Kitobni o'qish: «Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина»

Name: Человеческая природа в литературной утопии. «Мы» Замятина
Author: Бретт Кук
ISBN: 978-5-907532-34-2

Бретт Кук

Shrift:

Brett Cooke

Human Nature in Utopia

Zamyatin’s We

Northwestern University Press

2002

Вторая редакция, дополненная

Перевод с английского Ольги Бараш

Слова благодарности

Этот проект получил щедрую поддержку от Ассоциации выпускников Техасского университета А&М, которая предоставила мне два исследовательских отпуска, а также от Центра гуманитарных исследований Мелберна Г. Гласскока и Кабинета заместителя проректора по научным исследованиям Техасского университета А&М, финансировавших работу над составлением рукописи этой книги, а потом и подготовку ее перевода. Хочу выразить признательность руководителям моих кафедр и деканам колледжей Техасского университета А&М и (ранее) Калифорнийского университета в Риверсайде, за поддержку моей работы в новой области биопоэтики, в рамках которой эволюционная психология применяется к искусству. Я благодарен многим друзьям и коллегам, которые вдохновляли и поддерживали меня советами все четыре десятилетия, в течение которых я ломал голову над «Мы» Замятина.

В их числе (это не все – просто, боюсь, память начинает мне изменять) Нэнси Э. Эйкен, Александр Дж. Аргирос, Элейн Хоффман Барух, Брайан Бойд, Кэтрин Коу, Гэри Д. Кокс, Ли Кронк, Иштван Чичери-Ронай, Том Долак, Нэнси Истерлин, Александр Галушкин, Герхард Гирц, Джордж Гутше, Брайан Хансен, Сона Хойсингтон, Гэри Керн, Кэтрин Таймер-Непомнящая, Маргарет У Петроченков, Лариса Полякова, Марк Преслар, Эрик С. Рабкин, Дэниэл Ранкур-Лаферьер, Чарлз Шлакс-мл., Петер Шуберт, Игорь Шайтанов, Мишель Скализ Сугияма, Гэри Вестфаль и Наталия Желтова. Джозефу Кэрроллу я обязан за исключительно проницательные замечания по поводу рукописи. Я с благодарностью вспоминаю покойного Джорджа Э. Слуссера – на протяжении всей моей работы он служил мне источником поддержки, и, что, возможно, еще важнее, юмора. Особенно мне хочется поблагодарить Эллен Диссанайке, вдохновительницу всех нас, кто занимается биопоэтикой, и Фредерика Тернера, который эффективно демонстрирует, что ответственное литературоведение тоже может быть увлекательной игрой. Продолжу на той же ноте: мне было очень приятно работать с издательствами Northwestern University Press и Academic Studies Press, в частности с такими их сотрудниками, как Сьюзен Харрис, Тереза Бьянкиери, Игорь Немировский, Ксения Тверьянович, Екатерина Яндунганова, Рэчел Зондерман, Мария Вальдеррама, Иван Белецкий и Ольга Петрова. Я и не ожидал, что работа с переводчиком может быть таким удовольствием: Ольга Бараш, помимо прочего, внесла ряд проницательных предложений и замечаний, чем оказала помощь в доработке этого исследования. Особую благодарность я выражаю Кэрил Эмерсон, которая спонсировала мою работу в самом начале, предоставив мне возможность принять участие в замечательной конференции «Цивилизация и ее тревоги», организованную ею вместе с Кэтрин Парт в 1984 году; она же, как главный редактор научной серии Studies in Russian Literature and Theory, выпускаемой Northwestern, впервые позволила рукописи увидеть свет. Понятно, что особое место в моем сердце отведено детям и жене – моей самой близкой подруге и коллеге Ольге Мюллер Кук. Мало того, что я получаю от них гораздо больше, чем имею право ожидать от любящей семьи: они еще и терпели всю оперную музыку, гремевшую в моем кабинете, с помощью которой я пытался, обычно тщетно, подтолкнуть свою музу. Но уверен, они согласились бы, что это лучше, чем раз за разом выслушивать «Марш Единого Государства» – чего, надеюсь, нам никогда не придется услышать.

Колледж-Стейшен, 2022 г.

brett-cooke@tamu.edu

Предисловие
Художественная мудрость романа Замятина «Мы»

Если бы нам, не дай Бог, пришлось жить при диктаторском режиме вроде того, что описан в романе «451° по Фаренгейту», я бы взял на себя миссию сохранить «Мы» Замятина. В знаменитой антиутопии Р. Брэдбери нарисовано мрачное будущее, в котором диссиденты хранят в памяти целые тома, чтобы спасти их от государственной политики по сожжению книг. Хотя мы, ученые, не беремся за такие невероятные задачи, как запоминание наизусть сотен страниц, не меньшая преданность делу требуется и для того, чтобы по-настоящему понимать классические шедевры. А большинство из нас именно этим и занимается. Вопрос только зачем. Не следует считать, что это само собой разумеется. Дело, которому мы служим, неизменно требует многократного перечитывания, просмотра или прослушивания выбранных шедевров. Как же случилось так, что один лишь библиографический список исследований романа, подобного замятинскому, приближается по объему к самому предмету исследования?¹ И думаю, уже давно превысил их число, когда речь идет о более знаменитых шедеврах, например пьесах Шекспира. Почему люди готовы посвятить всю жизнь изучению произведений, на сочинение которых ушло гораздо меньше времени, иногда всего несколько дней или даже часов? Нет, беспокоиться не о чем. Я хотел бы заявить, что мы все делаем правильно, что большинство ученых не зря тратит ¹ время, силы и значительные таланты, что из великих произведений искусства можно почерпнуть немало по-настоящему ценного. Однако вместо того, чтобы повторять знакомые банальности о литературе, я предпочту дать более объективное обоснование, подкрепленное конкретными эмпирическими находками. Я предлагаю переосмыслить заново идею «искусство для искусства» и утверждаю, что эстетическое удовольствие, к которому мы стремимся, служит результатом вполне измеримых качеств текста, а именно его художественного смысла.

Размышление о судьбе антиутопии Замятина показывает, что описанное Брэдбери выглядит не таким уж фантастичным. Роман «Мы», написанный вскоре после Октябрьской революции и даже готовый к публикации, оказался первой книгой, которую запретили в СССР. Власти безошибочно учуяли в фантастическом произведении реальную крамолу. Е. И. Замятин переслал экземпляр рукописи в Нью-Йорк, где она вышла в 1924 году в переводе на английский язык [Zamiatin 1924]. Вскоре последовали издания на чешском и французском языках. Когда пражский эмигрантский журнал напечатал сокращенный вариант романа, Замятин на родине оказался в настоящей опале, в частности, потому, что выпуски журнала нелегально просачивались в Советский Союз. Замятину запретили печататься. И когда в 1931 году Сталин разрешил ему эмигрировать, писатель не имел возможности взять с собой ни одного экземпляра собственной рукописи [Nakano 2011]. Очевидно, кому-то все же удалось переправить текст за границу: в 1940 году в Париже готовилось к публикации полное издание романа на русском языке – но вскоре Франция была оккупирована немецкими войсками. Между тем английский перевод Г. Зильбурга прозябал в безвестности. После окончания Второй мировой войны Дж. Оруэлл и Г. П. Струве, ничего не знавшие об этом забытом нью-йоркском издании, задумали перевод романа на английский. Оруэлл прочитал «Мы» по-французски за год до того, как написал собственную антиутопию, «1984». Выход этой книги, произведший эффект разорвавшейся бомбы, послужил стимулом к тому, чтобы «Мы» был извлечен из небытия и использован в качестве оружия в холодной войне. В 1952 году по заказу ЦРУ роман был впервые полностью издан на русском – официально для распространения в лагерях для перемещенных лиц, но в первую очередь, по-видимому, для нелегального ввоза в Советский Союз. Поскольку между изданием 1952 года и переводом Зильбурга имеются небольшие расхождения, мы знаем, что существовало как минимум две рукописи, но ни одна из них не сохранилась. Не располагая ни рукописями, ни черновиками текста, мы с трудом можем себе представить, каким образом Замятин написал столь выдающуюся книгу, вызвавшую такое множество истолкований [Cooke 2011b]. Мы не знаем даже, когда он ее написал, не говоря уже о том почему. Поистине, странная история романа напоминает, скорее, судьбу редкой средневековой рукописи. Не потому ли текст десятилетиями сохранялся на родном языке, что кто-то помнил его наизусть? Маловероятно, но кто знает…

Между тем перевод Зильбурга был переиздан в 1954 году, за ним последовали многочисленные новые переводы на английский и другие языки. Сегодня за «Мы» можно не беспокоиться: зайдите в любой книжный магазин и в отделе научной фантастики на полке рядом с Г. Уэллсом найдете эту книгу. Роман неоднократно переиздавался и на родине; в Тамбовском университете им. Г. Р Державина действует Международный научный центр изучения творческого наследия Замятина, который проводит ежегодные конференции. В 2019 году вышла «Замятинская энциклопедия» [Давыдова2018]. Придется сжечь огромное количество книг, прежде чем возникнет необходимость заучивать «Мы» наизусть. Но дать роману правильную, исчерпывающую оценку – по-прежнему важная задача.

Советские функционеры были правы, запретив роман как подрывающий основы социалистического строительства. «Мы» представляет собой дневниковые записи талантливого инженера, которые собираются отправить на другие планеты для пропаганды режима, установленного в его утопии. Действие книги разворачивается в будущем, примерно через тысячу лет; изображено общество, в которое, по всей вероятности, должно к тому времени превратиться Советское государство. Беда в том, что в этом проспекте описывается место, посетить которое, может быть, и любопытно, но едва ли нам захотелось бы там жить. Хуже того, в ходе нашей экскурсии сам рассказчик, верный сторонник режима Д-503, постепенно превращается в диссидента и даже участвует в попытке государственного переворота. Наверное, обычный читатель сделался бы диссидентом гораздо быстрее: несомненно, его бы оттолкнула чрезмерная регламентированность Единого Государства, где граждане маршируют, работают, спят и даже пережевывают пищу строго по расписанию. Конечно, Замятин преувеличил зарождающиеся черты нового советского строя, такие как раздельное проживание в мужских и женских общежитиях без личных кухонь, упразднение семьи и введение конвейерного метода работы – и все это насаждалось при поддержке полиции мысли, искоренявшей инакомыслие в предполагаемом пролетарском раю. Но и это еще не все. Хотя в 1920 году Замятин не мог об этом знать, он совершенно точно предсказал особенности СССР, появившиеся примерно десять лет спустя, с расцветом сталинизма: союзы творческих работников, подконтрольная государству пресса с ее казенным оптимизмом, показательные процессы и совершенно непредвиденный культ личности вождя, подкрепленный якобы демократическими выборами, в ходе которых граждане единодушно голосуют за его переизбрание. Центральная площадь Куба, где проводятся эти ритуалы, как будто даже предвосхищает Мавзолей Ленина. Правда, Замятин предсказывает также обучение с помощью роботов-инструкторов, строгий бюрократический контроль над половой жизнью и введение буквенно-цифровых имен вроде Д-503 – эти пророчества, к счастью, не сбылись, так что, конечно, мы должны отделять зерна от плевел. И все же: как Замятин ухитрился столь верно предугадать многое – больше, чем любой другой критик режима? Откуда такая прозорливость? И что еще он предугадал? Что касается политических предсказаний, из статей Замятина видно, насколько его тревожило направление, в котором почти сразу стал двигаться Советский Союз. Но в романе есть и другие поразительные прогнозы, и мы не можем с уверенностью сказать, были ли они плодом сознательных решений писателя.

Поскольку искусство существует во всех известных нам человеческих обществах, группа интеллектуальных еретиков стала задаваться вопросом, не является ли искусство продуктом естественного отбора (см. [Dissanayake 1992; Carroll 2004; Boyd 2009]). Согласно этому взгляду, культура служит средством ускорения биологической адаптации к меняющимся условиям окружающей среды. В этом свете искусство можно рассматривать как самоорганизующуюся деятельность, которая придает дополнительное ускорение развитию культуры. Оно спонтанно порождает новые варианты объектов, дает им оценку и распространяет лучшие из них. Готовый пример того, как действует этот принцип, – одежда. Как технология одежда позволяет нам осваивать более экстремальные климатические условия, наиболее очевидные из которых – чрезмерный холод или жара. Как искусство она обслуживает огромное количество других адаптивных потребностей, от крайней степени самовыражения до полной регламентации, подобно Единому Государству. Каждая принятая конвенция представляет собой успешную адаптацию. Иными словами, мудрость.

Для начала рассмотрим различие представлений об эволюции общества и обсуждение путей его развития. Хотя мы наделены исключительным умом, наши ресурсы энергии и времени тем не менее ограниченны. Поэтому следует ожидать, что мы направим свое внимание на требования отбора, то есть на те возможности и/или угрозы, которые могут иметь решающее значение для того, чем обернется наша жизнь – успехом или провалом. В качестве примера, непосредственно касающегося «Мы», вспомним, что история утопии уходит в глубокую древность. Но также обратим внимание на то, что после политических распрей начала IV века до нашей эры, которые, собственно, и дали толчок формированию представления греков об идеальном обществе, пришлось ждать почти две тысячи лет до того, как эти представления возродились в XVI веке. По-видимому, свою роль сыграли как характерное для эпохи Ренессанса возрождение интереса к древнегреческой классике, так и неожиданное открытие европейцами другой половины человеческого рода в Новом Свете. Вновь обретенное прошлое выявило резкий контраст с европейским настоящим, так же как и встреча с коренными американцами – первый контакт европейцев с поистине чуждой цивилизацией. Поскольку образы жизни в Старом и Новом Свете разительно отличались друг от друга, стало ясно, что европейскому обществу не обязательно развиваться в том направлении, в каком оно так долго двигалось: оказывается, все может быть совершенно по-другому. Но если по-другому, то как именно?

Еще более сильное воздействие оказали последовавшие научные и промышленные революции. С этими все более явными показателями изменений стало очевидно: будущее не будет похоже на настоящее и люди действительно могут играть активную роль в его формировании. Утопия теперь стала возможной, следовательно обсуждаемой, а потому интересной (см. [Cooke 1999]). Однако некоторые мыслители, начиная с В. Ф. Одоевского и Ф. М. Достоевского, в этом усомнились, и антиутопические переосмысления будущего стали появляться с возрастающей скоростью. По сравнению с затратами на фактическое построение нового общества искусство предлагает недорогое средство предварительной проверки этих возможных способов с помощью мысленных экспериментов (Gedankenexperimenten). Замятин написал «Мы» сразу после самой радикальной революции в истории, в годы, когда даже Ленин признавал, что не представляет себе, как должно выглядеть будущее Советского государства. Но Замятин не только представил, но и изобразил его.

Общепринятый принцип эволюционной школы в литературоведении состоит в том, что искусство обычно способствует единению общества, в котором оно функционирует, транслируя ценность коллектива, сотрудничества. С этим связано и сохранение общей истории, и поддержание общей идентичности – продукта такой морали и в этом качестве – формы накопленной мудрости (см. [Carroll et al. 2012]). Моральный смысл сюжетов вознаграждает самопожертвование, которое служит как общей защите, так и внутреннему покою. Это можно назвать консервативной моделью биологии искусства.

Я хотел бы предложить либеральную модель, согласно которой искусство есть нечто новое, и, следовательно, оно исследует целый ряд возможных форм поведения; эта модель более характерна для последних столетий. Пропаганда просоциального поведения мало что может произвести, кроме проповеди, которая, к сожалению, и представляет собой модус большинства принятых обществом произведений искусства, и как следствие, порождает скуку. Можно заподозрить, что подобные художники проповедуют слишком усердно, сопротивляясь очевидному возражению: «А как же наши эгоистичные импульсы?» У нас имеются внутренние источники боли и удовольствия, которые непосредственно передают наши индивидуальные потребности. Вытекающий из этого конфликт между коллективными и индивидуальными интересами, являющийся центральной проблемой во всей социальной организации, имеет счастливое эстетическое следствие: возможность создать достаточное повествовательное напряжение, которое, если его тщательно сбалансировать, обеспечивает постоянное, возможно, неисчерпаемое очарование для зрителя. Речь идет о хорошо известном общем месте всей антиутопической литературы: подстегиваемый любовью, пусть даже просто похотью, индивидуум восстает против обесчеловечивающего режима – это ведет к нарративному соизмерению личных и общественных интересов. Мы видим это на примере Д-503 и 1-330.

Часто высказывается мнение, что искусство должным образом выполняет важную обучающую функцию для гуманитарных наук. Если перспектива утопии – социальная инженерия, то важнейший вопрос заключается в том, что представляет собой человеческий материал, из которого должно быть построено общество, и будет ли полученный результат пригоден для человека. Будут ли жители по-прежнему людьми? Замятин выявил общий для антиутопий контраст: слабые, обессиленные граждане утопического будущего противопоставлены «охотникам-собирателям», все еще приверженным традиционному образу жизни. Последние служат мерой разрушения человеческой природы с помощью социальной инженерии. Спросите себя: если бы рукопись Д-503 попала на другую планету и инопланетяне умели бы читать по-русски, что бы они, тщательно изучив текст, поняли о человеке и человечестве? Я предполагаю, что довольно много. Их выводы были бы подобны тем, что делают антропологи, изучая древние фрагменты костей. Великие произведения искусства представляют собой фракталы человечности; каждое из них выражает нашу природу многими и многими способами, всеми формами биологической и культурной адаптации – отсюда и заложенная в них смысловая глубина. Например, изучая роман Замятина, мы заметим в нем разные отторжения: это относится, например, к змеям, к странным либо слишком хорошо знакомым продуктам питания, к врожденным дефектам, кровосмешению, даже к пристальному взгляду. Его антиутопия с многочисленным, подчиненным жесткому распорядку населением и строгой иерархией являет собой противоположность традиционному образу жизни охотников и собирателей, общепринятого стандарта человеческой природы. Неудивительно, что мы не хотим жить в Едином Государстве.

В романе Замятина мы обнаруживаем человеческие свойства, о которых сам автор едва ли сознательно подозревал. Например, как мы увидим в финале книги, рассказчик Д-503 демонстрирует отчетливые симптомы синдрома Аспергера, легкой формы аутизма. Д-503 предпочитает повторяющиеся формы поведения, взаимодействует со своими согражданами только на очень поверхностной основе, редко способен прочитать их намерения (например, что на самом деле замышляет, соблазняя его, 1-330); он редко испытывает сочувствие. В современном повествовании гораздо выше интерес не столько к человеческим поступкам, сколько к нашим мотивам и реакциям – по сути, на более глубинном уровне, к нашему внутреннему опыту. Роман «Мы» продолжает многовековой процесс, посредством которого художники передают субъективное, наше переживание того, что происходит у человека в мозгу, – передают все более подробно, с более изощренными и тонкими деталями, с возрастающей сложностью и точным пониманием психологических законов. Некоторое представление об этом процессе дают хронологически расположенные портреты людей: ясно, что современным художникам, чтобы получить удовлетворение от своего творчества, требуется более глубокое проникновение в тайны отдельной личности.

Когда-то искусство довольствовалось простыми, схематичными очертаниями; позже – трехмерным реалистическим изображением; современное искусство включает в себя намеки на скрытые черты характера, как на портрете Замятина, написанном Ю. Анненковым (с. 404). Повествование как способ проникнуть в образ мыслей других людей, а особенно их скрытые мотивы, учит нас быть социально умными и конкурентоспособными. Стилистические изменения в изображениях человека обусловлены не просто стремлением художника к новизне, но главным образом усложненным (по крайней мере предположительно) пониманием Вселенной и места человека в ней. В связи с аутизмом и синдромом Аспергера интересно, что некоторые моменты, отмеченные в «Мы», сегодня воспринимаются как основные критерии теории разума, как тест на способность понимать, что у других людей есть собственное, отдельное от нашего сознание. К ним относится внимание к направлению взгляда (способность установить, кто на кого смотрит, и степень чувствительности к мельчайшим изменениям движений глаз, определяющих направление взгляда), а также способность узнавать себя в зеркале: Д-503 этой способностью не обладает. Замятин также ощущает решающую роль, которую играет в развитии этих метаментальных навыков взаимодействие младенца с матерью: ему нет места в его антиутопии, где детей воспитывают фабрики.

Здесь налицо важное открытие. Говоря попросту, чтение повествовательной художественной литературы задействует и тренирует метаментальные навыки, которые в значительной степени отсутствуют у аутистов и страдающих синдромом Аспергера: мы должны моделировать субъектность персонажей. Возможно, Замятин ошибается, предполагая, что в этом смысле страдающих данной болезнью можно вылечить, и делая Д-503 способным к обману: в конечном итоге его туповатый рассказчик почти обретает нормальную человеческую способность угадывать мысли других. Тем не менее поразительно, что Замятин создал описание аутизма более чем за двадцать лет до того, как Л. Каннер и Г. Аспергер впервые выделили этот синдром. Конечно, само состояние не было выдумано этими психологами, и чуткие писатели уже успели отметить существование таких «странных» людей – таков, например, шахматист, главный герой романа В. В. Набокова «Защита Лужина» (1929), также написанного задолго до исследований Каннера и Аспергера. Общепризнано, что талантливые писатели бывают проницательными наблюдателями человеческого характера; возможно, именно в этом, а не просто в умении придумывать оригинальные сюжеты и состоит истинный талант. Тем не менее приятно получить некоторое подтверждение тому, что художественная мудрость существует и что она имеет смысл.

Поскольку «Мы» написан от первого лица рассказчиком, страдающим некоторой степенью аутизма, читатель тоже впадает в некоторое отупение. Разочарованный медленным и непоследовательным развитием Д-503, читатель опережает взгляды рассказчика, полностью погружаясь в социальное устройство описанного общества и, следовательно, становясь менее способным к жизни в утопическом мире. Мы, читатели, легко понимаем, что происходит на самом деле, и, по сути, текст подталкивает нас к тому, чтобы мы сами научились эффективной социальной конкуренции и писательству. Стиль – это форма понимания, поскольку стиль письма равнозначен стилю мышления, самому сознанию в конечном счете человечности как таковой.

Рассматривая искусство с этой точки зрения, мы можем выявить и другие случаи, когда художественные шедевры содержали жизненную мудрость, позже подтвержденную клиническими результатами. В самом начале «Войны и мира» мы узнаем, что Николай и Соня влюблены друг в друга и намерены пожениться. И это неизменно на протяжении многих лет и сотен страниц. Но слова так и не становятся делом. Николай женится на старой деве княжне Марье, а Соня сама остается старой девой. Невозможность их брака являет собой хрестоматийный пример эффекта Вестермарка: хотя они всего лишь троюродные брат и сестра, они воспитывались в одном доме, как если бы были родными (см. [Cooke 2020]). Такое «обратное половое запечатление» рассматривается как врожденное отвращение к инцесту. Что самое интересное, роман Толстого был полностью опубликован за 23 года до «Истории брака» Э. Вестермарка (1891). В другой сцене романа Толстой изображает мать Курагиных так, как если бы она была жертвой жестокого сексуального надругательства. Примерно так же Б. Л. Пастернак рисует портрет Лары в «Докторе Живаго» (1955) – и все это задолго до того, как американская сексология выявила долгосрочные последствия сексуального насилия (см. [Cooke 1994b]).

Нет никаких свидетельств о том, имели ли Толстой или Пастернак какое-то осознанное представление об описанных психических явлениях; то же касается и других подобных предвидений. Толстой утверждал, что просто старался написать «историю народа». Но в хорошей истории художественное прозрение автора зачастую опережает кривую научного познания: искусство дополняет более формальную линию исследования, привлекая внимание читателя к очевидным фактам, суть которых может быть скрыта. Н. Г. Чернышевский писал о Толстом, что тот способен изображать «диалектику души», – таким мог быть отзыв на научную статью, хотя в данном случае речь шла о «Севастопольских рассказах».

«Война и мир» содержит и другие примеры проявления художественной мудрости. Толстой совершенно сознательно намеревался изобразить наиболее верную картину наполеоновского вторжения в Россию. Не доверяя военным сводкам, он посещал библиотеки, читал исторические хроники и даже ходил по полю Бородинской битвы. Кроме того, своим романом Толстой бросал вызов общепринятой философии истории. «Война и мир» ясно дает понять, что события определяются не только намерениями и действиями вождей. Напротив, на страницах романа обстоятельно доказывается, что в данном событии сыграли роль все его участники, что ведет к гораздо более детализированному взгляду на причинно-следственные связи. Толстой постоянно напоминает нам, что великие события складываются из множества мелких поступков и определяются ими. Его вставные историософские отступления содержат множество парадоксов, противостоящих теории «великих людей» в истории. Мы могли бы даже воздать должное Толстому за то, что он предвосхитил современную теорию хаоса; его интерпретация исторических событий предполагает, что их ход непредсказуем – в первую очередь потому, что любое незначительное происшествие может иметь последствия, совершенно несоизмеримые с его изначальным масштабом.

Одним из примеров может послужить туман, скрывший французские войска в сражении при Аустерлице: когда он рассеивается, неожиданный вид французов, уже находящихся совсем рядом, вызывает в русских рядах потрясение, а затем панику, и это непосредственно приводит к разгрому численно превосходящего противника. Хотя возникает вопрос, что говорит об этом общепринятая историософия; думаю – историософия, думаю справедливо сказать, что страницы романа – это весьма проницательное проникновение в истинное положение вещей. Наконец, любопытно, если не симптоматично, что Толстой обнародует свои идеи не в форме научных докладов на исторических или философских симпозиумах, а включает их в художественное произведение, большая часть событий которого вымышлена. Хотя за свою долгую жизнь Толстой написал множество статей и трактатов, он не обращался к историософским вопросам вне рамок «Войны и мира». И ни одно из его нехудожественных произведений не приближается к этому роману с точки зрения достоверности и проницательности. Для нас предпочтительно ориентироваться на его художественное творчество, ибо именно там эффективнее всего проявляется мысль Толстого. Подробнее об этом я расскажу далее.

Взгляд Толстого на крупные исторические события как на хаотические системы, высокочувствительные даже к незначительным воздействиям, можно возвести к пушкинской исторической драме «Борис Годунов», повествующей о событиях Смутного времени. Мог ли Толстой каким-то образом почерпнуть эти мысли из чтения Пушкина? Чему писатели и художники учатся друг у друга? И не только писатели. А. Эйнштейн однажды признался, что самое большое влияние на его теории относительности оказал роман «Братья Карамазовы»². Не менее важной оказалась та же книга Достоевского и для 3. Фрейда [Rice 1993]. Ориентация искусства на новизну порождает множество перспективных идей, которые могут подхватывать и развивать ученые. Обратите внимание, как часто они цитируют классиков литературы. Искусство и наука параллельными путями идут к одной цели – к накоплению знаний.

Изменение стиля следует рассматривать как показатель самого глубокого философского прозрения. Переход к новаторским стилевым приемам служит средством выработки новых, более эффективных способов мышления; те, в свою очередь, влекут за собой новые полезные открытия и многообещающие возможности для человечества. Воззрения Пушкина на творчество оставались удивительно последовательными на протяжении двух десятилетий его писательской деятельности; более того, они подтверждены современной психологией творчества (см. [Cooke 1998]). Но он развивал их лишь в художественных произведениях. Он пытался писать о творчестве и в статьях, но так и не создал ни одной законченной формулировки. И дело не в том, что для четкого выражения творческой мысли необходима была муза поэзии, – по-видимому, именно строгие требования поэтической формы обостряли и раскрепощали его мышление: ведь прозрения Пушкина содержатся в его лучших стихах, иными словами, продиктованы порывами вдохновения. Посылая в журнал для публикации стихотворение «Поэт», он сопроводил его письмом, из которого видно, что, как только поэтические строки были написаны, сам Пушкин перестал их понимать. Это, пожалуй, одна из самых ярких демонстраций эффективного эстетического мышления. Творчество требует не только новизны, но и более эффективного ее применения – в этом и заключается мудрость искусства. И потребность в ней продолжает ускорять темп стилистических изменений и последующего художественного предвидения. В «Мы» Замятин отдает дань уважения величайшему русскому поэту в образе R-13, который, как и Пушкин, имеет африканские корни, и его участие в восстании против утопического государства далеко не случайно.

«Война и мир» дает и другие факты, которые можно использовать для подкрепления наших рассуждений. Толстой часто обращается к тому, что мы называем языком тела. Он неоднократно отмечает непроизвольные жесты, отражающие внутреннее состояние героя, например слезы, румянец и нервные тики. Недавнее открытие так называемых зеркальных нейронов раскрывает секрет воздействия этого распространенного художественного приема: читатель буквально чувствует, что испытывает описываемый персонаж, пусть и с меньшей силой. Зеркальные нейроны, если они действуют, лежат в основе механизма эмпатии, способности человека разделять боль другого, – безусловно, это было важной составляющей зарождающегося пацифизма Толстого. Эмпатия побуждает нас к благородству, не только влияет на наше восприятие других, но и меняет представление о самих себе. Замятин в романе «Мы» существенно усиливает этот прием, но придает ему дополнительный эффект: благодаря ему наш непробиваемый рассказчик осознает, кто он есть на самом деле: не двумерный, бесстрастный, рациональный винтик в машине Единого Государства, а живой человек, такой же, как мы, обладающий эмоциями, которые часто одерживают верх.

Психологическая сложность Д-503 вдохновлена в первую очередь «Записками из подполья» (1864) Достоевского – текстом, где человеческая личность предстает перед нами невероятно противоречивой. Бунтующий рассказчик Достоевского служит для социальной инженерии непреодолимым препятствием: ну какое место мог бы занять такой персонаж в утопии? Но как можно не принимать во внимание самое правдивое на тот момент изображение человека? Дальнейшее творчество Достоевского содержит множество новых, интуитивно угаданных идей, впоследствии признанных официальной психологией, причем далеко выходящих за рамки взглядов Фрейда на бессознательное. В «Преступлении и наказании» попытка убийцы уйти от правосудия влечет за собой постоянные описания того, как стресс стимулирует вегетативную нервную систему. Достоевский упоминает те же самые симптомы (учащенное дыхание, сердцебиение, натяжение кожи), которые сегодня отмечают при проверке на детекторе лжи.

В «Братьях Карамазовых» (1880) он представляет генетическую теорию человеческого характера и человеческих мотивов, в данном случае для отцеубийства, проводя сугубо современный мысленный эксперимент. В самом начале романа он знакомит нас с главными подозреваемыми – родными (Иван и Алеша) и единокровными (Дмитрий и, предположительно, Смердяков) братьями, которые были разлучены либо при рождении, либо в раннем детстве, а затем воспитывались порознь. Поскольку у них нет ничего общего, кроме отца, его убийство должно быть связано с их общими генами. Это предвосхищает самый классический тест на генетическую обусловленность поведения: идентичные близнецы, разделенные при рождении и воспитанные порознь (см. [Кук 2006]). Замятин в «Мы» переворачивает этот эксперимент, противопоставляя не связанных родством персонажей, выросших вместе, но с разным генетическим наследием (а именно Д-503 и поэта R-13), – это может служить скрытым возражением против бихевиористского принципа «стимул – реакция». Кроме того, «Братья Карамазовы» содержат множество примеров одновременного познания на разных ментальных уровнях, позволяя читателю лучше понять, как мы на самом деле мыслим. В романе также представлено немало случаев внезапного, насильственного и импульсивного поведения. Конечно, качества, которые Достоевский раскрывает в своих персонажах, приложимы и к нам, его читателям. В своих романах он проявил себя как поразительно тонкий интроспективный психолог. Кстати, в «Мы» имеется множество страниц, отражающих эти идеи, – Замятин перенял у Достоевского далеко не только стиль и темы. Как и мы.

Подобные явления можно обнаружить и в других произведениях русской литературы того времени. В лирическом стихотворении А. А. Фета «Я пришел к тебе с приветом…» уловлен момент предвкушения любви, чистый восторг юноши от состояния влюбленности. В этом безудержно эмоциональном стихотворении открытие лирическим героем своего чувства может послужить иллюстрацией важного нейропсихологического открытия А. Дамасио о том, что чувства, вызванные образами или ощущениями, предшествуют сознательному мышлению [Damasio 1999].

Между тем можно подумать, будто природа субъективности всем нам известна, учитывая, что это неотъемлемое свойство каждого человека. Однако повествование в форме потока сознания было изобретено только в 1877 году, когда Толстому потребовалось толкнуть Анну Каренину под поезд [Cooke 2013; Cooke 2012]. Это водораздел нарративной интуиции, возможно, самый близкий аналог реальной деятельности нашего сознания. Тот факт, что это почти или вообще никак не отражено в черновиках и на предшествующих страницах романа, наводит на мысль, что Толстой придумал это для того, чтобы дать правдоподобный внутренний отчет о последних минутах Анны. Спонтанно. Как и все искусство.

По общему признанию, вердикт о том, правильно ли эти авторы осветили темные уголки нашего сознания, еще не вынесен. Клиническое обоснование любого открытия – сложный процесс, и он еще более противоречив, когда речь идет об искусстве и, как следствие, о вкусе. Конечно, не любая страница, не любая художественная идея оказывается шагом вперед в познании. Здесь приведены лишь несколько важнейших моментов из огромной литературы. Тем не менее наши художественные предпочтения и суждения определяют оценку правдоподобия и внутренней логики того, что нам представлено. Подумаем, что такое ошибка в искусстве: не связана ли она обычно с неправдоподобием в изображении человека? Искусство и его критика представляют собой в этом смысле самокорректирующиеся системы. Еще одно соображение: после того как художественное открытие сделано – как, например, прием остранения в эпизоде посещения Наташей оперы в «Войне и мире», – нам начинает казаться, что все эти наблюдения мы могли бы сделать и сами. Но мы их не сделали – именно искусство впервые открыло нам то, что было спрятано буквально на самом видном месте. Как выразился В. Б. Шкловский, искусство служит для того, чтобы вывести нас из автоматизма восприятия; оно заставляет нас перестать воспринимать вещи как знакомые, открыть глаза и увидеть их как будто в первый раз. Конечно, когнитивная психология подтвердила существование такого явления, как уменьшение сенсорной информации, так что время от времени полезно получить основательную дозу художественного остранения, например, когда мы посещаем экзотическое место вроде Единого Государства или просто открываем книгу.

Читатель или зритель участвует в этом процессе, поскольку мы пытаемся извлечь из произведения искусства передаваемую им информацию. Примечательно, что в ходе двухсотлетней истории, которую я обрисовал, от нас требуется все больше и больше участия. Проповедь уступила место рандомизирующей деконструкции и процессам скептического исследования. Пассивный читатель теперь должен стать активным творцом, безусловно, интерпретатором, то есть, по сути, стать мудрее. Интересно, что многие из произведений, о которых шла речь выше, содержат «белые пятна» – особенно это касается «Мы» Замятина. Читатель должен овладеть ситуацией, заполнить пробелы, даже исправить неверные представления. Невозможно правильно прочитать финал «Мы», не скорректировав его самостоятельно. Последние слова романа – это заявление Д-503 о том, что Единое Государство, а вместе с ним и редукционная социальная инженерия, безусловно, подавят бунт 1-330. Но читатель, который сейчас работает без помощи автора, должен иметь в виду, что рассказчику только что сделали лоботомию; сейчас мы должны думать самостоятельно, но, вооруженные тем пониманием, о котором прочитали ранее, мы лучше подготовлены к этому. Искусство, подобное роману «Мы», не только несет в себе подлинную мудрость – оно делает мудрее и нас.

Глава 1
Введение. Человеческая природа и утопия

Как гласит известная поговорка, чем больше перемен, тем дольше все остается по-старому. Литературное описание утопических обществ, по всей видимости, дает нам толчок к восстановлению в себе равновесия. Несмотря на то, что мы ожидаемо стремимся к дальнейшему технологическому и социальному развитию, утопический вымысел толкает нас слишком далеко и слишком быстро. В результате мы обычно отшатываемся от «шока будущего» и почти неизбежно испытываем желание вернуться к старому образу жизни. Серьезная дезориентация в нашем окружении, которую вызывает у нас этот вымысел, обычно приводит нас к признанию неизменности человеческой природы. Никакой другой жанр не указывает столь явно на поведенческие универсалии, хотя бы путем прямого противостояния им. Такова, коротко говоря, тематическая структура романов-антиутопий, подобных «Мы». Как и в других великих антиутопиях, включая «О дивный новый мир» О. Хаксли (1930) и «1984» Дж. Оруэлла (1949), здесь социальные инженеры вмешиваются в традиционные способы полового размножения, воспитания детей и другие жизненно важные сферы повседневной жизни, создавая мир не столько совершенный, сколько непригодный для обитания человека. Грубое искажение в «Мы» и других антиутопиях «человеческих проблем» [Carroll 1995: 238] вызывает мощную реакцию отторжения и у персонажей, и у наиболее понимающих читателей – эта общая реакция помогает нам понять, что общее эволюционное наследие лежит в основе не только нашего повседневного поведения, но и эстетических предпочтений.

Главным обоснованием построения утопического общества всегда было обещание изменить его обитателей. Этот план соответствует марксистскому постулату, что бытие определяет сознание, однако, чтобы разделять это убеждение, не обязательно быть марксистом. В общественных науках по-прежнему превалирует мнение, что человек в значительной степени формируется окружающей его средой. Согласно этой теории, ребенок при рождении представляет собой tabula rasa; его личность пластична и может принять любую форму, которую мы ей придадим. Такое социальное строительство позволяет нам надеяться, что если мы сможем управлять средой, в которой мы обитаем, то сумеем изменить и самих себя, а в особенности наших потомков, и таким образом сделать утопическое государство былью. Однако этот взгляд отрицает генетическую основу наших поведенческих тенденций. Если естественный отбор достаточно сильно влияет не только на нашу физиологию, но и на поступки и отношения, то человеческая природа относительно статична и плохо поддается социальной инженерии – в этом случае утопия не просто остается мечтой, но, возможно, и становится опасной бесчеловечной фантазией. Поэтому присутствие в утопических вымыслах так называемых человеческих универсалий, наклонностей, подверженных врожденным ограничениям, представляет собой проблему, жизненно важную не только для литературы, но и для нашей возможной судьбы как вида.

Являются ли поведение и сознание человека продуктом социального конструирования или же формируются на основе их эволюционного наследия? Это почти неразрешимый вопрос, который, вероятно, еще много лет будет стоять перед гуманитарными и естественными науками. Правильный ответ, скорее всего, находится где-то посередине между этими полюсами; при этом, возможно, свою роль играют и другие факторы, такие как внутриутробный опыт. Но в 1918–1920 годах, когда Замятин писал «Мы», этот вопрос выходил далеко за рамки сугубо академического интереса. В то время в новорожденном Советском государстве затевались планы социального строительства, имевшие целью вырастить «нового советского человека» и создать социальную утопию за несколько десятилетий. С самого начала большевики были настроены оптимистично, считая, что, применив ряд новых политических мер, они смогут быстро и легко изменить значительную часть своих сограждан. К сожалению, вся дальнейшая история СССР может служить поучительным примером того, что происходит, когда агрессивная социальная политика основывается на научном заблуждении.

«Мы» Замятина представляет собой удивительный случай эстетического познания. Как замечают многие читатели, роман, написанный до того, как было претворено в жизнь большинство советских политических нововведений, предвосхищает многие отрицательные черты Советского Союза. К ним относятся подконтрольная пресса с ее казенным оптимизмом, политическая цензура в искусстве, однопартийная система, культ личности, фальшивые выборы, тайная полиция и показательные процессы. Некоторые из этих явлений зародились, согласно Замятину, в годы военного коммунизма. Так, поэты Пролеткульта обличали конформизм пролетариата и демонстративно предпочитали употреблять местоимение «мы» вместо «я»; по всей вероятности, отсюда и само ироничное название романа, открывающегося словом «я» [139]³. Но автор, бывший большевик, довел здесь коммунистическую мысль до логического предела. Можно предположить, что цель книги, которую он позже назвал «самая моя шуточная и самая серьезная вещь» [Замятин 2003–2011, 2: 4], состояла в том, чтобы одновременно осмеять коммунистические идеи и внушить к ним ужас, таким образом дав толчок серии бесконечных революций против всех и всяческих статус-кво. Вполне понятны причины, по которым роман стал первой книгой, запрещенной в СССР.

Однако «Мы» содержит в себе гораздо больше, чем просто антисоветское диссидентство, которое увидели в нем его первые читатели как в России, так и на Западе. Проникая в самую суть социального конструирования, роман, как и любое великое произведение, раскрывает многие основополагающие человеческие универсалии. «Мы» стал классикой русской литературы и научной фантастики и, возможно, представляет собой квинтэссенцию антиутопического повествования. Пусть даже роман был написан для того, чтобы усомниться в идеях, зародившихся при большевистском режиме после Октябрьской революции. И притом что «Мы» дает нам представление о предполагаемом будущем коммунизма, на самом деле это книга о нас, о том, кто мы есть и кем будем всегда и везде – просто в силу своей преимущественно неизменной человеческой природы.

В «Мы» изображен почти полностью контролируемый, обнесенный стеной город XXIX или XXX века, граждане-«нумера» которого живут жизнью столь стандартизированной, что напоминают винтики в отлаженной машине. Д-503, главный строитель первого ракетного корабля, пишет дневник, из которого жители других планет должны узнать о великолепии Единого Государства. Он хвалится, что утопия вот-вот будет достигнута и что венец социального развития уже близок. Он утверждает, что образ жизни в Едином Государстве намного превосходит любое другое известное общество, но чуткий читатель быстро замечает его наивность и подозревает, что все как раз наоборот: этот режим вовсе не утопия, а нечто прямо противоположное – антиутопия. И вскоре нам становится ясно, что ни восемьсот лет развития, ни гигантский государственный аппарат не в состоянии изменить сущность человечества. Д-503, строителя первого в государстве космического корабля, соблазняет напоминающая Мату Хари 1-330, предводительница мятежных Мефи, желающих захватить корабль, чтобы устроить государственный переворот. Эта встреча вновь выносит на поверхность извечные черты нашего вида. В Д-503 просыпаются хорошо знакомые нам эмоции, включая любовь и сексуальную ревность, в то время как в городе вспыхивает открытое восстание. Герой продолжает колебаться между верностью государству и собственной возрождающейся человечностью, но его развитие быстро прерывается: власти хватают его и подвергают Операции на мозге. Когда Д-503 пишет свою сороковую и последнюю запись, сражение за утопию все еще бушует, но к этому моменту повествование Замятина уже вызвало у большинства читателей омерзение к Единому Государству и, можно надеяться, ко всем аналогичным режимам.

Таким образом, в романе изображено то, что Т. Мор назвал утопией – буквально «место, которого нет», но, возможно, также игра слов: от греческого эвтопия — «благое место». И это отбрасывает читателя не только назад, в наше время, но и к истокам человеческого рода. Чем сильнее стараются правители Единого Государства облачить его население в регламентированные, стерильные одеяния, тем больше волосатые руки Д-503 напоминают ему о его врожденном атавизме – и тем больше нам, читателям, напоминают о том, что мы с готовностью признаем своим первобытным «я». Таков урок описанного в «Записи 27-й» краткого пребывания Д-503 за пределами Зеленой Стены, отгораживающей город от внешнего мира. До этого он был настолько ограничен жизнью в стеклянном городе, что теперь не узнает деревьев. В естественном мире за пределами Единого Государства все кажется ему новым и странным, но герою не составляет труда опознать в охотниках-собирателях, с которыми он сталкивается во внешнем мире, себе подобных. Хотя они голые и волосатые, на тысячелетия отстают от него в культурном развитии и не говорят на его языке, он быстро приходит с ними к своеобразному взаимопониманию. Очевидно, что они говорят на одном и том же языке тела. Люди за Стеной предлагают ему еду и питье, и Д-503 духовно братается с ними, произнося на их ритуальной церемонии краткую, бессвязную речь. Этот эпизод напоминает похожие сцены «первого контакта» между западными антропологами и, например, жителями Новой Гвинеи. Минутное впадение Д-503 в атавизм служит наглядным напоминанием и ему, и нам о том, что интеграция личности требует от нас признания в себе архаических черт. Такова общая мотивация, движущая современными исследованиями менее цивилизованных народов.

Пребывание Д-503 за Стеной отражает основной принцип эволюционной психологии, пришедшей на смену социобиологии: наше психологическое единство с остальной частью человеческого рода обусловлено общим прошлым, сотнями тысяч лет существования древних охотников-собирателей. Этот невероятно долгий этап эволюционной истории сформировал нашу ментальную архитектуру на самом глубинном уровне – так, что она сохранилась в нашем геноме. Как мы подробно рассмотрим далее, наша высокая оценка искусства в целом и утопической фантастики в частности основывается на этом наследии. Вопросом взаимосвязи искусства и эволюции человека занимается биопоэтика⁴, применяющая к искусству теорию естественного отбора, будь то в форме социобиологии или эволюционной психологии.

Общепринятые утверждения и об утопии как жанре, и о романе Замятина нередко поддерживают это представление о человеческой природе, но лишь декларативно. В критической литературе о «Мы» давно признано, что основной конфликт романа – это столкновение между плановой социальной инженерией и тем, что считается человеческой природой. По словам Г. Бошампа, основная предпосылка утопии состоит в том, что основополагающей человеческой природы не существует [Beauchamp 1975: 167]. В этом случае наш вид оказался бы особо податливым для целей социальной инженерии, что позволило бы утопии войти в сферу возможного, как и предполагала Коммунистическая партия Советского Союза. Однако главное утопическое движение, марксизм, представляет собой, как иронично выразился Э. О. Уилсон, социобиологию (в том смысле, что участвуют все) без биологии (например, биологической информации, сохраняемой в генах) [Уилсон 2015: 273]. Это, конечно же, исключает практически все, что мы считаем необходимым для того, чтобы быть человеком. Поскольку марксизм и другие теории социального совершенства отвергают человеческую природу, нет смысла затаив дыхание ждать, что идеологии, отрицающее наше врожденное наследие, смогут удовлетворить все наши потребности. Исследователи часто упоминают некое генетическое препятствие или, если хотите, последнюю линию обороны на пути утопических прожектов, а именно: эмоции, инстинкты, спонтанное и страстное поведение и другие аспекты иррациональной, часто подсознательной жизни [Beauchamp 1975; Beauchamp 1977: 88, 89, 92; Lopez-Morillas 1972: 48; Aldridge 1977: 73]. Более того, некоторые допускают, что человеческая природа является «постоянной», «универсальной» и «бессмертной», а следовательно, обладает «некоей неистребимой сердцевиной» [Lopez-Morillas 1972:57; Layton 1973:281–282; Howe 1962:15]. Наконец, ученые часто связывают эту концепцию с эволюционным прошлым человека; подразумевается, что возникновение «человеческой природы» можно «каким-то образом» свести к общему генетическому развитию человечества. Они используют такие фразы, как «более низкие… уровни жизни», «примитивизм», «биологическая склонность», «что есть в человеке от животного», «животное самоощущение человека» и «естественный» человек – последнее, предположительно, обозначает Homo sapiens sapiens, очищенного от недавних наслоений цивилизации [Brown 1988: 221; Beauchamp 1977: 92; Lopez-Morillas 1972: 58]. Хотя ни один из этих исследователей не относится к признанным эволюционистам, все их замечания отражают распространенное и совершенно верное убеждение, что человеческая природа коренится в наших генах, как, например, «врожденное наследие» Бошампа [Beauchamp 1977]. По сути, практика эволюционной психологии часто служит для того, чтобы открыто высказывать то, что мы и так всегда знали интуитивно.

Замятин и сам наводит нас на эту точку зрения, противопоставляя тепличных граждан Единого Государства волосатым людям, живущим за Стеной. Сходную роль играют в «О дивный новый мир» Хаксли жители резервации, в основном индейцы (хотя один из них, Джон Дикарь, выучил наизусть Шекспира), а в «1984» Оруэлла – пролы. Лишенные доступа к последним достижениям цивилизации, эти довольно примитивные люди воплощают в себе универсалии «человеческой природы». Д-503 и сам отдает дань этому представлению, утверждая, хотя и без видимых научных оснований, что «инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку» [141]. Он стоит на несколько более твердой почве, когда позже заявляет, что «в человеческой породе живучи преступные инстинкты» [162]. В этом может быть доля правды, хотя бы из-за резкого различия в темпах биологической и культурной эволюции, в результате которого некоторые «инстинкты», ранее служившие для адаптации, стали в новой среде неадаптивными, как, например, насилие внутри в популяциях с высокой плотностью населения. Но намеки, встречающиеся как в романе, так и в критической литературе, обретают свое истинное значение лишь тогда, когда сопоставляются с основными положениями эволюционной психологии.

Эволюционная психология представляет собой самую объективную за последнее время попытку установить, что такое человеческая природа. Теоретически это достигается путем всестороннего сравнения всех жизнеспособных человеческих обществ, нынешних и исторических, с целью выявить общие для всего вида модели поведения. Предполагается, что эти общечеловеческие культурные универсалии определяются «биограммой человека» – набором элементов поведения, генетически закодированных в ходе эволюционного развития – такой вывод мы можем сделать, сравнивая поведение человека с поведением других видов. Основное положение эволюционной психологии мы находим у Э. О. Уилсона: «Организм живет не для себя. Его основная функция даже не в том, чтобы воспроизводить другие организмы, – он воспроизводит гены и служит их временным носителем» [Wilson Е. 1975: 3]. Это может происходить либо путем прямой передачи будущим поколениям потомков, либо путем косвенной передачи генов человека его кровными родственниками, которые обладают большой долей общей с ним генетической информации [Там же: 585, 586]. Следует учитывать, что копия гена является тем же самым геном. Хотя эта теория требует значительной доработки, передача генетической информации (в отличие от неспособности ее передать) является единственным критерием успеха в контексте эволюции. С этой целью естественный отбор сформировал не только физиологию, но и общую модель поведения для человека, как и для всех других видов.

Эволюционная психология не провозглашает строгий детерминизм поведения, не говоря уже о психологических явлениях. Она предполагает, что индивидууму в определенном контексте предоставляется ограниченный набор поведенческих альтернатив и что он обладает некоторой генетической предрасположенностью к тому, чтобы сделать тот или иной выбор. Эта предварительная подготовка, своего рода «натаскивание», имеет «рекомендательный», а не принудительный характер: в целом индивид может выходить за рамки этого диапазона предпочтений и собственных предубеждений, хотя, как правило, это требует некоторых усилий.

Большинство исследователей «Мы» оставляет без внимания как социобиологию, так и эволюционную психологию; исключением, возможно, служат М. Майкселл и Дж. К. Саггс, в чьей работе упоминается «воспитуемая природа» [Mikesell, Suggs 1982: 102]. В этой фразе объединены два основных лозунга, звучащих в спорах между сторонниками и противниками неодарвинизма о том, что первично: «природа», то есть генетически обусловленное поведение, или «воспитание» – поведение социально сконструированное. Эта полемика, однако, основана на неверной посылке. Ведущие эволюционисты не видят антиномии между генетикой и культурой, и многие социальные конструктивисты в значительной степени сдали позиции. Кроме того, как утверждает П. ван ден Берге, культура и сама «продукт биологической адаптации»; она обеспечивает «естественный отбор с помощью нового, более быстрого механизма адаптации к нашей среде». Ученый приходит к выводу, что «способность быть культурным животным имеет генетическую основу» [van den Berghe 1979: 7]. Н. Э. Эйкен утверждает, что «природа» представляет собой младенческий опыт, оправдывающий ожидания [Aiken 1998: 36]. Так, только что вылупившиеся дикие гусята следуют за первым крупным движущимся предметом, который видят. По идее, это должна быть их мать; но иногда объект оказывается егерем. Сбои, подобные этому забавному примеру, часто помогают выявить общие правила, с помощью которых наши гены и создаваемые ими психологические предрасположенности приблизительно отражают окружающую среду – как природную, так и культурную, – в которой мы собираемся пытать счастья. Э. О. Уилсон, Ч. Ламсден и многие другие дарвинисты в своих исследованиях стремились объяснить взаимодействие культуры и природы через понятие генно-культурной коэволюции [Lumsden, Wilson 1983; Wilson Е. 1975: 547–575].

Хотя эволюционисты считают человеческую природу относительно универсальной, «кросс-культурной», они не рассматривают ее как неизменную. Наоборот, как и другие биологические явления, набор психологических склонностей человека к свойственным ему формам поведения продолжает меняться в соответствии с дарвиновской теорией естественного отбора, хотя и очень медленно по сравнению со скоростью культурных изменений. Как и в размышлении о причинах насилия внутри популяции, одно из тревожных следствий дарвинистской мысли заключается в том, что культурные изменения значительно опережают «природную» биологическую адаптацию. В результате многие из моделей поведения человека все еще напоминают модели поведения наших предков – гоминидов, которые адаптированы к условиям обществ охотников и собирателей, но выглядят совершенно анахроничными в контексте нашей высокоразвитой культуры. Выработанные нами рефлексы часто предрасполагают к архаичным формам поведения, зачастую мало соответствующим современным стандартам рациональной социальной справедливости; некоторые из этих стандартов в замятинском Едином Государстве гиперболизированы. Наша биограмма, по сути, является врожденной; утопическое общество может игнорировать, «реформировать» или искоренить ее лишь ценой огромных потерь для нашей психологической интеграции⁵. В результате мы можем отнестись к утопическим планам, таким, как Единое Государство, без должного почтения. В какой-то степени они отражают глубокое человеческое стремление достичь истинной социальной справедливости. Но нам это не очень нравится, и следует задуматься о причинах.

Механика воздействия эволюции на поведение весьма важна для искусства. На наш поведенческий выбор влияют эмоциональные реакции на альтернативные действия. Уилсон возводит эти реакции к «центрам управления эмоциями в гипоталамусе и лимбической системе головного мозга» [Wilson Е. 1975: 3]. Как и эти центры, интуитивно значимые для нас ценности развились в результате естественного отбора. Характерно, что они принимают форму бурных чувств. Любовь, ненависть, отвращение, удовольствие, желание, страх и т. д. могут рассматриваться как «стимулирующие механизмы» в том смысле, что они помогают склонить индивида к определенному набору поведенческих альтернатив. Так, С. Уисселл предполагает: «Гедоническая ценность – это один из механизмов, побуждающих организмы следовать тем стимулам и поведению, что необходимы для выживания. Стимулы и поведение с положительной гедонической ценностью побуждают к сближению и созиданию, в то время как стимулы и поведение с отрицательной гедонической ценностью вызывают реакцию избегания и, возможно, разрушения» [Whis-sell 1996: 428]. Уилсон и Ламсден же утверждают, что «секс не просто служит цели доставить удовольствие. Как раз наоборот: ощущения удовольствия в мозге повышают вероятность секса и позволяют разобрать пакеты генов и снова собрать их» [Lumsden, Wilson 1983: 27, 28]. Эти реакции играют определенную роль в нашей повседневной жизни, но они часто нивелируются противодействием среды. Например, мы обычно заняты различными повседневными делами, такими как удовлетворение материальных потребностей и часто, – как прилежные полуутописты – установлением разумной социальной справедливости. При этом мы тратим не так уж много времени на воплощение в жизнь таких репродуктивных стратегий, как поиск сексуального партнера, хотя наш интерес к любви никогда не ослабевает.

Тот факт, что мы все-таки одержимы удовлетворением своих генетически закодированных психологических склонностей, проявляется в неэмпирической сфере искусства, где наши эмоциональные реакции гипертрофированны и мы можем тешить свою человеческую природу опосредованным переживанием любви и других эмоций. По сути, мы часто требуем от искусства, чтобы оно потворствовало нашим навязчивым идеям. Например, в большинстве нарративных произведений представлена та или иная форма «любовного интереса». Речь не столько об описании полового акта, сколько о процессе выбора предположительно постоянного партнера: так, в фокусе нашего «интереса» часто оказываются брачные перипетии героев. Вспомним, сколько внимания – и места в своем дневнике – уделяет Д-503 своему влечению к 1-330. То же касается репродукции и воспитания потомства: повествовательные жанры уделяют пристальное внимание семейным отношениям, часто принимающим форму противостояния отцов и детей. Недаром Д-503 отмечает, что половое влечение «для древних было источником бесчисленных глупейших трагедий» [153]. То ли дело литература Единого Государства, воспевающая повседневные задачи, которые физически решают его граждане, – в первую очередь труд. Маловероятно, что кто-нибудь из нас испытает нечто большее, чем академический интерес, к таким потенциально классическим произведениям, как «жуткие, красные “Цветы Судебных приговоров”», «бессмертная трагедия “Опоздавший на работу”», «настольная книга “Стансов о половой гигиене”» [183]. Описание Д-503 восхитительного любовного треугольника, в котором он делит сексуальную партнершу 0-90 с R-13, может быть воспринято как пародия на традиционные конфликты на сексуальной почве. Однако роман с «роковой женщиной» 1-330 приближает его к «древним» переживаниям и к тому, о чем мы, по-видимому в силу своей человеческой природы, так любим читать.

Кроме того, если рассмотреть наши эстетические предпочтения в свете эволюционной психологии, становится ясно, что мы далеко не идеальным образом приспособлены к нынешней среде обитания. Дж. Кэрролл утверждает,

что наши врожденные ментальные структуры эволюционировали в адаптивном отношении к миру. С эволюционной точки зрения эти структуры не отделяют нас от мира, каким он предстает «в себе», как полагал Кант. Напротив, они открывают нам доступ к тем аспектам мира, которые наиболее важны для нашего выживания и размножения [Carroll 1995:26].

Иными словами, наш круг интересов смещен в сторону древних требований отбора, что помогает объяснить, почему в утопической фантастике снова и снова обсуждаются «человеческие проблемы». Более того, мир, к которому мы приспособлены, – это по большей части мир наших далеких предков. Зачастую удовлетворение потребностей, которые могут быть сочтены анахронизмом, интересует нас гораздо больше, чем требования нашего непосредственного окружения. И в этом случае способность искусства «воспарить» над реальностью позволяет утопическому повествованию преувеличивать наше «несоответствие» современному миру, не говоря уже о мире будущего. Это дает больше простора для «атавизмов».

Немногие произведения искусства открыто затрагивают нашу эволюционную судьбу в масштабах всего вида. Утопические и научно-фантастические повествования, подобные «Мы», в этом смысле важные исключения. Однако этические аспекты искусства обычно оказывают косвенное, но при этом чрезвычайно мощное влияние на наши ценности и, следовательно, поведение, обусловливая наши эмоции и диапазон интересов. Даже в небиологическом контексте мы ценим «естественное» и избегаем «ненатурального». Как мы увидим по пониманию Замятиным репродуктивных и прочих стратегий самореализации в «Мы», наше генетически обусловленное эстетическое чутье подсказывает нам не только то, что утопии, подобные Единому Государству, бесчеловечны, но и то, что утопическая литература, пытающаяся избавиться от человеческой природы, не приносит эмоционального удовлетворения. Мы также понимаем, что диссидентские произведения, такие, как подрывной роман Замятина, гораздо ближе нашим естественным, неутопическим чувствам.

За исключением разве что «Уолдена Два» Б. Ф. Скиннера, трудно представить себе эвтопическое произведение, написанное в XX веке, которое приобрело бы устойчивую популярность. Утопии со знаком «плюс», преобладавшие в прошлом, такие как прародитель всех утопий «Государство» (IV в. до н. э.) Платона, были вытеснены негативными, часто ужасающими образами будущего. Это, конечно, может объясняться тем, что прогнозы в отношении технического и социального прогресса стали более пессимистичными, но человеческие универсалии, которые мы рассмотрим в «Мы», предполагают, что антиутопия как таковая лучше соответствует нашим врожденным предрасположенностям.

«Мы» действительно задействует тот пласт сознания, который то и дело выныривает из скрытых на генетическом уровне представлений охотников-собирателей. Написанный как сатира на большевистские мечтания, этот единственный роман Замятина пережил свой непосредственный культурный контекст: его колоссальная эстетическая энергия состоит в том, что он глубоко затрагивает особенности нашей психики, сформированные тысячелетиями эволюционного развития. И теперь наша задача – тщательно проанализировать, каким образом остаточные признаки нашего генетического наследия, содержащиеся в тексте, помогают роману сохранять жизнеспособность, то есть по-прежнему выполнять задачу любого художественного произведения: вызывать интерес зрителей, слушателей или в данном случае читателей. Скоро станет очевидным, что эта новая точка зрения послужит поистине рогом изобилия для важных открытий, которые пригодятся и при прочтении других классических антиутопий. Таково предсказание, сделанное Дж. Туби и Л. Космидес, которые пропагандируют эволюционную психологию как «мощную эвристическую систему порождения новых знаний». Их утверждение, что «все на свете… полностью и в абсолютно равной степени детерминировано и наследственностью, и средой» [Tooby, Cosmides 1992: 75] в полной мере относится к роману Замятина, возможно благодаря выходу художественной литературы за рамки реальности. В конце концов, теоретически автор волен писать о чем угодно и как угодно. Тем важнее наша способность воспринимать генетические влияния, воздействующие на предположительно свободное воображение. И наша первоначальная гипотеза о том, что роман соответствует адаптивным характеристикам, в самом деле получает большее подтверждение при тщательном изучении текстовых свидетельств, чем можно было бы ожидать при изучении реальных фактов человеческой истории.

Но то, что выявляет наш анализ, далеко не монолитно: человеческая природа – явление не унитарное. Сегодня эволюционные психологи полагают, что сознание имеет модульный характер. Туби и Космидес рассматривают нашу психологию как «совокупности сложных адаптаций» [Там же: 79]. Изменения среды, как природной, так и социальной, с которыми мы сталкивались на протяжении нашей общей истории, привели к тому, что разные специализированные когнитивные склонности возникали в разное время и, как следствие, в некоторой степени отстоят друг от друга. Это сопоставимо с развитием нашей физиологии, формирование которой посредством естественного отбора не вызывает серьезных споров. Число этих относительно специализированных когнитивных областей в настоящее время служит предметом дискуссий: называются цифры от четырех до тридцати с лишним. Сходным образом Ф. Тёрнер говорит о 17 ментальных «чарах», областях повышенной притягательности, которые в первую очередь определяют наше восприятие одной только красоты. Он также называет их «турбинами» – это мозговые области особенно высокой эффективности, и именно они отвечают за наше практически мгновенное схватывание некоторых биологически важных проблем, включая размножение, – в отличие от других, менее значимых для нашей эволюционной судьбы, таких как наши повседневные занятия [Turner 1991]. «Турбины» в этом смысле подходящее слово: эволюционные психологи рассматривают врожденные предрасположенности как ускоренные кривые обучения, которые с повышенной эффективностью накапливают и сохраняют знания по определенным вопросам. Эти «модули», или «турбины», не обязательно равноценны по степени внимания, которое мы им уделяем. Эволюционная психология – это наука о наших когнитивных наклонностях. Поначалу в это трудно поверить, так как эволюция также наделила нас большой когнитивной подвижностью. Кроме того, мы обладаем единой, суммарной психикой, которая позволяет нам переходить из области в область, едва ли осознавая наличие швов в нашем сознании. Эти модули, как правило, можно распознать только с помощью специализированного анализа. Поэтому мы будем рассматривать «Мы» постепенно, по одной психологической нити зараз; следует, однако, иметь в виду, что эти линии генетического влияния составляют единый, в высшей степени цельный и эффективный текст. Возможно, их взаимодействие в романе и служит основной причиной его художественной состоятельности.

Так, например, не сексом единым жив человек. В нашем понимании человеческая природа выходит далеко за рамки репродуктивных стратегий, хотя последние зачастую оказываются на первом плане в вопросах семьи, где биологический смысл нашего поведения очевиден. По словам Э. Смита, «дарвинизм ставит дифференцированное воспроизведение особей во главу угла эволюции» [Smith 1997: 70]. Однако теоретически результатом естественного отбора является все поведение, человеческое и нечеловеческое, хотя более поздние воздействия и даже простое усложнение всей конструкции порой мешают увидеть это влияние. Таким образом, если искусство коренится в человеческой природе, то тот или иной текст должен вызвать, по-видимому, больший эстетический интерес, если он взаимодействует не с одним модулем, но с наибольшим их количеством. Если произведение искусства должно воздействовать на разум, например, привлекать и развлекать читателя, то чем большим числом способов оно это делает, тем лучше. Тёрнер также предполагает, что чем больше «нейрочар» стимулирует художественное произведение, тем больше оно дает эстетической энергии [Turner 1985: 26]. Д. Спербер и Д. С. Уилсон, в свою очередь, отмечают, что «ключом к познанию служит максимизация релевантности, то есть достижение максимально возможного когнитивного эффекта при минимальных затратах усилий» (цит. по: [Mithen 1990: 27]). Таким образом, вместо того чтобы просто увеличивать объем текста, автору предпочтительно сделать свои образы релевантными для большего числа вопросов. Мой вывод состоит в том, что эффект окажется еще сильнее, если некоторые из этих побуждений будут противопоставлены, как, например, когда Д-503 сталкивается с перспективой сделать 0-90 матерью без официального разрешения. Поскольку противозаконное деторождение в Едином Государстве считается тяжким преступлением, желание Д-503 выжить самому вступает в конфликт с основным, согласно эволюционной психологии, побуждением – передать свои гены следующему поколению. Это приводит к неразрешимой головоломке и, таким образом, к длительному переживанию невозможности осуществить по меньшей мере одно из побуждений, а потому интригует (см. [Cooke 1999]).

Есть множество свидетельств тому, что подобная структура противодействующих побуждений в высшей степени характерна для «Мы». По сути, учитывая культурный фон, любой аспект романа, вероятно, можно представить в виде такого конфликта – далее мы покажем целый ряд путей для этой формы анализа. Предлагаемая нами структура напоминает структуру, разработанную фрейдовским психоанализом, с той разницей, что она носит многоплановый характер. Если жизнеспособный текст обращен к нескольким аспектам психики, он затрагивает их синкретически, как бы все одновременно. В этом смысле «Мы» представляет собой невероятно сложную перекрестную матрицу коэволюционных психологических сил, что создает синергию повествовательной мощи и художественного интереса. Таким образом, «Мы» требует нашего внимания как мировая классика утопического жанра, научной фантастики и современной русской литературы. Хотя мы не можем предвидеть, сколько в точности когнитивных модулей насчитают у нас эволюционисты, мы проиллюстрируем их многообразие, рассмотрев отдельные, весьма разнообразные способы, которыми текст затрагивает нашу человеческую природу.

Начнем с утопической составляющей «Мы»: нет ничего удивительного в том, что изображение идеализированного общества отвечает глубинным потребностям человеческой природы. Согласно Э. О. Уилсону, «большинство, даже, пожалуй, все основные характеристики современных обществ можно считать гипертрофированными модификациями биологически значимых институтов групп охотников-собирателей и ранних племенных государств» [Уилсон 2015: 147]. Это вдвойне верно, когда речь идет об утопии. Наша общая эволюционная история содержит все основные аспекты естественного отбора. «Выживание наиболее приспособленных» влечет за собой не только борьбу за ограниченные пищевые ресурсы, возможности репродукции и безопасное пространство, но часто также внутривидовую конкуренцию, и в особенности конфликты с нашими собратьями. Мы страдали от голода, хищничества, насилия, гнета и эпидемий – все это отражается в наших повторяющихся кошмарах. То же самое относится и к нашим фантазиям о богатстве, здоровье и свободе от тревог и конфликтов: они проявляются в наших часто повторяющихся представлениях об утопии. То, что одну и ту же сказку об изобилии нужно рассказывать снова и снова, выражает нашу уверенность в возможности отыскать решение проблем, включая удовлетворение всех наших материальных потребностей и мирного сосуществования со всеми нашими сородичами.

И именно это мы наблюдаем в «Мы», изображающем общество далекого будущего, где болезни, голод, материальная нужда, одиночество и социальное неравенство побеждены и царит полная безопасность. В замятинском Едином Государстве техника, рационализм и прочие достижения интеллекта обещают превратить мир в настоящий рай для рабочих. Практически каждый аспект жизни подвергается якобы рациональному централизованному планированию. Жизнь нумеров тщательно расписана с рождения до смерти: они одновременно просыпаются, моются, работают, отдыхают и уходят на покой. Всему населению обеспечены разнообразные виды изобилия. Все основные материальные потребности удовлетворяются и гарантируются, включая регулярные сексуальные контакты. Вероятно, в хаотичный и трудный период военного коммунизма, когда Замятин читал отрывки из рукописи, так и напрашивалось сравнение Единого Государства с условиями жизни в России 1918–1920 годов⁶. И сам автор писал роман, наблюдая за жизнью в общежитии Дома литераторов, дома-«коммуны», организованного, чтобы в эти годы лишений оказать помощь самым выдающимся писателям Петрограда, предоставив им пищу, тепло и кров.

Но этого недостаточно. Наивный замятинский рассказчик Д-503 проводит нам экскурсию по своему городу-государству, вероятно, для того, чтобы увлечь читателя делом социальной инженерии в поистине массовом масштабе, во многом аналогичном тому, что должно было быть предпринято в новом коммунистическом государстве. Однако он позволяет нам заметить многочисленные тревожные детали быта и его собственные подрывные мысли – в результате положительный образ Единого Государства, который он намеревался нарисовать, превращается в свою противоположность. Очевидно, что не может быть никакого возвращенного рая: ведь трещины в общественном порядке видны невооруженным глазом – если только посмотреть дальше, чем Д-503 в своем наивном описании. В его сознании также есть изъяны, все они вполне естественны и наводят на мысль о надвигающейся опасности. Д-503 едва ли единственный, кто питает сомнения по поводу режима: с ним вступает в контакт и даже почти вовлекает его в свой заговор подпольная группа под названием Мефи, которая в конце концов устраивает восстание. В конце романа неясно, какая сторона одержит верх. Постройка, которая всего несколько дней назад казалась несокрушимой, оказывается на грани краха. Единственное эффективное средство, к которому прибегает режим, – хирургическое, часто насильственное удаление у граждан фантазии. Операция, равносильная лоботомии, имеет разрушительные последствия для личности и поведения человека («человекообразные тракторы», как называет их Д-503 [264]). Замятин как будто говорит: если утопия продолжит существовать, ее обитатели перестанут быть похожими на нас.

Первые читатели и слушатели Замятина, конечно, не были введены в заблуждение: роман быстро сочли подрывным, и его публикация была приостановлена. В некотором смысле работа по социальной организации в Едином Государстве оказалась выполнена даже слишком хорошо. В поисках утопии мы натолкнулись на антиутопию. Проблема утопии, как ее изображает Замятин, заключается не столько в материальных ресурсах или политическом контроле, сколько в человеческой нормальности. Например, Д-503 начинает отходить от верноподданического образа мысли и прислушиваться к революционерам, когда замечает в себе некие симптомы, которые считает признаками психического расстройства. Он начинает видеть сны, мыслить несвязно, ассоциативно, эмоционально и разумно. Он отправляется в Медицинское Бюро и, к своему ужасу, узнает, что у него есть «душа» и это совершенно неизлечимо. Хуже того, вскоре он начинает замечать те же симптомы у других. Врач говорит ему, что в городе началась эпидемия болезни «душа». Д-503 приходит к вполне предсказуемому выводу, что этим же страдают практически все нумера [277]. Суть, конечно, в том, что именно таких людей мы сочли бы совершенно здоровыми. И второе: само наличие болезни, будь то телесной или психической, говорит о том, что в утопическом окружении не все благополучно. Поскольку нумера на самом деле психически здоровы, их диагноз показывает, что они находятся не там, где им стоит быть. Если мы не можем чувствовать себя благополучно в утопии, то какая от нее польза?

Акцент на человеческой природе, в данном случае в форме психической нормальности, подчеркивается, когда Единое Государство принимает радикальные меры по «экстирпации» фантазии. Как и в большинстве случаев столь частого в научной фантастике конфликта между утопическим обществом и фантазией, эта Операция, по-видимому, основывается на трех соображениях. Первое: фантазия – источник неизбывного противостояния социальной организации. Второе: фантазия как будто имеет органическую основу, а следовательно, может быть подвергнута медицинским процедурам. И наконец, главное: фантазия каким-то образом тесно связана с самой сутью того, что мы считаем человеческой природой. Экстирпируйте ее, и социальная инженерия человека значительно упростится.

Но что мы потеряем, если нам удалят фантазию, не говоря уже о том, что может повлечь за собой эта Операция? Наша деятельность в значительной части сопряжена с вымыслом – это повествования разного рода, спекулятивное и абстрактное мышление, игры, сны и мечты [Kernan et al. 1973: 4–6]. То же можно сказать в защиту фантазии: ведь она, как и сновидения, каким-то образом необходима для психического здоровья, если не для самой жизни. Что касается ее биологической основы и связи с тем, что мы считаем человеческой природой, то собственно универсальность и архаичность фантазии наводят на мысль, что она, как и физиология, служит одновременно продуктом и механизмом эволюционного развития. Согласно той же логике, очевидно, что для ее существования есть веские причины, иначе ее бы просто не существовало. Рассматривая, как различные когнитивные предрасположенности – или, по выражению Туби и Космидес, механизмы, специфичные для предметной области, – выражены в тексте романа Замятина, мы выдвинем ряд гипотез об эволюции нашей способности создавать произведения искусства, в том числе фантастические повествования, такие, как «Мы».

Говоря о фантазии, необходимо провести важное разграничение. На одном уровне фантазия систематически функционирует как когнитивный инструмент, например в случае осознанных рассуждений. Ее диапазон практически неограничен и позволяет нам вообразить несуществующее, например утопическое общество, изображенное в «Мы». Она помогает нам планировать или предвидеть то, что может произойти. В жизнеспособном произведении искусства, таком, как «Мы», преимущественно рациональный уровень фантазии подвержен глубокому воздействию ее биологических субстратов. Генетически обусловленные побуждения, движимые в конечном счете естественным отбором, ограничивают диапазон и характер фантазий, которые с наибольшей вероятностью нас заинтересуют: именно ими определяются наши эмоциональные реакции на вымысел. Хотя на уровне систематического функционирования мы можем представить себе все, что угодно, эволюционная психология раскрывает нашу склонность сосредотачиваться на одних и тех же темах, которые, что примечательно, составляют весьма ограниченное ядро фантастической литературы.

В утопических произведениях неизменно уделяется большое внимание таким вопросам, как секс, размножение, агрессия, выбор жены или мужа и взаимный альтруизм. Это «человеческие проблемы», которые сегодня наиболее продуктивно анализируются эволюционистами просто потому, что они теснейшим образом связаны с первостепенным вопросом репродуктивного успеха. В этом нет ничего удивительного. Свободная от эмпирической необходимости, фантазия порождается разумом и работает на разум. Если разум – продукт биологической эволюции, то таковым должна быть и фантазия (см. [Rabkin 1983]).

Промежуточные механизмы диалектики «генетическая биология – эмоциональная реакция – фантазия» пока недоступны для объективного исследования. Однако мы можем проследить таксономию отдельно взятой фантазии, в данном случае романа Замятина, до причин, которые, как мы можем предположить, лежат в ее основе. Следует, однако, учесть еще одно различие между взаимодополняющими слоями фантазии. Систематические размышления, как правило, открывают нам то, что мы ожидаем найти, тогда как неконтролируемая, то есть спонтанная фантазия зачастую сообщает нам больше, чем мы ожидали узнать, особенно о самих себе. В этом и заключается великое предвидение замятинского романа о будущем первого крупного по замыслу утопического государства. Благодаря работе фантазии писатель сумел предугадать будущие события лучше, чем настоящие политики и планировщики. Как мы увидим, утопическая фантазия Замятина соответствует бессознательным структурам, о которых в 1920 году не было известно. Между тем Советский Союз можно рассматривать как порождение неконтролируемого философского дискурса. Хотя изначально система во многом основывалась на принципах рациональной социальной справедливости, вскоре она достигла противоположной крайности: сталинские чистки, печально известный ГУЛАГ и, наконец, торжество посредственности в период застоя. Полагаясь на фантазию, художественная литература, подобная «Мы», более результативно задействует способность познавать реальность: роман показывает, как с точки зрения когнитивной эффективности художественная мысль способна значительно превзойти философское исследование. Напомню, что если эволюционная психология верна, то она одинаково верна для всех биологических видов: и для тех, кто не обладает способностью к философской диалектике, и для того единственного, который этой способностью обладает, но, к счастью или к сожалению, редко ею пользуется по назначению. Согласно дарвинистской теории, поведение по большей части имеет бессознательную основу и достаточную степень успешности, чтобы обеспечить собственное выживание. Поскольку достоверной альтернативной гипотезы не существует, мы можем больше доверять художественной интуиции, поскольку она проистекает из этих же способностей. С величайшей чуткостью относясь к человеческой природе, Замятин сумел создать в романе ее узнаваемую проекцию, в значительной степени согласующуюся с сегодняшними научными положениями о человеческой природе.

В результате продуктивного хода мысли, обеспечиваемого творческим процессом, утопические произведения прекрасно подтверждают высказывание А. Дж. Аргироса о том, что искусство для общества служит орудием выбора из возможных вариантов будущего [Argyros 1991]. В этом заключается важная адаптивная функция фантазии. Эстетическое чутье позволяет нам придумывать идеальное общество и существовать в нем без особых затрат на его фактическое строительство, не говоря уже о самом главном требовании – о том, чтобы провести там остаток жизни. Искусство позволяет нам не только представить себе, как будет выглядеть вымышленная ситуация, но и благодаря косвенному опыту, порождаемому художественной литературой, получить некоторое представление о том, как ситуация будет ощущаться. Таким образом, мы получаем более широкие основания для выбора нашего будущего.

При этом кажется, что будущее, какой бы его вариант ни был выбран, может быть достижимым. Как отмечали многие исследователи утопической фантастики, склонность размышлять о возможном и желательном будущем получила новую жизнь в эпоху Возрождения, а в последующие столетия ее укрепило стремительное развитие науки, техники и промышленности. Человечество достигло определенной степени господства над своей средой обитания, – по крайней мере, в наших силах ее изменить, хотя и не всегда к лучшему. Эта новая способность формировать собственное будущее теперь требовала серьезного внимания. В конце концов, попытки создать утопические общества делались не раз, но в небольших масштабах, обычно в форме отдельных коммун. В нескольких случаях они охватывали целые государства; а страны бывшего советского блока некогда стремились распространить свою утопическую систему на весь мир, пусть даже огнем и мечом. В связи с этим неудивительно, что в тот период утопические сюжеты ширились все более быстрыми темпами. В них отразилась наша растущая озабоченность будущим, которое мы на самом деле могли бы создать.

И все же утопия потерпела поражение, по крайней мере на данный момент. Коммунистическая угроза, некогда столь острая, а для некоторых из нас соблазнительная, теперь уходит в историю. После окончания холодной войны и масштабной дезинтеграции Восточной Европы трудно вспомнить, что люди когда-то считали это начинание выполнимым и, более того, благим. Между тем утопическая (или, точнее, эвтопическая) художественная литература была почти полностью вытеснена антиутопиями или дистопиями. После большевистской революции, повлекшей за собой основание Советского Союза, – а в других странах в результате технического прогресса, приведшего к современному положению дел, – сама жизнь заставила ополчиться на будущее, которое теперь казалось слишком возможным. Благодаря великим классическим антиутопиям, таким как «Мы», «О дивный новый мир» и «1984», а также множеству других произведений, мы побывали в будущем, которое в некоторых философских умствованиях могло представать желанным. Но теперь, получив от художественной литературы опыт синкретического мышления, мы почувствовали, что утопии непригодны для жизни человека. Эти тексты помогли нам сформировать наше будущее, ибо, несомненно, Замятин, Хаксли и особенно Оруэлл стремились укрепить наше сопротивление распространению коммунизма и прочих форм социальной инженерии. Например, прозвище Старший Брат сегодня часто используется в американском политическом жаргоне в значениях, имеющих мало общего с изначальным смыслом, который оно имело в «1984».

Чем объяснить этот ход событий, это разграничение между утопией и антиутопией и, наконец, общие проблемы утопической (и антиутопической) фантастики? Как ни странно, набор генетически направленных тенденций поведения, которые можно назвать человеческой природой, проливает яркий свет на все три вопроса. Хотя далее мы будем упоминать и другие утопические и антиутопические произведения, свою аргументацию мы будем строить в первую очередь на исчерпывающем анализе одного текста – «Мы» Замятина. Если мы желаем понять, каким образом искусство воздействует не только на повседневную жизнь, но и на пути, которыми может пойти наше эволюционное будущее, необходимо исследовать один подлинный образец во всей его полноте.

Прежде всего идеализированное будущее теперь может быть предметом обсуждения в том смысле, что мы можем активно в него вмешиваться. Именно такую ситуацию представлял Замятин, когда писал роман. В 1918 году сам Ленин признавался, что не видит, какую форму должно принять новое утопическое государство: очевидно, планы в то время еще не приняли твердых очертаний. Однако, как мы уже отмечали, Замятин каким-то образом сумел предугадать черты будущего Советского Союза, которые появились только впоследствии, такие как «война кухням» [Олеша 1974: 16] с помощью государственной системы общепита или изоляция от внешнего мира. Работа тайной «полиции мыслей», навязываемая государством пропаганда и попытки стандартизации личной жизни уже шли полным ходом. Написание «Мы», вероятно, было лучшим, что мог сделать автор-одиночка, чтобы повлиять на ход событий. Учитывая неизбежное соображение о том, что преимущества при отборе направляют внимание к явлениям, которые, во-первых, могут повлиять на нашу совокупную приспособленность и которыми, во-вторых, мы можем в некоторой степени управлять, можно ожидать, что между нашей эволюционировавшей природой и типичным кругом наших интересов существует достаточно тесная связь. Проще говоря, поскольку утопия теперь дает нам реальную возможность повлиять на свою судьбу, поскольку еще есть время что-то изменить в ее посулах или угрозах, этот жанр стал интересным. Это помогает объяснить, почему мы оказываем ему повышенное внимание, что, безусловно, относится к «Мы» Замятина, второму по изученности на Западе⁷ русскому роману XX века [Cooke 1994а].

Концепция человеческой природы помогает нам также провести разграничение между утопией и антиутопией. В самом общем смысле, утопия успокаивает нас, изображая общества, которые, несмотря на относительно современную технику и/или социальную организацию, напоминают группы, в которых жили наши далекие предки, охотники-собиратели, – причем жили на протяжении тысячелетий, по сути весь период эволюционного становления, гораздо более длительный, чем время, которое прошло с момента появления письменности. К. Маркс, безусловно один из ведущих мыслителей-утопистов, говоря о стихийном коммунизме в первобытных обществах, по всей вероятности, имел в виду ранние племенные группы. В большинстве положительных изображений небольшая утопическая община часто насчитывает всего несколько тысяч, а то и сотен жителей и расположена в сельской местности – эти особенности позволяют нам чувствовать себя непринужденно, хотя охотники-собиратели жили гораздо более малочисленными группами, вероятно около 50 человек [Kelly 1995: 213, 258; Maryanski, Turner 1992: 78]. Общественная организация в утопии относительно стихийна; она порождает лишь ограниченные иерархии: здесь слишком мало народу, чтобы создавать более разветвленные властные структуры, да в них и нет необходимости. Согласно марксистским заповедям, как только будет достигнуто эгалитарное бесклассовое общество, государство «отомрет». Члены коммуны будут жить в относительной анархии, самостоятельно следить за порядком и добровольно делиться друг с другом ресурсами. Однако это напоминает не столько Единое Государство, сколько первобытных людей, которые у Замятина обитают за пределами Зеленой Стены. Выйдя за пределы Зеленой Стены, Д-503 сталкивается с группой из 300–400 охотников-собирателей [242]. Примечательно, что он не может определить, кто среди них главный.

В антиутопических произведениях нас нервирует кардинальное изменение среды обитания. Общий дом, описанный в «Мы», сугубо городской: он построен из стекла и полностью отрезан от окружающей природы Зеленой Стеной. Все его обитатели живут в общежитиях, в крошечных прозрачных кабинках на одного человека; им отказано как в частной жизни, так и в личной идентичности. Вместо того чтобы, подобно многим нашим далеким предкам, бродить по обширной территории, граждане, как выясняется, строго ограничены в передвижениях: практически все, что им полагается, – это ежедневная прогулка, совершаемая рядами по четыре под Марш Единого Государства. Конечно, образ жизни охотников и собирателей может достаточно сильно разниться. Как утверждает Р. Л. Келли, «не существует единого исконного человеческого общества, не существует единой исконной селективной среды», которые могли бы отражать наше прошлое и, следовательно, «человеческую природу» [Kelly 1995: 338]. Тем не менее более широкие параметры, под которые они все подпадают, позволяют антропологам использовать их как основу для некоторых сравнений, наводящих на важные мысли. Например, согласно проведенному Келли обзору различных ныне существующих обществ охотников-собирателей, мобильность сопряжена с равенством и личной свободой, а оседлый образ жизни, как в Едином Государстве, напротив, с социальными иерархиями и неравенством [Там же: 148]. Безусловно, в футуристическом мегаполисе Замятина достигнуто своего рода равенство, и, если бы не существование Хранителей и всемогущего Благодетеля, можно было бы сказать, что нумера достигли бесклассового общества. Однако это общество огромно: десять миллионов жителей в одном городе. Вместо текучих отношений, ослабленной или отсутствующей иерархии и вечно праздничного настроя, которым, как предполагается, отличались наши первобытные предки, в жизни замятинских нумеров царит беспощадная регламентация. Их действия тщательно расписаны, вплоть до количества жевательных движений, которые положено делать во время еды. С другой стороны, подобно многим собирателям, чей образ жизни был, по выражению И. Эйбл-Эйбес-фельдта, «перенасыщен досугом» (цит. по: [Marianski, Turner 1992: 79]), люди, живущие по ту сторону Стены, похоже, располагают большим количеством свободного времени. Д-503 находит их вполне праздными, в то время как граждане Единого Государства работают практически круглосуточно: согласно «Часовой Скрижали», лояльным нумерам полагается лишь два чуть менее регламентированных «Личных Часа» в сутки. К тому же Единое Государство в буквальном смысле отгородилось от мира Зеленой Стеной. Предполагаемые в жизни охотников-собирателей спонтанность, свобода и покой, которые так привлекают современных антропологов, в антиутопии Замятина нигде не встречаются.

Одно из различий между утопией и антиутопией состоит также в том, что в антиутопии вопросы, связанные с демографией и самоидентификацией его граждан, нередко отражаются в неестественных именах, которые носят персонажи. Традиционные общества были невелики, и, чтобы дать человеку уникальное, отличающее его от прочих наименование, достаточно было личного имени плюс, возможно, какой-либо ссылки на родителя. Антиутопические общества, такие, как Единое Государство, играют на нашем чувстве индивидуальности, называя людей чрезмерно рационально, часто с добавлением числовых обозначений. Можно привести и другие примеры, в частности режимы, изображенные у А. Рэнд в «Гимне» (1938), где повествование ведется от лица Равенства 7-2521, и в фильме Дж. Лукаса «ТНХ 1138» (1971), названном по имени главного героя. По общепринятому убеждению, относиться к людям так, как если бы они действительно были статистическими данными, бесчеловечно. Каждый из нас в некотором смысле желает, чтобы его считали особенным, уникальным. Обозначения, подобные Д-503, R-13, 1-330 или S-4711, напоминают нам, что мы и сами не желаем, чтобы нас различали, скажем, по номерам страховых свидетельств, и сопротивляемся любым формам сериализации населения. Конечно, такая практика имеет бюрократический смысл в многочисленном сообществе, где все не могут знать всех и высока вероятность, что многие будут носить одинаковые имена. Но кому по душе бюрократы?

Таким образом, схема написания антиутопического произведения довольно проста: выяснить, какова человеческая природа, а затем оскорбить ее формами поведения, которые мы, скорее всего, сочтем неестественными и бесчеловечными. Автору антиутопии нужно всего лишь изобразить поведение, противоположное тому, к которому мы привыкли. Вымышленные утопии не похожи на примитивные общества. Некоторые из них призывают к чрезмерному контролю над населением с помощью полиции, обслуживающей диктаторские интересы социальной элиты; неудивительно, что многие коммунальные действия, включая совместное пользование имуществом, насаждаются принудительно. Некоторые утопии налагают жесткие ограничения на личную свободу – так, в «Утопии» (1516) Т. Мора «сифогрантам» необходимо получить разрешение, чтобы прогуляться по окрестностям города, а повторная супружеская измена карается смертной казнью. То же самое касается творчества: всем известно прискорбное намерение Платона изгнать поэтов из своего Государства. Только в «Уолдене Два» Б. Ф. Скиннера («Walden Two», 1948) остается достаточно места для такого универсального и, следовательно, естественного вида деятельности, как искусство. Напротив, общества, изображаемые в антиутопиях, таких как «Мы», «О дивный новый мир» и «1984», являют собой почти идеальную противоположность традиционному образу жизни собирателей. В конце концов, их цель – убедить читателей в том, что они не хотели бы там жить. Это задача не очень трудная. Хотя наш биологический вид обладает необычайной поведенческой гибкостью, мы можем жить практически везде только потому, что наделены также способностью постоянно воссоздавать ту среду обитания, к которой приспособила нас эволюция. Так, мы приносим природу в свои дома, например, в виде цветов. Иногда нам достаточно даже искусственных цветов, нарисованных пейзажей и обоев в цветочек. Примечательно, что цветы в любом виде для Единого Государства явление чужеродное.

Современные представления о человеческой природе проливают много света на проблемы, общие для утопической фантастики. Хотя фантастическое произведение может в принципе повествовать о чем угодно, утопическая и антиутопическая литература постоянно повторяется, вынося на поверхность одни и те же темы. Эти темы соотносятся с вопросами, особо важными для нашей совокупной приспособленности, вопросами, к которым именно по этой причине мы испытываем врожденный интерес. Они удивительно напоминают модули «предметных областей», выявленные Туби и Космидес – это помогает нам понять, почему некоторые нарративные явления так безотказно вызывают повышенный отклик у читателей. Вряд ли найдется статья о «Мы», в которой не упоминалось бы о буквенно-цифровых именах. Как мы увидим в следующей главе, Замятин также оскорбляет нас, сильно преувеличивая нашу эволюционную склонность к совместному приему пищи. Примерно то же произойдет в других главах, в которых мы рассмотрим, как различные психологические модули – все они соответствуют принципам естественного отбора – проявляются в тексте.

Начиная со второй главы мы будем вначале исследовать когнитивные склонности, в значительной степени согласующиеся с построением утопии. Не было бы нужды в антиутопическом сопротивлении, не будь у нас изначальных утопических импульсов. Они проявляются в нашей склонности к сотрудничеству, более того, в самом общественном договоре, символом которого служат идеализированные собрания за обеденным столом. В третьей главе рассматривается еще одна важная особенность социальной психологии – то, как харизма, которую мы приписываем вождям, способствует организации общества. Далее мы поговорим о том, как математические образы в романе выявляют наш дискомфорт от рационального мышления, возникновение которого, как мы предполагаем, было относительно недавним событием в нашей эволюционной истории. Поскольку разум и логика часто считаются атрибутами утопических замыслов, это открытие еще раз поясняет, почему наша психика плохо подходит для высокоорганизованной социальной инженерии. Затем мы обратимся к областям сознания с более высокой сопротивляемостью к социальному контролю. В пятой главе нам на помощь придет психология развития, чтобы объяснить непреходящую потребность человека в юморе и игре – поведении, которое в конечном счете разрушает любые утопические планы. В следующей главе я приведу массив заслуживающих особого внимания образов, связанных с саморазрушением, чтобы продемонстрировать, как мазохизм путает карты социальной инженерии – примерно то же происходит в «Записках из подполья» Ф. М. Достоевского. На основании тех же доказательств я, несмотря на свойственное эволюционистам скептическое отношение к психоанализу, выдвигаю предположение, что концепция Фрейда о воле к смерти согласуется с естественным отбором. В седьмой главе будет рассмотрен распространенный конфликт между семейной политикой утопии и поведенческими универсалиями в сфере секса и репродукции – проблемами, которые лишь в редких случаях не вызывают повышенного интереса и не ведут к иррациональному поведению. Далее следует глава, в которой рассматриваются явления, связанные с вегетативной нервной системой, – совокупность непосредственных реакций, таких как притяжение и отвращение, которые, как представляется, часто возникают помимо сознательных умственных процессов, не говоря уже о контроле. В предпоследней главе исследуется тип людей, более восприимчивых к жизни в условиях социальной инженерии, страдающих синдромом Аспергера, – поразительное предвосхищение психологических открытий, сделанных лишь десятилетия спустя. И в завершение исследования мы обратимся к проблемам творчества, к удивительному вниманию, которое уделено в тексте практике письма как форме самовыражения, и последующему развитию личностной идентичности, как оно изображается в утопической литературе. Хотя «Мы» Замятина используется как репрезентативный, по сути архетипический случай, я постоянно сравниваю его с другими утопическими произведениями. Некоторые выводы будут основываться не только на самом тексте, но и на тщательном изучении обширной научной и художественной литературы, посвященной этому роману.

Наше растущее понимание человеческой природы во многом объясняет, почему важно не только то, что жизнь в утопии скучна, но и другой факт: что скучна сама утопическая фантастика. Эмоции вырабатываются у нас по причинам, которые по крайней мере когда-то были вескими. Как утверждает Тёрнер, наше влечение к красоте в целом соотносится с биологической жизнеспособностью, и это, как правило, побуждает нас к более здоровому образу жизни [Turner 1991]. Например, приверженность охотников-собирателей к блужданию по обширной территории может быть связана с отвращением к скуке, которое, по-видимому, побуждало наших предков закреплять за собой свои проверенные ресурсы и отправляться искать новые. Мы в чем-то ведем себя сходным образом и сегодня, когда путешествуем в космосе, открывая его новые области, что можно сравнить с «путешествием» читателя по тексту в поисках развлечения. Весьма важно, что именно избегание скуки стоит во главе угла всего современного искусства. И примечательно, что жанр вымышленной утопии в последнее столетие почти полностью уступил место антиутопическому нарративу – просто потому, что последний гораздо интереснее, а порой бывает и вовсе захватывающим. Таким образом, факт, что мы признаем «Мы» эстетическим шедевром, исключительно важен. Конечно же, стремительно развивающийся сюжет, с его политическими интригами и сексуальным соперничеством, вызывает что угодно, кроме скуки, – утопия вытеснена антиутопией. Это и есть литературная «гедонистическая» награда, которую читатель получает за то, что встает на защиту своей человеческой природы.

Остается еще один вопрос, который необходимо поднять, прежде чем мы отправимся в путь по островам когнитивной структуры «Мы». Текст не просто отсылает читателя к нашей общей человеческой природе – человеческое проявляется в тексте. В начале романа Замятин представляет нам Д-503 как крайне неловкого и ненадежного рассказчика. «Неужели Д-503 имеет в виду именно то, что говорит?» – этот вопрос, несомненно, должен возникнуть у каждого читателя. По мере того как главный герой начинает разбираться в собственной психике и обнаруживает намеки на свой в значительной степени неизменный набор психологических склонностей, он на глазах становится более человечным, правдоподобным и отзывчивым. По сути, роман воздействует, то есть становится жизнеспособным текстом, привлекая и удерживая наше внимание, отчасти потому, что автору удалось изобразить в нем правдоподобную личность. Как это бывает с персонажами других великих литературных произведений, мы начинаем чувствовать, что знаем Д-503, что если бы мы встретили его за пределами книги, то опознали бы даже в современной одежде. Важнейшим знаком нашего соучастия в тексте служит то, что мы начинаем чувствовать эмпатию по отношению к герою. Это происходит потому, что мы обнаруживаем у него все больше тех же черт, которыми обладаем сами. Выясняется, что он один из нас, потому что у нас с ним одна и та же человеческая природа. И, как показано в романе и непосредственно текстом романа, мы всегда будем стремиться узнать, что значит быть человеком, быть «нами». Гены могут работать на ограничение нашей человечности, но они же обеспечивают высшую гарантию нашей человеческой природы.

Глава 2
Общий стол в утопии

1. Семейный отбор и утопия

В обширнейшей литературе, посвященной «Мы», едва ли не чаще всего цитируется отрывок, где Д-503 описывает ежедневные трапезы. Здесь в микрокосме дана самая суть социальной инженерии в гиперболизированном представлении Замятина:

Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту, – мы, миллионы, встаем, как один. <…> // сливаясь в единое, миллионнорукое тело, в одну и ту же, назначенную Скрижалью, секунду, – мы подносим ложки ко рту… [147].

Этот короткий эпизод не играет важной роли в драматических событиях романа, но описанием высокосинхронизированного приема пищи Замятин задевает читателя за живое. Одно из подчеркнуто человеческих занятий – совместное принятие пищи – здесь напоминает фабричную конвейерную ленту. Как и в других сценах романа, Замятин высмеивает моду на идеи американца Ф. У Тейлора, изучавшего рабочее время и движения во время труда с целью повышения эффективности производства. В годы после Октябрьской революции «тейлоризм» стал особенно популярен среди организаторов коммунистического производства. На советских предприятиях планировалось ввести аналогичную систему, чтобы труд рабочих был подобен функционированию деталей в машине. Этот механистический идеал отражался в произведениях поэтов Пролеткульта и позже сохранялся в производственных романах, например «Время, вперед!» В. П. Катаева (1932).

Примечательно, что в «Мы» механизация рабочей силы осуществляется с согласия управляемых. Как будто в соответствии с принципами усвоенного угнетения, система Тейлора в столовой доведена до такой крайности, что повстанцы планируют захватить «Интеграл», первый ракетный корабль Единого Государства, заперев экипаж именно в столовой [254]. Хотя заговор раскрыт властями и предотвращен, все нумера в 12 часов откликаются на звонок к обеду. Более того, в Едином Государстве не только строго расписаны часы приема пищи, но и во время еды синхронность движений соблюдается с точностью до доли секунды [147]. Нумерам предписано выполнять пятьдесят жевательных движений на каждый кусок. Темп жевания отбивается метрономом [205]. Но интернализация системы доходит до еще большей крайности. Хотя рассказчик расстроен обвинением 1-330 в том, что он выдал план повстанцев тайной полиции, он все равно молча сидит напротив нее за столом и выполняет предписанные жевательные движения, как будто это проделывает его внутренний «граммофон» [274].

Сцены еды в «Мы», по-видимому, воплощают в себе социалистический принцип разделения ресурсов между жителями утопии на основе абсолютного равенства; точно так же нумера живут в одинаковых стеклянных квадратных кабинках, носят одинаковые «юнифы» и имеют общее право друг на друга «как на сексуальный продукт» [153]. Они питаются исключительно кубиками «нефтяной пищи» – продуктом, который легко разделить точно поровну. Казалось бы, эта практика, как и другие политические меры в Едином Государстве, должна способствовать более рациональной социальной справедливости. Антиутопия Замятина всего лишь в преувеличенном виде демонстрирует многие общественные идеалы, популярные как в России, так и в большинстве западных обществ. Помимо прочего, во время общих трапез граждане находятся в непосредственной близости друг с другом, но не общаются. По сути, роман содержит одну из важнейших литературных трактовок этого современного оксюморона – городского отчуждения, одиночества в условиях высокой плотности населения. Замятин представляет все эти идеалы так, что они нам совершенно не импонируют, а напротив, легко укладываются в сатирическую интенцию автора. Чтобы понять, что здесь не так и чего не хватает в этом изображении одного из самых человечных занятий, следует обратиться к нашей древней традиции совместного употребления пищи.

Начнем с того, что люди, собирающиеся за одним столом с Д-503, не составляют общества. Нумера имеют мало общего друг с другом – это проявляется и в других аспектах функционирования Единого Государства. В результате как обстановка за столом, так и общество в целом не отвечают нашей потребности жить в гармоничном единении.

Если бы не наша давняя мечта об идеальном общественном порядке, антиутопической фантастики, подобной «Мы», просто не существовало бы. И утопия, и антиутопия отражают потребность такую же древнюю, как само человечество. Утопия постоянно присутствует в нашем мышлении, и ее вездесущность поразительна, особенно если учесть, что эта идея никогда не была реализована в течение длительного периода и в большом сообществе. Можно вспомнить значительное количество книг, конференций, исследований и прочих источников, посвященных утопизму; между тем сегодня достаточно редко обсуждается, например, монархия, хотя этот вид правления преобладал в обществе на протяжении тысячелетий. Наши утопические планы почти неизбежно терпят неудачу, и это мы можем приписать самой человеческой природе. Но мы все равно продолжаем мечтать и пытаться создать абсолютно справедливое общество. А это говорит о том, что при всем своем несовершенстве мы склонны к утопизму – это, скорее всего, обусловлено нашим общим прошлым как более или менее равноправных охотников-собирателей. По самой своей природе мы одновременно утописты и антиутописты.

Всеобщность утопии, как и ее противоречивость, как и наша неудовлетворенность ею, отражают глубинные основы нашего поведения, где в равной степени присутствуют генетически укорененные склонности к групповому отбору, с одной стороны, и индивидуальному отбору – с другой. Бурная полемика между эволюционными психологами о том, какая сила берет верх, по-видимому, никогда не решится в пользу одной из сторон: при всех колебаниях от полюса к полюсу истина останется где-то посередине. Наш генотип изобилует противоборствующими силами, возможно из-за «тонкой настройки», которой мы обязаны естественному отбору. Почему же тогда мы должны ожидать, что наше поведение и его структура будут простыми? Э. О. Уилсон объясняет, каким образом естественный отбор работает на то, чтобы утопические мечты оставались не более чем мечтами. Если бы доминировал групповой отбор, сообщество конформистов, скорее всего, стало бы уязвимым для меняющихся условий, включая конкуренцию со стороны соседних сообществ, более разнородных и более склонных к принятию новых стратегий. Добавим, что именно это случилось с якобы утопическим, но негибким в поведении советским блоком. С другой стороны, недостаток конформизма тоже может привести к упадку и гибели общества, а вместе с ним исчезнут и эгоистичные индивиды – продукт индивидуального отбора [Уилсон 2015:268–269]⁸. Пусть совместное принятие пищи не позволяет нам класть «два горошка на ложку», зато в лучших случаях оно приводит к приемлемому компромиссу между двумя противоречащими друг другу побуждениями.

Можно надеяться, что именно такое тонкое равновесие присутствует в семье, собравшейся за столом: для многих из нас это идеальное общество в миниатюре. Семья – это союз, и не только благодаря общему опыту и уникальному семейному языку: члены семьи заботятся друг о друге согласно принципам родственного альтруизма и группового отбора. Учитывая, что у них много общих генов, мы с уверенностью можем сказать, что они в большей или меньшей степени способствуют своей репродукции в соответствии с основным правилом социобиологии Э. О. Уилсона. Однако, за исключением идентичных близнецов, братья и сестры все же обладают разными генами, а также индивидуальными соматическими рефлексами, которые требуют, чтобы они заботились не только о родственниках, но и о себе. Более того, они соперничают за одни и те же родительские ресурсы, включая пищу⁹. Ритуалы совместного употребления пищи представляют собой утопическое действо, поскольку обычно служат уравновешиванию наших общих и соперничающих интересов.

Совместное употребление пищи, основной акт проявления альтруизма, глубоко укоренилось в культуре и содержит в себе огромную эмоциональную ценность. Именно благодаря этим факторам оно остается значимым до сих пор. В начале времен, по крайней мере, так гласит Библия, Ева поддалась искушению, откусив от рокового плода. После чего протянула плод Адаму. Индивидуальный отбор, или неразумный эгоизм, возможно, побудил бы ее приберечь тайны добра и зла для себя лично, но она предпочла поделиться и плодом, и новым знанием со своим спутником жизни. Какое удовольствие от еды, если мы не можем с кем-то его обсуждать? В Библии за этим немедленно последовал половой акт.

Замятин иронически обыгрывает этот миф. Библейская сцена воспроизводится в «Мы», когда искусительница 1-330 заманивает Д-503 в Древний Дом и поит его алкоголем: в Едином Государстве, как и в Эдеме, это считается особо тяжким преступлением. Как сказал мне в личной беседе Г. Керн, Замятин объединяет в одном акте проглатывание, причастие и прелюбодеяние: 1-330 соблазняет Д-503, «вливая» ему в рот зеленый ликер во время поцелуя [175]. Д-503 немедленно испытывает и опьянение, вероятно психосоматическое, и момент прозрения относительно природы психологии: ему внезапно становится ясно, что сознание всего лишь тонкая скорлупа, под которой бушует вся остальная психика. Он срывает с 1-330 одежду, но она приводит его в чувство прежде, чем он успевает удовлетворить свою сексуальную страсть [175]. В более позднем эпизоде, когда 1-330 соблазняет Д-503, она говорит ему: «Ну-с, падший ангел. Вы ведь теперь погибли» [187]. Друг детства Д-503, поэт R-13, также упоминает грехопадение, пересказывая сочиняемое им стихотворение, в котором фигурирует «древняя легенда о рае» – Адаму и Еве был предоставлен выбор: «или счастье без свободы – или свобода без счастья» – и они, «олухи», выбрали свободу и «потом века тосковали об оковах». По словам R-13, Единое Государство вернуло «оковы», о которых мы тосковали с тех самых пор, но это произошло ценой подлинных общих трапез и многого другого [178–179].

Неудивительно, что совместный прием пищи занимает видное место в основополагающих текстах нашей культуры: по общему наблюдению, это универсальная человеческая склонность. Уилсон и Ламсден утверждают, что обычай делиться пищей «в той же степени, в какой любой анатомический признак, лежал в основе [нашего] долгого эволюционного восхождения» [Lumsden, Wilson 1983: 92]. Ткани мозга, особенно в период роста, требуют много энергии: до 60 % калорий от имеющихся при рождении. Таким образом, охота была необходима для умственного развития, которое, в свою очередь, необходимо для более успешной охоты. Примечательно, что, по словам С. Пинкера, «у плотоядных отношение размера мозга к размеру тела больше, чем у травоядных» [Пинкер 2017: 218]. А согласно Р. Л. Келли, «реконструкции эволюции гоминидов давно позволяют предполагать, что свидетельства о совместном употреблении пищи, особенно мяса, имели решающее значение для выявления первых признаков человечности среди гоминидов плиоплейстоцена» [Kelly 1995: 162]. Общие трапезы сыграли роль в синергии событий, которыми порядка двух миллионов лет назад сопровождалось судьбоносное развитие бипедализма. Вертикальное положение не только помогало быстрее освоить территорию, но и освободило нам руки, позволив создавать инструменты и оружие для более успешной добычи пропитания. Хождение на двух ногах также позволяет нам вынашивать родившихся преждевременно детей – то есть всех, учитывая, что младенцы рождаются задолго до того, как смогут самостоятельно ходить. Этот вид адаптации обеспечивает дальнейшее внеутробное развитие черепа, а следовательно, интеллекта. Все эти события привели к появлению социальной организации, включая более выраженную дифференциацию полов и разделение труда, уравновешенное моногамными узами и супружеским договором о совместном использовании добытых ресурсов в рамках ядерной семьи. Вероятно, это непосредственно относилось ко всему племени охотников-собирателей, которое «в действительности является большой семьей» [Уилсон 2015: 134]. Без сомнения, благодаря естественному отбору склонность делиться пищей легко усваивается. Маленькие дети с удовольствием предлагают еду взрослым [Lumsden, Wilson 1983: 11–12]. Совместная трапеза играет определенную роль во многих традиционных ритуалах: русские, например, встречают гостей хлебом-солью.

Переселившись в саванну, наши предки – гоминиды столкнулись с видами, чьи особи превосходили их по размеру, – как с добычей, так и с хищниками. Некоторые палеоантропологи предполагают, что существовала по меньшей мере промежуточная стадия, на которой в пищу употреблялось мясо животных, убитых другими хищниками. Р. Дж. Блюменшайн [Blumenschine 1986] отмечает, что этот процесс тоже требовал совместного труда с определенной степенью специализации, касалось ли это организованной защиты или транспортировки туш на общую площадку. Все это было прекрасно известно Замятину – Благодетель ссылается на эту деятельность, говоря о моменте, когда его утопия наконец будет достигнута: «…осталось только освежевать добычу и разделить ее на куски» [184]. Уилсон отмечает, что, как и все другие животные, которые охотятся на дичь крупнее себя – львы, гиены, волки и африканские дикие собаки, – люди выходили на охоту стаями [Уилсон 2015: 136]; это могло служить дополнительным стимулом к дележу добычи, но наш вид откладывал потребление до тех пор, пока тушу не относили или отволакивали на домашнюю базу [McGrew, Feistner 1992: 236]. Так же ведут себя некоторые общественные насекомые. Очевидно, что людям в этой деятельности помогало наличие у них языка; оно также способствовало развитию общего потребления пищи в гораздо большей степени, чем у других приматов [Уилсон 2015: 137; Isaac 1978].

Охота, в отличие от собирательства, непредсказуемое занятие с неравномерной отдачей. С одной стороны, охотники далеко не всегда могли быть уверены, что им достанется добыча. С другой стороны, успешная охота вполне может принести столько мяса, что его окажется слишком много для самого охотника и его ближайших родственников (обычно в таких обществах охотой занимаются мужчины, а собирательством – женщины). Совместное употребление пищи уравновешивает циклы изобилия и голода. Если добыча оказалась крупной, не всегда есть возможность сохранить излишки мяса для последующего употребления. В этом случае тем более разумно поделиться им с соседями в надежде, что когда-нибудь они отплатят тем же [Kelly 1995: 202]. Как отмечает Пинкер: «За неимением холодильников, единственным надежным местом, где можно сохранить мясо впрок, являются организмы других охотников, которые отплатят тебе тем же, когда повезет им. Это способствует образованию союзов между мужчинами и развитию обмена, который есть во всех обществах охотников и собирателей» [Пинкер 2017: 220]. Он указывает, что «совместный прием пищи во все времена был для людей средством формирования союзов…» [Там же: 424].

Однако не следует чрезмерно идеализировать существующие модели совместного употребления пищи. Прежде всего, большинство родителей знает, что дети не всегда готовы делиться и на самом деле они нередко соперничают за еду, особенно с братьями и сестрами. Как и во многом другом, мы в этом смысле подвергаемся воздействию противоположных сил. Проблема встает более остро, когда речь идет о людях, не связанных родством и не подверженных чувствам родственного альтруизма. Взаимный альтруизм требует уравновешенной взаимности. Люди быстро вычисляют обманщиков и враждебно относятся к партнерам, вклад которых непропорционально мал. Р. Триверс утверждает, что экспансия человеческого мозга стала результатом гонки когнитивных вооружений между потенциальными обманщиками и лентяями, с одной стороны, и «сыщиками», полными решимости стоять на страже взаимного альтруизма, – с другой [Trivers 1985]. Тщательное изучение распределения продовольствия у охотников и собирателей демонстрирует, что оно осуществляется согласно расчетам затрат и выгод, проводимым теми, кто этот провиант поставляет. Примечательно, что эта деятельность сосредоточена в первую очередь на мясе, конечно же, потому, что поставки мяса, как правило, ненадежны. Напротив, стабильно поставляемые продукты, такие как злаки, в меньшей степени служат объектом дележа – в этом нет особой необходимости, что известно всем сторонам. Таким образом, даже в обществах охотников-собирателей утопическое совместное потребление пищи недостижимо. Распределение продовольствия у них все равно строится вокруг биологической семьи; иными словами, под маской группового отбора оно тем не менее благоприятствует родственному альтруизму [McGrew, Fesitner 1992: 236].

Чего обычно нет в замятинских описаниях трапез, так это разговоров. Д-503 упоминает «длинные, стеклянные столы; медленно, молча, в такт жующие шаро-головы» [205]. Тишина стоит полная, в ней слышно лишь, как «потукивает метроном», как и все остальные, Д-503 отсчитывает пятьдесят жевательных движений на каждый кусок, а это, без сомнения, не располагает к беседе. С другой стороны, после того, как попытка захватить «Интеграл» проваливается, сам Д-503 ест молча, но слышит, как 1-330 обсуждает с безымянным лысым профессором благородство [274]. Однако это исключение, которое позволяет себе самый деструктивный персонаж в романе и, наверное, во всем Едином Государстве, учитывая, что речь идет о предводительнице Мефи. Общие трапезы удовлетворяют нашу эмоциональную потребность делить свое время и еду с собратьями. Как и универсальность этой формы поведения, общие ощущения, которые она дает, в частности удовольствие, скорее всего, указывают на ее биологическую полезность. Э. Берн постулирует врожденную, «биологическую» потребность в стимулах, особенно в виде социальных контактов, и в упорядоченной, структурированной деятельности. Он отмечает, что нам присущ «страх одиночества (или отсутствия социальных стимулов)» [Берн 2009: 316]. Эта и многие другие потребности удовлетворяются за счет совместных трапез. Разве нас, как Дж. Э. Слассера, не страшит одинокий едок [Slusser 1996], особенно если им можем оказаться мы сами?

По целому ряду взаимосвязанных причин человек, как принято выражаться, общественное животное. Совместная трапеза обычно сочетается с обменом информацией в форме застольной беседы. Среди союзников, тех, кто с большой вероятностью участвует в общей трапезе, как отмечает Пинкер, «цена обмена информацией незначительна». Информация – это «единственный товар, который можно передать кому-то и в то же время сохранить у себя» [Пинкер 2017:213,215]. Хотя нежелательно, чтобы информация о ресурсах или другие секреты достигали ушей конкурентов, наличие общеизвестной информации, как правило, избавляет получателя от необходимости приобретать знания методом проб и ошибок, особенно если речь идет об охоте на добычу и избегании хищников. Р. Майло и Д. Квиатт утверждают:

Разумно было бы предположить, что способность к социальному сотрудничеству, особенно в отношении средств к существованию и репродуктивного поведения, с самого начала эволюции гоминидов находилась под сильным давлением естественного отбора; также представляется разумным, что способность передавать и сохранять внутри групп информацию, касающуюся средств к существованию и воспроизводства, входила при отборе в совокупность социальных моделей поведения [Milo, Quiatt 1994: 334].

Такой ход мысли справедлив и для сегодняшнего дня – вот только в развитых обществах темой застольных разговоров будут, конечно же, не добыча и хищники, а другие вопросы, так или иначе связанные с успешной репродукцией: материальные возможности и угрозы, условия труда, конкуренты на профессиональном, социальном или любовном фронте. «Сплетни во все века и во всех странах были любимым времяпровождением людей, потому что знание – сила», – отмечает Пинкер [Пинкер 2017: 591]. Что характерно, сплетни принимают форму обмена информацией. Часто, если кто-то хочет «покопаться в мозгах» у другого человека, эта асимметричная передача ценных знаний компенсируется каким-то другим способом. Например, кто-то, вероятно, заплатил за книгу, которую вы сейчас читаете. Спасибо ему, кем бы он ни был.

В обмене как ресурсами, так и информацией заложена основа глубокой тяги человека к социализации. Совместное употребление пищи часто помогает нам сплотиться, когда в жизни мы сообща охотимся на крупную дичь: совершаем набег, дурачим противника, заключаем сделку, молимся Богу или пытаемся создать более прочный союз. В любом случае на какое-то время мы распространяем свое чувство групповой принадлежности, свою сферу личных интересов за пределы семьи. Вероятно, культура и окружающая среда сильнее влияют на наше поведение, заставляя поступать так, как мы поступаем, но генетическая эволюция, благодаря нашему долгому существованию в качестве охотников-собирателей, сформировала наши эмоциональные реакции на все эти случаи [Уилсон 2015: 244]. Утопические системы по большей части стремятся вернуть те самые чувства солидарности, общности и удовлетворения. И один из способов – совместные трапезы.

2. Трапеза как утопическое действо

Обычай делиться едой в утопических сообществах, как правило, крайне важен, если не сказать символичен. Часто он принимает форму совместных трапез, иногда из общего котла. Есть ли более естественный способ регулярно объединять группу для близкого взаимодействия, как если бы они были родственниками, расширяя представление о том, что семья, которая ест вместе, остается сплоченной? Совместное питание способствует единению и сотрудничеству.

Поэтому неудивительно, что совместные трапезы так часто описываются в литературных утопиях. В утопических повествованиях часто изображается политика вытеснения ядерной семьи гораздо более широкой и диффузной «семьей» – обществом в целом. Платон в своем «Государстве» отменил семью, запретил частную собственность и призывал жить общим домом и делить общую пищу. При этом он исходил из предположения, что семейная привязанность может помешать преданности государству [Berneri 1950: 17; Booker 1994: 62]. Все эти пункты предвосхищают политику, разработанную, хотя и не обязательно воплощенную в жизнь, вскоре после Октябрьской революции. То же происходит у Плутарха в жизнеописании Ликурга, где граждане идеализированной Спарты по приказу правителя «собирались вместе и ели одни и те же кушанья, нарочито установленные для этих трапез» [Плутарх 1961:60]. Есть дома категорически запрещалось, чтобы никто не явился на общий обед сытым. «Утопия» Т. Мора оставляет больше простора для биологической семьи и допускает частные трапезы, но и здесь предусмотрены часы, когда вся «сифогрантия», созываемая медными трубами, собирается для общего обеда или ужина. Согласно Мору, все должны делать это охотно из соображений утилитарности: «…считается непристойным и глупым тратить труд на приготовление худшей еды, когда во дворце, отстоящем так близко, готова роскошная и обильная» [Мор 1953: 131]. В своей войне с семьей утопия, обеспечивая доступ к продуктам питания, пользуется «запрещенными» приемами. В «Вестях ниоткуда» У. Морриса (1890) рекламируется превосходящее любой частный дом убранство «общих столовых, которые, само собой разумеется, украшены резьбой и картинами, обставлены изящной мебелью с богатым орнаментом», где «…подаются простые, но изысканно приготовленные блюда» [Berneri 1950: 260].

Конечно, общие трапезы предусматривались не во всех утопических схемах. Так, И. В. Андреэ говорит о «неприятностях и путанице», вызываемых обедами в больших группах; в его Христианополисе («Христианополис, или Описание христианской республики», 1619) разработана комплексная программа распределения продуктов питания, и для граждан «весьма предпочтительно питаться вместе в частном порядке у себя дома» [Там же: 115]. «Путешествие в Икарию» (1840) Э. Кабе предполагает сложный график питания: завтрак на рабочем месте, обед вместе с соседями, живущими на одной улице, и ужин дома [Там же: 229]. Это знакомое разделение может быть предназначено для подчеркивания разных уровней групповой принадлежности. Так, в западных обществах принято проводить ланч вместе с коллегами или одноклассниками. В книге Э. Беллами «Через сто лет» (1888) у жителей утопии есть выбор – питаться дома или в общественной столовой: «Каждая семья округа, за небольшую годовую плату, имеет в этом большом здании отдельную комнату для своего постоянного и исключительного пользования» [Беллами 1891: 142].

Люди, осуждавшие утопию, как правило, строили баррикады на домашней кухне и вели оттуда свои пародийные атаки, чаще всего живописуя не семейные совместные трапезы, а организованное питание населения, гораздо более многочисленного, чем племена охотников-собирателей. Так, Аристофан в комедии «Женщины в народном собрании» высмеивает «Государство» Платона; в частности, иронично замечает: «Где судебный был двор и присутственный дом, там отныне столовые будут» [Аристофан 1983: 372].

Кроме того, в антиутопии принимаются отдельные меры, чтобы искоренить спонтанность и веселость трапезы. Так, брошюра Е. Рихтера «Социал-демократические картинки будущего» (1893) содержит подробное описание «новых государственных кухонь». Жителям Берлина предписывается обедать и ужинать в столовой своего участка. Полицейские направляют посетителей на места за общими столами и строго следят за размером порций и временем, проведенным за столом. Хотя еда при этом распределяется точно поровну, времени для разговоров, то есть для настоящей социализации, не остается. По сравнению с этим оруэлловская столовая Министерства Правды, с ее теснотой за столами и осторожными разговорами на новоязе, поистине пример радостного застолья. Задача этих зарегламентированных приемов пищи, как, собственно, и всего романа «Мы», – осмеять самую идею регулируемого коллективизма.

Но являются ли общественные столовые такой уж крайностью? Подумайте, какая высокая степень сотрудничества и, бесспорно, самомеханизации требуется, чтобы организовать самую обыкновенную трапезу. Все стороны должны прийти к полному согласию в том, что касается участников, места, времени, блюд, мест за столом, приборов, порядка и темпа подачи. Обычный общий разговор требует тщательного распределения времени для реплик, но за столом в процесс включено еще и поглощение блюд и напитков. Более того, у русских принято, чтобы все выпивали одновременно; так же и на Западе сотрапезники произносят тосты и чокаются бокалами – таким образом достигается не только физиологическая, но и идейная общность. Так мы получаем от еды больше удовольствия.

Такое же коллективное удовольствие могут доставлять и другие формы синхронизированного поведения, например групповой танец или прогулка. Фильм или концерт всегда приятнее смотреть в переполненном зале, чем в одиночку по телевидению – очередным доказательством нашей социальной природы служит то, что за первое мы охотно платим, покупая билеты, второе же, как правило, ожидаем получить даром. И кроме того, непреходящей популярностью, особенно в США, пользуются марширующие оркестры, которые по слаженности движений приближаются к замятинским нумерам, совершающим прогулку под Марш Единого Государства: «Мы шли так, как всегда, т. е. так, как изображены воины на ассирийских памятниках: тысяча голов – две слитных, интегральных ноги, две интегральных, в размахе, руки» [222]. Д-503 восторженно описывает этот обычай, а позже отмечает, что ему жаль читателей, которые не испытали радости участия в массовых митингах, собирающихся, чтобы лицезреть публичную казнь на Площади Куба [170]. Позже, когда уже бушует революция, 1-330 в момент отчаяния насмехается над безучастной толпой, заявляя, что Единое Государство заставляет граждан даже спать «организованно, в такт, похрапывая» [277]. По-видимому, они ощущают удовольствие, а также безопасность, оттого что их много.

Конечно, при социально синхронизированном поведении, если что-то выходит за рамки общего порядка, человек оказывается на грани скандала или по крайней мере заставляет всех нас остро осознать то, что мы прежде принимали не задумываясь. Ближе к концу романа Д-503 совершает именно такую оплошность, делая рассеянную паузу посреди завтрака. В редком для Единого Государства порыве альтруизма его сосед рискует нарушить молчание и испуганно шепчет: «Да ешьте же! На вас смотрят!» [284]. Эта выходка также говорит о том, что спонтанное поведение в Едином Государстве практически не допускается. Если обычнейшая пауза вызывает такой испуг, то в утопии мало места для таких людей, как мы.

Случайное размещение за столами во время еды, при котором Д-503 не знает буквенно-цифрового имени своего соседа, также имеет большое значение. Порядок, в котором едоки рассаживаются за столом, служит настолько общепринятым символом социального согласия – достигаемого, как при заключении сделки или договора, или уже достигнутого, как за семейной или приходской трапезой, – что мы нагружаем его дальнейшими ожиданиями и другими, в основном неписаными правилами. Постыдная история расовых и кастовых законов указывает, что обычно мы позволяем есть вместе с нами лишь тем, кого считаем практически равными. Эта условность не препятствует определенному иерархическому ранжированию за столом, будь то дипломатический прием с главами государств на почетных местах или обычное семейное собрание с родителями по оба конца стола. По сути, чтобы занять свое законное место за столом, требуется приложить немало усилий. Дисгармоничное поведение запрещено протоколом, и даже с врагом за столом нужно обращаться учтиво. Когда передается трубка мира, топор войны должен быть зарыт, а лучшим ритуалом, чтобы зарыть топор войны, служит совместная трапеза. Когда киевский князь Владимир, раскаявшись, освобождает Илью Муромца из тюрьмы, он усаживает его с собой за стол. А в стихотворении Пушкина «Пир Петра Первого» основатель современного Российского государства отпускает «виноватому вину» и скрепляет примирение с политическим врагом, пируя с ним во дворце [Пушкин 1959:449].

Застолье как символ идеального, почти эгалитарного государства закреплено в европейском сознании мощными архетипами. Научные конференции организуются по образцу, заданному «Пиром» Платона, – иначе почему докладчики обычно сидят за столом, покрытым скатертью и уставленным стаканами с водой? Участники знаменитого платоновского пира не только обменивались своими воззрениями на любовь, но и сами демонстрировали ее в братской манере, когда каждому давалась возможность изложить свои взгляды, хотя часто и сопровождаемые дружеским подтруниванием. По словам Дж. Р. Скойлза, сцены, подобные этой трапезе, радуют нам душу именно потому, что они напоминают о некоторых чертах свободно организованных обществ охотников-собирателей, где все участники более или менее равны и где вклад каждого в общий дискурс приветствуется [Skoyles 1990: 333–335]. В этом проявляется также то, что Уилсон называет тоской «о возвращении к более простому существованию» [Уилсон 2015:148]. Как мы увидим, общая потребность утопических движений состоит в том, чтобы воссоздать именно архаические черты, и важно, что платоновское понятие утопического общества было создано именно в то время, людьми, порожденными этим временем, и, возможно, в типичной для них обстановке. Без сомнения, именно это и имел в виду Ф. В. Булгарин, первый русский утопист, когда в 1824 году с любовью писал о «пиршествах Древних, где ум и сердце так же наслаждались, как и чувства» [Булгарин 1824: 137].

Ближе к наследию русского православного христианства евангельская Тайная вечеря, которая, собственно, представляла собой трапезу в честь еврейской Пасхи (Седер). В то время как в западном христианстве она служит визуальным напоминанием о происхождении идейных наследников Христа, в русской иконографии Тайная вечеря – мало распространенный сюжет. Сходным образом церковные украшения напоминают о плоде виноградной лозы, который Иисус предложил апостолам как предвкушение рая, где они будут пить с ним новое вино, подобно тому как совершали Пасху в Иерусалиме (Мф 26:26–29; Лк 22: 29–30). Намек на эту обещанную райскую трапезу сдержится и в «Мы», в насмешливом замечании поэта R-13 о том, что Единое Государство достигло истинного Рая на Земле: «Древний Бог и мы рядом, за одним столом» [178]. Лишь позже мы узнаем, что он принадлежит к мятежным Мефи (ассоциирующимся с Мефистофелем). Это видение R-13 иронически сбывается. В конце романа лоботомированный Д-503 сидит за столом рядом с Благодетелем, которого до этого неоднократно сравнивал с Иеговой, и вместе с ним наблюдает, как пытают 1-330 [293]. Пресуществленные в тело и кровь Христовы хлеб и вино из общей чаши применяются в таинстве причастия как в православной, так и в католической и епископальной церквях. Тайная вечеря определила порядок традиционной христианской службы. Она также продолжила почти универсальную традицию, ставившую в центр священного обряда принесение в жертву и употребление пищи, будь то растительной, животной или в данном случае человеческой. Попутно можно отметить, что Д-503 ссылается на эту традицию, когда сравнивает доносы на своих близких, друзей и на самих себя с жертвами, приносимыми в древней церкви «на алтарь Единого Государства» [164].

Последний Седер Иисуса также послужил прообразом для стола святого Грааля и, что неизбежно, сформировал наше массовое представление о мифическом Круглом столе короля Артура в Камелоте. Вопреки первым упоминаниям более поздние авторы нередко утверждают, что число собиравшихся за столом рыцарей равнялось апостольским 12 или 24, а монарх восседал среди них как первый среди равных [Schmolke-Hasselmann 1982]. Круглая форма стола не ставит ни одного присутствующего в невыгодное положение; то же самое относится к докладчикам на академических дискуссионных форумах, называемых круглыми столами. Кроме того, стол объединил рыцарей в необычайно мощный символ братского взаимодействия, где англосаксонский и, вероятно, универсальный топос пиршества выступает как вещественная форма «идеального эпического социума» [Мельникова 1986: 16].

3. Идеальная трапеза по-русски

Безусловно, круглый стол на протяжении столетий был мощным фактором влияния в европейском фольклоре, а потом и в литературе. В наиболее идеализированной форме он изображался во Франции и особенно в Германии¹⁰. Может быть, сведения об этом явлении каким-то образом дошли и до слагателей русских былин? Былины, как и их западные аналоги, нередко начинаются и/или заканчиваются описанием великого князя Владимира, сидящего со своими богатырями за столом дубовым «во стольном городе во Киеве». Высказываются предположения, что стол действительно был круглым, а число богатырей должно было составлять ту самую апостольскую дюжину¹¹.

Хотя едва ли требовалось какое-либо внешнее влияние, чтобы русские придавали такое большое значение обеденному столу в стране, которая, как известно, страдала от голода вплоть до нынешнего столетия. Обратим внимание на этимологические ассоциации слова «стол», включающие, помимо прочего, «престол» [Преображенский 1914: 391]. Центром типичной крестьянской избы всегда служила большая дровяная печь, и семья часто ела из общей миски, за исключением невесток [Stites 1989: 210]. Сегодня гостя сразу же усаживают за стол, ломящийся от закусок и, скорее всего, водки. Кому «Столичной»?

Главный принцип, действующий за «столом дубовым», – совместное употребление пищи. Когда богатыри, например Добрыня Никитич или Василий Буслаевич, возвращаются домой «закручинившись», матери задают им ритуальный вопрос:

Знать, место было тебе не по чину,
Знать, чарой на пиру тебя приббнесли,
Аль дурак над тобой насмеялся-де?¹²

Как и Круглый стол в Британии, «стол дубовый» князя Владимира, по всей видимости, пропагандировался, чтобы утишить постоянные междоусобицы, терзавшие Киевскую Русь. В обеих традициях акцент делается на этикете. Король Артур, прежде чем приступить к еде, ждет, пока все гости не будут обслужены, – обычай, практикуемый в некоторых странах и сегодня. Богатыри, входя в княжескую гридню, кланяются на все четыре стороны. Всегда учтивый князь Владимир заботится о том, чтобы никого не обидеть, предлагая каждому на выбор три места: рядом с собой, напротив себя – или там, где гость хочет сесть! Но он управляет стаей едва сдерживаемых львов. Впервые приехав в Киев, Илья Муромец отстаивает свое законное место в фольклорном пантеоне, оттесняя всех остальных богатырей на один конец стола, пока не оказывается напротив князя Владимира. Взбешенный Алеша Попович бросает в него нож. Илья завершает сюжет, ловя оружие на лету и вонзая его в дубовый стол.

Величайшая икона России также использует образ совместной трапезы для успокоения внутренних распрей. «Троица» Андрея Рублева изображает посещение ангелами Авраама и Сарры. На самом деле ангелы (если смотреть слева направо) – это Отец, Сын и Святой Дух, и как Троица они предвосхищают и Новый Завет, и божественную трапезную на небесах, о которой говорит R-13. Хотя это весьма распространенный сюжет икон, образ Рублева отличается особой, поразительной безмятежностью и гармонией. Все три ипостаси Бога едят из общей чаши, восьмиугольная форма и золотистый цвет которой повторяются в ширящихся кругах скамьи для сидения и склоненных головах ангелов. Это успокоение.

Семейные обеды также обрамляют обширное пространство «Войны и мира» Л. Н. Толстого. В XV–XVI главах первой части первого тома описан званый обед в семье Ростовых по случаю именин Наташи, где не происходит никаких драматических событий, разве что 13-летняя Наташа встает, чтобы спросить, «какое пирожное будет». Она, конечно, получает ответ, и именно к этой обретенной Итаке мы возвращаемся почти поколение спустя, в первом эпилоге, когда Ростовы и Болконские воссоединяются, чтобы отпраздновать именины Николая. Здесь, как мы видим, отражено не увязание в быте, а глубокое эмоциональное удовлетворение. Успокоение, по крайней мере для главных героев.

В социалистических представлениях об утопическом будущем символом жизни, прожитой долго и счастливо, тоже служат общие трапезы. У Н. Г. Чернышевского в романе «Что делать?» (1863) Вера Павловна видит сон: «Пенится в стаканах вино; сияют глаза пирующих» [Чернышевский 1966: 393]. Позже мы узнаем, что зал может одновременно вместить целую тысячу членов сельской коммуны. Благодаря чудесам современной техники в виде столов с паровым подогревом персонал не нужен; вот мы и достигли уровня столовой самообслуживания. По словам Р. Стайтса, эта сцена многократно воспроизводится в прокоммунистической научной фантастике, созданной сразу после революции. В романе Я. Л. Ларри «Страна счастливых» (1931) жители утопии едят под звуки музыки в «секторе коммунального питания», который состоит из открытых веранд ресторанов на берегу озера [Ларри 1931: 42]. Примерно так же, как и в «Мы», музыка задает ритм одновременному выполнению гражданами всех действий, наяву или во сне, в рассказе Е. Д. Зозули «Граммофон веков» (1919) [Stites 1989: 184]¹³. Некоторые из этих представлений просто абсурдны, как, например, в «Мистерии-буфф» (1918–1921) В. В. Маяковского. В этом большевистском пересказе истории о Всемирном потопе, когда рабочие добираются до Земли обетованной, им навстречу выбегают хлеб, соль и другие продукты питания: они сами себя произвели и готовы к употреблению. Конечно, неудивительно, что во время Граждан – ской войны, когда за пределами театра на улицах Петрограда царил настоящий голод, зрители мечтали о молочных и медовых реках.

4. Сорванная трапеза

Из-за мощных положительных коннотаций совместного приема пищи нарушение этого идеала переживается особенно остро. Трапезы и сами могут приводить к разрушительным последствиям, так как связанные с ними ожидания слишком высоки. Ж. Бургойн и Д. Кларк отмечают, что часы приема пищи бывают мучительны для неблагополучных семей, поскольку в это время «надежды на счастливую семейную жизнь сталкиваются с реальностью» [Burgoyne, Clarke 1983: 152]. Согласно Р. Эллис, насилие в семье часто провоцируется тем, что зачинщик ожидает готовой еды [Ellis 1983]. Марксисты ополчались на домашнюю кухню во многом потому, что желали освободить женщин от домашнего рабства, в том числе от стряпни. В 1919 году Ленин заявлял, что женщины находятся в угнетенном положении, потому что на них свалено все домашнее хозяйство, включая уход за детьми и приготовление пищи [Ленин 1970]. Формализованная трапеза – это жизнь на своего рода пьедестале, поэтому она особенно уязвима, так как при вторжении безжалостной реальности падение более болезненно. И сорванный обед часто противостоит фантастическим идеалам, утопическим мечтам или удобствам, которые мы считаем само собой разумеющимися: так, в фантасмагорическом фильме Л. Бунюэля «Скромное обаяние буржуазии» (1972) три пары делают несколько попыток нормально пообедать вместе, но это им так ни разу и не удается.

«Незваный гость хуже татарина». В этой русской пословице выражена подлинная тревога. Татары, сборщики податей, отряды вербовщиков были бичом средневековых застолий, пока не были приняты законы, запрещающие незваным чиновникам посещать праздники [Smith, Christian 1984: 82–83]. Незваный гость, срывающий застолье и тем самым приводящий в движение сюжет, – классический топос народных нарративов. Таковы Грендель в «Беовульфе», Зеленый рыцарь в средневековом романе «Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь», злая фея в «Спящей красавице», а порой и сам богатырь, Добрыня Никитич или Василий Буслаевич, не внявший предупреждению матери не ходить на пир к князю.

У Достоевского, главного предшественника Замятина в русской антиутопической мысли, образ нарушителя застолья используется как очередной выпад против утопической схемы Чернышевского. Во второй части «Записок из подполья» пространно повествуется о том, как рассказчик нежеланным гостем заявляется на прощальный обед в честь старого школьного товарища, которого он ненавидит. Он пытается испортить вечер грубым поведением, но, хотя он расхаживает по комнате в течение трех часов, никто не обращает на него внимания. При этом он искренне желает, чтобы другие гости его заметили и приняли в компанию, – в этой противоречивости и состоит существенная часть возражений Достоевского против упрощенных представлений Чернышевского о человеческой природе.

В «Мы» общая трапеза также прерывается внешним вторжением: чтобы взрывом проделать брешь в Зеленой Стене, Мефи выбрали самый подходящий для них и неурочный для послушных нумеров час, когда те заняты обедом. Общая слаженность Единого Государства полностью разрушена. При звуке взрыва Д-503 видит «выцветшие лица, застопоренные на полном ходу рты, замерзшие в воздухе вилки». Наступает полный хаос: «…все вскочили с мест (не пропев гимна) – кое-как, не в такт, дожевывая, давясь, хватались друг за друга» [284]; этикет быстро уступает место весьма выразительному языку тела.

Хрупкая церемония обеда не застрахована даже от приглашенных гостей. Приличия всего лишь непрочная оболочка, под которой таятся истинные чувства, и это напоминает признание Ивана Карамазова, сделанное за обедом Алеше, о том, что человек должен любить ближнего, но как раз ближнего-то любить невозможно. Прореха в социальной ткани кажется еще больше, когда эта ткань рвется за столом, как в сцене скандала у отца игумена в начале «Братьев Карамазовых». В «Преступлении и наказании» похороны Мармеладова превращаются в фарс, когда на бесплатное угощение заявляются посторонние «полячишки», даже не знавшие покойного, и Катерина Ивановна начинает вслух высказывать свою «нелюбовь к ближнему». Худшее еще впереди, но и этого достаточно, чтобы задаться вопросом, подразумеваемым у Достоевского: какая может быть утопия с такими буйными сотрапезниками?

На самом деле идеализированные обеды далеки от идеала. Алкивиад практически превращает платоновский пир в состязание, кто больше выпьет. Ни рыцари короля Артура, ни богатыри князя Владимира не ведут себя как апостолы: так, Алеша Попович пытается увести жену Добрыни, хотя это ему удается хуже, чем сэру Ланселоту с королевой Гвиневрой. Поскольку у нас совсем другие ожидания от застолья, мы острее ощущаем предательство, когда в «Гибели богов» Р. Вагнера Хаген по время трапезы охотников бросает копье в спину Зигфрида; когда пушкинский Сальери подсыпает яд в чашу Моцарта и предлагает выпить за их дружбу; когда в «Визите старой дамы» Ф. Дюрренматта Клара на праздничном обеде, устроенном в ее честь гражданами Гюллена, предлагает им награду за убийство ее бывшего любовника. Наконец, подумайте, как Иисус подчеркивает грех Иуды, называя предателя «обмакивающий со Мной в блюдо», по сути, совершающий первое христианское причастие: «…лучше было бы тому человеку не родиться» (Мк 14: 20–21).

Бывает так, что общая трапеза сулит даже слишком много хорошего. В «Братьях Карамазовых» предлагаемое Великим инквизитором подобие церковной трапезы, где сочетаются хлеб, единение и чудеса, – это приглашение, от которого мы должны отказаться, обед, который мы должны сорвать. Он грозит смертью нашим душам. Примечательно, что Великий инквизитор предлагает только насильственное разделение пищи: ведь он убежден, что «свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют они разделиться между собою!» [Достоевский 1976: 231]. И именно политика Великого инквизитора определяет обстановку в замятинской столовой.

5. Жизнь в общественной столовой

В «Легенде о Великом Инквизиторе» Достоевский предугадал многие черты будущего Советского Союза, но его предупреждениям почти никто не внял. Вскоре после Октябрьской революции новое правительство разослало приглашения на общую трапезу. Из-за лишений Гражданской войны в общественных столовых некоторым предоставлялось бесплатное питание. Весьма вероятно, это «приглашение» касалось и Замятина, и других многострадальных писателей, нашедших убежище в петроградском Доме литераторов.

Когда кризис миновал, общественная столовая из места, где оказывалась помощь нуждающимся, превратилась в «социальный конденсатор» для «нового советского человека». В 1930 году Эль Лисицкий утверждал, что приготовление пищи должно быть перенесено из частной отдельной кухни в общую кухню-лабораторию, обед – в общественные столовые [Лисицкий 2019: 39]. Государство было с этим согласно: в том же году оно задалось целью заставить половину населения питаться в столовых; это составляло важную часть его деятельности по разрушению традиционной семьи [Корр 1970: 106].

Частная кухня, неразрывно связанная с семейной общей трапезой, снова и снова всплывает в советском архитектурном дискурсе; все понимали: чтобы революция привела к утопическому коммунизму, с этими явлениями нужно как-то бороться [Stites 1989:201]. Согласно Э. С. Синглтон, «марксистская теория предполагает распад частного домохозяйства и замену его коллективной домашней экономикой» [Singleton 1997:106]. Очевидно, что кухня была стержнем домашнего хозяйства. И весьма характерно, что главная конфронтация лидеров США и СССР времен холодной войны (пресловутые «кухонные дебаты» 1959 года между Р. Никсоном и Н. С. Хрущевым) была спровоцирована выставкой американской бытовой техники в Москве.

Слова «Объявлена война кухням» из «Зависти» Ю. К. Олеши (1927) делают портрет Андрея Бабичева, директора треста пищевой промышленности и создателя величайшей в мире общественной столовой, также сатирой на советскую политику насильственно насаждаемого совместного питания: «Ему хотелось бы самому жарить все яичницы, пироги, котлеты, печь все хлеба. <…> Кустарничанию, восьмушкам, бутылочкам он положит конец. <…> Если хотите, это будет индустриализация кухонь» [Олеша 1974: 15–16]. Одним из способов избавиться от отдельных частных кухонь было просто перестать их строить. План построения социализма в книге Л. М. Сабсовича «СССР через 15 лет» (1929) не предусматривал покупки и приготовления еды, домашних трапез и кухонь [Stites 1989: 199]. Таким было пресловутое проектирование «жилых ячеек», квартир, рассчитанных на одного человека: «…простая ячейка с минимальной площадью для кровати и рабочего стола» [Kudriavtsev, Krivov 1987]. Вот вам и жизнь в общежитии, подобном замятинским стеклянным кабинкам без кухонного оборудования. Как считали некоторые проектировщики, семье, собравшейся за общим обеденным столом, не было места в будущем. Вместо этого должны были быть построены более крупные и эффективные предприятия общественного питания, которые получали бы преимущество в распределении ограниченных запасов продовольствия, особенно мяса. Это было очевидно любому, кто сравнивал предложения общепита с тем, что было доступно на государственных рынках. Планы по механизации столовых доходили до крайности. Манифест Н. Кузьмина «Проблема научной организации быта» (1930) призывает к стандартизации всех видов деятельности, включая время приема пищи. Он отводит всего пятнадцать минут на завтрак, тридцать – на обед и двадцать пять – на ужин [Кузьмин 1930]. Уместно еще раз отметить, как мало драгоценного времени остается для подлинной социализации, то есть разговора во время еды. «Мы», написанный десятью годами ранее, удивительным образом предвосхищает эти идеи.

Но чем все-таки так плоха жизнь в столовой? Люди едят в этих заведениях по собственной воле, но обычно лишь время от времени, а не постоянно. Обед или, точнее, прием пищи в общепите – слишком безразличное, слишком анонимное занятие. У Рихтера берлинцы будущего рассаживаются случайным образом, там, куда их направляют полицейские. Обратите внимание, что в «Мы» нумера сидят за длинными стеклянными столами – обстановка не способствует непринужденному общению.

Благодаря чисто человеческим преимуществам общих трапез при социализме русские были готовы на многое – например, стоять в бесконечно длинных очередях, – лишь бы обеспечить себе возможность питаться дома, с семьей. Так было всегда, несмотря на высокие цены на продукты питания и на то, что по технике и эффективности государственный общепит намного превосходил домашние кухни. Подобно богатырям князя Владимира, мы хотим знать, каково наше место за столом. И это, скорее всего, место среди родственников. Вспомним счастливый конец «Руслана и Людмилы», когда князь Владимир сидит за столом: «Запировал в семье своей» [Пушкин 1960а: 84].

Да, мы действительно любим застолья с друзьями и новыми знакомыми, но это особые случаи, когда подается исключительная, праздничная еда, и посещаем мы их лишь по собственному желанию. Мы ни в коем случае не хотим сказать, что единственный вид застолий, способный к длительному выживанию, – тот, в котором участвуют только кровные родственники. Иногда организация совместного питания оказывалась успешной, например во многих утопических коммунах. Исследование Р. М. Кантер, посвященное успешным и неудачным американским утопиям, помогает нам увидеть как границы утопических склонностей, так и то, что представляется их биологической основой. В первую очередь она отметила, что жизнеспособность этих групп положительно соотносится с действием механизмов вовлеченности, «социальных практик, которые способствовали формированию и сохранению вовлеченности членов групп» [Kanter 1972: 75]. К ним относятся формы совместного пользования имуществом, упорядоченные групповые контакты, вклад в общие начинания, однородность членов группы, географическая изоляция и охрана границ, обезличивание, сочетающееся с иерархическим ранжированием участников, поддержание тайны руководящей верхушкой, чувство превосходства, жертвенность, отречение, исповедь, наставничество, групповые ритуалы общения и, наконец, коммунальное жилье и трапеза.

Выделенные Кантер механизмы вовлеченности представляют собой по большей части общие места литературных утопий. Все это можно найти и в «Мы», но с антиутопическим эффектом, который отталкивает читателя от вовлеченности в группу. По сути, эти механизмы преувеличены до бесчеловечности. Как обнаружила Кантер, в сообществах, просуществовавших более одного поколения, использовались не все вышеупомянутые принципы. Это говорит о том, что количество подобных механизмов, которые мы готовы выдерживать в долгосрочной перспективе, имеет биологический предел [Там же: 132]. Мы не полностью эволюционировали от режима индивидуального отбора к групповому отбору. И из всех этих механизмов совместный прием пищи обладает самой низкой корреляцией с успехом. Существует также вопрос, до каких границ доходят сами эти меры. Поучителен опыт израильских кибуцев, вероятно крупнейшего утопического начинания, увенчавшегося успехом. Кибуцники едят в общих залах, но, несмотря на попытки растворить ядерную семью в более многочисленном собрании, близкие родственники, как правило, сидят вместе за отдельными столами [Cronk 1999: 213].

Очевидно, что все принципы социализации основываются на том, что вовлеченность должна быть добровольной. П. Филдхаус утверждает, что общая неудовлетворенность едой в столовых, больницах и других строго регулируемых предприятиях общепита обусловлена кажущимся отсутствием выбора; это так даже в тех случаях, когда посетителю предлагается более широкий ассортимент, чем при домашнем питании, которое все равно остается гораздо предпочтительнее [Fieldhouse 1986: 78]. Одним из основных преимуществ совместного питания и вытекающего отсюда разделения труда служит большее разнообразие продуктов питания при каждом приеме пищи [Isaac 1978: 100].

Кантер также предполагает, что численность групп имеет естественный предел. Когда число участников переваливает за сотню, возникают проблемы. Самые успешные современные коммуны насчитывают в среднем около тридцати человек; по оценке Р. Келли, в обществах охотников-собирателей это число составляет от двадцати пяти до пятидесяти [Kelly 1995: 25]. Нетрудно понять, как это соотносится с застольем. Гораздо вероятнее, что вы будете чувствовать себя непринужденно со своими сотрапезниками и получать удовольствие от беседы, не говоря уже о том, чтобы установить с ними эмоциональную связь, в том случае, если хорошо их знаете – а это требует повторяющихся личных контактов с ограниченным числом людей. Утопический импульс состоит в том, чтобы распространить чувство семейной принадлежности и взаимный родственный альтруизм за пределы круга кровной родни. К неродственникам можно относиться как к родственникам, но лишь тогда, когда их примерно столько же [Kanter 1972: 119]. Иными словами, неродных можно смешивать с родными и относиться к ним точно так же, но только до известного предела. Конечно, все эти особенности полностью согласуются с положением Уилсона о том, что формы общественной организации в гипертрофированном виде повторяют те, что существовали в кланах охотников и собирателей, а также с моим выводом о том, что утопии не мешало бы подражать этим первобытным обществам¹⁴.

Например, в Едином Государстве отсутствуют структуры, способствующие спонтанному сотрудничеству. По словам Р. Триверса, важными предпосылками для взаимного альтруизма служат «низкая плотность населения, жизнь в небольших, взаимозависимых и стабильных социальных группах и длительный период родительской заботы, предполагающий тесные контакты с близкими родственниками в течение многих лет» [Trivers 1985: 386]. Высокая плотность населения в Едином Государстве ведет к отчуждению нумеров, особенно когда не допускается формирование стабильных социальных групп. Возможно, это результат произвольного рассаживания за столами и случайных нарядов в аудиториумы. На своем рабочем участке Д-503 отличает от прочих только Второго Строителя. Когда в результате несчастного случая на производстве с десяток работников превращается в пар, никто даже не вздрагивает. Как мы увидим далее, нумерам отказано в праве воспитывать детей, не говоря уже о какой-либо связи с родственниками или даже представлении о них. В учителя детям тоже назначается не человек, а машина; к сожалению, Д-503 и его одноклассники все равно относятся к роботу Пляпе как к приемной матери. Триверс говорит: «Ожидается, что взаимный альтруизм будет развиваться, если два человека общаются достаточно длительно, чтобы часто обмениваться ролями потенциального альтруиста и реципиента» [Там же: 393]. Единственный, с кем длительно общается Д-503, – это его бывший одноклассник R-13. Их общая сексуальная связь с 0-90 продолжалась достаточно долго, чтобы Д-503 начал воспринимать этот странный любовный треугольник как семью. Важно, что ближе к концу романа Д-503 проявляет некоторый альтруизм по отношению к 0-90. Он соглашается выполнить ее просьбу о незаконном оплодотворении, чем берет на себя вину в тяжком преступлении, а позже устраивает, чтобы ее отвели в безопасное место. Но эти действия исключительны в Едином Государстве, где единственным потенциальным альтруистом выступает режим. Государственная политика диктует правила жизни для инфантильного потребителя. Примечательно, что в столовой отсутствует какое-либо представление о дарении или обмене. Пища просто делится между нумерами, пусть и поровну. Вместо культуры гармоничного сотрудничества утопия создала государство всеобщего благоденствия с ценностями, характерными для трущоб.

Таким образом, большинству читателей легко понять, почему общества, подобные замятинскому, с десятимиллионным населением и непредсказуемой рассадкой за обедом, оказываются дисфункциональными, – по крайней мере, так считает большинство читателей. Вместо того чтобы стремиться сплотить население, правительство, похоже, использует принцип «разделяй и властвуй». Мало того что личное время, в которое можно было бы завязывать дружеские отношения, ограничено всего двумя часами в день – режим как будто растворяет и разрушает личные отношения другими формами случайного выбора. Нумера получают наряды на собрания в аудиториумах явно на случайной основе; этот порядок противоречит принципам эффективности, провозглашаемых во всех других сферах деятельности Единого Государства: ведь каждый наряд требует отдельного назначения и уведомления для каждого из десяти миллионов жителей. Кроме того, они должны отыскивать дорогу в предписанное место – иногда это довольно далеко. Когда Д-503 и 0-90 в послеобеденный личный час отправляются на прогулку под Марш Единого Государства, в одном ряду с ними оказываются два незнакомых нумера, – по-видимому, эти ряды, как и многое другое, формируются произвольно. Организация жилого пространства дает еще одну возможную причину для недовольства. Нумера живут в стандартных кабинах в соответствии с их буквенно-цифровыми именами: нечетные – по одну сторону коридора, четные – по другую. Таким образом, лысого соседа Д-503, скорее всего, зовут Д-501 или Д-505 – об этом можно догадаться, судя по номерам комнат в коридоре 1-330 [286]. Как ни странно, Д-503 даже не пытается угадать имя своего соседа. Соседство здесь организовано таким образом, что оно никак не влияет на человеческие отношения. Поскольку женские имена начинаются с гласных, а мужские – с согласных, эти буквенно-цифровые обозначения комнат предполагают разделение жилого помещения по половому признаку, как планировали некоторые архитекторы раннего советского периода. Есть и еще более неприятная ассоциация. Каждому нумеру отведена отдельная спальня – для советского человека это большая роскошь, хотя идентичность кабинок, несомненно, напоминает читателю соты улья – аналогия, обычная для централизованно планируемого государства. Но стены, потолки и полы сделаны из прозрачного стекла. За исключением сексуальных дней, когда нумера имеют право пользоваться шторами, вся жизнь проходит на виду, вплоть до «хрустальносияющей ночной вазы», о которой упоминает Д-503 [183]¹⁵. За прозрачными стенами граждане Единого Государства должны чувствовать себя как в казарме – или тюрьме. Ни о какой личной жизни не может быть и речи. Отсутствует и какая-либо разумная степень индивидуальности. Подобно заключенным в тюрьмах, все нумера ходят с бритыми головами и носят одинаковую одежду – юнифы; если они чем-то и отличаются друг от друга, то только чертами лица и телосложением, причем в будущем планируется ликвидировать и эти различия. Глядя сквозь стеклянные стены, Д-503 видит как будто самого себя, повторенного тысячу раз, – на самом же деле это его незнакомые сограждане [160].

В результате Д-503, хотя и живет в гуще людей, имеет очень ограниченный круг личных знакомств. Он ни разу не упоминает о разговорах с соседями. Глядя друг на друга, он и человек, живущий в соседней комнате, как будто не узнают друг друга; несмотря на то что они, вероятно, соседствуют много лет – учитывая, что место проживания определяется именем, – они продолжают вести себя как незнакомые. Присутствие Хранителей, всегда готовых предупредить «мыслепреступление», и наличие над тротуарами «мембран» для записи уличных разговоров, конечно же, препятствует обмену информацией [174]. Лишь после того как Мефи срывают День Единогласия, проголосовав против Благодетеля, и в воздухе витает предчувствие восстания, Д-503 видит, как соседи «проходят на цыпочках по коридору, шепчутся…» [236]. Но в обычное время от них требуется, чтобы за едой они хором пели Гимн Единого Государства, а на больших собраниях в аудиториумах не кричали и не топали ногами в унисон [211, 284], как на «двухминутках ненависти» у Оруэлла в «1984». Вместо того чтобы создавать большую семью, Единое Государство делает все возможное для отчуждения друг от друга ее потенциальных членов. Как давно все они знакомы между собой? Примечательно, что Д-503 обращается на «ты» только к 1-330, и то лишь наедине, после того как они начали незаконно встречаться. Но он сохраняет формальное «вы» в общении с R-13 и даже с 0-90, когда занимается с ней сексом [188].

Анархизм у Замятина не исключает спонтанного обмена едой и некоторой социальной организации. Люди, которых Д-503 встречает за Зеленой Стеной, объединены в племя. Вопреки утверждению Великого Инквизитора человек может быть как свободным, так и щедрым в отношении еды. Одна из женщин делится с Д-503 опьяняющим напитком. Потом другая предлагает ему нечто похожее на банан [244]. Доверившись ей, он принимает плод, их единение на миг воссоединяет человечество как вид.

Глава 3
Мифы о настоящих людях

1. Утопическая харизма

Одна из характерных особенностей антиутопических режимов состоит в том, что они глубоко персонализированы: как правило, они прочно ассоциируются с определенной личностью. В этом аспекте они резко контрастируют с утопическими фантазиями, где власть достаточно безлична, но лучше передают одну из ярко выраженных человеческих универсалий: личность обладает большей объединяющей силой, чем идеология. Казалось бы, идеи должны быть способны к самостоятельному существованию, однако идеологии, религии и мифологии часто порождаются или определяются одной-единственной личностью. Это во многом объясняется нашей склонностью идти за лидером, действовать под руководством конкретного человека. Иногда этот человек перерастает статус представителя идеологии и становится ее основой. Как еще мы можем объяснить монархизм, большинство разновидностей фашизма, маоизм и сталинизм? В самом деле, связь между личностью и воззрениями может стать удушающе тесной, как в случае с такими религиями, как БУДДизм, МАГОМЕТанство и ХРИСТианство, психологией Фрейда или Юнга и литературными теориями Бахтина или Жирара. Обратите внимание, что иногда философам и филологам, чтобы обозначить ту или иную концепцию, достаточно назвать имя.

Но должен ли самостоятельный ученый брать на вооружение какую-либо из этих систем целиком и полностью? Это личность трудно принять «частично»; что же касается явлений культуры, мы просто обязаны выбирать отдельные тезисы, а не концепции в целом. И тем интереснее, что мы, как правило, этого не делаем. Почему мы не пользуемся своим правом делить на части, выбирать, смешивать и сочетать? Наконец, пересекаются ли избранные идеологии с другими системами и тем более друг с другом? А что, если у создателя есть серьезный недостаток, как, например, у деконструктивиста Поля Де Мана, который, как выяснилось, сотрудничал с нацистами задолго до того, как прославился? И вообще, разве не бывает спорных концепций, которые кажутся абсолютной истиной только их последователям?

Ирония XX века состоит в том, что именно коммунистическое движение, призванное обеспечить полное равенство всех людей, создало самые жесткие иерархии власти. Вместо обещанного отмирания государства мы столкнулись с новым вариантом монархии в форме культа личности таких вождей, как Сталин, Мао и Ким Ир Сен, каждый из которых пользовался практически неограниченной властью над своими подданными. В каждом случае предполагалось, что эта власть, равносильная божественному праву монарха, может быть передана по наследству¹⁶. При этом сосредоточение всей власти в руках одного человека происходило, по-видимому, не только с согласия, но и по настоянию значительной части управляемых. То же произошло с Гитлером и рядом других фашистских диктаторов: первоначально они пришли к власти путем всенародных выборов, а позже их публичный образ подвергся процессу положительной обратной связи с народом. Эта склонность демократически настроенного революционного общества концентрировать колоссальную власть, в том числе власть над жизнью или смертью, в руках одного человека отражена в великих антиутопических романах столетия. Таковы Благодетель у Замятина, Старший Брат у Оруэлла и в меньшей степени Мустафа Монд в романе Хаксли. И мы еще раз убеждаемся, что и утопия, и марксизм сами подчиняются глубинным закономерностям человеческой природы. Одна из них – наделение некоторых обычных людей ярко выраженной харизмой.

Как должно быть организовано новое общество, в котором становится возможен взаимный альтруизм, включающий в себя, например, обобществление пищи? Мы можем только догадываться о том, как возникали традиционные группы в обществах более многочисленных и сложных, чем племена охотников-собирателей: весьма вероятно, что, если бы вождей не существовало, их следовало бы выдумать. Недавний опыт заставляет предположить: чтобы запустить процесс сплачивания общества, необходим особый катализатор, и часто таким катализатором бывает один человек. А какие, собственно, есть надежные альтернативы? Именно это, безусловно, происходит в религиозных культах конца света: так, Джим Джонс из Джонстауна и лидер «Ветви Давидовой» Дэвид Кореш¹⁷ сумели привести своих адептов к массовому самоубийству. На природу этого синдрома намекает факт, что такие вожди со стороны казались бы нелепыми, если бы безграничная вера, которую они сумели внушить своим последователям, не привела к столь трагичным последствиям. Это отсутствие середины между верой и скептицизмом характерно для явления харизмы и служит важным показателем биосемиотического процесса. Обратите внимание, что при прочих средних обстоятельствах социальный герой кажется либо особо выдающимся, либо совершенно отвратительным. В семиотическом плане они определенным образом маркированы, то есть не считаются ни обычными, ни неинтересными. На это также указывает скорость, с которой герой может стать козлом отпущения или, потеряв харизму, превратиться в посмешище. Это еще один признак харизматика: он остается интересным, продолжает привлекать внимание, пусть даже и негативным поведением.

Буквально на протяжении тысячелетий мы обладали выраженной тенденцией придавать отдельным людям статус, который можно назвать сверхъестественным и полубожественным. До последних десятилетий демократических обществ было очень мало, хотя трудно спорить с тем, что это самая разумная форма правления. Сегодня мы, американцы, по сути, рассматриваем наше сочетание гражданских свобод, представительного правительства и рыночной экономики как результат процесса, равносильного своеобразному культурному естественному отбору, – политическому выживанию наиболее приспособленных. Но и старая модель наделения властью одного человека весьма живуча. В избираемых правительствах первую скрипку обычно тоже играют президенты и премьер-министры. Это подтверждается и недавней американской историей, с ее постепенным усилением власти президента. Склонность назначать себе всемогущего вождя, по-видимому, и лежит в основе вытеснения старых утопий новыми, пугающими антиутопическими сюжетами. Мор, Платон и другие утописты предполагали, что потребностями общества будет управлять некая безликая элита. Но редко случается так, что анонимное избранное меньшинство руководит обществом долго: на смену приходит верхушка еще более малочисленная и громко заявляющая о себе, а именно единоличный вождь. Оруэлл и Замятин изображают нежеланное возвращение к поистине традиционной форме правления – деспотизму. По сути, Замятин провидчески предугадал становление культов личности таких фигур, как Сталин, наделенных огромной властью и чувством непогрешимости, – удивительный кульбит, учитывая, что большинство этих режимов проповедовало атеизм.

Утопическая харизма, то есть тенденция утопических произведений изображать тиранов-одиночек, отвечает трем основным признакам биологической подоплеки поведения. Во-первых, это универсальное явление, вплоть до недавнего времени имевшее место практически во всех обществах. Оно по-прежнему бытует и среди американцев-демократов – об этом свидетельствует бесконечное и всеобщее обсуждение клана Кеннеди, а также в свое время недолгая кампания за разрешение Р. Рейгану баллотироваться на третий срок, пресеченная, правда, скандалом, получившим название Ирангейт¹⁸. Во-вторых, харизма сопровождается ярко выраженным эмоциональным воздействием. Очень трудно оставаться равнодушным к тоталитаризму или к человеку, обладающему почти безграничной властью, деньгами или даже физической привлекательностью. Лидерам обычно свойственно то, что П. Гилберт называет «потенциалом привлечения общественного внимания» (цит. по: [Buss 1999:358]). Согласно Пинкеру, «статус – это осведомленность общественности о том, что у вас есть качества, которые позволили бы вам помочь другим, если бы вы того захотели» [Пинкер 2017: 548]. Если заменить «осведомленность» на «ощущение» – в любом случае, вероятно, поправка необходима, – это определение можно применить и к харизме. Политическая власть строится на эмоциях, которые вожди способны вызывать у подданных, на чувствах, часто достаточных, чтобы вдохновлять на самопожертвование. Но эта жертвенность основана на ощущении, что в долгосрочной перспективе харизматическая личность, скорее всего, принесет больше пользы, и поэтому, чтобы получить адаптивное преимущество, желательно снискать ее благосклонность. В результате власть имущие импонируют простым гражданам и как личности даже кажутся физически привлекательными. И наконец, существует вопрос функции: нужно продемонстрировать, что предписания приносят исполнителям существенную пользу, независимо от того, действительно ли харизматический лидер проявляет альтруизм. Очевидно, что если существование внутри жизнеспособного общества требует адаптации, то гораздо выгоднее быть сторонником правителя, чем наоборот. Все три условия приложимы к мифам Замятина о настоящих людях, включая образ Благодетеля, всемогущего правителя Единого Государства.

Как в абсолютистских режимах, так и в этих антиутопических произведениях мы видим гипертрофированный, то есть преувеличенный процесс объединения социума вокруг этих общих и, вероятно, неоправданных иллюзий о вожде. Если общество функционирует эффективно, а следовательно, слаженно и гармонично, оно имеет больше шансов выжить, и его граждане, таким образом, с большей вероятностью добьются репродуктивного успеха. Правители часто оказываются решающим фактором в процессе сплачивания общества, особенно если требуется сосредоточить и мобилизовать общественную волю для какой-то важной цели. Получается, что подчинение силе харизмы для рядовых граждан предполагает адаптивное преимущество, даже если это влечет за собой совершение когнитивных ошибок. Комментаторы часто говорят о харизматичных лидерах, способных привлечь внимание, вызвать благоговейный трепет и, наконец, привести в повиновение множество людей. И тем не менее харизма, как и власть, всегда «в глазах смотрящего». Оказывается, для выживания иногда полезно быть глупее, чем мы есть, проявить легковерие.

Этот аргумент согласуется с теорией 3. Фрейда о том, что квазирелигиозный пыл, вызываемый могущественными лидерами, граничащий с «эротическим восторгом» и придающий необычайную мощь тоталитарным правительствам, проистекает из «младенческого чувства беспомощности и стремления к сильной, покровительственной отцовской фигуре» [Booker 1994: 31]. Давлению отбора подвергаются также и семьи. Семья с более эффективным укладом, скорее всего, будет процветать с течением времени. Ребенок, боготворящий родителей, с большей вероятностью будет их слушаться, причем слушаться охотно, и таким образом избежит многих неприятностей, способных навредить здоровью сообщества в целом. Следовательно, мы можем подвести селекционистскую базу и под замечания Фрейда о паттернах семейной привязанности, и под тот факт, что такие отношения часто расширяются и распространяются на «большую семью» централизованного государства. Это отражено и в насыщенных эмоциями номинациях, которые нередко даются крупным политическим деятелям: «отец народов», «друг всех советских детей», Старший Брат, «Дорогой диктатор» (в антиутопии Л. П. Хартли «Справедливость налицо», 1960), Благодетель или Гениалиссимус (в пародийном антиутопическом романе В. Н. Войновича «Москва 2042», 1986).

1.См., например, [Cooke 2011а].

2.Мы благодарны Лизе Кнапп за беседу, где была высказана эта мысль. – Примеч. авт.

3.Здесь и далее текст романа воспроизводится по изданию: Замятин Е. И. «Мы»: Текст и материалы к творческой истории романа ⁄ сост., подг. текста, публ., комм, и статьи М. Ю. Любимовой и Дж. Куртис. СПб.: Изд. дом «Мiръ», 2011 – с указанием страниц в квадратных скобках.

4.Биопоэтику, или эволюционную школу в литературоведении, также называют эволюционной критикой, литературным дарвинизмом.

5.Э. О. Уилсон ссылается на концепцию А. Маслоу, согласно которой идеальным можно считать общество, которое «способствует всестороннему развитию человеческих возможностей, высшей степени человечности» [Wilson Е. 1975: 550]. Ж. Лопес-Морильяс, по-видимому, имеет в виду ту же идею, когда заявляет, что «авторы воображаемых обществ [утопий и антиутопий. – Б. К.] подчиняются императиву цельности человека независимо от того, какой смысл они вкладывают в это понятие» [Lopez-Morillas 1972: 58].

6.Р. А. Гальцева и И. Б. Роднянская называют Единое Государство «по-своему благоустроенным миром» [Гальцева, Роднянская 1988: 219].

7.После «Мастера и Маргариты» М. Булгакова.

8.В глубоком исследовании обращения общества со своими наиболее умными и стремящимися проявить индивидуальность членами Э. С. Рабкин отметил, что сообщества должны уметь держать нонконформистов как в узде, так на случай необходимости и в состоянии готовности [Rabkin 1990]. Один из способов научиться этому – читать и писать утопическую фантастику.

9.В романе Дж. Оруэлла «1984» Уинстон Смит с чувством вины вспоминает, как в период больших лишений требовал и воровал еду у матери и младшей сестры [Оруэлл 1989: 115–116].

10.Б. Шмолке-Хассельманн полагает, что «с учреждения Круглого стола в 1154 году артуровский идеал, вероятно на протяжении веков, оставался движущей силой британской политики» [Schmolke-Hasselmann 1982: 68]. Как указывает Шмолке-Хассельманн, другие великие императоры и завоеватели также создавали круглые столы, вероятно из чисто политических соображений, – в этот список входят Александр Македонский, царь Соломон, император Константин, Карл Великий и Наполеон [Schmolke-Hasselmann 1982: 60].

11.См. былину «Илья Муромец и Калин-Царь» [Былины 1988: 126–127].

12.См. былину «Добрыня Никитич и Змей» [Былины 1988: 50].

13.См также [Stites 1989: 152, 169, 177, 185].

14.Напротив, успешные утопии, по Кантер, складываются из добровольцев, которые, скорее всего, останутся вовлеченными в группу, если они совпадают со своими товарищами по идеологии или общему происхождению, как в монастырях или общинах русских духоборов. Примечательно, что это не распространяется автоматически на потомков коммунаров: те, как правило, уходят. Утопического социального фона недостаточно для преодоления явно врожденных побуждений к самоотбору. Уилсон считает, что общество может реформировать себя само даже в утопические сообщества, но это сопряжено с большими и постоянными затратами на обучение [Уилсон 2015: 219].

15.Более того, из-за некоторых погодных явлений, таких, как туман, стекло как будто растворяется – и фигуры нумеров подобны взвешенным частицам в молочном растворе [184].

16.Так и случилось в Северной Корее: власть Ким Ир Сена унаследовал его сын, а потом и внук.

17.Джим Джонс, харизматичный лидер секты «Храм народов» (1955, Индианаполис, США), пропагандировал идеи утопизма и социализма и основал коммуну Джонстаун (1976, Джорджтаун, Гайана); в 1978 году сектанты совершили массовое самоубийство. Религиозный фанатик Дэвид Кореш, считавший себя «мессией», создал апокалиптическую секту «Ветвь Давидова» (1993, Уэйко, США); в 1993 году Кореш и его последователи подожгли ранчо «Маунт Кармел», большинство погибло во время пожара. – Примеч. ред.

18.В 2000 году за пост президента США соперничали сын бывшего президента и сын бывшего видного сенатора. В 2016 году кандидатом от Демократической партии была жена бывшего президента.

Bepul matn qismi tugad.