инструментов. Результаты исследований публикуются ежеквартально в бюллетене Total Audience Report. Они показывают, что менее чем за два десятилетия произошло кардинальное изменение времени потребления медиаконтента и типов используемых устройств. По данным Nielsen, в 2002 г. взрослые американцы тратили на просмотр и прослушивание медиаконтента в среднем около 48 часов в неделю, главным образом в виде телепрограмм, радиопередач и видеозаписей. К 2015 г. это время увеличилось почти до 64 часов в неделю. В 2016 г. взрослые американцы уделяли этому занятию уже 74,5 часа в неделю – по 10 часов и 39 минут в день – и использовали девять разных медиаустройств. А в 2018 г. продолжительность потребления медиаконтента достигла 11 часов в день. Иными словами, американцы сейчас тратят на медиаконтент чуть ли не в два раза больше времени, чем на работу при полной занятости!⁷

Что же позволило американцам отыскать дополнительные 30 с лишним часов в неделю на потребление медиаконтента в последние два десятилетия? Ответ простой: мобильные технологии и многозадачность в медиапространстве. Хотя телевидение продолжает доминировать в зрительских предпочтениях детей и взрослых, в Соединенных Штатах 2011 год был отмечен снижением среднего объема прямых телетрансляций, просматриваемых человеком в неделю. Это произошло впервые в истории исследований Nielsen, которые ведутся с 1950 г. Вместе с тем общий объем потребления медиаконтента вырос, а наибольший прирост пришелся на портативные персональные медиаустройства с доступом к интернету. Эти устройства с лихвой перекрыли сокращение времени просмотра телепрограмм, и главным среди них был смартфон⁸.

Новый первый экран

Сегодня мы уже почти забыли первые сравнительно «умные» телефоны с электронной почтой и выходом в интернет, прежде всего телефон BlackBerry от компании Research in Motion, предшественником которого в 2002 г. был пейджер с двухсторонней связью, и первое мобильное устройство Palm Treo, позволявшее отправлять электронные письма и автоматически набирать номера из списка контактов. Однако многие помнят поворотный момент в 2007 г., когда компания Apple представила карманный iPhone с оригинальным, интуитивно понятным сенсорным экраном, новейшей операционной системой и потрясающей, невиданной до того момента функциональностью. Потом появились другие, включая Google с операционной системой Android и Samsung с линейкой телефонов, наступающих на пятки гаджетам Apple.

Возможности смартфонов нового поколения захватили внимание пользователей, прежде всего доступом в интернет. Конечно, эти штучки были стильными, простыми в использовании и имели кучу полезных функций вроде отправки текстовых сообщений и воспроизведения музыки на ходу. Однако именно постоянное подключение к интернету и доступ к приложениям других поставщиков обусловили быстрое принятие и распространение смартфонов. Постоянная связь со всемирной паутиной распахнула врата расширяющейся вселенной цифровых продуктов и позволила пользователям потреблять любой сетевой контент. Такие инструменты, помимо прочего, открыли перед пользователями возможность создавать собственный медиаконтент. Теперь новоиспеченные производители медиаматериалов могли, как и старожилы медиарынка, продавать контент и ценную «интеллектуальную собственность» рекламодателям. Но подавляющая часть пользователей со смартфонами в карманах стала легкой целью для рекламы. Как заметил Джек Вакшлаг, бывший директор по исследованиям Turner Broadcasting, «мобильность смартфонов создает новые рынки времени, которые дают людям больше возможностей смотреть видеоконтент и потреблять рекламу»⁹. Все это еще сильнее стимулировало рост популярности смартфонов.

Продажи iPhone взлетели до небес, и в августе 2011 г. Apple стала самой дорогой компанией в мире, опередив Exxon Mobil. Это событие ознаменовало символический переход власти от нефти и энергии к информационной технологии, от тяжелой промышленности к коммуникациям, мультимедиа и данным. В 2018 г. Apple установила еще один рекорд и первой достигла рыночной капитализации $1 трлн. Между этими двумя вехами, летом 2016 г., смартфон тихо преодолел еще один рубеж, заняв в девятую годовщину с момента появления iPhone более 80 % рынка мобильных телефонов¹⁰.

Таким образом, смартфоны принесли нам новый эталон скорости принятия технологии человечеством. По мнению специалистов по истории техники, изменение скорости принятия (или проникновения) новинок служит хорошим индикатором уровня использования, который позволяет сравнивать темпы роста совершенно непохожих технологий. Когда речь идет о преобразующих технологиях, переход от 40-процентного проникновения к 75-процентному считается важной вехой. В Соединенных Штатах электричеству и телефону потребовалось больше 15 лет, чтобы увеличить проникновение с 40 до 75 %. У персональных компьютеров и интернета на это ушло около 10 лет¹¹. Чемпионом долгое время было телевидение – оно справилось с задачей за пять лет. По данным Nielsen и других исследователей, смартфоны преодолели расстояние между 40 и 75 % всего за три года. Потрясающее достижение.

Массовое распространение смартфонов принесло на медиарынок такие изменения, которых не ожидали руководители телеканалов и крупнейших компаний. Хотя темпы роста продаж смартфонов снижаются по мере насыщения рынка, расходы на цифровую рекламу продолжают увеличиваться, стимулируемые неутолимым аппетитом потребителей на новый контент и приложения, а также тем простым фактом, что мобильные устройства – это наилучший инструмент взаимодействия с пользователями. Как результат, в 2017 г. расходы на онлайновую рекламу впервые превзошли расходы на телевизионную рекламу¹². В мире рекламы мобильные устройства, подключенные к интернету, стали новым первым экраном, потеснив доминировавшее не одно десятилетие телевидение.

Хотя, на мой взгляд, подключение к интернету является ключевым фактором успеха смартфонов, я не хочу сбрасывать со счетов еще один фундаментальный аспект. Полноценные камеры смартфонов навсегда изменили наше отношение не только к фотосъемке и видеозаписи, но и к изображению самих себя и других. Мне было очень интересно видеть реакцию моей двухлетней дочери на случайную видеозапись в iPhone того, что она делала мгновение назад. Она замерла, улыбнулась, а потом со смехом воскликнула: «Папа, еще, еще!» Желая удовлетворить ее любопытство, я, конечно, подчинился.

К чему ведет возможность не только увидеть себя в таком раннем возрасте на видео или фото, но и тут же продемонстрировать его другим? Сегодняшняя молодежь с ее фильтрами в Snapchat, попсокетами и доступом к социальным сетям смотрит видео совсем не так, как смотрели подростки всего несколько лет назад. Как это влияет на зарождающееся чувство самоидентичности? По словам Стива Хаскера, одного из бывших руководителей Nielsen, «нынешним подросткам интереснее смотреть на себя, бьющего по мячу, чем на Дэвида Бекхэма [футбольную знаменитость], забивающего гол»¹³.

Поведение и привычки меняются не только у детей и подростков, но и у всех нас. В среднем американском домохозяйстве сейчас насчитывается 25 подключенных к интернету устройств, включая смартфоны, лэптопы, десктопы, стриминговые устройства, смарт-телевизоры, игровые системы, фитнес-трекеры. Результат – более значительное потребление мобильного медиаконтента, услуг цифровой связи и обработки данных, чем когда-либо раньше¹⁴. Это относится ко всему миру. Индия, Китай и страны Африки превращаются в «основном мобильные» и «исключительно мобильные» культуры по мере того, как смартфон становится более предпочтительным экраном, чем телевизор и персональный компьютер.

Мы к тому же используем смартфоны для доступа к мобильному контенту в таких местах, где это было немыслимо еще несколько лет назад. В результате рождается новое, имеющее серьезные последствия поведение, о котором я говорил и которое является одной из основных тем этой книги: многозадачность в технологической и медиасреде. Ныне мы можем пользоваться медиаресурсами, средствами коммуникации и информационными технологиями в магазине, в парке, в постели, во время движения по улице и сидя в автомобиле, да к тому же нередко во время управления им.

То, что было невозможно представить несколько лет назад, сегодня стало тем, без чего невозможно обойтись. Подчеркну еще раз: это не чисто американское явление. Хотя Соединенные Штаты являются лидером во всем, что касается общего потребления медиаконтента, интернет и смартфоны формируют аналогичные тенденции по всему миру. В то время как глобальное использование традиционных источников информации вроде телевидения, радио, газет и журналов сокращается, глобальное потребление медиаконтента и развлекательных программ через мобильные устройства растет невиданными темпами¹⁵.

Что заставляет нас потреблять так много медиаконтента? Как утверждали первые исследователи медиапространства в 1973 г., мы обращаемся к медиаресурсам по многим причинам: «Чтобы покрасоваться своей эрудированностью перед другими, чтобы получать информацию и рекомендации в повседневной жизни, чтобы планировать свой день, чтобы подготовиться в культурном плане к движению вверх по социальной лестнице и, наконец, чтобы убедиться в необходимости и полезности своей роли»¹⁶. Иными словами, медиаресурсы удовлетворяют множество субъективных (личных) и социальных потребностей.

В современном мире число этих потребностей лишь растет. Сегодня мы обращаемся к медиаресурсам не только за информацией, развлечениями и подтверждением чего-либо, но и для самовыражения, дружеского общения и эмоциональной подзарядки. Удовольствия, получаемые нами в медиапространстве, ныне более разнообразны и эмоционально насыщены, чем когда-либо. Способность мобильных медиаресурсов, средств коммуникации и информационных технологий удовлетворять так много потребностей и предлагать так много удобств чуть ли не повсеместно приводит к появлению новых привычек, которые быстро трансформируют то, как мы живем, любим и работаем. Несмотря на несомненный положительный эффект, эти новые привычки изменяют наш мозг и поведение, причем осязаемым образом и с непредвиденными издержками и последствиями.

Медиаресурсы как регулятор настроения

Осенью 2011 г. моя компания Innerscope Research взялась за реализацию захватывающего нового проекта. Мы первыми попытались использовать подходы нейробиологии в поисках ответа на вопросы, связанные с потреблением медиаконтента и маркетингом в меняющемся мире. Нам предложили провести глубокое исследование для компании Time Inc., издателя журналов Time и People. Бетси Франк, одна из руководителей компании Time и лидер в сфере медиаисследований, хотела понять процессы, происходящие в быстро эволюционирующем медиаландшафте, и получить представление о том, как потребители разных поколений пользуются новыми цифровыми устройствами. Чтобы действительно увидеть происходящие изменения, ей требовались новые технологии исследования.

Innerscope спланировала исследование, предполагавшее пассивный мониторинг потребления медиаконтента в двух группах населения, одной из которых были цифровые аборигены, а другой – цифровые иммигранты. К цифровым аборигенам отнесли молодых людей, родившихся после 1990 г., выросших в цифровую эру и не представлявших себе мир без интернета. Считалось, что они в большей мере интересуются цифровыми медиаплатформами с доступом к интернету, а «традиционные медиа» (то есть медиаресурсы без подключения к интернету) их не так привлекают. Цифровые иммигранты – это люди, родившиеся, как и я, задолго до 1990 г. Они помнят времена, когда доминировали традиционные медиа, а об интернете даже не слышали. Цифровым иммигрантам пришлось приспосабливаться к цифровой эре.

Участниками исследования были жители Бостона и его пригородов. Все они имели смартфон и iPad и получали плату за то, что должны были вести обычный образ жизни, но при этом носить специальные очки с камерой, которая непрерывно записывала происходящее в течение полутора дней, пока шел эксперимент. Кроме того, на испытуемых надевали биометрический пояс, который фиксировал их физиологическую реакцию на происходящие события. В общем, исследование было амбициозным и носило технический характер. После завершения полевой работы нас ожидала грандиозная задача расшифровки и анализа данных, собранных более чем за 300 часов. Мы называли ее «Биометрическим портретом одного дня из жизни»¹⁷.

Полученные результаты изменили мое представление о появившихся медиапривычках и их влиянии на наше поведение и мозг. Что касается времени, которое посвящалось медиаресурсам, то здесь наши данные по обеим группам вполне согласовывались с общенациональной статистикой. В среднем участники исследования отводили две трети своего нерабочего времени на потребление того или иного медиаконтента. При этом, несмотря на примерное равенство количества времени по группам, цифровые аборигены, оправдывая свое название, проводили его львиную долю с цифровыми устройствами, а цифровые иммигранты больше внимания уделяли газетам, журналам, радио и телевидению.

Но это было вполне ожидаемо. Что удивляло, так это характер взаимодействия участников исследования с медиаресурсами. В процессе анализа в глаза бросилось нечто любопытное: участники обеих групп без конца перескакивали с одной медиаплатформы на другую. Хотя быстрое переключение между мультимедийными устройствами было характерным для всех, у меня возник вопрос: можно ли считать, что цифровые аборигены делают это более активно? Другими словами, есть ли у двух групп разница в продолжительности периода медиавнимания (этот термин придумали мы)?

Было понятно, что мы смотрим на эволюцию многозадачности в медиапространстве с уникальной точки зрения, и наши находки достойны цитирования в заголовках новостей¹⁸. Цифровые иммигранты, более возрастные люди, переключались с одного мультимедийного устройства на другое в среднем 17 раз в час, что дает среднюю продолжительность периода медиавнимания порядка трех с половиной минут. В отличие от них более молодые цифровые аборигены переключались в среднем 27 раз в час, то есть практически через каждые две с четвертью минуты. Это потрясающее 60-процентное повышение частоты переключения привело к колоссальному сокращению продолжительности периода медиавнимания всего за одно поколение.

Биометрическая часть исследования была не менее интригующей. Наша биометрическая аппаратура регистрировала в реальном времени последовательное изменение частоты сердечных сокращений и электрической активности кожи участников – два физиологических индикатора эмоционального состояния. Кроме того, мы синхронизировали биометрические данные и видеозапись с камер в очках. Это позволило нам анализировать колебания эмоционального состояния пользователей в процессе потребления различных видов медиаконтента на протяжении дня.

Как и ожидалось, цифровые аборигены в среднем более эмоционально взаимодействовали с цифровыми медиаплатформами, а цифровые иммигранты – с традиционными медиаплатформами. Это было неудивительно с учетом того, что цифровые аборигены проводят больше времени с цифровыми платформами: наши эмоции определяют поведение.

Неожиданностью стало то, что и цифровые аборигены, и цифровые иммигранты демонстрировали более сильную эмоциональную реакцию, когда продолжительно пользовались одной платформой, отказавшись от многозадачности в медиапространстве. Это дает основание полагать, что при фокусировании внимания на одной платформе наша эмоциональная реакция оказывается более динамичной: взлеты становятся выше, а падения – ниже. Многозадачность в медиапространстве ограничивает как взлеты, так и падения, однако усредненная эмоциональная реакция при этом более интенсивна. В результате мы имеем не такое быстрое, но более стабильное нарастание эмоционального ответа.

Это заставило нас задуматься. Что толкает потребителей к такому частому перескакиванию с одной медиаплатформы на другую, если это притупляет эмоциональные всплески? Какое вознаграждение мозг получает от многозадачности? Ответ, просматривавшийся в полученных данных, обрел более ясные очертания после дополнительных исследований, проведенных в условиях нашей лаборатории. Оказалось, что люди переключаются с одного медиаресурса на другой, когда интенсивность их эмоциональной реакции начинает падать, а уровень возбуждения снижаться. Иными словами, потребители медиаконтента переключаются, когда им становится скучно.

Наши мобильные устройства, как выяснилось, принесли с собой так много возможностей для получения вознаграждения, так много причин воспользоваться ими, что превратились в неиссякаемый источник эмоционального возбуждения. Чем чаще мы переключаемся со смартфона на планшет, тем меньше вероятность падения интенсивности эмоциональной реакции и тем быстрее восстанавливается состояние эмоционального возбуждения. Это помогает объяснить, почему в одном исследовании за другим мы наблюдаем, как использование смартфонов и проявление многозадачности в медиапространстве во время просмотра традиционной телепередачи резко возрастают в рекламные паузы. Мы ищем в телевизоре программы, которые интересны и увлекательны для нас, а реклама, хотя она иногда тоже цепляет внимание, чаще всего просто скучна.

Благодаря цифровым устройствам нам теперь не нужно мириться со скукой. Все мы привычно хватаемся за смартфоны при первом же намеке на скуку: когда стоим в очереди в магазине, когда едем в лифте, в автобусе или автомобиле. Чем чаще мы переключаемся на новую и более интересную задачу, тем чаще наш мозг получает вознаграждение. Однако у всего есть оборотная сторона. На самом деле это попытка догнать собственный хвост. В результате избавления от скуки с помощью цифровых устройств мы становимся менее терпимыми к скучным задачам и, следовательно, легче поддаемся скуке. Это замкнутый круг. Мы научились справляться со скукой и другими неприятными чувствами с помощью мобильных мультимедийных устройств, средств коммуникации и информационных технологий, но, как будет показано дальше, эти инструменты сами становятся источником плохого настроения.

Хорошая и плохая новость

Исследование, проведенное по заказу Time Inc., позволило по-новому взглянуть на причины многозадачности в медиапространстве. Порою возможность получения удовольствия и вознаграждения от эмоционального взаимодействия движет нами не меньше, чем стремление справиться с недостатком эмоционального возбуждения и скукой.

Вместе с тем это исследование оставило открытыми серьезные вопросы, связанные с сокращением продолжительности периода медиавнимания у разных поколений. Можно ли утверждать, что мозг цифровых аборигенов имеет другую прошивку из-за потребляемого ими медиаконтента и используемых технологий? Является ли другая продолжительность периода медиавнимания продуктом другого мозга, то есть мозга, изменившегося под влиянием окружающего мира? Или различия объясняются просто изменениями предпочтений или физиологии, происходящими с возрастом? Другими словами, если повторить исследование через несколько лет, сохранят ли повзрослевшие цифровые аборигены более короткий период медиавнимания, демонстрируя групповой эффект? Может ли оказаться, что молодые люди имеют более короткий период медиавнимания, но по мере взросления и развития мозга концентрация внимания у них улучшается, то есть проявляется возрастной эффект? Групповой, или когортный, эффект означает, что цифровые аборигены имеют более короткий период медиавнимания в результате не исчезающих с возрастом общих для их группы особенностей, например пристрастия к цифровым устройствам. Возрастной же эффект предполагает отсутствие поколенческих особенностей, то есть отсутствие специфичных различий мозга у цифровых аборигенов и иммигрантов.

В конце 2016 г., почти через пять лет после первоначального исследования, Innerscope была приобретена компанией Nielsen. Получив доступ к более значительным массивам данных и ресурсам, мы смогли повторить исследование на более значительной выборке¹⁹. Оно подтвердило наличие и группового, и возрастного эффекта. На наш взгляд, у новых результатов была и положительная, и отрицательная сторона.

Сначала скажу о хорошем. Через пять лет после состоявшегося в 2011 г. исследования в новой выборке из тех же двух групп с очень близкими характеристиками различия продолжительности периодов медиавнимания сохранились: у более возрастных участников она была в среднем больше. Из этого можно сделать вывод, что по мере того, как мозг становится более зрелым, мы обретаем способность фокусировать внимание дольше²⁰.

Теперь о плохом. В новом исследовании у самых возрастных участников мы заметили небольшое сокращение продолжительности периода медиавнимания по сравнению с наиболее возрастными участниками предыдущего исследования. Помимо прочего, разница в продолжительности периода медиавнимания у более возрастной группы по сравнению с молодой группой в новом исследовании была меньше, чем прежде, несмотря на более значительное возрастное различие. Поскольку оба исследования имели сравнительно небольшие масштабы, результатам вряд ли стоило придавать слишком большой вес, однако они заставили нас задуматься. Из них следовало, что по мере проникновения медиатехнологий в нашу жизнь и все большего распространения многозадачности в медиапространстве мы становимся менее терпимыми к скуке, а продолжительность периода медиавнимания во всех возрастных группах сокращается. Похоже, что у всех нас в какой-то мере изменяется прошивка.

Беспокойство вызывает также то, насколько короток период медиавнимания в обоих исследованиях: его средняя продолжительность не достигает и трех минут. Уверенно говорить, что это очень мало, можно только после сравнения наших результатов с исследованиями аналогичных задач. Такие сравнения очень важны при оценке продолжительности периода медиавнимания: исследователь должен тщательно учитывать особенности изучаемой задачи, поскольку это влияет на ожидаемое количество внимания. Что бы мы ни изучали – экзаменационный процесс, подготовку отчета на работе, оплату счетов или участие в видеоигре, – продолжительность периода медиавнимания всегда сильно зависит от задачи. В нашем случае задачей является взаимодействие с одной медиаплатформой, когда под рукой есть другая медиаплатформа или устройство.

Поскольку многозадачность в медиапространстве – сравнительно новое поведение, а исследование ее – дорогое удовольствие, очень трудно отыскать что-то сопоставимое, позволяющее встроить наши результаты в контекст. Как бы то ни было, одно из исследований 2008 г. служит хорошим ориентиром. Это исследование было посвящено изучению влияния фоновой работы телевизора на игру детей. В нем измеряли продолжительность периода медиавнимания у годовалых и трехлетних детей, когда они занимались игрушками, а рядом находился работающий телевизор. Хотя это нельзя назвать точным эквивалентом того, что исследовал я в Innerscope и Nielsen, методы определения продолжительности периода медиавнимания были очень схожими.

Исследование 2008 г. показало, что у трехлеток средняя продолжительность периода медиавнимания составляет 1,8 минуты²¹. Сравнив это с нашими результатами, мы увидели, что у цифровых аборигенов продолжительность периода медиавнимания лишь на 22 % больше, чем у трехлеток, а у цифровых иммигрантов – на 56 %. Это свидетельствует, грубо говоря, о том, что по продолжительности периода медиавнимания сегодняшняя молодежь намного ближе к трехлетним детям, чем к взрослым людям. Хотя такое сравнение не идеально (несомненно, требуются дополнительные исследования), его результаты говорят о том, что с распространением мультимедийных устройств значительно расширилась многозадачность в медиапространстве, а наша коллективная продолжительность периода медиавнимания не слишком приблизилась к зрелости.

Каковы последствия сокращения продолжительности периода медиавнимания? В нашем исследовании 2011 г. для компании Time с онлайновым опросом 1700 взрослых участников по всей стране сделан вывод о том, что цифровые аборигены легче поддаются скуке, легче отвлекаются и с большей вероятностью начинают нервничать, чем цифровые иммигранты. Мы не можем наверняка назвать все причины таких различий, однако опрос показал, что цифровые аборигены намного чаще цифровых иммигрантов носят с собой смартфоны из комнаты в комнату, называют смартфон первой вещью, к которой они обращаются, проснувшись среди ночи, и «предпочитают обмениваться текстовыми сообщениями вместо живого разговора»²². Взаимосвязь эмоционального стресса и зависимости от цифровых инструментов усилилась к исследованию 2018 г., во время которого американские подростки сообщали о том, что их одолевает «умеренная» или «сильная» скука и тревога, когда у них нет с собой смартфона в течение дня²³. Такие результаты указывают на то, что частое использование медиаресурсов в качестве регулятора настроения не обходится без последствий для психики.

В заключительном разделе отчета для компании Time мы указали на необходимость использования более сложных методов исследования и моделей с уклоном в сферу когнитивной психологии и бихевиористики для получения ответа на вопрос: почему так быстро растет потребление медиаконтента в разрезе платформ, культур и поколений? В последующие годы проблемой перестройки мозга под влиянием поведенческих изменений заинтересовались представители самых разных дисциплин. В результате начала вырисовываться модель взаимодействия, показывающая, как новые медиаресурсы, средства коммуникации и информационные технологии воздействуют на нас на физиологическом уровне.

Мы только приближаемся к пониманию последствий массированного изменения привычек в медиапространстве и закономерностей потребления медиаконтента, которое произошло после появления смартфонов в нашей жизни. Ясно одно: это изменение – новая константа, и благодаря нейропластичности, сохраняющейся всю жизнь, мозг продолжает меняться в ответ на появление новых медиаресурсов и технологий у всех людей, независимо от возраста.

Точные причины, по которым наш мозг так чувствителен к медиараздражителям, не всегда легко описать. На некоторые базовые вопросы ответы нам известны, а в остальных случаях остается строить предположения на основе имеющейся информации. Что касается вопросов, почему наш мозг реагирует на смартфоны и связанные с ними технологии именно так, а не иначе, то в определенной мере ответы дает взгляд в прошлое. Однако для этого недостаточно вспомнить 2011 год, вывод iPhone на рынок или зарождение интернета. Нам нужно обратиться к началу истории человечества, когда люди еще не считали технологию неотъемлемой частью своего существования.

Глава 2
Могущество префронтальной коры

Представьте, что в поисках пищи вы перебираетесь из сравнительно теплого южного полушария в более прохладные северные широты вместе со своими сородичами, первобытными людьми. Вы устали, замерзли и проголодались. В какой-то момент вам на пути встречается небольшая группа не очень рослых созданий, во многом похожих на вас. Вы не понимаете их языка и обычаев.

Это, скорее всего, неандертальцы или денисовцы, первые человекоподобные существа, которые покинули Африку и перебрались соответственно в Европу и Азию. Они жили там уже сотни тысяч лет до того, как вид Homo sapiens тоже покинул Африку и в конечном итоге захватил мир. Что нам известно о том, почему наш вид выжил, а эти древние гоминины нет? На этот счет существует множество теорий, однако ключевым фактором – источником адаптивного преимущества современного человечества, – скорее всего, является мозг, а точнее его префронтальная кора.

Ископаемые останки неандертальцев дают вполне ясное представление о нашей далекой родне, поскольку они достаточно многочисленны, да к тому же неандертальцы обитали в тех же самых местах, что и люди, на протяжении десятков тысяч лет. Физически неандертальцы отличались от людей более низким ростом, бочкообразной грудной клеткой и более светлой кожей. Голова у них также имела другую форму – более мощные челюсти, глаза большего размера и более покатый лоб. Их мозг приближался по размеру к человеческому, но отличался по строению. Например, эволюционисты-теоретики утверждают, что у неандертальцев были не только более крупные глазницы, но и более развитые затылочная доля и другие области мозга, отвечающие за обработку зрительных образов. Ночи в Европе были намного темнее, а дни – более облачными, чем в Африке, поэтому сильно развитое зрение давало неандертальцам преимущество в условиях слабого освещения²⁴. Однако крупные глаза и способность хорошо видеть имели свою цену. Мозг неандертальцев обладал более развитой задней частью, которая отвечала за обработку зрительных образов, и, соответственно, менее развитой передней частью, которую называют префронтальной корой²⁵.

Префронтальная кора, находящаяся за лобной костью и не очень большими глазницами, – это самая развитая часть мозга современного человека. Уникальность префронтальной коры по сравнению с другими областями мозга трудно переоценить. На нее приходится почти 35 % серого вещества коры головного мозга, и она поглощает непропорционально большую долю калорий, которые мы потребляем²⁶. Считается, что это самая «подключенная» часть коры головного мозга человека с высокой плотностью связей почти со всеми другими областями мозга, особенно с центрами эмоций и вознаграждения подкорки. Анатомически префронтальная кора играет главную роль в активации, подавлении и координации функционирования широкого набора сложных систем мозга, лежащих в основе огромного множества способностей человека. В действительности префронтальная кора выполняет так много функций, что трудно в полной мере оценить ее значение для нашего мыслительного процесса, эмоционального состояния и поведения²⁷.

Одна из ключевых ролей префронтальной коры – организация того, что психологи и нейробиологи называют исполнительной функцией. Этим очень емким термином описывают то, что составляет фундаментальную часть нашей жизни. Проще говоря, под исполнительной функцией понимается способность формировать в уме разные планы и исполнять их (или отказываться от исполнения) с помощью широкого набора целенаправленных мыслительных процессов и действий²⁸. В этом смысле префронтальная кора является критически важным координатором нашей жизни. Для описания мозга и его сложности придумано немало метафор, но для префронтальной коры самым подходящим будет, пожалуй, образ дирижера оркестра.

Префронтальная кора управляет и гармонизирует работу различных областей мозга в зависимости от того, что происходит вокруг: поднимает темп духовых музыкальных инструментов здесь, приглушает звучание ударных там. Вместо дирижерской палочки она использует электрические импульсы и нейромедиаторы для координации деятельности и поддержания связи с разными областями мозга. Именно таким образом префронтальная кора контролирует внимание, извлекает информацию из наших эмоций и центров вознаграждения, а также оценивает накопленный опыт в центрах памяти. Этот опыт – сумма навыков, которые определяют сложные формы поведения, необходимые нам для выживания, социальной адаптации и успеха в непростом мире.

Что касается внимания, то здесь дирижер игры нейронов в мозге должен включать и выключать разные элементы в четко определенные моменты, иначе не удастся получить мелодию и подавить шум. Наша способность фокусироваться зависит от торможения ответной реакции (то есть от контроля побуждений, или самоконтроля). Торможение, активируемое префронтальной корой, позволяет подавлять мысли и поведение, которые отвлекают нас, и, таким образом, концентрировать внимание на текущей задаче. Устойчивость внимания критически важна для обучения, запоминания и успеха. Как мы увидим дальше, современная многозадачность в медиапространстве и сфере технологий подрывает ее.

Центры эмоций мозга взаимосвязаны с орбитофронтальной частью коры, которая, по всей видимости, у первобытных людей была более развитой, чем у других гоминин. Эта область дает нам возможность связывать мысли, воспоминания и переживания с соответствующими эмоциональными состояниями²⁹. Способность испытывать эмоции и распознавать эмоциональные состояния других позволяет устанавливать прочные социальные связи, которые имеют огромное значение для сложных форм взаимодействия и сотрудничества людей друг с другом. Префронтальная кора помогает регулировать и интерпретировать отрицательные эмоции и определяет наше умение испытывать эмпатию и действовать в интересах других. Она активируется, когда мы смотрим на младенцев и любимых людей. Как будет показано в следующих главах, существует корреляция между размером префронтальной коры и размером групп у различных биологических видов³⁰. Использование мультимедийных устройств для управления эмоциями и регулирования настроения изменяет характер того, как мы живем и относимся друг другу.

Наконец, взаимосвязь префронтальной коры с системой памяти позволяет нам объединять разрозненные внешние события в связную историю, подобно тому как разные музыкальные темы складываются в единую симфонию. Однако, в отличие от настоящего дирижера, который обычно управляет исполнением одного произведения зараз, префронтальная кора имеет доступ к большому множеству аранжировок, хранящихся в нашей памяти, и может мгновенно обращаться к ним и воспроизводить с любого места. Мы, кроме того, умеем импровизировать, опираясь на воспоминания, и адаптироваться к изменению ситуации. Способность формировать новые воспоминания и обращаться к старым лежит в основе обмена знаниями между людьми, управления рисками, принятия решений и стратегического мышления. Далее мы увидим, как доступ к огромному массиву информации через интернет меняет характер накопления и использования опыта и знаний.

У неандертальцев и других древних гоминин не было такой большой, насыщенной связями префронтальной коры, которой обладали предки современного человека³¹. Пожалуй, именно это было их уязвимым местом. Люди лучше концентрировались, имели более сложные эмоциональные взаимоотношения и использовали воспоминания на более высоком уровне. Все это позволяло им учиться на прошлом и планировать будущее. Как выразился Робин Данбар, исследователь из Оксфордского университета, неандертальцы «были очень, очень умными, но все равно не дотягивали до Homo sapiens»³².

Уникальная способность наших предков взаимодействовать с окружающим миром, поддерживать устойчивое внимание, управлять эмоциями, вспоминать и обмениваться информацией, а также устанавливать прочные социальные связи была, по всей видимости, достаточной для того, чтобы «склонить чашу весов в их пользу, когда условия жизни начали ухудшаться в конце последнего ледникового периода», поясняет Данбар, имея в виду период резкого изменения климата. Древние предки современного человека использовали возможности своей большой префронтальной коры для адаптации. А вот у неандертальцев, денисовцев и других древних гоминин не было шансов выжить.

Помимо проблемы, связанной со зрением, причиной еще одного различия мозга людей и других гоминин могла быть структура древних человеческих сообществ. В соответствии с одной из теорий, более теплый климат привел к повышению плотности заселения Африки, что способствовало формированию прочных социальных связей, более длительным отношениям и участию обоих родителей в воспитании детей. Как результат, более продолжительный период выкармливания и развития неокрепшего мозга детей древнего человека принес им со временем конкурентное преимущество.

Это предположение получило название «гипотеза социального мозга». В соответствии с ним социальная ориентированность мозга современного человека имеет нейробиологическую основу и такое могущество, что вполне могла изменить ход нашего существования на планете. Гипотеза социального мозга, в частности, исходит из того, что более развитая префронтальная кора появилась у нас под влиянием интенсивного социального соперничества в условиях высокой плотности популяции первобытных людей. А усиление социального соперничества является результатом усложнения социальной структуры, в том числе результатом появления идеи социального статуса, связанного с репродуктивным успехом³³. Сильные социальные связи и формирование сложных социальных сетей создали условия для более активного воспитания детей в течение более продолжительного периода. Усложнение социальной структуры также привело к усилению обмена знаниями, который способствовал изобретению более совершенных орудий. С ростом средней продолжительности жизни людей и развитием технологий усиливалось их доминирование и влияние на планете. Ну а неандертальцы и денисовцы, хотя они не так уж редко скрещивались с людьми, исчезли навсегда.

Человеческий мозг с его огромной префронтальной корой, этим дирижером нейронных симфоний и концертмейстером оркестра остальных долей мозга, позволяет переходить от импульсивных побуждений к обдуманным действиям, от рассеянности к концентрации внимания, от пассивного реагирования к осмыслению. Префронтальная кора не порождает эмоции, однако она критически важна для интерпретации нашего эмоционального мира. Именно она помогает различать гнев и сочувствие, социальную боль и социальный комфорт. Она также имеет ключевое значение для нашей способности усваивать новую информацию и обращаться к воспоминаниям. К тому же, как мы увидим, от нее зависит переход от привычки к зависимости.

Каким бы замечательным ни был человеческий мозг, непонятно, как на него влияют технологии, создаваемые и используемые в цифровую эру. Префронтальная кора, самый ценный ресурс нашего мозга, испытывает интенсивное давление в эпоху отвлекающих факторов, а мы рискуем нарушить гармонию своих симфоний и превратить их в какофонию.

Ранний опыт, стойкий эффект

В начале 1980-х гг. румынский диктатор Николае Чаушеску столкнулся со сложной проблемой. Он сделал серьезную ставку на экономическую стратегию, которая предусматривала массовое строительство нефтеперерабатывающих заводов на деньги, заимствованные у западных стран. Однако прогнозная производительность труда оказалась слишком завышенной, и вскоре в строительстве производственных объектов начались задержки. Неудачными были не только эти инвестиции, стране пришлось тратить деньги на восстановление после сильного и неожиданного землетрясения. Долговое бремя стало непомерным.

В стремлении исполнить кредитные обязательства Чаушеску ввел в стране режим строгой экономии и распорядился отправлять на экспорт львиную долю промышленной и сельскохозяйственной продукции. Это привело к массовому дефициту продуктов питания, топлива и электричества, который опустошил румынскую экономику и обрушил уровень жизни людей. Ситуацию ухудшало и то, что за последние два десятилетия население страны сильно выросло. В 1960-х гг. Чаушеску пытался стимулировать экономический рост путем увеличения рождаемости, для чего противозачаточные средства и аборты были запрещены. Дефицит предметов повседневного спроса, помноженный на взрывной рост населения, обострил экономическую катастрофу.

Из-за того что родители не могли прокормить даже себя, десятки тысяч детей в Румынии оказались в детских домах, которые из-за недостаточного финансирования с трудом обеспечивали их такими необходимыми вещами, как тепло и питание. Сообщения об отсутствии там заботы, антисанитарии и длинных рядах кроваток с плачущими младенцами просочились на Запад. Долг был полностью погашен в 1989 г., однако румыны взбунтовались, и Чаушеску пришлось спасаться от разгневанной толпы на вертолете. Вскоре после этого его вместе с женой и еще одним высокопоставленным политиком схватили и расстреляли.

Год спустя новостная телевизионная программа «20/20» выпустила в эфир первую видеозапись ужасающих условий, в которых находились почти 100 000 детей. Западные гуманитарные организации и психологи потянулись вереницей в страну для оказания помощи. Однако некоторые исследователи увидели в этом возможность пойти дальше оказания срочной помощи. Они решили воспользоваться случаем для поиска ответа на вопрос о том, какое влияние на развивающийся мозг оказало такое шокирующее отсутствие заботы в младенчестве³⁴.

Известно, что младенчество является критически важным периодом для развития мозга. Это ясно на интуитивном уровне, а кроме того, есть немало данных, подтверждающих то, о чем нам говорит опыт. Современная возрастная нейробиология дает подробное представление о том, с какой удивительной скоростью растет молодой мозг. По оценке исследователей Гарвардского центра по развитию ребенка, в первые годы жизни у детей каждую минуту образуются миллионы нейронных связей, именно поэтому они преодолевают вехи развития так быстро³⁵.

Развитие идет в определенной последовательности. Каждый из нас проходит один и тот же путь, и здоровые малютки подходят к определенным вехам примерно в одном и том же возрасте. В первые месяцы жизни у младенца формируются сенсорные проводящие пути для зрения и слуха в задней части мозга. За этим следует развитие областей за префронтальной корой, которые управляют крупной и мелкой моторикой, позволяющей младенцу в конечном итоге садиться, указывать на предметы и исследовать мир. К концу первого года появляются признаки развития речи – лепет и первые слова, а также некоторые высшие когнитивные функции, включая другие коммуникационные навыки, примитивные пространственные отношения и распознавание объектов.

Нейронный расцвет и развитие продолжаются с головокружительной скоростью примерно до четырехлетнего возраста, при этом особенно сильно увеличивается объем, толщина и площадь поверхности коры головного мозга. Рост продолжается и после, но уже более медленно. К шести годам мозг становится в четыре раза больше, чем он был при рождении, а его объем достигает примерно 90 % от объема мозга взрослого человека³⁶. Но это не конец истории. Сейчас мы знаем, что человеческий мозг очень динамичен, появление новых нейронных связей и другие структурные изменения происходят в нем на протяжении всей жизни вплоть до момента смерти³⁷. К тому же, хотя многие области мозга практически достигают зрелости к первым годам учебы в школе, префронтальная кора продолжает существенно меняться и впоследствии. Рост этой важнейшей области мозга продолжается еще два десятилетия.

Таким образом, современная нейробиология говорит нам, что развитие мозга не ограничивается детством. В действительности мы постоянно перепрошиваем себя. Следует заметить, однако, что развитие мозга – хрупкий процесс, на который заметно влияют внешние факторы, как серьезные, так и не очень. Человеческий мозг особенно чувствителен на начальном этапе развития. Кто-то должен довольно долго заботиться о нас, кормить, мыть и защищать, чтобы наш мозг стал зрелым, позволил жить самостоятельно и заботиться о ком-то еще. Другими словами, крепкие социальные связи принципиально важны для формирования здорового мозга.

Именно здесь массовое отсутствие заботы о румынских сиротах выходит на передний план. Если развитие младенческого мозга настолько хрупко и если внимание и забота взрослых так необходимы для удовлетворения базовых потребностей и закладывания фундамента нашей социальной жизни, то как на нас скажется прерывание, сокращение объема или полное отсутствие заботы? Что, иначе говоря, происходит, когда дети лишены постоянной социальной связи с сообществом тех, кто может позаботиться о них?

Значение привязанности в раннем возрасте

Одним из лидеров в сфере понимания процесса развития мозга, социальных отношений и связанных с этим нейробиологических механизмов является Дэн Сигел, психиатр из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Сначала я узнал о Сигеле по его книге «Растущий мозг»² (The Developing Mind, 1999), а позднее познакомился с ним самим³⁸. В этой книге он рассказывает о нейробиологических корнях социальной связи с родителями и воспитателями, которая возникает в момент рождения, а потом распространяется на друзей, любимых и родственников и не исчезает у нас до последнего вздоха. Опираясь на теорию привязанности, сформулированную британским психоаналитиком Джоном Боулби, Сигел показывает, что склонность к социальной связи, особенно в раннем возрасте, заложена в нашей биологической природе. Мы инстинктивно хотим устанавливать особые социальные связи и чувствовать, что они прочные.

Боулби и другие исследователи в развитие работы Зигмунда Фрейда стали в 1960-х гг. высказывать предположения о том, что детские взаимоотношения с родителями и воспитателями определяют многие формы нашего поведения и способность устанавливать социальные связи, составляющие основу близких отношений в последующей жизни. В этом и заключается главная идея теории привязанности. Попросту говоря, она предполагает, что надежная, стабильная, чуткая личная забота позволяет детям вырабатывать безопасную форму привязанности, которая характеризуется тонким эмоциональным регулированием, готовностью зависеть от других и высоким уровнем комфорта, связанным с близкими отношениями. Все эти качества очень ценны с точки зрения поддержания социальных связей на протяжении жизни.

На другом конце спектра нестабильная, эмоционально отстраненная или нечуткая забота приводит к формированию менее безопасной формы привязанности, для которой характерны постоянная боязнь того, что тебя покинут, плохое эмоциональное регулирование, неприятие социальной близости и стремление избежать близких отношений. Из теории привязанности следует, что дети накрепко усваивают первый опыт отношений, и он впоследствии ложится в основу их эмоций и представлений о социальных связях. В свою очередь эти эмоции и представления влияют на текущую способность мозга регулировать эмоциональный настрой, участвовать в здравом исследовании мира и взаимодействовать с окружающими³⁹.

Недостаток привязанности и слабые социальные связи, причиной которых является ненадлежащая забота в раннем возрасте, могут разрушать нашу способность воспринимать и обрабатывать то, что Сигел называет «потоком информации» между людьми. Этот поток критически важен для формирования длительных связей и здорового развития. Наиболее значимые причины прерывания потока социальной информации, которые нередко относят к неблагоприятным жизненным событиям, включают в себя потерю родителя, развод, опасную для жизни болезнь, психическое расстройство у кого-либо из родителей, физическое или сексуальное насилие. Такие неблагоприятные события могут оказывать на нас влияние на протяжении всей жизни, независимо от того, на каком этапе развития они произошли.

Такова, по крайней мере, теория: наша ранняя социальная связь сильно влияет на мозг и на то, как мы взаимодействуем с окружающими в последующей жизни. Есть ли возможность доказать это на фактах? Многие ученые сейчас пытаются разобраться в последствиях ранней социализации, изучая ее воздействие на нейронные пути в мозге, которые, как считается, имеют значение для формирования сильных социальных связей.

Рассмотрим два исследования, подтверждающие, что ранняя привязанность серьезно сказывается на нашем поведении во взрослом состоянии. В одном из них, опубликованном в 2000 г., в течение 20 лет велось наблюдение за группой младенцев из белых семей, относящихся к среднему классу. Ученые поставили перед собой задачу оценить стабильность стилей привязанности участников во времени. Они использовали испытанные критерии для определения качества привязанности и ее стиля сначала в младенческом возрасте, а потом у молодых людей через два десятилетия. Так вот, у более чем 70 % взрослых участников характер привязанности оказался таким же, каким он был в младенчестве. В остальных случаях главной причиной изменения были неблагоприятные жизненные события, что подтверждает основные положения теории привязанности⁴⁰.

Другое исследование, о котором рассказывает Роберт Уолдингер, врач-психиатр Массачусетской больницы и руководитель Гарвардской программы изучения развития взрослых, является одним из самых продолжительных в истории. Работа Уолдингера предусматривала наблюдение за 81 участником мужского пола на протяжении всей их жизни⁴¹. Эти мужчины представляли разные группы. Примерно половина из них – выходцы из неблагополучных семей Бостона. Другую половину составляли студенты-второкурсники Гарварда. Исследование началось в 1938 г. с того, что в течение четырех лет психиатры и социальные работники вели пространные опросы участников, за которыми наблюдали независимые эксперты. В ходе десятичасового разговора участники рассказывали о своих взаимоотношениях с родителями. Эксперты, которые не знали о целях исследования, оценивали качество их взаимоотношений с матерью и отцом по пятибалльной шкале – от отстраненных, недружелюбных или пунитивных (1) до заботливых, способствующих обретению самостоятельности и высокой самооценки (5).

Через два десятилетия эти же участники, когда им было по 45–50 лет, прошли повторное двухчасовое собеседование. На нем опять присутствовали независимые эксперты, которые в этот раз оценивали адаптивные умения участников – иначе говоря, то, как они справляются со сложностями в жизни, – и их способность регулировать эмоции в сложные моменты взаимоотношений, в периоды стресса на работе и при возникновении проблем со здоровьем. И наконец, оставшихся в живых участников опросили, когда им было уже за 80. Основное внимание в опросе уделялось социальным связям с близкими людьми, в том числе стилю общения и демонстрируемому уровню комфорта, удовлетворенности, близости и любви.

Оценивая накопленные данные, Уолдингер и его коллеги обнаружили, что выросшие в атмосфере заботы с большей вероятностью устанавливают здоровые отношения в зрелом возрасте. Они пришли к выводу, что «чуткое и заботливое воспитание детей помогает формировать адаптивные стили регуляции эмоций, которые способствуют эффективному участию в отношениях в дальнейшей жизни». Однако это исследование вновь показало, что эффекты привязанности в раннем детстве не остаются незыблемыми. Неблагоприятные жизненные события способны разрушать влияние чуткого и заботливого воспитания, ведущего к появлению прочных социальных связей.

Чтобы еще больше убедиться в важности ранних социальных связей для формирования стиля привязанности, вернемся к детям, выросшим в таких учреждениях, как румынские детские дома. Исследователи за многие годы работы выяснили, что у детей, лишенных заботы при режиме Чаушеску, пониженный коэффициент умственного развития, сложности с социальным функционированием, более высокий уровень синдрома дефицита внимания и гиперактивности (attention-deficit hyperactivity disorder, ADHD) и различных форм психопатологии, чем у тех, кто вырос в семье⁴². У детдомовцев, кроме того, меньше объем мозга (по результатам сканирования) и более низкое качество мозговой активности (на основе электроэнцефалограммы) по сравнению с детьми, переданными в приемные семьи, которым платили за домашний уход⁴³.

Конечно, эти и другие результаты печальны, но они дают веские основания предполагать, что факторы, влияющие на развитие мозга в раннем детстве, имеют стойкий эффект. «Мы можем сейчас с уверенностью говорить, что психологическая среда оказывает ощутимое влияние на развитие человеческого мозга, – отмечает Джоан Луби, еще одна исследовательница последствий негативного опыта раннего детства для развития мозга, психиатр медицинского центра Университета Вашингтона в Сент-Луисе. – Это очень сильный довод в пользу идеи о том, что забота о детях с момента рождения положительно сказывается на их развитии»⁴⁴.

Эти наблюдения подтверждают теории Фрейда, Боулби и других ученых, высказывавших мысль о том, что здоровые социальные связи в раннем детстве очень важны для будущего психического здоровья и отношений с окружающими. Качественные и количественные исследования с использованием таких методов, как структурированные интервью, когортный анализ и сканирование мозга, стабильно показывают, что ранняя социализация в сочетании с эмоциональной поддержкой со стороны воспитателей влияет на социальное и эмоциональное здоровье на протяжении всей жизни. Теперь я предлагаю рассмотреть вопрос, способна ли сегодняшняя цифровая культура постоянного подключения оказывать негативное воздействие на приобретенный в раннем детстве опыт, который, как мы уже знаем, определяет состояние нашего эмоционального и социального здоровья в последующей жизни.

Изменение характера родительской заботы

Новые мобильные медиаресурсы, средства коммуникации и информационные технологии в сочетании с расширяющимся доступом к высокоскоростному интернету привели к одному из самых серьезных изменений в развитии детей и характере родительской заботы за последнюю сотню лет. Сегодняшние дети взаимодействуют не только с несколькими ближайшими родственниками или другими взрослыми, которые ухаживают за ними. Сейчас на детей с самого раннего возраста рутинно воздействуют установки, мнения и ценности, которые несет с собой нарастающий поток медиаконтента, льющийся со все более многочисленных экранов. Ну а родители и другие взрослые воспитатели, чье внимание и эмоциональная поддержка так важны для малышей, становятся как никогда отстраненными – из-за тех же технологий⁴⁵.

В какой мере дети подвергаются воздействию медиаресурсов сегодня? Несмотря на неоднократные предупреждения Американской академии педиатрии, средний возраст начала «регулярного» потребления медиаконтента – то есть повторяющегося воздействия – резко снизился в последние десятилетия. На заре 1970-х гг. средний возраст начала регулярного потребления видеоконтента через телевизор составлял примерно 4 года. По нынешним оценкам, потребление медиаконтента начинается в 4 месяца, а регулярным оно становится в 9 месяцев⁴⁶. При этом совсем маленькие дети не просто просматривают несколько видеосюжетов. Опросы показывают, что они смотрят видео вплоть до трех часов в день. С учетом того что девятимесячные дети бодрствуют всего 10–12 часов в день, это пугающе большая доля⁴⁷.

Медиапривычки современных детей не ограничиваются традиционным телевидением. В 2015 г. дети в возрасте от 2 до 11 лет смотрели телевизор в среднем 60 % времени, затрачиваемого на потребление медиаконтента. Это означает, что 40 % времени у них приходилось на использование какого-либо подключенного к интернету устройства. Обычно они смотрели загружаемое или потоковое видео с Amazon, Netflix или YouTube⁴⁸. В еще одном исследовании, проведенном в том же году, родителей спрашивали, пользуются ли их дети в возрасте от 0 до 4 лет мобильными устройствами. Утвердительно на этот вопрос ответили 95 % родителей, выбранных из числа посетителей детской поликлиники. У 75 % маленьких детей уже есть собственное мобильное устройство, а большинство двухлеток в этой выборке пользуются им ежедневно⁴⁹.

Никто, конечно, не считает, что устойчивое потребление медиаконтента в раннем возрасте эквивалентно воспитанию без должного ухода и заботы в детском доме. Однако есть серьезные основания предполагать, что из-за высокотехнологичного образа жизни маленькие дети получают меньше внимания и заботы, чем необходимо для превращения во взрослых, имеющих здоровые отношения. Последствия этого нового вида стресса крайне важны и заслуживают глубокого исследования. Именно им мы и займемся в части II, где я рассматриваю результаты чрезмерного потребления медиаконтента в раннем детстве и впоследствии. Однако сначала попробуем ответить на вопрос: что такое социальный мозг взрослого человека? Что под ним понимают и какому риску он подвергается в цифровую эру?

Глава 3
Настроенные на связь

Когда я учился на третьем курсе медицинского факультета Гарвардского университета, меня отправили на двухмесячную практику в поликлинику недалеко от Бостона. Такая практика традиционно была месячной, однако в тот момент особое внимание стали уделять профилактике и решили, что студенты-медики должны проводить больше времени в поликлиниках и иметь возможность наблюдать, как решаются проблемы со здоровьем за пределами больничных стен. К моему счастью, я попал на практику к доктору Джону Абрамсону.

У Абрамсона был уникальный подход к пациентам. Безгранично спокойный, он обладал способностью устанавливать с ними контакт так, как не умел ни один из знакомых мне гарвардских врачей. Когда мы познакомились поближе, я узнал, что в дополнение к медицинскому образованию Абрамсон научился кое-чему у шамана в Южной Америке и читал разнообразные работы по философским и религиозным учениям. Это повлияло не только на его подход к медицинской помощи и лечению, но и подтолкнуло меня к более широкому взгляду на особую социальную связь, которая возникает между пациентом и врачом.

Мне помогло также то, что тогда исследования эффекта плацебо и методов психотерапии приносили все больше фактов, свидетельствующих о наличии целительной силы у самих отношений врача и пациента, не связанной с лекарствами, хирургическим вмешательством и мануальным воздействием. Позднее, в процессе специализации в области психиатрии, я увидел это сам во время сеансов психотерапии. Мой опыт и обширная медицинская литература говорили о том, что взаимоотношения врача и пациента нередко дают не менее сильный эффект, чем флуоксетин и другие антидепрессанты, с точки зрения эмоционального исцеления и результатов лечения. Связь между пациентом и врачом, другими словами, вполне может быть преобразующей и исцеляющей. Почему это так, почему люди способны устанавливать подобные связи?

Меня захватила идея о том, что все мы настроены на связь и что во многом подсознательное функционирование мозга, связанное с формированием социальной связи, так и остается неосознанным. Я вознамерился дать количественную оценку этой уникальной связи. Мне удалось убедить Абрамсона в необходимости профинансировать пилотное исследование с использованием приборов для измерения основных физиологических показателей, которые позволят оценить роль нервной системы в возникновении социальной связи. Я подключил его и нескольких пациентов к аппаратам, которые позволяли в реальном времени регистрировать физиологическую активность, и позаимствовал у своих родителей видеокамеру, чтобы вести съемку происходящего.

Анализ синхронизированных видеозаписей и биометрических параметров пациентов и талантливого врача позволил обнаружить определенную закономерность: в моменты взаимопонимания физиологическая реакция и пациентов, и Абрамсона была одинаковой. Позднее я использовал этот метод для выявления признаков эмпатии во время опытов с другими пациентами и врачами. Как выяснилось, физиологическая согласованность возникала тем чаще, чем выше пациенты оценивали склонность своих врачей к эмпатии. Способность повторять состояние другого человека физиологически оказалась связанной с нашим восприятием сочувствия и взаимопонимания⁵⁰.

В процессе сбора этих данных я присоединился к другим исследователям, которые занимались нейровизуализацией и проводили прямые измерения мозговой активности во время операций на мозге. Их результаты показывали, что физиологические реакции вроде электрической активности кожи, которую измерял я, сопровождались возбуждением префронтальной коры и центров эмоций мозга. Нейробиологическая связь между мыслительным процессом, эмоциями и возбуждением префронтальной коры обретала все более ясные очертания. Фактически мы начали составлять достаточно точную карту таких связей⁵¹.

В то время как я отошел от академических исследований социальной связи между пациентом и врачом и углубился в мир связи потребителей с медиаресурсами и маркетинговым контентом, другие ученые продолжали изучать взаимосвязи людей с помощью разных методов, позволяющих измерять физиологические проявления межличностных отношений – иначе говоря, синхронность физиологических реакций во время общения и взаимодействия. При этом, что немаловажно, их исследования включали прямое измерение сопутствующей мозговой активности⁵².

Исследования за пределами клинической практики свидетельствовали о том, что биологические корни физиологической синхронности имеют непосредственное отношение к формированию социальных связей. В одном из случаев, например, исследователи в Испании снимали электроэнцефалограмму у людей во время непринужденного разговора с глазу на глаз. В их результатах наблюдались моменты синхронизации, во многом похожие на те, что я видел у пар «пациент – врач». Как выразился один журналист, освещавший исследование, «это общность на уровне мозга, которая выходит за рамки языка и может оказаться ключевым фактором межличностных отношений». Синхронность нейронной активности была настолько явной во время личного общения, что исследователи могли определить, когда участники диалога полагались исключительно на интуитивное понимание⁵³.

Нейробиолог Мортен Крингельбах, использующий технологию нейровизуализации для изучения механизмов родительских инстинктов, связывает межличностную физиологию с нашей «потребностью заботиться». В одном из исследований он показывал взрослым участникам фотографии младенцев и зрелых людей во время сканирования мозга и обнаружил, что это приводит к активизации орбитофронтальной области – части префронтальной коры. Эта тесно связанная с центрами эмоций область мозга активируется в течение нескольких миллисекунд, когда мы видим снимки младенцев, а вот на фотографии взрослых она реагирует заметно медленнее. Наш мозг автоматически, на подсознательном уровне устанавливает связь с самыми маленькими⁵⁴.

Дополнительное подтверждение физиологической основы социальной связи дает нам психолог и когнитивный нейробиолог Мэттью Либерман. Его работа содержит интересные факты о взаимосвязи физической и эмоциональной боли, которую вызывает социальное отторжение. В своем эксперименте, теперь уже ставшем классическим, он помещал участников в сканер мозга и запускал видеоигру в мяч. В реальности участники эксперимента играли с компьютером, но им казалось, что они состязаются с двумя другими участниками. В первой половине эксперимента, когда участник взмахивал рукой, компьютер заставлял «другого человека» бросать мяч ему. Во второй же половине другие игроки не передавали участнику мяч никогда, независимо от его действий. Сканы мозга участников показали, что некоторые из тех областей мозга, которые проявляют активность при воздействии физической боли, активируются и в случае кажущегося социального отторжения⁵⁵.

Либерман с коллегами утверждает, что такая взаимосвязь физической и эмоциональной боли вытекает из необходимости социальных отношений для нашего выживания. Мы настроены на связь потому, что в отсутствие заботы и поддержки со стороны других у нас не было бы возможности выжить в детстве. Из-за беззащитности в первые годы жизни мы нуждаемся в уходе, и болевая реакция на отсутствие других отражает наше инстинктивное стремление к единению во избежание ужасных последствий. Боль дает нам сигнал, указывает на проблемы, которые необходимо решить, или на ситуации, которых следует избегать. Это в одинаковой мере относится и к боли, связанной с физическими травмами, и к боли, которую мы чувствуем в случае разрыва социальных связей. По существу, с точки зрения мозга разница здесь не слишком велика.

Изменение характера социальной связи

Наша потребность в социальной связи в сочетании с высокоскоростными, постоянно подключенными к интернету устройствами привела к взрывному развитию социальных сетей, которые кардинально изменили характер взаимодействия людей друг с другом. Появление приложений для смартфонов, задействующих возможности широкополосного подключения и миниатюрных камер, невероятно облегчило обмен идеями и впечатлениями с родными, друзьями и незнакомцами по всему миру. Социальные сети реально доминируют в наших онлайновых связях: по данным Nielsen, уже в 2014 г. они обходили по популярности проверку электронного почтового ящика как причины для включения компьютера и регистрации в сети. Другие данные показывают, что за один день пользователи Facebook³ обмениваются 2,5 млрд сообщений, пользователи YouTube загружают видео, на просмотр которого требуется 12 лет, пользователи Instagram⁴ выкладывают 40 млн фотографий, а пользователи Twitter размещают 400 млн постов. И это всего за один день!⁵⁶

Социальные сети упрощают некоторые из тех процессов, которые критически важны для формирования социальных связей, а именно обмен историями о себе и знакомство с жизнью и впечатлениями других. По некоторым данным, почти 40 % повседневных разговоров посвящены нашим личным переживаниям и социальной жизни. А исследования социальных сетей говорят о том, что доля постов, посвященных тем или иным аспектам нашей жизни в обществе (в противовес новостям, идеям и мнениям), еще выше⁵⁷.

Главное здесь – обмен информацией с другими. Одних рассуждений в отсутствие слушателей совершенно недостаточно. Исследование, в котором проводилось сканирование мозга, показало: когда мы поверяем свои сокровенные мысли другим, в мозге вырабатывается дофамин почти так же, как в результате потребления шоколада, приема наркотиков или секса. Вероятность выброса дофамина выше, когда мы открываемся другому человеку, а не когда молча размышляем. Комментируя эти факты, руководитель исследования заметил, что «они помогают объяснить, почему существует Twitter и почему так популярен Facebook⁵: людям просто нравится делиться информацией друг о друге»⁵⁸.

Наибольшее влияние социальные сети оказывают на подростков. Именно эта группа, которая находится на специфической стадии развития, все больше использует смартфоны и другие устройства с доступом к Facebook⁶, YouTube, Twitch, Tumblr, Snapchat, Reddit, WhatsApp, Kik, Instagram⁷ и прочим приложениям для социальной связи. Из результатов одного из опросов с целью сравнения использования социальных сетей подростками и их родителями в Соединенных Штатах, Великобритании и Японии следует, что во всех этих странах больше половины подростков заглядывают в свои устройства как минимум ежечасно. Примерно такая же доля подростков чувствует «зависимость» от этих устройств. Любопытно, что, по мнению четверти с лишним подростков, их родители тоже пристрастились к цифровым устройствам⁵⁹.

Я рассматриваю роль социальных сетей в жизни подростков более детально далее в этой книге, а точнее затрагиваю вопросы о том, как использование соцсетей влияет на их развитие и как провести грань между зависимостью и сравнительно неопасной привычкой. Здесь же отмечу, что подростки не единственная группа, для которой характерна все более сильная зависимость от социальных сетей. Как ни странно, но самой активной группой пользователей, по данным 2016 г., являются взрослые в возрасте 35–49 лет, которые проводят почти семь часов в неделю в социальных сетях. Это исследование показало, что больше всего времени в социальных сетях проводят взрослые женщины поколения X⁸ по воскресным вечерам в прайм-тайм⁹, и такое поведение свидетельствует о высоком уровне их многозадачности в медиапространстве⁶⁰.

В глобальном масштабе Facebook¹⁰ с большим отрывом опережает другие социальные сети по подключениям через смартфоны. В 2013 г. она громко объявила о преодолении важного рубежа: менее чем за десять лет число ее ежемесячных пользователей перевалило за миллиард человек. А всего четыре года спустя, в 2017 г., это число удвоилось. Причем количество ежемесячных пользователей Facebook¹¹ не просто увеличилось до 2 млрд – 66 % из них стали подключаться к платформе ежедневно по сравнению с 55 % в 2013 г. В значительной мере этот рост пришелся на развивающиеся страны и Азиатско-Тихоокеанский регион, поэтому сегодня Facebook¹² – воистину глобальная сеть: больше пользователей стало подключаться к платформе на более значительной части планеты. Во втором квартале 2021 г. их число достигло 2,9 млрд⁶¹.

Триумф Facebook¹³ был обусловлен его своевременной переориентацией на мобильные устройства. Теперь пользователей, жаждущих онлайнового общения и все более зависящих от платформы как источника новостей и информации, можно найти в одном легкодоступном месте. Рекламодатели быстро увидели в Facebook¹⁴ необыкновенно привлекательный новый способ очень дешевой персонализированной связи с массовой аудиторией. В результате компания Facebook¹⁵ стала получать огромные доходы. Доля мобильной рекламы в совокупном доходе Facebook¹⁶, составившем $27,6 млрд в 2016 г., выросла на 54 % по сравнению с предыдущим годом. В 2017 и 2018 гг. этот рост продолжился при еще более значительных квартальных объемах продаж и годовой выручки. К 2020 г. совокупный доход достиг $86 млрд и главным двигателем роста была реклама⁶².

Несмотря на такой грандиозный рост и финансовый успех, Facebook¹⁷ сталкивается с очень серьезными проблемами. Масштабы и влияние этой соцсети на наши умы и настроения, о которых мы поговорим более детально в части II, начинают создавать угрозу бизнес-модели компании. Ну а скандалы, связанные с защитой персональных данных, иностранным вмешательством и фейковыми новостями, заставляют задуматься о том, что можно выкладывать в сеть. Число тревожных сообщений нарастает по мере того, как Facebook¹⁸ демонстрирует свою неспособность или нежелание предотвращать распространение ложной информации, а в некоторых случаях даже поощряет ложь. Предполагают, например, что русские хакеры взломали аккаунты в сети и распространили дезинформацию, чтобы повлиять на результаты президентских выборов в США в 2016 г.; рекламодателям позволяли размещать объявления, нацеленные на «ненавистников евреев»; доведенные до отчаяния и находящиеся в депрессивном состоянии пользователи могли вести прямую трансляцию самоубийства; а некоторые размещали фото- и видеоматериалы с детской порнографией⁶³. В 2021 г. после сообщения газеты The Wall Street Journal о том, что собственное исследование Facebook¹⁹ выявило факты вредного влияния Instagram²⁰ на психику девочек-подростков, компания в попытке уменьшить ущерб скатилась до бомбардирования новостных лент пользователей историями в свое оправдание. «Она поняла, что никто больше не встанет на ее защиту и что ей самой нужно заниматься этим», – сказала Кэти Харбат, бывший директор Facebook²¹ по глобальной политике⁶⁴.

Эти негативные отзывы заставили и других бывших руководителей Facebook²² удариться в самокритику. Чамат Палихапития пришел в Facebook²³ в 2007 г., всего через три года после запуска сети из общежития Гарвардского университета. Его обязанностью как вице-президента по развитию базы пользователей было привлечение людей на платформу. В 2017 г. на форуме Стэнфордского университета он заявил, что чувствует себя «ужасно виноватым» за компанию, которую помогал выстраивать. «Преходящая дофаминовая привязанность, на которой мы играли, разрушает механизм функционирования общества, – признался Палихапития. – Никаких дискуссий для достижения взаимопонимания, никакого сотрудничества, только введение в заблуждение и неправда. И это не только американская проблема… это глобальная проблема». Палихапития замахнулся не просто на социальную сеть, а на онлайновую экосистему в целом:

Мы сводим свою жизнь к получению воображаемого чувства совершенства и получаем удовольствие от сиюминутных откликов, сердечек, лайков, пальцев вверх, которые наделяем ценностью и считаем истинными вместо того, чтобы принимать за то, что они представляют собой на самом деле – фейк и хрупкую популярность. Все это мимолетно и оставляет тебя в еще большей мере… неприкаянным и пустым, чем до того, как ты сделал это… а теперь помножьте это на два миллиарда человек… Вы этого не осознаете, но вас просто программируют.

Ну а по словам бывшего менеджера по продуктам Facebook²⁴ Антонио Гарсиа Мартинеса, Facebook²⁵ и Кремниевая долина «вышли за все мыслимые пределы»⁶⁵.

С огромными размерами и доходами приходит огромная ответственность – по крайней мере, так говорят руководители Facebook²⁶. Топ-менеджеры, включая Марка Цукерберга, совершают кругосветные «турне для выслушивания» откликов, а компания вкладывает миллионы долларов в телевизионную рекламу с целью улучшения своего образа. Facebook²⁷ сейчас вовсю использует вашингтонских лоббистов и покаяния в конгрессе, а его пользователи помогают бороться с призывами ввести регулирование. Фактически соцсеть Facebook²⁸ в определенной мере реформировалась после скандала и развертывания полемики, но достаточно ли этого? Порой очень трудно понять, насколько существенны внутренние изменения⁶⁶.

Быстрота принятия и распространения социальных сетей и других мобильных средств коммуникации и информационных технологий наряду с их практически повсеместным подключением к интернету, гиперинтерактивностью и широким набором удобств должна внушать благоговейный ужас. Эти технологии невероятно расширяют наши возможности. Однако они должны также заставлять нас остановиться, задуматься и осмыслить последствия происходящих изменений, в число которых входят быстрое распространение дезинформации и солидаризация новых платформ в плане нездоровых социальных сравнений, дискриминационных высказываний, травли и незаконной деятельности. Социальные сети захватывают наш мозг независимо от того, хорошо это или плохо.

Не забывайте, что центры вознаграждения в мозге возбуждаются, когда мы делимся личной информацией. Сила заложенного в нас стремления к обмену информацией была одним из главных факторов развития социальных сетей в последнее десятилетие. Однако как влияют отношения, которые мы завязываем онлайн через социальные сети, на офлайновые отношения, которые имеют большое значение для нашего процветания? Поскольку сильные социальные связи зависят от здоровья префронтальной коры, то есть все основания предполагать, что технологии, которые затрагивают обработку информации, наносят ущерб этой критически важной области мозга.

У людей на протяжении всего их существования сильные социальные связи формировались в результате личного общения и непосредственной близости. Здоровые социальные отношения играют огромную роль в нашей самоидентификации, способности образовывать большие социальные группы и достигать репродуктивного и технологического успеха. Социальные связи необходимы для нашего существования на планете. Социальные сети сильно меняют характер нашего обмена информацией и взаимодействия друг с другом. Я собираюсь доказать, что они влияют на центры вознаграждения и перепрошивают их, а также перенапрягают префронтальную кору с разрушительными последствиями. Это происходит потому, что возможности нашего мозга имеют совершенно реальные границы, которые бесконечный поток онлайнового контента грубо нарушает.

Границы социального мозга

В 1992 г. британский антрополог Робин Данбар опубликовал очень любопытную статью с привлекающим внимание заголовком: «Размер неокортекса как ограничитель размера групп у приматов». В ней Данбар говорил о существовании специфичной для биологического вида верхней границы размера социальных групп, обусловленной ограничениями способности мозга обрабатывать информацию. Конечное число нейронов в коре головного мозга лимитирует общую способность представителей биологического вида обрабатывать информацию. Для нас особый интерес представляет то, что небеспредельные возможности коры ограничивают также способность отслеживать и управлять социальными отношениями. Как результат, круг общения может расти только до определенного предела. В соответствии с теорией стоит размеру социальной группы выйти за пределы определенной границы, как группа теряет стабильность и распадается.

В подтверждение своего утверждения Данбар продемонстрировал связь между средним размером социальной группы и ключевым параметром мозга у различных приматов (кроме людей). В качестве параметра было взято простое соотношение объема коры и объема остального мозга. Экстраполяция результатов на социальные группы людей и анализ данных по среднему размеру племен охотников-собирателей в разные времена позволили Данбару установить верхний предел для размера социальной группы человека на уровне 150 связей. Этот показатель, основанный на анализе исторических, статистических и нейроанатомических данных, теперь называют числом Данбара.

Данбар утверждает, что по размерам социальные группы людей делятся на три отчетливых класса: 1) сравнительно маленькие, нередко тесно связанные группы численностью от 30 до 50 человек, сконцентрированные на небольшом пространстве; 2) большие группы численностью от 500 до 2500 человек с общими географическими границами, языком, ритуалами и другими культурными особенностями; 3) промежуточные группы из 100–200 человек, которые «представляют собой подмножества людей, взаимодействующих достаточно регулярно, чтобы сформировать сильные связи на основе непосредственного знакомства друг с другом». Другими словами, в условиях промежуточной группы людям требуются время и определенные усилия, чтобы установить и поддерживать такие взаимоотношения⁶⁷.

Группы промежуточного размера не редкость в самых разных человеческих сообществах. Так, со времен Римской империи численный состав войсковых частей стабильно составляет 100–200 человек. Академические группы с той или иной специализацией тоже примерно укладываются в этот размер. Некоторые религиозные конфессии огромны и насчитывают тысячи и даже десятки тысяч верующих, но в большинстве конгрегаций не более 100–200 членов. А современный анализ текучести кадров и прогулов в компаниях показывает, что 150 работников – критический предел для эффективной коммуникации и управления небольшой группой людей. Если работников больше, то чаще всего приходится создавать внутреннюю структуру с дополнительными уровнями управления для оптимального функционирования⁶⁸.

Число Данбара, поначалу принятое научным сообществом благосклонно, позднее стали критиковать. Однако Данбар не остановился на достигнутом и начал использовать возможности томографии головного мозга для прямого тестирования своей версии гипотезы социального мозга. В 2010 г. он с коллегами занялся изучением сканов мозга 40 здоровых взрослых людей и оценкой их ключевого аспекта социального познания, способности распознавать ментальное состояние. Распознавание ментального состояния – это один из аспектов эмпатии. Оно характеризует способность человека наделять других такими ментальными состояниями, как позиция, убеждения и эмоции, воспринимать их отдельно от своих собственных. Если вы можете точно понимать, что другой человек думает о вас, независимо от того, согласны вы с этим или нет, значит, у вас прекрасная способность распознавать ментальное состояние. Считается, что это очень важно для формирования отношений и поддержания сильных социальных связей на протяжении долгого времени⁶⁹.

В итоге Данбар с коллегами установил, что размер орбитофронтальной области, части префронтальной коры, активно участвующей в регуляции эмоций и социальном познании, сильно коррелирует с результатами психологического теста, предназначенного для оценки способности человека распознавать ментальное состояние. Важно отметить, что этот тест не предсказывает объем других областей префронтальной коры, которые в меньшей степени задействованы в регуляции эмоций и социальном познании. Полученные данные, кроме того, подтверждают выводы прежнего исследования, показывающего, что повреждение орбитофронтальной области приводит к различным социальным проблемам⁷⁰. Далее Данбар с коллегами обнаружил, что объем орбитофронтальной области человека коррелирует с размером его социальной группы и способностью к социальному познанию, характеризуемой умением распознавать ментальное состояние. Это представляется достоверным доказательством взаимосвязи объема орбитофронтальной области, социального познания и размера социальной группы человека⁷¹.

В пределах своей социальной группы мы обычно формируем ближний круг из трех-пяти человек. На эту ключевую группу приходится около половины времени, которое мы тратим на общение. Оставшаяся часть распределяется между теми, кто входит в группу, ограниченную числом Данбара, равным 150 (в действительности это не фиксированная величина, а диапазон от 100 до 200 человек, зависящий от нашей коммуникабельности и возможностей мозга). Это говорит о том, что качество отношений зависит от количества уделяемого им времени.

Как и следует ожидать, состав ближнего круга меняется со временем. Например, когда у нас случаются серьезные романтические отношения, мы начинаем посвящать львиную долю времени любимому человеку и приносим в жертву остальные отношения в ближнем круге. То же самое происходит при появлении детей: учитывая высокую потребность малыша в заботе, родители нередко урезают время на другие близкие отношения. Часов в сутках не так уж много, а у мозга не бесконечные возможности с точки зрения общения и связи.

Ограниченная способность нашего мозга устанавливать социальные связи ставит под сомнение полезность обширных онлайновых социальных сетей. На вопрос о последствиях поглощения все больших и больших ресурсов мозга социальными сетями Данбар отвечает сухо: «Когда люди набирают больше 150 друзей в Facebook²⁹, их связи просто становятся поверхностными». Другими словами, наши так называемые друзья на деле являются частью более широкой, отдаленной социальной группы за пределами числа Данбара. Это совсем не те, с кем мы можем постоянно общаться или поддерживать отношения. Многих наших онлайновых друзей в действительности и друзьями-то считать нельзя⁷².

Естественно, вы можете возразить, что это само по себе не проблема. У людей всегда есть и крепкие, и поверхностные отношения, поэтому опасность расширения онлайновых социальных связей не так уж велика. Однако такое расширение очень затратно с точки зрения времени и внимания. Вместо того чтобы тратить время и ограниченные возможности мозга на выстраивание высококачественных социальных связей в реальном мире, мы все больше разбазариваем их на малозначимые онлайновые связи под влиянием мобильных медиаресурсов, средств коммуникации и информационных технологий.

Но если отношения в раннем детстве так критически важны для будущих отношений и здоровья и если наши возможности для выстраивания отношений не безграничны, то разве нет причины беспокоиться о растущем влиянии этих технологий на качество наших социальных связей? Чем обернется трата времени на увеличение числа виртуальных «друзей» вместо формирования связей в реальном мире? В части II нашего повествования я постараюсь ответить на эти вопросы. Как выясняется, наш мозг и наука о поведении могут многое рассказать о радикальных изменениях и отрицательном влиянии технологических привычек на то, как мы обрабатываем информацию и взаимодействуем друг с другом.

Часть II
Перепрошитый
Мозг под натиском новой медиасреды

Глава 4
Прерванное детство

Когда Райан начал снимать процесс распаковки игрушек на камеру в 2015 г., ему было всего четыре. Несколько лет спустя – при поддержке матери, оставившей работу, чтобы посвящать все свое время сыну, – он стал самой высокооплачиваемой звездой YouTube. В 2020 г. Райан заработал рекордные $29,5 млн на ежедневном выпуске видео, стиравшего грань между развлечением и коммерцией. Его канал, который теперь называется Ryan's World, набрал более 60 млрд просмотров. Я узнал о Райане, когда мой тогда еще четырехлетний сын был очарован его видеосюжетами. Открывая коробки и обсуждая новые игрушки, Райан создавал виртуальное пространство, которое неудержимо притягивало детей, включая моего собственного ребенка⁷³.

С точки зрения детских впечатлений сегодняшняя мультимедийная экосистема совершенно не похожа на ту, в которой рос я. В дополнение к многочисленным кабельным телесетям с финансируемыми за счет доходов от рекламы круглосуточными детскими программами новые онлайновые каналы предлагают короткие, демонстрируемые по запросу легкодоступные формы любительского видео. Помимо прочего, родители могут скачивать разнообразный контент из таких источников, как Netflix и Amazon, и показывать его на портативных устройствах детям в любое время и в любом месте. В этом море вариантов юные пользователи свободно переключаются с канала на канал, с устройства на устройство, с большого экрана на маленький и потребляют бесконечно разнообразный контент, подготовленный как профессионально, так и не очень профессионально.

Этот переход в создании контента от профессиональных продюсеров на телевидении и в киноиндустрии к любителям в интернете имеет очень большое значение. Популярность так называемого пользовательского контента из YouTube, TikTok и других медиаисточников обеспечивается компьютерными алгоритмами, которые отбирают и подсовывают видео юным пользователям с учетом их вкусов. Эти алгоритмы настолько сложны, что иногда они открывают – а возможно, и создают – прежде неизвестные рынки, где производители и рекламодатели не упускают возможности использовать в своих интересах неуемное детское любопытство. Мог ли кто предположить, что обзоры игрушек Райана и видеосюжеты о распаковке станут такими популярными? Такого жанра, как демонстрация распаковки, просто не существовало несколько лет назад.

Произошедшие изменения вызывают много вопросов. Каковы последствия изменений в потреблении медиаконтента маленькими детьми – увеличения объема контекста, потребляемого из новых и непроверенных источников через большее количество экранов, чем когда-либо прежде? Как этот вид потребления медиаконтента влияет на развивающийся мозг и как он впоследствии отразится на нашем физическом и психическом здоровье?

Как я уже отмечал, не всегда в нашем распоряжении есть свежие исследования, прямо отвечающие на подобные вопросы. Ландшафт мультимедийного пространства быстро эволюционирует, и наука не всегда поспевает за изменениями. Однако мы все же можем составить картину, опираясь на предыдущие исследования традиционных медиаресурсов и сочетая их результаты с углубляющимися представлениями о развитии детского мозга, которые нам дает нейробиология. В этой главе мы поговорим о существующих исследованиях, которые показывают, что и наш мозг, и мозг наших детей перестраивается, и эта перестройка требует изучения. Но прежде чем начать, необходимо сделать несколько оговорок, связанных с тем, что интерпретации результатов старых исследований, посвященных телевидению, и их приложению к нынешнему мультимедийному миру присущи определенные проблемы.

Во-первых, как уже говорилось, производство медиаконтента и доступ к нему в новой мультимедийной среде происходит иначе. В не таком уж далеком прошлом созданием и распространением видеоконтента занимались профессионалы, а потребление этого видеоконтента происходило в определенное время дня. Телевещательные компании составляли программу так, что она позволяла родителям или воспитателям ограничивать просматриваемый детьми контент передачами вроде «Улицы Сезам». Впервые вышедшая в эфир в 1969 г., «Улица Сезам» по замыслу должна была предлагать высококачественный образовательный контент детям, в частности детям из бедных семей. Для создания такой программы требовались десятки сценаристов, режиссеров, директоров и актеров. Эта передача имела бесспорный успех. А вот нынешний пользовательский, непрофессиональный контент нередко преследует менее достойные цели, создается небольшими группами и индивидуалами в каких угодно условиях, когда под рукой есть смартфон. Прошлые исследования были ориентированы на медиаконтент совсем другого рода, чем тот, который взрослые и дети потребляют сегодня⁷⁴.

Во-вторых, изменились доступность и форма представления. Этот зачастую любительский контент доступен круглые сутки семь дней в неделю на мобильных устройствах, которые родителям трудно контролировать (более подробно об этом будет сказано далее). Сегодня наши дети частенько потребляют медиаконтент бесконтрольно и могут смотреть все, что захотят, когда и где захотят. Размер экранов тоже изменился. Телевизионные экраны стали больше, но львиная доля времени просмотра приходится на маленькие, портативные экраны благодаря смартфонам и планшетам.

В-третьих, характер нашего взаимодействия с новым медиаконтентом не похож на тот, что был характерным для старого медиаконтента. Традиционное телевидение предполагает пассивный просмотр: кто-то другой создает и режиссирует аудиовизуальную историю, которая разворачивается линейно с четкой завязкой, развитием сюжета и финалом. Мы плывем по течению. Такое восприятие запускает то, что нейробиологи называют восходящей обработкой информации. Иными словами, процессом здесь управляют подкорковые сети нейронов мозга. Это очень отличается от того, как мы взаимодействуем с новым медиаконтентом, особенно онлайновым или через приложения, которые по своей природе более интерактивны и поощряют переключения и перескакивания. Новый медиаконтент, таким образом, инициирует в большей мере нисходящую обработку информации, за которую отвечают сети в верхней части префронтальной коры мозга.

Пользователи с нисходящей обработкой информации становятся сопродюсерами воспринимаемой картины, постоянно реагирующими на происходящее и принимающими решения. По мере того как юные пользователи изменяют манеру своего внимания и поведение под влиянием новых медиаресурсов, они начинают потреблять больше медиаконтента, но урывками, получая немедленное эмоциональное вознаграждение. Как мы увидим, такая привычка и эмоциональный опыт не проходят бесследно для развивающейся префронтальной коры и потенциально ведут к сокращению продолжительности периода медиавнимания и другим последствиям в дальнейшей жизни⁷⁵.

В-четвертых, одним из основных факторов сокращения продолжительности периода медиавнимания является многозадачность, под которой понимается одновременное использование двух и более мультимедийных устройств или использование одного мультимедийного устройства во время выполнения какой-либо самостоятельной задачи, например приготовления уроков. С учетом повсеместного присутствия и мобильности современных медиаресурсов распространение многозадачности в медиапространстве не должно вызывать удивления. Однако она несет с собой определенные последствия для наших детей и нас самих. Помимо прочего, она заставляет ученых переосмысливать то, чем они занимаются. В прежних исследованиях не было необходимости учитывать многозадачность в медиапространстве, а сейчас мы должны рассматривать этот новый аспект со всех сторон.

В-пятых, поскольку маленькие мобильные экраны не позволяют точно сказать, что потребляют наши дети, многие текущие исследования сильно зависят от результатов опросов родителей и юных пользователей. Это повышает вероятность искажения полученной картины в силу того, что люди склонны завышать или занижать оценки использования медиаресурсов в зависимости от того, как и когда их спрашивают. Именно поэтому для обеспечения точности важно подкреплять результаты опросов использованием новых методов исследования. К счастью, такие методы существуют, и опросы не теряют своей ценности. В действительности опросы родителей и детей свидетельствуют о том, что некоторые работы, касающиеся традиционного телевидения, по-прежнему остаются полезными и могут дополнять новые исследования в сфере воздействия на нас новых медиаресурсов. Например, один хорошо спланированный опрос показал, что, несмотря на более широкое использование портативных компьютеров и интерактивных приложений, значительную часть контента дети потребляют в форме развлекательных видеоматериалов, скачиваемых через мобильные телефоны с YouTube и Netflix⁷⁶.

Наконец, проблема, которая в равной мере присуща и старым, и новым исследованиям, заключается в том, что даже самая убедительная корреляция поведения и результатов не доказывает наличия причинно-следственной связи. Необходимо с большой осторожностью интерпретировать взаимосвязь двух переменных как доказательство того, что одна из них зависит от другой. Например, мы видим, что дети с синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) потребляют большой объем медиаконтента и особенно склонны к многозадачности в медиапространстве. Но следует ли из этого, что дети с СДВГ тяготеют к чрезмерному потреблению медиаконтента и многозадачности, или, может, чрезмерное потребление медиаконтента и многозадачность обостряют или вызывают симптомы СДВГ? Как выясняется, есть веские доказательства того, что здесь действительно может присутствовать причинно-следственная связь⁷⁷. Однако нельзя заранее считать, что она доказана. Для доказательства необходимы глубокие исследования и тщательный анализ результатов.

К счастью, у нас есть множество основательных старых исследований, на которые можно положиться. Их взвешенная интерпретация не только может, но и должна помочь нам в нынешнем жарком споре о влиянии экранного времени и использования мобильных медиаресурсов на детей и взрослых. В частности, в сочетании с последними достижениями в понимании воздействия новых медиаресурсов и связанных с ними технологий на развитие мозга исследования традиционных медиа позволяют пролить свет на то, чего следует ожидать от сегодняшних детей, когда они станут завтрашними взрослыми⁷⁸.

Планшетные младенцы и технологические малыши (от 0 до 3 лет)

Бывшая преподавательница английского языка в средней школе Джули Эйгнер-Кларк сидела дома после рождения ребенка. Когда ее первой дочери было около года, Эйгнер-Кларк задумалась, как приобщить ребенка к гуманитарным и естественным наукам. Она провела поиск, не нашла на рынке ничего подходящего для обучения младенцев и решила создать собственную учебную программу. Эйгнер-Кларк взяла напрокат видеокамеру и с помощью мужа сняла в подвале дома в 1996 г. свой первый фильм. Он ознаменовал рождение новой концепции в медиапространстве и компании Baby Einstein, которая быстро получила известность в Соединенных Штатах. «Все, что я показывала в первых видеосюжетах, было основано на моем материнском опыте, – сказала Эйгнер-Кларк в интервью. – Я не проводила никаких исследований. Я просто знала свою малышку. Я знала, на что ей нравится смотреть. Ну и решила, что если моему ребенку нравится на что-то смотреть, то и другим детям это должно понравиться»⁷⁹.

Идея о том, что детей можно приобщать к высокой культуре и иностранным языкам с шестимесячного возраста, понравилась миллионам родителей. Первые серии выходили под названием Baby Einstein, а потом появились Baby Mozart, Baby Galileo и Baby Shakespeare. Видеосюжеты обычно представляли собой простой показ марионеток, игрушек и фигур в сопровождении музыки и громкого чтения стихов. Родители расхваливали видеосюжеты и хвастались, что их дети часами сидят спокойно, внимательно наблюдают и, очевидно, учатся. Продукция компании Baby Einstein завоевала целый ряд призов, включая приз за лучшее видео от журнала Parenting. На пике популярности видеосюжеты Baby Einstein демонстрировались почти в трети американских домов, где были дети младше 2 лет⁸⁰.

Успех породил конкуренцию. В 1998 г. появилась британская программа Teletubbies, а за ней и другие программы с развлекательным и вроде бы образовательным контентом. Через несколько лет для Эйгнер-Кларк то, что было поначалу увлекательным занятием, превратилось в управление растущим бизнесом со всеми его трудностями. В 2001 г. она продала свой бизнес компании Disney за сумму, оставшуюся в тайне. «С приобретением Baby Einstein компания Disney получила высококачественный бренд, который обслуживает один из наших ключевых потребительских сегментов – семьи с маленькими детьми», – сказал Боб Айгер, в то время президент Disney⁸¹.

Несколько лет спустя, однако, ситуация изменилась. Статья 2007 г. в журнале Pediatrics стала первой в ряду отчетов об исследованиях, ставивших под сомнение образовательный эффект видеосюжетов для малышей. Исследователи опросили более тысячи родителей детей возрастом до 2 лет с тем, чтобы выяснить зрительские привычки их малышей и понять, как они справляются с упрощенным языковым тестом, с помощью которого оценивают начальные речевые навыки. Результаты оказались не слишком благоприятными для Baby Einstein и для демонстрации видеоматериалов малышам в целом. Данные показывали, что даже час просмотра видеоконтента маленькими детьми (в возрасте 8–18 месяцев) в день сопровождается значительным ухудшением усвоения языка. Особенно сильно этот эффект проявлялся у самых маленьких детей – они не только не осваивали язык быстрее, но и начинали отставать⁸².

В ответ на это исследование журнал Time опубликовал критическую статью «Маленькие Эйнштейны: не так уж они и умны в конечном итоге». Группы защиты интересов детей и Федеральная торговая комиссия США также поставили под вопрос обоснованность заявлений, связанных с видеопродукцией. Уступив давлению, Disney убрала слово «образовательный» из рекламных материалов. А потом компания вышла с беспрецедентным предложением возместить родителям стоимость некоторых приобретенных DVD-дисков. Этот жест был воспринят как молчаливое признание того, что видеосюжеты «не помогают вырастить Эйнштейнов в конечном итоге»⁸³.

Исследователи сегодня указывают на четыре основные причины, по которым следует задуматься, стоит ли показывать теле- и видеоконтент детям до 3 лет. Во-первых, нужно учитывать, что мозг наиболее заметно развивается в первые годы после рождения, поэтому взаимодействие генетических факторов, роста нейронов и окружающей обстановки в этот период особенно важно. По некоторым данным, яркий свет и быстрое чередование картин во многих детских видеоматериалах могут серьезно влиять на внимание и познавательную способность. Как я покажу дальше в этой главе, даже фоновая работа телевизора изменяет характер игры совсем маленьких детей и то, как родители взаимодействуют с ними⁸⁴.

Во-вторых, младенцы и малыши фактически не могут научиться чему-то значимому на видеосюжетах. Даже если маленькие дети и могут понять, что происходит на экране, отсутствие когнитивных навыков не позволит им трансформировать информацию в знание, имеющее значение для трехмерного реального мира. Этот так называемый трансфертный дефицит, похоже, объясняет неэффективность образовательной функции Baby Einstein и других аудиовизуальных продуктов для малышей. Он связан с незрелостью мозга в целом и префронтальной коры в частности. Именно незрелость является причиной плохого управления вниманием, неразвитой памяти и неумения мыслить абстрактно и символически⁸⁵.

Одним из ключевых свидетельств трансфертного дефицита служит рандомизированное контролируемое исследование накопления словарного запаса, проведенное в 2010 г. Ученые наблюдали за 96 семьями с детьми в возрасте от 12 до 18 месяцев, разбитыми на четыре группы. В одной группе дети смотрели наиболее популярные обучающие DVD не менее пяти раз в неделю без присутствия родителей. В другой группе просмотр тех же DVD осуществлялся с той же частотой, но в присутствии родителей. В третьей группе детей учили тем же словам, но только в процессе взаимодействия с родителями без использования DVD. Ну а четвертая группа была контрольной, и детей в ней не обучали никаким словам. Исследование длилось месяц, а знание слов у детей проверяли до начала эксперимента и после его завершения⁸⁶.

Результаты ясно показывают, что дети, смотревшие видеосюжеты, освоили ничуть не больше слов, чем дети контрольной группы, независимо от того, участвовали родители в процессе или нет. Малыши, с которыми занимались родители без DVD, продемонстрировали наибольшие успехи. Любопытно отметить, что родители, участвовавшие в просмотре DVD и говорившие, что сюжет ребенку понравился, обычно переоценивали успехи своих детей, которые на деле были очень скромными. Иными словами, когда речь идет об обучении младенцев, видеосюжеты не могут заменять личное общение. Взрослые, которые считают, что это не так, предполагают наличие у детского мозга таких ресурсов, которых в действительности у него еще нет. Социальное взаимодействие с родителями не может рассматриваться как дополнение к обучению на видеоматериалах, поскольку малыши неспособны к видеообучению.

Третья причина для беспокойства по поводу зрительских привычек совсем маленьких детей носит название «гипотеза вытеснения»: просмотр видеоконтента потенциально вытесняет другие, более соответствующие возрасту виды деятельности вроде личного общения, творческого игрового процесса, физической активности, игр на свежем воздухе и чтения, которые, как известно, полезны для детского мозга. Как уже говорилось, опросы показывают, что некоторые малыши сегодня проводят до трех часов в день за просмотром медиаконтента, а это огромная доля их времени бодрствования, отнятая у важных для развития задач.

Наконец, приобретенная в раннем возрасте привычка смотреть видео остается с нами и оказывает серьезное воздействие на социальное, эмоциональное и физическое здоровье на протяжении всей жизни. Раннее приобщение к медиаресурсам приучает наш мозг управлять эмоциями и настроением с помощью медиаконтента вместо взаимодействия с людьми и столь необходимых навыков самоконтроля. Привычки усиливаются со временем и под влиянием вознаграждающих стимулов обретают устойчивость к изменению, все больше закрепляясь в мозге. Говоря всего лишь об одном источнике медиаконтента, исследователи Димитрий Кристакис и Фредерик Циммерман отмечают, что «влияние, которое телевидение может оказывать на процесс нейросозревания, не следует недооценивать»⁸⁷.

Это влияние может приводить к различным негативным эффектам, которые проявляются по мере роста детей, в частности ослабление исполнительной функции, психические отклонения, увеличение частоты близорукости и случаев ожирения, и добавляются к другим проблемам со здоровьем. К тому же исследования продолжают показывать, что в большинстве случаев потребление медиаконтента детьми до 3 лет не приносит никакой пользы здоровью и мало что дает в образовательном плане. Такая картина не зависит от социально-экономического статуса людей и справедлива для всех слоев общества. Результаты исследований настолько однозначны, что Американская академия педиатрии настоятельно не рекомендует подвергать воздействию какого-либо медиаконтента детей до 2 лет⁸⁸.

Тем не менее все больше и больше детей без меры смотрят видео еще до своего первого дня рождения из-за чрезвычайно легкого доступа и распространения высокоскоростных мобильных цифровых технологий. Давайте поближе рассмотрим одно из самых вредных последствий чрезмерного потребления медиаконтента в раннем возрасте, которое затрагивает все стороны социального, эмоционального и интеллектуального развития, не говоря уже о творчестве и физическом благополучии: синдром дефицита внимания и гиперактивности.

Синдром дефицита внимания и воздействие медиаконтента

Димитрий Кристакис – педиатр и директор Центра детского здоровья, поведения и развития в детской больнице Сиэтла. Он также входит в число основных авторов рекомендаций Американской академии педиатрии и ведущих исследователей влияния медиаконтента на детей. Ему принадлежит одна из работ, в которых изучалось воздействие просмотра телепрограмм в раннем детстве на способность детей концентрировать внимание по мере взросления.

Кристакис с коллегами проанализировал данные Национального долгосрочного обследования детей и подростков, проводимого Министерством труда США. Это позволило ученым лучше понять взаимосвязь впечатлений детства с последующими результатами. Группа Кристакиса пыталась на основе данных 1990-х гг. выяснить, могут ли зрительские привычки в возрасте 1 и 3 лет служить предиктором проблем с концентрацией внимания в 7 лет. Исследование показало, что дети обеих групп проводили много времени перед телевизором (совсем маленькие смотрели его в среднем 2,2 часа в день, а те, что постарше, – 3,6 часа), а также то, что увеличение времени просмотра телепрограмм сопровождалось ростом частоты появления проблем с вниманием. По словам Кристакиса, «результаты свидетельствовали о том, что каждый час просмотра телепрограмм в день детьми в возрасте от 1 до 3 лет почти на 10 % повышает риск возникновения проблем с вниманием у семилеток»⁸⁹.

Такие результаты выглядели небесспорными даже в те времена и наводили на мысль, что авторы принижают влияние наследственных факторов и стараются возложить на родителей вину за появление синдрома дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) у детей. При рассмотрении этого исследования сегодня нужно также учитывать, что данные были получены несколько десятилетий назад, еще до наступления эпохи интернета. Хотя это не обесценивает старые результаты, необходимо очень осторожно переносить их на современный медиаландшафт. Не следует забывать и другие упомянутые выше оговорки: данные были получены на основе опросов родителей, которые дают необъективные оценки. К тому же в исследовании была выявлена лишь корреляция – оно не устанавливает какую-либо причинно-следственную связь между просмотром телепрограмм и проблемами с вниманием. Вполне возможно, что дети с неустойчивым вниманием в раннем возрасте более склонны к просмотру телепрограмм. А поскольку они могут спокойно сидеть перед телевизором, перегруженные родители нередко получают в этот момент столь необходимую им отдушину и увеличивают потребление медиаконтента детьми из группы риска⁹⁰.

Все эти соображения по-прежнему действуют, однако их весомость значительно уменьшается в свете того, что многочисленные последующие исследования демонстрируют аналогичные результаты. Анализ более 50 научных работ, опубликованных в последние четыре десятилетия, показывает устойчивое влияние потребления медиаконтента на симптомы СДВГ⁹¹. Корреляция по всем признакам становится сильнее в цифровую эру. В 2011 г., когда смартфоны быстро набирали популярность в Соединенных Штатах и общее потребление медиаконтента росло, частота СДВГ у детей тоже повышалась. По данным Центров по контролю и профилактике заболеваний, доля детей с диагнозом СДВГ выросла с уровня чуть ниже 8 % в 2003 г. до 11 % в 2011 г. Иными словами, годовой прирост частоты выявления СДВГ составлял целых 5 % – это полностью согласуется с выводом Кристакиса о том, что с повышением потребления медиаконтента возрастает частота появления симптомов СДВГ. И такой эффект наблюдается не только у малышей. Другой анализ, выполненный в тот же период, показал, что в США частота СДВГ выросла у детей в возрасте 5–9 лет на 33 %, у детей в возрасте 10–14 лет – на 47 %, а у подростков в возрасте 15–17 лет – на целых 52 %⁹².

Данные говорят о том, что одни дети более уязвимы в раннем возрасте, чем другие, поэтому некоторые могут смотреть телевизор сколько угодно без особых последствий, но многие с большой вероятностью столкнутся с ними. Не исключена также сложная взаимосвязь между СДВГ и использованием медиаресурсов – дети, склонные к СДВГ, стремятся получить большой объем стимулирующего медиаконтента, который в свою очередь повышает риск развития симптомов. Ясно одно: необходимы дополнительные исследования для более полного понимания влияния медиаресурсов на детей в раннем возрасте и в долгосрочной перспективе. Однако даже того, что мы знаем, достаточно для однозначного вывода: чем меньше потребление медиаконтента в раннем возрасте, тем лучше для развития мозга.

Фоновая работа мультимедийных устройств и ее эффект

Фоновая работа телевизора – типичное явление в нашей жизни. На больших экранах нам непрерывно показывают спортивные события, новости и другие программы в спортивных залах, барах и многих других местах. Да и в некоторых домах телевизор тоже включен постоянно. К сожалению, это не слишком хорошо сказывается на очень маленьких детях.

Дети постарше и взрослые смотрят телевизор и потоковое видео, когда рядом находятся малыши, или ненамеренно оставляют включенный телевизор в комнате, где маленькие дети играют или спят. Опрос 2012 г. показал, что ухаживающие за детьми в возрасте от 8 месяцев до 2 лет держат телевизор включенным в среднем более пяти часов в день. А в ходе опроса 2017 г. выяснилось, что в 42 % домов телевизор включен «всегда» или «бóльшую часть дня»⁹³.

Воздействие фоновой работы телевизора на маленьких детей может быть значительным, даже если они не обращают особого внимания на картинки и звуки. В 2008 г. исследователи наблюдали в течение часа за 50 детьми в возрасте 12, 18 и 36 месяцев, когда они занимались с игрушками, причем половину этого времени на заднем плане работал телевизор. Так вот, продолжительность и качество игры заметно снижались, когда работал телевизор. Несмотря на то что самые маленькие задерживали взгляд на телевизоре не дольше нескольких секунд и обычно смотрели на него реже раза в минуту, влияние фонового телевидения на них было таким же ощутимым, как и у других групп. Более поздние исследования также показали, что фоновая работа телевизора сокращает продолжительность и ухудшает качество взаимодействия «родитель – ребенок»⁹⁴.

Фоновая работа телевизора нарушает устойчивость и концентрацию внимания у детей (как, впрочем, и у взрослых), вызывая то, что психологи называют ориентировочной реакцией. Такая реакция возникает в ответ на визуальный или звуковой сигнал, раздражитель, который свидетельствует о появлении новой или важной информации. Получив такой сигнал, человек испытывает всплеск возбуждения – генерируемый мозгом импульс, заставляющий его фокусировать внимание на раздражителе или действовать в ответ на него. Авторы исследования 2008 г. считают, что телевизионные аудиосигналы и движущиеся картины, яркий свет и большой размер изображения притягивают внимание детей и одновременно возбуждают их.

Теперь представьте ситуацию, когда маленький ребенок тратит от двух до трех часов в день на использование мультимедийных устройств и потребление медиаконтента и подвергается до пяти часов в день воздействию фоновой работы телевизора. Какой объем высококачественного взаимодействия со взрослыми он получает? Как сокращается время, уделяемое соответствующим возрасту играм, чтению книг и непосредственному социальному взаимодействию, то есть видам деятельности, которые способствуют формированию здорового мозга? И при этом надо учитывать, что из-за трансфертного дефицита дети до трехлетнего возраста получают очень мало от своих зрительских привычек и даже начинают отставать в приобретении навыков, необходимых для здорового развития.

Следует отметить, что Американская академия педиатрии все же указывает на одно исключение из рекомендованного запрета на приучение к экрану очень маленьких детей: это видеочаты. Под присмотром родителей младенцы и малыши могут получать пользу от видеочатов в таких приложениях, как Facetime, Skype, Zoom и Meet, которые дают возможность поддерживать социальную связь, нередко с родными и близкими, находящимися далеко. В этом случае использование мобильного цифрового устройства нельзя считать пустым занятием⁹⁵.

Причина проста. Видеочат – это аналог живого личного взаимодействия, которое отсутствует у большинства других мультимедийных возможностей. Видеочат является исключением, подтверждающим правило «никаких гаджетов» для очень маленьких детей. Дети до 3 лет лучше всего учатся и развиваются под влиянием личного взаимодействия с внимательными, любящими родителями, старшими братьями и сестрами, а также другими взрослыми родственниками и воспитателями. Совсем маленьким необходимо подражать окружающим, повторять то, как старшие дети и взрослые управляют своим телом и лицом, как говорят. Видеочат дает возможность перенимать эти сложные навыки. Он также хорош для общения, хотя и не позволяет дотронуться до собеседника, что очень важно для формирования нейронных связей в молодой префронтальной коре. Видеочат нельзя считать идеальной заменой личного общения, но, поскольку мы настроены на связь, в определенной мере это экранное время вполне приемлемо, особенно когда дедушки и бабушки живут далеко, а родители уезжают на заработки. Даже дети могут поддерживать социальное взаимодействие в видеочате, и это помогает подготовить их к формированию качественных взаимоотношений в дальнейшей жизни⁹⁶.