Kitobni o'qish: «Испанская дивизия – союзник Третьего рейха. 1941–1945 гг.»

Утверждено к печати Ученым советом Санкт-Петербургского института истории РАН

Научные рецензенты:

Доктор исторических наук, профессор Веригин С. Г.

Доктор исторических наук, профессор Измозик В. С.

Доктор исторических наук, профессор Рупасов А. И.

© ООО Издательство «Питер», 2020

© Борис Ковалев, 2020

Вместо введения

Почему эта дивизия «голубая»? Я представляю себе нетолерантную с точки зрения «цивилизованных европейцев» усмешку на лице тех, кто впервые про нее услышал. Кто-то из более образованных специалистов поправит: «Синяя, а не голубая! Цвет испанской фирменной гимнастерки – синий!» Да, это так. Но именно «голубым» называли свое воинское формирование в документах на русском языке, адресованных мирному населению, а также в русскоязычной коллаборационистской прессе еще в 1941–1942 гг. военнослужащие из далекой страны, оказавшиеся под Новгородом и Ленинградом осенью 1941 г.

Следовательно, данное словосочетание можно рассматривать не только как устоявшийся термин, но и как самоназвание. В дальнейшем, во время боевых действий, оно было принято советской стороной, а после войны вошло в русский исторический язык.

Трудно сказать, когда я приступил к написанию этой книги: лет двадцать или всего год назад. В любом случае человеку, живущему в Санкт-Петербурге или Великом Новгороде, хорошо известно, что такое Голубая дивизия. Об этом напоминают и испанское военное кладбище в Панковке, и бабушки, до сих пор напевающие на испанском языке что-то из времен своего детства в оккупации. Мне, привыкшему к штампу «немецко-фашистская оккупация», непросто было осознать, что под Новгородом и Ленинградом воевало 45 482 испанских солдата! Из них навсегда остались в русской земле 4954 человека, а более 10 000 были ранены.

В октябре 2011 г. в Мадриде, в Университете Сан Пабло (Universidad San Pablo), прошла масштабная конференция, посвященная 70-летию образования Голубой дивизии. Собрались исследователи не только из Испании, но и из США, Великобритании, Германии, Португалии, Италии, России.

На этой конференции поражало наличие огромного количества исследований, посвященных различным аспектам истории этого воинского формирования: участию в нем капелланов, врачей, женщин, саперов и многих других. Некоторые из них показались мне несколько наивными. Война шла на территории нашей страны, а ее исследователи далеко не всегда представляли исторические реалии России и тем более не владели русским языком. Следовательно, они опирались лишь на испаноязычные источники, а те весьма специфичны и односторонни.

Лишь при анализе всего комплекса документов, относящихся к истории испанцев на Восточном фронте, находящихся в государственных и ведомственных архивах России, можно представить достаточно объективную картину событий тех лет. Русскоязычные источники должны помочь исследователям как из России, так и из Испании выявить новые факты в истории Голубой дивизии.

На сегодняшний день вышли десятки книг на испанском, английском, немецком и даже польском языках, посвященных истории этого испанского воинского формирования.

К сожалению, советско-российская историография не может продемонстрировать такую комплексность исследования. Лишь в последние годы относительно подробно стал изучаться вопрос об участии союзников Третьего рейха в войне против СССР.

Я не думаю, что эта книга понравится всем, потому что каждый ищет свою правду. Безусловно, внимательный читатель найдет ошибки и опечатки. Увы, для подобной работы, написанной на основе разноязычных источников и книг, это обычная проблема. Но самое главное для меня то, что эта книга выйдет, что она написана российским автором, на русском языке, для русского читателя.

Профессор, доктор исторических наук

Борис Ковалев

Санкт-Петербург – Великий Новгород,

сентябрь 2019 г.

Долгая дорога до России

Последняя крупная война, в которой принимала участие Испания, закончилась для нее поражением от США. В 1898 г. она потеряла Филиппины, Кубу и остров Гуам. В двух морских сражениях: недалеко от Филиппинских островов и в бухте Сантьяго у берегов Кубы – испанские эскадры были полностью уничтожены. Рассказывают, что командующий одной из них, адмирал Монтахо, воскликнул: «Испания предпочитает честь без кораблей кораблям без чести!» На практике испанцы не только лишились кораблей, но и осознали, что некогда великая Испанская империя осталась в прошлом.

Поражение в этой войне стало болезненным ударом по испанскому национальному самолюбию. Потеря колоний оказалась убедительным подтверждением экономической и политической отсталости страны. Появилось немало людей, мечтающих кардинально изменить свою родину. Они называли себя «поколение 1898 года».

Важной вехой в развитии государства стала Первая мировая война, в которой Испания заняла весьма выгодную для своей экономики позицию нейтралитета. Сражалась почти вся Европа, а за Пиренеями шла мирная жизнь. При этом оба воюющих лагеря крайне нуждались в испанском сырье и товарах. Однако кратковременный экономический подъем военных лет не мог разрешить глубоких социальных противоречий в стране.

Все это нашло отражение в расстановке политических сил. За годы войны Испания превратилась из весьма консервативной конституционной монархии в государство, в котором реальная политическая власть сосредоточилась в руках крупных предпринимателей. В то же время быстро усиливали свое влияние республиканцы. Единства среди них не было, но число их быстро росло.

Взаимная непримиримость охватывала Испанию снизу доверху: монархические партии, рабочие организации, где борьба между социалистами и анархистами довольно часто доходила до острых схваток на собраниях; крестьян, верящих в бога и в короля, и широкие слои демократически настроенной интеллигенции, прекрасно видевшей главные беды страны, но лишенной возможности что-либо изменить.

И снова на передний план политической борьбы выступили две традиционные силы Испании: армия и церковь. Армия в лице генералов рвалась к власти. Церковь, пытаясь идти в ногу со временем, устремлялась к земным делам – все активнее вмешивалась в светскую политику. Генералы видели себя спасителями нации. Армии и церкви предстояло сыграть огромную роль в надвигающихся острых социальных конфликтах. Они к этому готовились.

В 1916–1917 гг. в испанской армии возникла густая сеть так называемых «военных хунт», или «хунт обороны», объединявших большинство офицеров разных родов войск. Через эти хунты и шла подготовка многочисленного офицерского корпуса к выполнению своей «национальной» и «патриотической» миссии – борьбе против беспорядков и рабочих забастовок в защиту монархии. Военные хунты отражали стремление испанских генералов ликвидировать остроту политической обстановки в стране антиконституционными методами – путем военной диктатуры¹. Для повышения авторитета военных и монархии была крайне необходима «маленькая победоносная война».

Испанское правительство решило активизировать военные действия в Марокко. Наиболее воинственно настроенные генералы вместе с королем стояли за быстрые и решительные действия в Северной Африке. Этим и объясняется предпринятое генералом Ф. Сильвестре летом 1921 г. наступление в глубь Рифской области. 15-тысячный корпус испанской армии неожиданно обрушился на рифские племена, возглавляемые вождем Абд аль-Керимом.

Испанские войска встретились с яростным сопротивлением рифов и 21 июля потерпели поражение под Аннуалом. На поле битвы остались тысячи убитых и раненых, 700 солдат и офицеров были взяты в плен. Испанские войска были вынуждены отступить. При отступлении погиб и генерал Сильвестре. Поражение при Аннуале ошеломило страну и вызвало бурю протестов. Неудача в колониальной войне свидетельствовала о слабости властей, о коррупции в ближайшем окружении короля, о низких боевых качествах испанской армии, о бездарности ее генералов².

Как эти события в Северной Африке напоминают ситуацию, сложившуюся в России после Русско-японской войны 1904–1905 гг.! Нам ведь тоже тогда казалось, что заведомо слабый враг будет быстро и легко разбит. Во многом в результате поражения в этой войне Российская империя была ввергнута в хаос первой русской революции. Нечто похожее происходило и в Испании, хотя последняя и выиграла войну.

Самые широкие слои населения требовали покончить с войной. Антимилитаристское движение охватило всю страну. Демонстрации протеста против войны проходили почти во всех городах и селах Испании. С огромными потерями война была закончена лишь к середине 1926 г. Воинской славы Испании она не прибавила, разве что сделала известными некоторых офицеров. Так, полковник Франсиско Франко в свои 33 года стал самым молодым генералом в стране.

Нестабильная экономическая и политическая ситуация привела к свержению монархии, установлению республики, а затем к кровопролитной гражданской войне 1936–1939 гг. В ней погибло 450 000 человек, более 600 000 эмигрировали. Пришедшие к власти фалангисты получили страну, разоренную войной.

Победа франкистов во многом была обеспечена поддержкой из-за рубежа: от нацистской Германии и фашистской Италии. Адольф Гитлер рассчитывал, что Испания, во-первых, вернет долг чести, выступив в войне на стороне Берлина, а во-вторых, не откажется от передела мира в свою пользу. Однако Франко так не думал. Он отлично осознавал, что его страна просто не выдержит еще одной крупномасштабной войны. Поэтому, когда началась Вторая мировая война, Испания приняла декларацию о нейтралитете (5 сентября 1939 г.). 13 июня 1940 г. она была объявлена «невоюющей страной». Гитлера это не устраивало.

19 июня 1940 г., разъясняя свои намерения, правительство Испании направило Германии меморандум, в котором обещало вступить в войну в будущем, «если в этом возникнет необходимость». Франкисты уточняли, что в качестве платы за такой шаг хотели бы получить Гибралтар, Французское Марокко и часть Алжира. В то же время Мадрид не брал на себя обязательства начать боевые действия немедленно³.

Чтобы получить согласие франкистов на проход своих войск через испанскую территорию, германское руководство пригласило в Берлин министра внутренних дел Испании Серрано Суньера. Однако Гитлер и Риббентроп не получили от него четкого ответа на вопрос, чем же конкретно франкистская Испания может помочь державам «оси» в начавшейся войне. Разозленный министр иностранных дел Германии назвал территориальные притязания Испании «нереальными». Гитлеровцы предъявили испанскому гостю счет на оплату испанского военного долга Германии, который, по их утверждению, достигал 378 миллионов рейхсмарок⁴.

Вот как описывает эту часть переговоров генерал Франц Гальдер: «Фюрер поднял вопрос об уплате Испанией долгов, которые она сделала в период гражданской войны (1936–1939 гг.). Суньер ответил, что “испанцам непонятно подобное смешение идеализма и материализма”, что фюрер ведет себя, как “мелкий еврейский торгаш”»⁵.

Несмотря на все эти заявления, Франко начал торговаться с Гитлером об условиях, при которых Испания готова стать военным союзником Третьего рейха. Однако определенные имперские амбиции Мадрида при весьма неразвитой экономике страны, разрушенной гражданской войной, не устраивали Берлин.

23 октября 1940 г. в Эндайе, недалеко от испано-французской границы, состоялась единственная встреча Гитлера и Франко. Переводчик Гитлера Пауль Шмидт так описывает поведение испанского каудильо: «Сникли большие надежды Гитлера, почти наверняка предполагавшие и завоевание Великобритании. Франко придерживался мнения, что Англию можно завоевать, но тогда британское правительство и военно-морской флот продолжат войну из Канады при поддержке Америки.

По мере того как Франко излагал эти замечания спокойным мягким голосом, своей монотонной напевностью, напоминавшей призыв муэдзина к молитве, Гитлер становился все более беспокойным, беседа явно действовала ему на нервы»⁶.

Высокие стороны так, по сути своей, ничего не решили. Пауль Шмидт позднее вспоминал: «Кипя от ярости, Риббентроп поехал со мной на машине в Бордо, где находился ближайший аэродром…

Всю дорогу Риббентроп поносил “иезуита” Суньера и “неблагодарного труса” Франко, который “обязан нам всем, а теперь не хочет присоединиться к нам”. Подпрыгивания машины на ухабах, казалось, еще сильнее усиливали его досаду»⁷.

Но окончательный разрыв с нацистской Германией в планы Франко не входил, тем более что в начальный период Второй мировой войны события складывались для Берлина весьма благоприятно. Практически вся Европа была или покорена Третьим рейхом и его сателлитами, или находилась с Германией в союзнических отношениях. Летом 1941 г., после нападения Германии на Советский Союз, в испано-германских отношениях как будто вновь возродилась утерянная теплота. Испанская пресса встретила события 22 июня 1941 г. восторженными статьями.

Уже с первых недель войны вместе с вермахтом сражались против Красной армии солдаты Финляндии, Венгрии, Румынии, Италии, Словакии. В частях СС воевали добровольцы из Норвегии, Дании, Франции, Бельгии. Гитлер в целом принял предложение министра пропаганды Геббельса объявить начинающуюся войну против СССР «походом народов Новой Европы против ига большевизма».

В Испании также с большой помпой началась вербовка добровольцев для войны с Советским Союзом. Но 24 июня Франц Гальдер с известной долей скепсиса записал в своем дневнике: «Испанский легион еще не известно, когда будет сформирован и переброшен. Вооружение его нам лучше всего взять на себя»⁸.

На восьмой день после нападения Германии на Советский Союз германский генеральный штаб начал подсчет сил своих союзников, которые должны были быть задействованы на Восточном фронте: «Испания намеревается направить в Россию один легион численностью 15 000 человек. Мы хотим перебросить его в Рембертув (Варшава) и здесь вооружить»⁹.

Уже в первые недели в формирующуюся дивизию было подано заявлений примерно втрое больше, чем это было нужно. В телеграмме от 4 июля 1941 г. германский поверенный в делах Геберлейн сообщил в Берлин: «На призыв к вербовке в Голубую дивизию откликнулось в 40 раз больше добровольцев, чем это было необходимо. Сегодня окончательный отбор проведут все штабы корпусов»¹⁰.

Единственным, что вызывало тогда серьезную озабоченность у германских официальных лиц, причастных к созданию Голубой дивизии, была политическая благонадежность добровольцев. Вопрос об этом встал сразу же, как только дивизия начала передвижение на Восток через Германию и гитлеровцы смогли достаточно близко познакомиться с ней. В телеграмме от 20 августа гитлеровский дипломатический чиновник с тревогой сообщал из Берлина в Мадрид, что, по имеющимся сведениям, как во французские (пронацистские), так и в испанские добровольческие формирования пытаются проникнуть коммунисты с целью перехода к русским¹¹.

Да, безусловно, среди добровольцев были и бывшие республиканцы, противники режима Франко. Но считать первый призыв в Голубую дивизию «красным» ошибочно. Более того, вступающие в ряды добровольцев были в чем-то большими фалангистами, чем сам каудильо.

Почти все добровольцы либо являлись членами фаланги, либо активно сочувствовали ее платформе, причем каждый из командиров имел заслуги перед этим движением.

Старые фалангисты, «эксальтатос» (экстремисты), с трудом мирились с франкистской умеренностью и требовали копировать германский и итальянский образцы государственности, но их поползновения к эскалации режима встречали серьезный отпор со стороны властей. В июне 1941 г. появилась возможность избавиться от тех, кто «не настрелялся» в годы гражданской войны, отправив их подальше.

Из множества заявлений от добровольцев выбирали те, авторы которых считались наиболее беспокойными элементами, требовавшими бесконечно свершать революцию. Таким примером являются фалангисты-утописты с поэтическими талантами – Дионисио Ридруэхо и Агустин де Фокса. Их приняли в дивизию как будущих певцов многочисленных побед фалангистов «в мрачной стране большевизма». За поэтами последовали 6 госсоветников и 7 гражданских губернаторов, государственное творчество которых, видимо, не очень удовлетворяло Франко. Положительные решения принимались по заявлениям от членов студенческих лиг фаланги и от представителей прочих перманентно революционных общественных организаций¹².

Возможность участия в войне нового союзника нацистской Германии была встречена в Советском Союзе весьма негативно. Необходимо было собрать про него максимум информации как военного, так и пропагандистского характера. 24 февраля 1942 г. член Президиума Исполкома Коминтерна Дмитрий Мануильский получил подробный отчет из Главного политического управления РККА. Он был составлен полковым комиссаром Михаилом Бурцевым, известным советским пропагандистом, на основании опросов перебежчиков, допросов пленных, захваченных трофейных документов, дневников, а также данных, полученных разведывательными органами¹³.

Документ под общим названием «Об испанской “Голубой дивизии”» включал в себя три раздела:

1. Формирование «Голубой дивизии».

2. Путь дивизии от Испании до Новгородского фронта.

3. «Голубая дивизия» на фронте¹⁴.

О первых днях Голубой дивизии рассказывалось следующее: «Через несколько дней после предательского нападения Германии на СССР министр иностранных дел Испании Серрано Суньер в речи, произнесенной с балкона здания национального комитета испанской фаланги на улице Алкала, 42 в Мадриде перед демонстрацией испанских студентов, призвал испанское юношество к борьбе против коммунизма, к защите святой религии, присоединению к всеобщему крестовому походу против большевизма»¹⁵.

В объявлениях о вербовке сообщалось, что с 27 июня по 2 июля будет производиться запись фалангистских добровольцев, «желающих сражаться против Советской России». Далее указывалось: «Записываться могут все члены фалангистской партии, желающие принять участие в славном крестовом походе. При записи предпочтение отдается:

1. Бывшим фронтовикам из националистической армии.

2. Бывшим пленным.

3. Товарищам-фалангистам, неопровержимо доказавшим свою преданность Испании.

Желательный возраст: 20–28 лет.

За добровольцами остается право на работу, выполняемую к моменту записи (зарплата будет в течение всей войны выдаваться семьям записавшихся). Кроме того, записавшиеся получат пособие на обмундирование, специальную ссуду, пособие на семью, а их родные – пенсию для вдов, сирот и т. д.

Конкретно это выражается в следующем:

а) 1000 песет выплачивается единовременно в момент записи в Голубую дивизию;

б) зарплата, которую они получали к моменту записи, а у безработных 7.30 песеты (жалованье легионеров), будет выплачиваться в Испании родственникам записавшихся»¹⁶.

Особое внимание уделялось денежному содержанию добровольцев. В докладе «Об испанской добровольческой, так называемой “Голубой дивизии”», предназначенном для советского руководства, об этом говорилось следующее: «Вознаграждение, выдаваемое германской армией добровольцам, таково (приводимые данные касаются рядового солдата и, разумеется, соответственно изменяются для унтер-офицеров и офицеров):

А. Жалованье военного времени – 60 марок в месяц холостякам и 90 женатым. Эти последние, кроме того, получают по 18 марок в месяц на каждого члена семьи моложе 17 лет. Жалованье это не выдается наличными, а заносится на текущий счет солдата или выплачивается членам его семьи по указанию добровольца. Сам доброволец не может по своему усмотрению распоряжаться этими деньгами на территории, занятой германской армией. Выдача жалованья родственникам добровольца наличными или в форме перевода на текущий счет будет совершаться в Испании.

Б. Полевая прибавка – 36 марок в месяц для рядового солдата. Эти деньги будут выплачиваться каждому солдату ежедекадно, и он может свободно расходовать их в любом пункте военных операций, в германской империи или в оккупированной зоне.

В. Фронтовая прибавка – одна марка в день на человека. Эти деньги выплачиваются только за те дни, которые данное лицо или воинская часть, к которой оно принадлежит, находится непосредственно в сфере военных операций»¹⁷.

Любопытно отметить, что в отношении выплаты военного жалованья испанский совет министров установил 10 октября 1941 г. следующие нормы: «…Поскольку принятое в германской армии нормальное жалованье запрещается расходовать в зонах военных операций и в оккупированных областях, оно выдается семьям добровольцев, к испанской дивизии эта мера относиться не может, так как германскую валюту запрещается вывозить из Германии точно так же, как испанскую из Испании. Для урегулирования этого вопроса принимаются следующие меры:

1. Испанское правительство выделяет сумму в песетах соответственную той, которая подлежит выплате испанцам из Голубой дивизии. Эта сумма, размер которой будет определен в порядке расчетов между Испанией и Германией через органы информации и связи, по приблизительным подсчетам составит 12,5 млн песет в месяц. Поскольку деньги родственникам добровольцев будут переводить испанские органы, вышеуказанная сумма должна быть передана им.

2. С другой стороны, германское правительство кредитует счет испанского правительства в германских марках на сумму, соответствующую приблизительно 12,5 млн песет…»¹⁸.

М. Бурцев отмечал важную роль средств массовой информации в деле формирования дивизии: «На следующий день испанская пресса начала усиленную кампанию за вербовку добровольцев, были организованы вербовочные участки по всей стране, даже на Балеарских и Канарских островах и в испанском Марокко. Для того чтобы привлечь больше добровольцев в дивизию, широко публиковались сводки и победные реляции германского командования об уничтожении Красной Армии и крахе большевизма»¹⁹.

Советских политработников особо интересовали причины, заставившие испанскую молодежь отправиться на Восточный фронт. Одной из них назывались деньги: «Добровольцам обещали выплатить единовременно 1000 песет, работавшим – сохранить их заработок, а безработным – выплачивать по 7½ песет в день. Кроме того, добровольцы должны были с начала кампании получать 60 марок в месяц»²⁰.

Признавалась особая роль фаланги в процессе вербовки: «Для обеспечения успеха вербовочной кампании была мобилизована организация фалангистов. Фаланга рассылала циркулярные письма всем организациям и частям регулярной армии, сообщая разверстку, сколько добровольцев должна выделить каждая организация фаланги и каждая воинская часть»²¹.

Одним из вопросов, который задавался испанским военнопленным в 1941 г., был вопрос о причине их появления в добровольческой дивизии. Понятно, что многие из них утверждали, что были зачислены в Голубую дивизию насильно: «Военнопленные испанцы рассказывают, что командир регулярной части собрал солдат в казармах и предлагал отправиться добровольцами с “Голубой дивизией”, но часто таких не оказывалось, и тогда командование части назначало “добровольцев”»²².

Военнопленный Рафаэль Наварро Мульос, 20 лет, рассказывает: «Я был в Кастельоне, одной из наиболее поздно завоеванных Франко провинций Испании, в ней мало было желающих вступить в “Г. Д.”. Тогда командир полка назначил несколько “добровольцев”, в том числе и меня»²³. М. Бурцев этим утверждениям и верит, и не верит: «В июне 1940 года были мобилизованы в армию Франко призывники так называемой “Красной зоны”, т. е. бывшей республиканской территории. Если в июне 1940 года был мобилизован призыв 1936 года, то в 1941 году был призван ряд возрастов, включая также и призыв 1942 года.

Однако несомненно, что, за исключением отдельных возможных случаев принудительного направления в “Г. Д.”, все солдаты являются добровольцами. Одни вступили для того, чтобы достигнуть высоких постов и наград (офицеры), другие – для завоевания себе славы и преимущественного положения (фалангисты), а третьи, их большинство, из-за денег – получение обещанных 1.000 песет и других сумм»²⁴.

В справке, предназначенной для руководителей Коминтерна, рассматривался вопрос, как случайный человек или человек, отрицательно относящийся к режиму Франко, может стать «добровольцем»: «По заявлению одних военнопленных, для поступления в “Г. Д.” требовались рекомендации местной фалангистской организации, по заявлению других – требовались рекомендации благонадежных фалангистскому режиму людей, по заявлению третьих – не требовалось никаких бумаг»²⁵.

Первый из перебежчиков, Антонио Пеламо Бланко, заявил, что он представил рекомендации от солдата – инвалида фалангистской армии и от одного знакомого, приверженца правых партий; другой, Эмилио Родриго, утверждал, что поступил в дивизию без всяких рекомендаций.

Для советских пропагандистов образца 1941 г. огромную роль играло социальное происхождение солдат противника. Недаром практически во всех листовках, адресованных немецким военнослужащим, а также союзникам Третьего рейха, напечатанных летом 1941 г., говорилось следующее: «Вы воюете против единственной страны социализма, в которой трудовой народ во время Октябрьской социалистической революции уничтожил власть капиталистов и помещиков»²⁶. Поэтому при анализе состава Голубой дивизии обращалось внимание на следующее: «В Мадриде было завербовано 3500–4000 человек, почти все они из столицы. Из них был сформирован полк “Родриго”, по имени командира. Большинство солдат, завербованных в Мадриде, являются фалангистами. Также среди испанских военнослужащих имеется много деклассированного элемента.

Любопытно отметить, что из пяти военнопленных из Мадрида двое являются стопроцентными фалангистами, а трое других являются деклассированным элементом. По профессии: один занимался подноской чемоданов за чаевые, другой – продажей зелени на улице, третий – чисткой обуви»²⁷.

В СССР была еще свежа память о гражданской войне на Пиренейском полуострове. В Главном политическом управлении Красной армии с удовлетворением отмечали: «Кроме того, один из перебежчиков заявил, что среди завербованных имеются также члены Испанской компартии и объединенной партии социалистической молодежи, которые поступили в дивизию с целью перейти к нам»²⁸.

Но участники с подобными убеждениями были скорее исключением из правил. В докладе отмечался достаточно большой процент профессиональных военных. «Полк “Родриго”, состоявший в основном из фалангистов, подвергся реорганизации в Германии, в Графенвере. Из него были образованы части противовоздушной обороны, связи, транспорта, интендантской службы и другие. В Севилье был организован другой полк дивизии из завербованных в Андалузии, Острамадуре (Так в источнике. – Б. К.), Марокко и Канарских островах. Это был полк “Эспарса”. Почти все офицеры этого полка раньше служили в марокканских частях.

Характерным для этого полка является наличие большего числа молодых крестьян из Андалузии и Эстрамадуры (Так в источнике. – Б. К.). Это неграмотные или малограмотные солдаты 18–24 лет. Некоторые из них состояли в армии Франко во время гражданской войны, другие, более молодые, никогда не были в армии. Попавшие в плен солдаты 269 пехотного полка дают полную картину состава этого полка»²⁹.

В отчете М. Бурцева выделяется несколько причин, способствовавших формированию испанской дивизии: идеологические, карьерные, экономические. «В Бургосе был сформирован 262 полк “Пиментель”, составленный, в основном, из фалангистов, завербованных в Бургосе, Вальядолид, Авила, Сеговия (Так в источнике. – Б. К.) и среди Наваррских Рекетистов (фалангистов) из Галисии, Басконии и около 300 человек из Сантандера. Многие из них – молодые рабочие.

Один из перебежчиков рассказывает, что в связи с большим пожаром в Сантандере многие рабочие остались без крова и средств к жизни, что вынудило их поступить в дивизию»³⁰.

Неодинаково проходила вербовка в Голубую дивизию в различных районах Испании. Хуже всего было в Каталонии: «Третий полк 263-й “Вьерна” был сформирован в Валенсии из завербованных солдат из Леванта, Каталонии и Альмерии. Из того немногого, что известно об этом полку из показаний военнопленных, явствует, что фалангисты испытывали большие затруднения при формировании его, и его пришлось доукомплектовывать “добровольцами” из регулярных частей.

Наибольшие затруднения встретились в Барселоне. Здесь пришлось широко открыть двери для всех желающих и отказаться от рекомендаций. Можно пересчитать по пальцам “добровольцев” из Барселоны. В этом полку много фалангистов из Мурсии и Валенсии, т. к. этот полк мало находился на передовых линиях, его потери наименьшие и число пленных этого полка наименьшее.

Численный состав дивизии, по различным данным, колеблется от 18 до 20 тысяч человек. После формирования в четырех указанных городах в начале июня дивизия прошла небольшую военную подготовку, состоящую главным образом из маршировки, и 13–14 июля 1941 года погрузилась для выезда в Германию»³¹.

В целом советские политические органы рассчитывали на то, что антифашистская пропаганда, направленная на испанских солдат, будет весьма действенной: «Командиром дивизии является генерал Муньос Грандес. Несмотря на наличие в составе дивизии большого числа фалангистов из деклассированных элементов, в дивизии очень много сельскохозяйственных рабочих, очень молодых и политически неразвитых, привлеченных в дивизию обещаниями денежных премий и фалангистской пропагандой.

Среди фалангистов имеется значительная пропорция молодых служащих и студентов 17–22 лет, охваченных жаждой авантюризма. В связи с таким разношерстным составом трудно ожидать хорошей военной подготовки и политически крепкой воинской единицы»³².

Конечно, очень приятно выдавать желаемое за действительное. Но не в условиях войны. Когда у советских спецслужб накопился дополнительный материал о процессе формирования Голубой дивизии, был подготовлен еще один документ: «В результате опроса военнопленных и перебежчиков выяснилось, что порядок набора в дивизию представляется следующим: он производится в разных городах: Мадриде, Малаге, Севилье, Сантандере, Кадисе и т. д. Некоторые испанцы также называют пунктом формирования Бургос. Отбор производится довольно тщательно. Так, например, по показаниям Мариано де ля Торре Махалеро, на 100 человек его роты направлено было 30 человек, но из них только 14–15 отобрано в Голубую дивизию. Остальные возвращены в свои части (не брали близоруких, венериков и других больных).

Что касается “добровольности” набора, то, по словам этого же солдата, “сначала сказали – идите, а потом заявили, что мы – добровольцы”.

При вербовке солдатам и вновь набираемым заявили, что они идут вместе с немцами драться с большевиками, причем они придут на территорию, уже оккупированную, “возьмут испанских детей, которых большевики мучают”, “пройдут парадом по Москве” и вернутся»³³.

Сам процесс вербовки представлялся советской стороной в менее выгодном для нее свете: «Чтобы обеспечить успех вербовки, была мобилизована испанская фаланга. Руководство фаланги разослало всем организациям и воинским частям циркулярное письмо с указанием числа добровольцев, приходящихся на них по разверстке.

Однако если и были случаи насильственного зачисления в дивизию, они не меняют того факта, что большинство завербованных действительно являются добровольцами, в числе которых основное ядро составляют активные фалангисты (студенты буржуазного и мелкобуржуазного происхождения, сыновья землевладельцев, функционеров и бюрократов фаланги, чиновников из государственного аппарата, некоторое число аристократов и т. д.). По крайней мере, к таком выводу можно прийти на основании тех данных, которые имеются о вербовке»³⁴.

Во время вербовки в Голубую дивизию в каждом регионе страны была своя специфика: «В Мадриде завербовано было примерно 3.500 добровольцев, из коих был образован полк “Родриго”. (Так звали командовавшего этой воинской частью полковника). Почти все добровольцы происходили из столицы. Только ничтожное меньшинство составляли крестьяне из провинции.

Мадридские добровольцы – это в большинстве своем активные фалангисты (студенты, функционеры фаланги из фашистских массовых организаций, государственные чиновники, некоторые аристократы и т. д.). Командный состав в своей значительной части принадлежал к офицерам фалангистской милиции. Кроме того, в дивизию вошло некоторое число авантюристов и люмпен-пролетариев. Об этом дает представление состав военнопленных мадридцев. Из пятерых двое являются фалангистскими студентами, а остальные трое – это посыльный, чистильщик обуви и лотошник, торгующий вразнос фруктами.

В Севилье был сформирован полк “Эспарса”. Здесь среди добровольцев преобладают необразованные, культурно и политически отсталые люди. Имеется довольно значительное число неграмотных и малограмотных андалузских и эстремадурских крестьян 18–23 лет, многие из которых уже служили в армии Франко во время войны. Почти все офицеры служили в легионе и в марокканских колониальных войсках. В Малаге добровольцев, видимо, оказалось очень много. Один из пленных, фалангист, говорит, что там население остается красным и, чтобы набрать намеченное по разверстке число добровольцев, пришлось обратиться к армии.

В Бургосе сформировали полк “Пиментель”. Записались главным образом фалангисты.

В Валенсии сформировался полк “Виерна”. В этой обширной зоне еще труднее, чем в других, было набрать нужное число добровольцев, и недостающих пришлось завербовать из числа военнослужащих. Мало добровольцев дали Кастельон, Альбасете, Таррагона, Лерида и Аликанте. В своем большинстве они фашисты и авантюристы. Валенсия и Мурсия дали много добровольцев из числа студентов, сыновей землевладельцев и т. д., почти сплошь фашистов и кадров фаланги.

В Каталонии завербовано было мало каталонцев. Большинство записавшихся – это проживающие в Каталонии выходцы из других частей Испании.

В Барселоне как будто бы тоже не удалось собрать намеченное число добровольцев, так что пришлось записывать всех желающих»³⁵.

В предвоенном Советском Союзе было распространено убеждение, что любая война против первого в мире государства рабочих и крестьян обречена на провал. Это объяснялось классовой дружбой всех трудящихся Земли. Поэтому в отчетах всячески отмечались факты, подтверждающие эту теорию: «Имеются такие сведения о том, что гражданское население всячески выражало добровольцам свое неодобрение. Например, в Лериде им не продавали ни табака, ни продовольствия и оскорбляли их. Пленные подтверждают, что каталонцев, записавшихся в дивизию, можно перечесть по пальцам. В этом полку есть немало солдат из сыновей чинов гражданской гвардии. Что касается военнослужащих, то они принадлежат к тем, кто хотел сделать карьеру в армии»³⁶.

Документ заканчивался словами о том, что «всех имеющихся данных недостаточно, чтобы составить себе точное представление о дивизии, но приблизительно можно сказать следующее:

а) 50–60 % составляют фалангистские кадры и активные члены фаланги;

б) 20–23 % – это авантюристы, деклассированные элементы, а также унтер-офицеры и офицеры армии, желающие сделать карьеру;

в) 15–20 % составляют отсталые крестьяне и безработные, обманутые фалангистской пропагандой насчет легкой войны и записавшиеся в “Голубую дивизию” в поисках выхода из затруднительного экономического положения;

г) ничтожная часть “добровольцев” записалась с намерением перейти на сторону Красной армии, но число таких столь невелико, что установить его не представляется возможным. Большинство перешедших до сих пор на нашу сторону не помышляли об этом, пока не дали себе почувствовать тяжелые условия на фронте, пока не начались морозы и Красная армия не начала обрушивать мощные удары на противника.

Общее число солдат Голубой дивизии по доставленным нам сведениям определяется в 15–16 тысяч.

Об этом предварительном периоде формирования Голубой дивизии можно сделать следующий важный вывод: незначительное, минимальное участие представителей основных слоев испанского населения (рабочего класса и крестьянства). В дивизии совершенно не представлены рабочие крупной промышленности. Нет в ней также рабочих из других основных отраслей производства (металлистов из Басконии и Каталонии, горняков из Астурии, текстильщиков из Каталонии).

Не менее важно и отсутствие в дивизии представителей национальностей (каталонцев, басков, галисийцев). Как указывалось выше, в Барселоне были завербованы главным образом проживавшие там не каталонцы. По выражению пленных, “каталонцев же можно было перечесть по пальцам”. Очень немного было басков и галисийцев.

Подавляющее большинство солдат Голубой дивизии – это кастильцы и андалузцы, а затем меньшее число наваррцев, валенсийцев и т. д.»³⁷.

В советских документах был весьма подробно рассмотрен долгий путь дивизии из Испании до «новгородского фронта»: «Этот период существования “Голубой дивизии” (14.07–15/20.10.1941 г.) распадается на три этапа:

1. Поездка из Испании в германский учебный лагерь – 4 дня.

2. Период обучения в германском лагере – 35 дней.

3. Переброска из германского лагеря на новгородский фронт – 53 дня»³⁸.

В процессе допросов военнопленных советское командование интересовали взаимоотношения испанцев с немцами, а также с народами покоренных гитлеровцами стран: «13–14.07. дивизия отправилась в Германию в испанском обмундировании и красных беретах, но без вооружения. На пути, еще в Испании, в одних пунктах дивизию встречали с оркестрами и приветствиями, в других – солдат наделяли подарками. Зато в “дневниках” некоторых добровольцев отмечено, какую холодную встречу им устроили, например, в Вальядолиде и Бургосе, где на станции никого не оказалось. Зато не было недостатка в таких отзывах в адрес добровольцев, что они – сумасшедшие или самоубийцы. Так, в Мадриде популярностью пользовалась поговорка: мы получим хлеб тогда, когда Голубая дивизия будет размолота в муку на русском фронте.

На франко-испанской границе дивизия была встречена плакатами: “Германская армия приветствует Голубую дивизию”. Но французское население встретило “Г. Д.” с заметной враждебностью. Один немецкий офицер во Франции сказал добровольцам: “Эти французы продолжают держаться единого (народного) фронта”. В некоторых местах население встретило проходившую дивизию поднятием вверх кулака (знак антифашистов. – Б. К.), на что испанские солдаты ответили ругательствами в адрес французов. В других местах дело доходило до скандалов. Французы бросали камни в дивизию, солдаты в ответ бросали пустые бутылки, стреляли из пистолетов в толпу и ранили нескольких французов»³⁹.

Первый контакт немцев и испанцев описывался весьма негативно: «13 июля дивизия прибыла в Графенвер (Бавария), прием был оказан сердечный, но он не носил помпезного характера, как ожидали некоторые добровольцы.

В Графенвере вся дивизия была подвергнута медосмотру. 150 человек были отправлены в Испанию как больные венерическими заболеваниями. В Графенвере начались разногласия и стычки между испанцами и немцами в публичных домах и пивных.

Испанские сержанты изнасиловали нескольких немок. Ходили слухи, что их расстреляют, но потом об этом перестали говорить. 8 августа произошел ряд стычек между испанцами и немцами в пивных. В одной из пивных завязалась ссора. Немец, чтобы запугать “гостей”, замахнулся ножом и воткнул его в стол. Тогда испанец схватил пивную кружку и разбил ее об голову местного жителя. После этого испанцев вышвырнули из пивной.

Также регулярно возникали ссоры между сержантами и фалангистами, которых сержанты не любили»⁴⁰.

Но в целом испанцы достаточно быстро стали вполне боеспособным военным формированием. «Сразу же в Графенвере дивизия получила германское обмундирование и вооружение и приступила к военной подготовке. Были организованы специальные противотанковые, зенитные, пулеметные, артиллерийские и пр. подразделения. Дивизия была организована по германскому образцу. Начинались военные занятия, теоретическая и практическая подготовка, причем все инструкторы были немцы.

Добровольцев обучали маршировке, стрельбе и разборке винтовки, гранатометанию. Кроме того, с ними проводились тактические занятия и теоретические беседы.

В каждом батальоне был священник, но так как немцы не признавали принятого в Испании порядка, согласно которому полковой священник является капитаном, то эти священники числились рядовыми.

31 июля добровольцы принесли присягу германскому знамени и присягнули на верность Гитлеру. Немецкий полковник произнес речь, а командир дивизии генерал Муньос Грандес в своем ответном слове сказал (слова эти зафиксированы в одном из трофейных дневников. – Б. К.): “Фалангисты в нашей дивизии – это цвет моего отечества…

Единственное, чего мы хотим, это чтобы среди молчаливых могил на русских полях были и испанские могилы”»⁴¹.

1 августа Франц Гальдер записал в своем дневнике: «Прибыл Испанский легион. Он состоит из четырех добровольческих пехотных полков и одного артиллерийского полка.

Укомплектован исключительно участниками войны. Командир легиона Муньос Грандес»⁴².

22 августа дивизия оставила графенверские лагеря и погрузилась в вагоны для следования в Сувалки (Польша). Испанцы рассчитывали на быструю победу над Россией, после которой они со славой вернутся домой. Но верховное главнокомандование вермахта уже рассматривало их родину в качестве будущего поля боя (чего, кстати, так боялся Франко). «Только после исключения России как военного фактора можно будет при возможной поддержке Франции и Испании начать в крупных масштабах борьбу против Англии на Средиземном море и в Атлантическом океане.

Однако даже в том случае, если Россия в основном будет разгромлена в этом году, мы будем иметь соответствующие сухопутные войска и авиацию для решающих операций на Средиземном море, в Атлантическом океане и на территории собственно Испании только весной 1942 г.»⁴³.

В Сувалках было произведено дополнительное вооружение Голубой дивизии. Отсюда 26 августа она отправилась на фронт походным порядком по маршруту Сувалки – Витебск – Новгород, т. е. испанские солдаты прошли пешком по дорогам Польши, Литвы, Белоруссии и России почти 1000 км. Этот поход длился с 28 августа до 14 октября, когда дивизия дошла до Новгорода.

О прибытии нового союзника доложили командующему группы армий «Центр» во время вторжения в СССР генерал-фельдмаршалу фон Боку. 3 сентября он записал в своем дневнике: «Среди всех этих пертурбаций, стоивших мне немало нервов, единственным приятным событием был приезд офицера фельдсвязи, сообщившего мне о приближении испанской дивизии. Его рапорт показался мне забавным, так как он сказал мне примерно следующее: “С точки зрения испанцев, заботиться о лошадях – значит их перекармливать. Кроме того, эти парни режут новую упряжь на брючные ремни и подтяжки, а коробки от противогазов используют в качестве котелков для варки кофе. Из стекол к противогазам они делают автомобильные очки, а винтовки часто сбывают на сторону. Если у испанца мозоли, он прорезает в сапоге дырки, чтобы ноге «было вольно». Из-за прокола в шине испанцы бросают почти новые велосипеды на обочине дороги, а пулемет MG-34 частенько собирают с помощью молотка. «Лишние» детали, которые остаются после сборки, закапываются в землю”»⁴⁴.

Вскоре в руки советских чекистов попали трофейные документы, в частности дневники, которые вели испанские офицеры в первые месяцы войны. В одном из них этот многодневный марш описывался так: «Этот тяжелый поход, который закончится переутомлением и неспособностью двигаться дальше, сопровождается недостатком пищи. Мы едим только благодаря ограблению населения в пути. Из 25 лошадей, которых мы имели в начале похода, осталось только 7, так как нечем их кормить и они передохли в дороге. То же происходит и с людьми: слабые остаются в госпиталях или грузятся на повозки. Грустно смотреть, как многие ребята ковыляют сзади, обессилевшие, желающие идти, но не могущие идти.

Мне удалось проехать только 15 км, а затем целый день был без пищи, отчего потерял сознание. Должен отметить, что когда мы выезжали из Мадрида, многие из нас были подлинные добровольцы, а теперь, если бы генерал разрешил, многие желали бы вернуться в Испанию. Мы – как дикие животные. Дисциплина упала.

Имеются сотни и сотни случаев болезней от переутомления и недоедания. Голодные, оборванные и с упавшим духом добровольцы подошли к Новгороду после похода, длившегося 47 дней»⁴⁵.

В результате длительных переходов, дождей и первых холодов из строя выбыло 800 человек. Многие повредили ноги, многие заболели. Не замедлили появиться и вши. В Новгород дивизия прибыла, как уже указывалось, после 47-дневного перехода, основательно изголодавшаяся, в изношенной обуви, в рваных шинелях. Конечно, большинство выбывших из строя скоро оправились, но моральное состояние добровольцев пострадало. К тому же в пути были отмечены первые случаи дезертирства⁴⁶.

Важно констатировать следующий факт: в Польше местное население отнеслось к дивизии еще хуже, чем во Франции. Об этом свидетельствует приказ, изданный 2 сентября командующим дивизией генералом, который запрещал испанцам разговаривать с поляками и евреями, потому что, «как показала практика, в результате такого общения польское население совершает нападение на солдат.

Кроме того, объясняли командиры своим подчиненным, среди населения есть шпионы, пытающиеся выяснить, куда направляется дивизия. Был уже случай, когда минировали дорогу, в результате чего в полку “Виерна” пострадал 21 солдат.

Возможны также действия красной авиации против испанской дивизии, если она заранее будет знать ее маршрут и остановки. Ввиду этого командиры отдельных частей дивизии должны в населенных пунктах, на остановках, на перекрестках дорог и т. п. принимать все меры к тому, чтобы гражданское население не могло выяснить название части, характер вооружения и другие данные, могущие интересовать врага.

Во избежание нападений, о которых говорилось выше, в тех случаях, когда дивизия ночует в населенных пунктах, запрещается ночью выходить из помещений без разрешения начальника части»⁴⁷.

По дневнику солдата 269-го пехотного полка Антонио Руиса Куэста, захваченного в качестве трофея, можно «изнутри» проследить весь путь Голубой дивизии в Россию. Он начинается с первого дня июля 1941 г.: «1.7 – 28 июня 1941 года я и еще три товарища одни из первых записались добровольцами в “Голубую дивизию” в районном пункте Чамбери. После записи нас направили в районное отделение милиции для медосмотра»⁴⁸.

Армия – не место для шуток и штатского фрондерства. Еще в Испании добровольцы начали знакомство со спецификой армейского воспитания: «6.7 – Капитан Гаррон бил по морде одного товарища за то, что он вышел из строя без разрешения.

8.7 – В 6.00 совершали марш по окрестностям Пардо. Для всех желающих была баня. После похода в казарме нас снова построили. Исчезла вечная ручка. Лейтенант сказал, что до тех пор, пока не будет найдена ручка, никто не выйдет из казармы. Товарищ У седа в этот момент свистнул. Он не имел никакого желания шутить. Наоборот, он был испуган, капитан Гаррон его уже однажды бил по морде»⁴⁹.

Однако подобные конфликты не повод для серьезных огорчений. Ведь вся страна с любовью смотрела на своих героев: «8.7. – Сегодня был медосмотр. Осматривали не так строго, как мы ожидали. Отклонили только четверых.

13.7. – В 5.00 батальон сосредоточен в казарме. В 20.30 батальон с песнями выходит из казармы. На вокзале полно народа. В течение часа слышатся приветствия. Приветствуют Франко и фалангу. Публика преподносит подарки: папиросы, цветы, открытки и т. д. В 11.15 среди энтузиазма и под звуки песен поезд трогается»⁵⁰.

Первые часы их дороги в сторону России прошли в духе русской традиции поведения в поездах – за активным поглощением разнообразной пищи: «Мы принимаемся за еду. В 12.30 приехали в Эскориал, где нас встречали с оркестром.

Товарищ Чаперон обожрался фасолью, поэтому его весь день тошнило»⁵¹.

Первые разочарования ждали добровольцев на границе между Испанией и Францией. Французы неподобающе вели себя по отношению к «испанским героям». «С песнями мы прощаемся с Испанией и проезжаем через интернациональный мост. В Андоайне нас встречает военный оркестр. На вокзале вывешен лозунг: “Германская армия приветствует испанских добровольцев”. Проезжаем Сен-Жан-де-Люз, Биарриц, Байонну. Во всех местах можно заметить, что французы – плохой народ. Они грозят нам и встречают приветствиями: “Рот фронт”.

Один товарищ разбил бутылкой голову одному французу. Я также швырнул бутылку в другого, но не попал. Нам выдали по 40 франков. Купили 1 кг с четвертью абрикосов и бутылку коньяка. За все заплатили 110 франков»⁵².

Наконец негостеприимная Франция осталась позади. Добровольцев встречал Третий рейх: «16.7. – В три часа утра, немного не доезжая германской границы, получили макароны, хлеб, одну сигару и чай с лимоном. В 9 часов утра приезжаем в Страсбург, где нас встречали с оркестром. Немецкий Красный крест нас угощал кофе и чаем.

Начиная с этого пункта, мы следуем по германской территории через германские населенные пункты. Народ приветствует нас вытянутой вверх рукой и криками: “Да здравствует Испания!” На всем протяжении пути народ с энтузиазмом встречает нас»⁵³.

Место первой дислокации испанских добровольцев несколько разочаровало автора дневника: «17.7 – В 9.00 осматриваем лагерь в Графенвере. Проходим строем перед полковником Родриго. Нас назначили в комнату № 1, павильон 11-А. После этого бежим в лагерь, где пьем пиво. Остаток дня используем для оборудования жилища.

Сегодня впервые был в Граффенвере. Город скучный и маленький. Кроме пива, ничего не выпьешь»⁵⁴.

Когда читаешь эти строки, возникает чувство, что волонтеры из Испании рассчитывали отправиться не то на спортивную прогулку, не то на веселый пикник. Но немецкий порядок, тем более военный, никто не отменял. Начались тяжелые будни военной учебы.

В процессе учебы стали происходить и первые конфузы: «Сегодня вечером обнаружили, что у товарища Хосе Синтас завелись вши. Сообщили об этом сержанту. Сержант приказал ему убраться из казармы вместе со своей постелью. Но он такой жук, что не заставил себя долго ждать и вернулся снова.

В 17.00 всеобщая баня в озере. Двух товарищей вытащили полуутонувшими.

До часа ночи нес караульную службу в городе. Арестовали несколько товарищей. Кроме того, всех испанцев, которые ходят в испанской форме, заставляем носить голубую рубашку.

Любопытный случай. Один немец, разгулявшийся с испанцами, схватил со стола нож и бросился на них. В результате один наш товарищ запустил ему в голову кружку пива. Кроме этого, было еще несколько стычек с немцами, во время которых испанцы настаивали, чтобы немцы вышли на улицу.

Стало известно, что отправляют в Испанию группу товарищей – больных венерическими болезнями.

Два товарища подрались. Получаем хлеб на завтрашний день. Ходят слухи, что из Испании придет почта, однако ее не было»⁵⁵.

Из дневника хорошо видно, что учебные будни в Германии были весьма однообразны. Его автор отмечает, как их кормили, чем они занимались, какая стояла погода.

В то время испанским солдатам казалось, что их главные проблемы заключаются в плохом питании и излишней требовательности командиров.

Двадцатые числа августа отмечены последними казусами боевой подготовки и долгожданной отправкой на фронт.

«20.8 – В 10.00 построение в полном боевом снаряжении. Полковник Эспарса производит смотр. В это время вырвалась лошадь и понеслась на строй. Два товарища испугались и уронили оружие. Полковник обозвал всех трусами и угрожал распустить батальон. В 14.30 были занятия. Командир говорил о случае, который произошел утром. У товарищей, уронивших винтовки, отобрали оружие. Командир батальона сказал, что те, кто не умеет носить оружие, будут носить метлы, – и отправил провинившихся на кухню. Это были два капрала – пулеметчики.

Вечером готовимся к отправке на фронт. Погружаем боеприпасы.

22.8 – Сегодня отправляемся на фронт. Подъем в 6.30. после того, как полковник осмотрел нас, идем пешком 15 км до станции, на которой погружаемся на поезд»⁵⁶.

Воинский состав прошел по Германии быстро и без каких-либо существенных остановок. И вот уже территория Польши. Здесь волонтерам сообщили, что у них, кроме большевиков, есть и другие враги: «23.8 – Прибыли в Хемниц. Здесь к нам прицепили платформы с артиллерией. Сегодня будем в Берлине.

24.8. – Разгружаемся в Сувалках. Разгружаем материальную часть и лошадей.

В расположение отряда прискакала лошадь. Двое товарищей от неожиданности выронили оружие. Полковник пришел в бешенство. Он назвал батальон скопищем старых баб и пригрозил его распустить.

Три товарища заходят в дом и забирают с собой различные вещи. Также отобрали у крестьян двух куриц и петуха.

31.8 – Проходим через район Сувалки. В 16 километрах от этого пункта видели моторизованную итальянскую колонну. Прошли 45 километров. Был очень изнурительный марш.

2.9 – Страшный холод. Бегаем, чтобы согреться. Полковник сегодня сказал, что мы являемся союзниками Германии, а поэтому мы должны быть врагами поляков и евреев, которые не внушают доверия и занимаются всяческим саботажем»⁵⁷.

В начале сентября случились первые стычки с местным населением. Дивизия готовилась к долгому пешему переходу по Белоруссии и России.

«3.9 – В одном доме солдат случайно выстрелил. В связи с этим поднялась перестрелка, и взвод пошел в штыковую атаку на дом. Солдат, который стрелял, арестован. Кроме того, наказаны два товарища за то, что воровали табак. Выдали по две пачки папирос и по одной сигаре. Лейтенант читал нам законы из уголовного кодекса.

8.9 – Некоторые, называющие себя товарищами (из Легиона), занимаются реквизициями лошадей. Они заставляют хозяев идти десятки километров, обещая вернуть лошадей. Сейчас их заставили сделать это. Мы возмущаемся этим постыдным фактом.

10.9 – Сегодня некоторые товарищи открыто грабили огороды. Питание с приходом капитана Гаррона улучшилось»⁵⁸.

И вот начался тяжелый трехнедельный переход.

«13.9 – подъем в 4.00. в 6.00 выступаем. Пройдя 24 километра, обедаем. На 30-м километре заночевали.

14.9 – Сегодня прошли 28 километров.

19.9 – Подъем в 3.30. Стало слишком холодно.

20.9 – Подъем в 4.00. Любуемся восходом солнца. Находимся на расстоянии 620 километров от Москвы, 1620 километров от Берлина и 102 километра от Минска.

27.9 – Подъем в 4.00. Не доходя до Москвы 465 километров, изменили направление. Идем в направлении Витебска. Ужасно холодно. Авиация красных бомбила полк “Верна”. Прошли 33 километра»⁵⁹.

В октябре 1941 г. выпал первый снег. Испанская дивизия понесла первые боевые потери и наконец вышла на линию фронта.

«6.10 – Подъем в 3.00, дошли до окрестностей Витебска. Сегодня похоронили первую жертву в нашей дивизии. Ужасный холод. Проходим через Витебск, который полностью разрушен.

12.10 – В 22.00 выгружаемся. Находимся в трех километрах от новгородской линии фронта. В последнее время получен приказ отойти в тыл к постройкам»⁶⁰.

20 сентября недалеко от Смоленска колонну испанцев перегнали машины, в которых ехал генерал-фельдмаршал фон Бок. Вид новых союзников впечатлил его не меньше, чем его командный пункт: «Моя штаб-квартира переезжает в дневные детские ясли на западной окраине Смоленска; в яслях нет детей, зато много тараканов.

По пути встретил испанскую дивизию; непривычная картина для немецкого солдата. Тут и там солдаты привязывают к лошадям или к рамам велосипедов неизвестно где добытых гусей. Их привязывают живыми вниз головой, чтобы провиант сохранялся в свежем виде как можно дольше. Лошади в дивизии находятся в плачевном состоянии»⁶¹.

В официальной истории франкистской Испании вышеперечисленные события трактовались несколько иначе. Вскоре после войны служивший в Голубой дивизии Хуан Бланко выпустил свою книгу воспоминаний, в которой писал следующее: «Поводом для ее написания послужила тоска по тем товарищам, кто был тогда с нами.

Вспоминаются наши горячие споры, тревоги, встречи. Вспоминаются город Новгород, выжженная земля Посада, печальный Отенский монастырь, камни и удивительная ледяная равнина озера Ильмень.

Мои первые впечатления о России относятся к концу 1941 года, когда я, новичок, попал туда. Они возникают в моей памяти, как отдельные яркие вспышки, которые помогают понять, что происходило тогда, так они правдивы и реальны»⁶².

Молодые испанские добровольцы ждали быстрой и легкой победы: «С наивным чванством солдаты громко пели: “Судьба России – это вопрос одного дня для нашей пехоты, но в большей степени для наших истребителей танков” (понятно, что автор служил в противотанковом подразделении. – Б. К.). Несколько месяцев спустя их песни стали более пессимистическими»⁶³.

На победный поход против коммунистической России их настраивали командиры: «Мы собираемся в Россию. Времена нетерпения прошли, мы ликуем, что наконец-то нас отправляют. Среди добровольцев есть и кадровые офицеры, которые являются примером для рядовых этого крестового похода. Некоторые из них: Иосиф Антонио, сержант Максимино Перес – имеют военные награды.

Генерал Муньос Грандес, обращаясь к нам, сказал: “Мальчики, среди нас есть двое награжденных Военной медалью. Не будем им завидовать. Давайте жить по принципу: один за всех и все за одного. Для меня большая честь быть вместе с вами”.

И вот мы готовы к походу. Фаланга построена, зазвучал наш гимн, песня войны и надежды. Всеобщее ликование, руки женщин, протянутые к нашим голубым рубашкам, к нашим плечам, снова эмоции и прощание. И так на всем пути нашего следования, днем и ночью. Даже в маленьких деревнях люди выходят к нам навстречу. Вся Испания осознает значение нашей миссии.

Среди добровольцев всеобщее взаимопонимание, самые теплые товарищеские отношения в рамках дисциплины.

А на границе уже начинается тоска по Родине, и звучит песня: “Виват, Испания! Испания – любовь моя”. Но нет, мы не покидаем Испанию, она всегда в наших сердцах. Мы идем крестовым походом, чтобы еще более возвысить значение старой Испании»⁶⁴.

Фалангисты представляли первые дни похода на Россию исключительно в позитивных тонах: «Начало “крестового похода” не разочаровало нас: торжественное пересечение франко-германской границы, цветы, улыбки.

Мы сожалеем, что не знаем немецкого языка, и с нетерпением ждем нашего продвижения вперед. Мы с гордостью можем сказать, что Голубая дивизия полностью готова к бою…

Получая газеты из Испании, набрасываемся на них, чтобы узнать, что происходит в нашей стране.

Мы просыпаемся в шесть часов, немедленно встаем и идем в душ. Завтрак, инструктаж, перерыв, обед. Снова перерыв, инструктаж, ужин, прогулка – таков распорядок нашего дня. Мы стоим лицом на восток с поднятыми вверх руками. В лагере царит приподнятое настроение, идут откровенные разговоры. День проходит с веселыми шутками»⁶⁵.

Немецкие друзья по оружию кажутся честными и благородными. Они полностью выполняют обязательства перед своим новым союзником: «Через несколько дней мы получили хорошие новости: нам доставили автомашины, не жесткие военные, а великолепные, совершенно новые. Многие из них имели радио и отопление. Они были реквизированы у Франции.

Мы постоянно получаем почту из дома. Газеты переходят из рук в руки. Мы с нетерпением читаем грозные речи Каудильо, отмечаем, с каким интересом Испания относится к нам, чувствуем гордость за нас, за то, что мы добровольно пошли бороться с коммунизмом. В этом городе мы решили подготовиться к военной жизни, восстановить энергию физическую и моральную. Мы решили помочь мальчикам, жившим в легкомысленном Мадриде, пройти военную подготовку»⁶⁶.

Как уже отмечалось, воспоминания Хуана Бланко вышли в начале 50-х гг., в разгар холодной войны. Советский Союз по-прежнему являлся для него главным противником. Только в качестве главного союзника франкистской Испании ему виделся не Третий рейх, а другое государство: «Обучение в Графенвере было организовано на высшем уровне. Даже сегодня эта база является передовой штаб-квартирой американских оккупационных войск в Европе. Только сейчас люди из Арканзаса, Калифорнии не воюют со сталинской ордой, не льется кровь. Вместо этого мы видим очаровательную улыбку, светлые косы, румяные щеки, озорной взгляд, тонкую талию немецких девушек. Возможно, большинство “фройляйн” сегодня уже зрелые “фрау” и вспоминают с радостью и грустью то время, когда здесь стояла дивизия испанских волонтеров»⁶⁷.

Даже первые шаги многокилометрового марша не испортили настроения испанцев: «Мы продвигаемся к России. Мы настроили себя на небольшую прогулку через Гродно, Вильно и Смоленск до Витебска. Мы шли и пели: “Мы должны пройти тысячи километров”. В июле – августе 1941 года среди нас бытовало мнение, что коммунистическая армия – “символическая”, так что мы идем просто прогуляться»⁶⁸.

В то время когда абсолютное большинство испанских солдат шли пешком, кому-то достались места в комфортабельных автомашинах. Но реалии российских дорог, а также нехватка бензина, все расставили на свои места. И трудно было понять: кому же легче? Тем, кто едет в новеньких Peugeot, Hudson Terraplane и Renault, или тем, у кого машин нет: «Мы устроились в наших комфортабельных машинах (немцы захватили большую часть французской автомобильной промышленности и не знали, что делать с машинами, и им ничего лучшего не пришло в голову, как оснастить ими нашу дивизию). Для английской набережной или французской Ривьеры они бы подошли, но в советской земле, где “комфорт” невозможен, они будут похоронены в снегу»⁶⁹.

Для восторженной фалангистской молодежи Россия и война оказались отнюдь не такими, как они себе представляли. Все чаще их преследовало чувство голода, все чаще они вынуждены были «забывать» о своей «великой миссии», выпрашивая и воруя продовольствие у местного населения.

Так, недалеко от Гродно «на рынке мы обменивали сахар, сахарин и нюхательный табак, который поляки желали больше всего, на яйца и кур. Когда нам не хватало еды, мы обходили близлежащие дома, чтобы найти там пищу. Некоторым это удавалось, а другие возвращались ни с чем.

Польские крестьяне прятали продукты, но находились люди, которые под нашим нажимом выдавали место, где они были спрятаны»⁷⁰.

Этот опыт «нажима на местных жителей» испанцам вскоре пригодился в России: «Так, в России в деревне Ударник мы несколько дней оставались голодными. Тогда отряд нашего квартирмейстера после короткого “интервью” с местным старшиной нашли тысячи килограммов картофеля»⁷¹.

Испанские фалангисты ждали того счастливого дня, когда они вместе с немецкими союзниками гордо пройдут по улицам Москвы. Этим мечтам не суждено было сбыться. Вместо того чтобы ввести дивизию в сражения на центральном участке фронта, ее переадресовали в группу армий «Север» генерал-фельдмаршала Вильгельма фон Лееба, отправив под Великий Новгород, на Волховский участок. Д. М. Креленко в своей статье «Краткая хроника Голубой дивизии» выражает недоумение по поводу дислокации испанского формирования: «До сих пор непонятно, зачем южан отправили на один из самых холодных участков Восточного фронта. Вероятнее всего, штабная эйфория от первоначальных успехов мешала осознанию перспектив, а затем, учитывая сложность с зимним снабжением всего вермахта, на теплолюбивых союзников просто махнули рукой. Так или иначе, но практически все военные кампании дети солнечной Иберии провели в высоких широтах»⁷².

Но в дневнике Франца Гальдера есть ответ на этот вопрос. Уже к осени 1941 г. германское командование и Адольф Гитлер стали выражать неудовольствие из-за нарушения графика «молниеносной войны». Проблемы возникали на всех участках фронта. «День 24.9 был для ОКВ⁷³ в высшей степени критическим днем. Тому причиной – неудача наступления 16-й армии у Ладожского озера, где наши войска встретили серьезное контрнаступление противника, в ходе которого 8-я танковая дивизия была отброшена и сужен занимаемый нами участок на восточном берегу Невы. В связи с этим фюрер незамедлительно принял следующие решения:

а) доставить на самолетах группе армий “Север” 20 000 мин;

б) задержать 36-ю мотопехотную дивизию;

в) направить группе армий “Север” по воздуху парашютистов (один полк немедленно в полной готовности, другой полк – позже);

г) перебросить один пехотный полк из состава группы армий “Центр” на самолетах в группу армий “Север” (если выяснится, что для переброски нет соответствующего воздушного транспорта, нужно будет отдать приказ о перевозке по железной дороге одной дивизии из группы армий “Центр” в группу армий “Север”. Для этого намечается 250-я (испанская) дивизия, которую нужно перебросить из Витебска по железной дороге с шестой скоростью (то есть по 6 эшелонов ежедневно). Прибытие на станцию Дно – между 2 и 10 октября»⁷⁴.

Запланированным срокам помешали партизанские диверсии на железных дорогах. 3 октября немецкое командование в Берлине констатировало, что в группе армий «Север» «никаких существенных изменений. Переброска испанской дивизии и 227-й пехотной дивизии несколько затягивается вследствие разрушений на железной дороге (действия партизан). Прибытие новых сил вызывает у командования группы армий колебания в отношении плана наступления»⁷⁵.

Объяснение переброски можно найти и в дневнике фон Бока: «29 сентября 1941 г. Трудности группы армий “Север” умножились до такой степени, что я вынужден передать в ее распоряжение еще и испанскую дивизию. У меня складывается такое впечатление, что русские гонку к Ленинграду выиграли. У них в этом крае разветвленная система железных дорог; мы этим похвастаться не можем, так что нашим солдатам приходится передвигаться главным образом в пешем строю»⁷⁶.

Голубая дивизия воевала с советскими войсками под Новгородом зимой 1941–1942 гг. и под Ленинградом зимой 1942–1943 гг.

Полковник вермахта Хартвиг Польман так охарактеризовал Волховский фронт: «В течение 900 дней немецкие солдаты, а вместе с ними и испанцы, голландцы, фламандцы, датчане, норвежцы, латыши и эстонцы, вели здесь бои против сильного противника в суровых климатических условиях, преодолевая трудности местного ландшафта.

У всех, кто принимал участие в этих боях, навсегда осталось в памяти то, что им пришлось пережить. На большие жертвы шли как командование, так и войска, не претендуя при этом на принятие какого-либо решения от высшего командования; это была одна из самых неблагодарных задач, которую можно было поставить перед солдатом»⁷⁷.

Можно высказать предположение, что военные формирования стран – союзников Третьего рейха использовались на второстепенных участках фронта, с одной стороны, для дополнительного подтверждения тезиса геббельсовской пропаганды о «Крестовом походе народов Европы против жидо-большевизма», а с другой – чтобы честь взятия наиболее важных городов (особенно столиц) принадлежала исключительно германским вооруженным силам.

Осенью 1941 г. испанцы, конечно, об этом не знали. Они шли по пыльным дорогам России, которые из-за дождей становились все более грязными, к своей заветной цели, которая, однако, не ограничивалась победой над большевизмом. В дивизионной газете «Hoja de Сатрапа»⁷⁸ в апреле 1942 г. был опубликован материал под названием «Диалог между немцем и испанцем»⁷⁹. Кроме традиционного нацистского приветствия «Heil Hitler!» и фалангистского «Arriba Espana!» читатель мог прочитать слова новой боевой песни. Она объясняла, что делают испанские добровольцы в далекой холодной стране:

 
В широких степях России
Испания сражается с жаром,
Объединенная с Германией,
За лучшую Испанию.
 
 
И с победой в Испанию
Мы вернемся недаром,
Когда сбросим англичанина
Со скалистой горы Гибралтара!
 
 
И по Северной Африке
Пролетим, как сирокко⁸⁰,
И вернутся Испании
Весь Оран⁸¹ и Марокко.
 
 
Мы лишь ждем приказания
Нашего генерала,
Чтобы стереть границу
Испании с Португалией.
 
 
И когда всего достигнем мы,
Радостнее станет жить,
Потому что нам удастся
Имперскую Испанию возродить!
 

4 октября 1941 г. Голубая дивизия прибыла в район Новгорода и заняла фронт на участке Новгород – Теремец. По железной дороге испанские части перебросили к Шимску. В ночь с 11 на 12 октября первый батальон занял позиции на передовой вместо немецких 18-й и 126-й дивизии. Теперь Голубая дивизия отвечала за участок фронта протяженностью почти 60 км – от Лубково на западном берегу Волхова до Курицко на западном берегу Ильменя. Штаб Муньоса Грандеса расположился в Григорово, к северо-западу от Новгорода.

Среди тех, кто вошел в Новгород с передовыми испанскими подразделениями, был капитан Гильермо Диас дель Рио. Он хорошо запомнил этот день, день своего рождения – ему исполнилось 27 лет: «Командный пункт полковника Пиментеля был расположен на восточном берегу Волхова, по дороге, ведущей на Валдай. Он находился в здании, в котором при большевиках располагался военный учебный центр (Дом Красной армии, ныне ДК им. Васильева. – Б. К.). На въезде во дворец находилась великолепная бронзовая скульптура, которая изображала подвиги русских солдат (памятник новгородцам, погибшим в советско-финскую войну 1939–1940 гг. Он был открыт ровно за неделю до начала войны – 15 июня 1941 г. – Б. К.).

Полковник Пиментель, полк которого закрывал доступ красных к этому городу, заявил: “Я – часовой Новгорода”.

Наша артиллерия состояла из трех групп по три батареи в каждой, состоящей из 105-мм орудий. Они располагались вдоль линии фронта. В непосредственной близости от Новгорода была сформирована специальная артиллерийская группа из 150-мм орудий. Наблюдательный пункт для них был создан в одной из башен Кремля.

Руководство дивизии располагалось в Григорово. Там же находился и полевой госпиталь. Саперный батальон создал свой командный пункт в одном из зданий Кремля. Мы были связаны с Григорово прямой радио- и телефонной связью»⁸².

В 1979 г. он, уже генерал-майор испанской армии, написал книгу «Саперы из Голубой дивизии. Россия 1941–1942». Немало страниц в ней посвящены Новгороду: «Когда мы подошли к городу Новгороду, он был почти полностью разрушен немецкими воздушными налетами. Тем не менее Кремль был в значительной степени не тронут. Там можно было увидеть среди других построек великолепный собор Святой Софии, дворец епископа и некоторые другие памятники, такие, например, как “Тысячелетие России”. Этот прекрасный памятник увековечил в бронзе всю русскую историю в течение тысячи лет»⁸³.

Испанский офицер устроился гораздо лучше многих своих товарищей. Он жил в самом Детинце, у него была крыша над головой, а также бронзовая ванна, в которой он иногда даже мылся в горячей воде. Относительно сытая жизнь располагала к постижению русской культуры: «Мы зашли в Софийский собор, построенный в XI веке. Это было большое здание, имеющее безусловную художественную ценность, с древними фресками и ценными иконами.

Этот собор при большевиках стал антирелигиозным музеем. Самые знатные жители города, в том числе и первый архиепископ, были похоронены в соборе. Реставратор нам сказал, что тело архиепископа осталось неповрежденным.

Религиозные украшения, богатые одеяния, старинные картины – все было представлено в этом музее.

В один прекрасный день мы вновь побывали в соборе. Нас сопровождал священник, который подробно рассказывал об этом древнем храме. Особенно долго он описывал нам фрески на центральном куполе, которые, по поверью, были связаны с текущим состоянием Новгорода. Священник сказал нам: “Согласно легенде, художник на своде купола собора нарисовал картину с изображением Иисуса Христа с благословляющей рукой. Но на следующее утро рука оказалась сжатой в кулак. Художник несколько раз перерисовывал ее, но она снова сжималась в кулак. Предание гласит, что, когда рука Иисуса Христа откроется, Новгород будет уничтожен”.

Мы взглянули на центральный купол и решили, что пророчество начало сбываться: ведь Новгород был уже практически разрушен»⁸⁴.

С началом боевых действий положение дел в Новгороде стало просто трагическим. Многие древние храмы были сильно повреждены снарядами уже в ходе августовских боев. Так, например, во время пожара в церкви Великого Ивана на Опоках погибли фонды городского музея, в том числе свыше 3000 икон и предметов старинной церковной утвари.

Священник Василий Николаевский так описывал эти дни: «Собор Святой Софии серьезно пострадал, его купола и своды были повреждены снарядами. К счастью, не пострадали чтимые мощи новгородских святых, которые в начале войны были возвращены в используемый под музей собор и помещены в раки на традиционные места. С приходом оккупантов вход в храм был закрыт, и я смог попасть в собор только в сентябре, обнаружив святые мощи в обнаженном виде в гробницах, куда попадали дождь и разный мусор.

Немцы и испанцы с папиросами во рту и с собаками прогуливались по собору и прикасались своими нечистыми руками ко святым мощам, а собаки обнюхивали их»⁸⁵.

С большим трудом отец Василий добился от коменданта разрешения привести мощи в порядок и 5 ноября 1941 г. с помощью протоиерея Петра Чеснокова обмыл их и облачил в одеяния⁸⁶.

4 октября посол Испании в Берлине граф Майалде выразил желание отправиться на фронт. Немцы на это согласились. 21 октября вместе с Рока де Тогоресом и Виктором де ла Серна, редактором фалангистского ежедневника «Informaciones», он отправился в Ригу. По дороге в Псков они встретили колонны плохо одетых и умирающих от голода советских пленных.

В штаб-квартире группы армий «Север» фон Лееб сказал Майалде, что не собирается использовать Голубую дивизию в активных боевых действиях. Он заявил испанцам, что хотел бы, чтобы солдаты с юга как можно быстрее привыкли к климату и врагу. Но это было сделать невозможно: слишком велики были потери испанцев от советских войск. Однако в испытании кровью дивизия весьма неплохо себя зарекомендовала. Именно доверие к испанцам и побудило его отослать их в стратегически важный сектор – Новгород⁸⁷.

Генерал Эрнст Буш получил новости об успешно отбитой атаке русских у Ситно, поэтому смог приветствовать посла сообщением об испанской победе. Он заявил, что наградил Муньоса Грандеса и его офицеров Железными крестами второй степени. По просьбе Рока де Тогореса Буш рассказал о действиях Голубой дивизии.

Из Коростыни они прибыли в Григорово. Испанским солдатам пришло теплое нижнее белье и ограниченное количество пальто с овчинной подкладкой. Все это начали собирать в сентябре, и одежда подходила для осени, а не для зимы. Немецкие пайки дополнялись продуктами из Испании. У испанских добровольцев, в отличие от немцев, было трехразовое питание. С родины запрашивали крепкий алкоголь с высоким содержанием спирта и кофе, чтобы заменить слабый чай.

Муньос Грандес рассказал посетителям, что испанцам не хватает транспорта, а немцы не могут снабдить их всем необходимым. Недавно командование 16-й армии вермахта предложило им корм для скота и инструкции по содержанию моторного транспорта, и испанский генерал гордо отказался от этой помощи как «не соответствующей испанской чести». Он также сказал, что мобильность дивизии улучшится, если из Испании пришлют 40–50 грузовиков. Причем, по мнению генерала, их можно было нагрузить специальными рождественскими подарками от Франко – Aguinaldo del Caudillio⁸⁸.

Высокие визитеры посетили дивизионный госпиталь, расположенный в ветеринарном техникуме в районе Григорово. Там их уже ждал генерал Франц фон Рокес. В присутствии посла и военного атташе командир корпуса приколол Железный крест второй степени на грудь Муньоса Грандеса. За этот четырехчасовой визит в прифронтовой Новгород представители Каудильо выяснили все, что могли, и отправились обратно в столицу Третьего рейха – Берлин.

Знаковым событием для солдат Голубой дивизии стал визит генерала Хосе Москардо. Для антикоммунистов он был хорошо известной фигурой. Во время гражданской войны в Испании он, защитник крепости Алькасар в Толедо, пожертвовал собственным сыном, но не сдался. Об этом в 1940 г. в Италии режиссер Аугусто Дженина снял фильм «Осада Алькасара», который завоевал приз «Кубок Муссолини» Венецианского кинофестиваля.

Уже в 70-х гг. о нем напишет Александр Солженицын в своих очерках изгнания «Угодило зернышко промеж двух жерновов»: «Толедский Алькасар, поэма и легенда той войны! Полковник Москардо и пожертвованный им сын, образ из “Илиады”.

Красные позвонили полковнику в крепость: “убьем твоего сына”. – “Передайте ему трубку. Да здравствует Испания, сынок!”

Семьдесят дней обороны, меньше литра воды на человека в день, двухсотграммовый хлебец – и защитникам, и роженицам в темных подвалах. Атаки, атаки, осада, артиллерийские обстрелы на уничтожение. Сшиблены башни, порушены стены, подкопы, подрывы, сровнены стены с землею. Обливание осажденных огнем, подготовка потопа на них, – все эти республиканские методы выстояны героями… Сделали из Алькасара символ свободы отечества!»⁸⁹.

Вот как испанские авторы описывают визит Москардо в Новгород: «Москардо прибыл в Григорово 30 ноября 1941 г. Его лимузин остановился около штаб-квартиры Муньоса Грандеса.

Командир дивизии спустился с крыльца и тепло обнял своего тучного товарища по оружию. Темные очки Москардо запотели, как только он вошел в теплую комнату. Он снял фотоаппарат, отряхнул мундир. Генерал выглядел как типичный турист…

На следующий день Москардо пересек реку и оправился в Ситно. За рекой виднелись ряды крестов на кладбище. И командующий фалангистской милицией обнажил свою лысую голову и произнес несколько хвалебных слов в адрес солдат. Затем в унисон вместе с собравшимся гарнизоном он закричал: “Да здравствует Франко! Вперед, Испания!” Нахлынули эмоции.

Новобранцы окружили легендарного генерала, затянутого в кожу. Москардо никому не отказал в пожатии руки. Потребовалась четверть часа, чтобы пробиться через толпу к командному пункту. Там его ждал кипящий samovar. Солдаты все еще толкались возле этого дома, а три сверкающих лимузина ожидали появления членов делегации.

После чаепития делегация из Испании отправилась дальше. Русские женщины и дети, стоящие на улице, махали ему платками. Так было на улицах Руссы и Змейско. В Шевелево Москардо встретили три пылающие избы. Печи, около которых грелись испанские солдаты, опять загорелись и вызвали пожар.

При входе в бункер генерала встретила охрана со сверкающими железными крестами на гимнастерках. Склонившись над картой и отхлебывая водку, испанский командир Эспарса объяснил диспозицию.

Генерал Москардо был весьма удовлетворен. На вопрос высокого гостя: “А что дальше?” Эспарса ответил: “Ужин, конечно”. В меню была “корова-талисман”. Корова, подобранная по пути на фронт (естественно, украденная у русских хозяев. – Б. К.), уже несколько недель была талисманом штабной роты 269-го полка. Теперь она принесла свою последнюю жертву во славу Испании, украсив блюдо героя Алькасара. На следующий день Москардо попрощался с Муньосом Грандесом и отправился из Григорово в Растенбург на встречу с фюрером Германии Адольфом Гитлером перед своей отправкой в Испанию»⁹⁰.

Первые мемуары о своем участии в войне против Советского Союза испанские фалангисты начали выпускать еще во время войны. Для них война была делом чести, крайне романтическим занятием. Так, в книге, которая вышла в 1943 г. в Мадриде, приводится следующий «правдивый эпизод» из жизни Голубой дивизии: «Лейтенант Энрике Эррандо Виллар, приехавший на машине скорой помощи в командный пункт Пиментеля, глядя на памятник “Тысячелетие России” и на железный мост через Волхов, спросил новобранца, едущего на санях: “Куда ведет эта дорога?” – показывая на восток. “К славе”, – ответил ему молодой парень»⁹¹.

Конечно, далеко не все ветераны впоследствии представляли свой «крестовый поход в Россию» как легкую прогулку во славу Франко, во имя будущей империи. Весьма интересны испанские зарисовки, что же представлял собой Новгород осенью 1941 г., в первые месяцы оккупации: «За пределами Кремля до войны находился парк развлечений. Около его входа стоял памятник Ленину, опрокинутый немцами в то время, когда они только вошли в город…

В Новгороде множество церквей. Более сорока из этих храмов, согласно полученному нами плану, были превращены большевиками в склады. В одной из церквей я видел ткацкие станки…

Очень интересной показалась нам церковь на восточном берегу реки Волхов. На ее крылечке находился большой камень, выдолбленный внутри в форме лодки. В этой лодке, согласно легенде, сюда по реке приплыл один из апостолов. Он остановился в этом месте и построил церковь. В этой легенде я вижу искреннюю религиозность русских людей»⁹².

Если верить испанскому капитану, именно солдаты Голубой дивизии предприняли попытку сохранить памятник «Тысячелетие России»: «Внутри Кремля мы могли любоваться красивыми бронзовыми фигурами наиболее выдающихся людей в истории России в области искусства, науки, войны. У памятника не было никакой защиты, и для того чтобы защитить его от прямого попадания артиллерии или шрапнели, мы сделали по его периметру каркас»⁹³. При этом испанский офицер признает, что древние памятники использовались в первую очередь как оборонительные сооружения для защиты их солдат: «Новгородский Кремль, который построили в древности для обороны и наблюдения, был приспособлен испанскими саперами для контроля за действиями Красной армии и партизан»⁹⁴.

Капитан Гильермо Диас дель Рио отметил специфику советской эвакуации Новгорода и ее приоритеты: «Во дворце епископа установили командный пункт саперного батальона. Он находился в башне замка. Внутри не было никакой мебели: ни стула или стола – все это было эвакуировано противником во время отступления.

Мебель в Кремле отсутствовала, зато вокруг валялось огромное количество различных книг. Нам была оставлена хорошая библиотека с книгами всемирно известных писателей. Среди них мы увидели великолепное издание “Дон Кихота” Сервантеса»⁹⁵.

Но эта «боль цивилизованного европейца, оплакивающего трагедию мировой культуры» несколько не соответствует воспоминаниям академика Дмитрия Лихачева, который побывал в своем любимом городе на Волхове в мае 1944 г.: «В Новгород я приехал утром. Поезд остановился в поле. Поле это и был Новгород. Потом я разглядел Софию и некоторые церкви…

Куполов на барабанах Софии не было. Походив вокруг храма по траве, я нашел золоченый шар из-под креста одного из небольших куполов. Я подобрал его. Ясно была видна сравнительно толстая, основательная позолота. За Софией на одном из домов была надпись: “Эль вива Саламанка” – здесь стояли испанцы…

Я пошел в Юрьев монастырь. На Синичьей горе церковь была цела, но самые дорогие памятники (а кладбище на Сильнище считалось самым богатым) были увезены. Я их увидел в Юрьевом монастыре. Испанцы не довольствовались для своих убитых скромными могилами, как немцы, а воздвигали могилы из украденных камней. Кладбище было там, где находился считавшийся священным источник под дорогой сенью.

За Георгиевским собором было сооружено место для орудия. От него шли телефонные провода на лестничную клетку собора. На верхней площадке были остатки костров, и стены были сильно закопчены. На стенах лестницы охочие до искусства испанцы рисовали голых баб: прямо по остаткам фресок XII века»⁹⁶.

Но, может быть, русский ученый несколько преувеличивает ущерб, нанесенный испанцами новгородским памятникам? По большому счету, граффити – это ведь такая мелочь по сравнению с их многомесячными обстрелами из всех видов оружия? Для ответа на этот вопрос следует обратиться к главным союзникам испанцев: к немцам. В документах оперативного штаба «Рейхсляйтер Розенберг», сотрудники которого производили оценку культурных ценностей, оказавшихся на оккупированной территории нашей страны, так оценивается поведение испанских солдат в Новгороде: «3 марта 1942 года. Церковь Михаила Архангела. Единственная церковь, в которой в большевистские времена проводились богослужения. Испанцы силой ворвались вовнутрь, ограбили ее и разорили…

14 марта 1942 года. В Историческом музее и в Музее русского искусства (оба в Кремле) нет больше никаких произведений искусства. Часть строений используется солдатами испанской дивизии для жилья и складов…

14 марта 1942 года. Церковь Феодора Стратилата на Ручью (Торговая сторона). Построена в 1360 г…. Иконостас частично употреблен на топливо испанскими солдатами»⁹⁷.

Периодически возникали конфликты между испанцами и русскими коллаборационистами. В занятом немцами городе была создана городская управа. Ее организаторами в августе 1941 г. были Борис Андреевич Филистинский, Василий Сергеевич Пономарев, Александр Николаевич Егунов и Федор Иванович Морозов. Все они в 30-х гг. подвергались различным репрессиям со стороны советской власти⁹⁸. Для них была организована встреча с немецким военным комендантом Новгорода (офицер в чине майора). Комендант попросил всех пришедших к нему подробно рассказать свои биографии, о времени проживания в Новгороде, наличии образования и о репрессиях против них со стороны советской власти⁹⁹.

Немецкий комендант приказал наладить порядок в городском хозяйстве и назначил городским головой Пономарева, так как он был единственным из пришедших жителем Новгорода. Остальные обязанности члены вновь созданной управы распределили сами между собой¹⁰⁰.

В первые недели существования Новгородской городской управы Пономарев и его помощники занимались подбором и наймом служащих, самостоятельно изыскивали средства для их содержания. Эта проблема была решена благодаря установлению квартплаты и открытию столовой¹⁰¹. С осени 1941 г. были введены новые налоги – подоходный, с двора и за содержание домашних животных. Так, например, каждый владелец коровы должен был сдавать в месяц 30 литров молока¹⁰².

Управа располагалась в бывшем железнодорожном клубе им. В. И. Ленина. В конце 1941 г., накануне первой немецкой эвакуации, она перебралась в подвальные помещения, так как город подвергался сильным обстрелам и бомбежкам советских войск¹⁰³.

Каждое утро городской голова был обязан приходить к немецкому коменданту с докладом обо всех городских делах и о настроениях среди населения. Затем полученные от немецких властей распоряжения доводились Пономаревым до остальных членов управы.

Пономарев пробыл бургомистром Новгорода до октября 1941 г. Можно предположить, что в условиях стабилизации линии фронта оккупанты решили с большей пользой для себя использовать его знания профессионального историка и музейного работника.

В ноябре 1941 г. бургомистром стал Федор Иванович Морозов. Практически весь первый состав управы был уволен. Новый руководитель формировал свою «команду» по принципу личной преданности ему. Оставшиеся не у дел коллаборационисты, недовольные своей отставкой, написали на имя немецкого военного коменданта заявление, в котором они обвиняли Морозова и его окружение в злоупотреблении служебным положением, незаконном обогащении и разложении в быту.

После этого «сигнала» все зачинщики, пять человек, были вызваны к коменданту. Последний, вначале поругав их за склоку, согласился вновь принять на работу кого-либо из бывшего состава управы для негласного контроля за Морозовым и его окружением. Эта функция была возложена на А. Н. Егунова, который совмещал ее с руководством отделом народного образования.

Дней через десять после этого, 17 ноября 1941 г., Морозова убил испанский солдат. Произошло это при следующих обстоятельствах. В городской управе была организована выдача молока служащим управы, детям и беременным женщинам – по литру на человека. За молоком стали приходить и испанские солдаты, но так как его было мало, отпускалось оно им с большим неудовольствием. На этой почве случались частые недоразумения.

В один из дней, когда испанские солдаты вновь пришли за молоком, Морозов находился в нетрезвом состоянии. Недовольный тем, что из-за испанцев сотрудникам управы остается мало молока, бургомистр начал с ними скандалить. Морозов кричал по-русски, а испанцы – на своем родном языке. В ходе этой перепалки бургомистр стал толкаться и спустил солдата Голубой дивизии с лестницы. Оскорбленный испанец выхватил пистолет и двумя выстрелами убил Морозова¹⁰⁴.

Немецкое командование весьма нервно отреагировало на убийство своего ставленника. Начальник штаба 16-й армии вермахта получил по этому поводу совершенно секретную депешу. В ней говорилось следующее: «К теме телефонного разговора, состоявшегося утром 17.11.41, прилагается отчет о разговоре командующего генерала с командиром 250-й испанской дивизии.

В дополнение к этому сообщается, что сегодня во второй половине дня русский бургомистр, назначенный гарнизонной комендатурой в Новгороде, был застрелен испанским солдатом. Следствие по этому делу заведено.

К вопросу старшего офицера о руководстве штаба связи сообщается, что командование штабом представляется нецелесообразным.

В сложившейся ситуации нельзя не предположить, что число убийств возрастет. Больше следует опасаться того, что при наличии энергичной личности, желающей себя проявить, будет расти пассивное сопротивление испанцев и трудности, связанные с ними, тем самым возрастут»¹⁰⁵.

Испанского солдата, убившего русского бургомистра, впоследствии судили, но наказание он понес условное.

По донесениям советских агентов, в это время в городе оставались в основном одни испанцы. После более чем двухмесячного отсутствия (все это время он находился непосредственно на передовой) 21 декабря в Новгород вернулся капитан Гильермо Диас дель Рио: «Мы приехали в Новгород в шесть часов вечера. Я был поражен теми изменениями, которые произошли в городе из-за непрерывного обстрела артиллерией противника.

Новый командный пункт располагался в подвале. Вполне вероятно, что это были древние подземелья дворца. Мы туда спускались по вертикальной лестнице. На первом этаже дворца была большая комната со сводчатым потолком, который поддерживали широкие столбы. В этом помещении мы увидели великолепные фрески. Возникло чувство, что мы присутствуем на съемках какого-то исторического фильма»¹⁰⁶.

Через несколько дней наступил один из главных праздников христианского мира. Испанцы встречали его в весьма непривычной обстановке: «Температура в конце декабря составляла от 30 до 40 градусов ниже нуля. Наши укрытия в Кремле с печками стали нашим спасением.

Рождество 1941 года мы встретили, как смогли. Из Испании нам прислали марципаны, нугу и вино. Неожиданностью было то, что вино превратилось в лед. Нужно было разбить бутылку, а затем ее содержимое нагреть в подходящей емкости»¹⁰⁷.

Нельзя сказать, что в это время испанские офицеры испытывали какую-либо нужду. Рождество 1941 г. запомнилось Гильермо Диасу дель Рио такими деталями: «Рождественские песни были прекрасны, как обычно, радость от праздника была велика, несмотря на все обстоятельства»¹⁰⁸.

Коренных жителей в Новгороде практически не осталось, большая их часть была эвакуирована в тыл испанских и немецких войск. Оставалось всего несколько семей, которые не имели возможности уехать. Но военный комендант приказал им это сделать в течение 24 часов, пригрозив заключить всех оставшихся русских в тюрьму или в концлагерь.

Испанский капитан отмечал, что в городе остались только пациенты больницы для душевнобольных: «Иногда мы натыкались на них. Санитары отпускали их на прогулку. Нам было непонятно, как они могут жить, что они едят? Война – это очень страшно. Эта мысль не покидала меня. Что стало с жителями Новгорода, этого великолепного города, который почти разрушен в результате войны?»¹⁰⁹

Свои страдания всегда переживаются гораздо острее, чем чужие: «Но тут я вспомнил, почему мы здесь, о нашем крестовом походе против большевизма, вспомнил о страданиях испанского народа в течение почти трех лет гражданской войны, в которых были виноваты большевики»¹¹⁰.

Зимой 1941/1942 г. Новгород превратился в подобие холодной пустыни. Испанский офицер, вернувшись на родину, так написал об этом времени: «Мы спали в развалинах в Кремле. На берегу Волхова вырыли окопы и заминировали подходы к ним. Кроме этого, была протянута колючая проволока.

Однажды ко мне подошла, виляя хвостом, собака, хотела, чтобы я ее покормил. Вскоре она стала моим большим другом, сопровождала меня повсюду. Ночью пес забрался в мою постель. Он лежал у меня в ногах, как маленькое одеяло. Пес был очень ласковым. Но однажды он исчез. Я его нашел мертвым. Его убил наш часовой. Часовые получили приказ стрелять в собак, так как они использовались русскими для передачи информации через наши линии обороны»¹¹¹.

Гильермо Диас дель Рио подробно описывает разрушения, которые наносили Новгороду советские артиллеристы. При этом он признает, что церкви и колокольни использовались испанскими солдатами отнюдь не как культовые сооружения: «Я заметил, что большинство из башен церквей, которые могли бы быть использованы в качестве наблюдательных пунктов для наших артиллеристов, были разбиты точным артиллерийским огнем противника»¹¹².

Успешное наступление Красной армии под Москвой в конце 1941 г. заставило гитлеровцев и их союзников менее оптимистично смотреть в будущее. В начале 1942 г. обстрел Новгорода с советской стороны заметно активизировался. Испанцы понесли большие потери. «Постепенно русские артиллеристы стали стрелять все точнее. Один из их снарядов упал на территории Кремля примерно в 150 метрах от нашего командного пункта, убив одного из наших саперов.

К сожалению, у нас не было возможности бороться с огнем советской батареи, поскольку дальность нашей артиллерии была меньше, чем у русских»¹¹³.

Один из наиболее серьезных обстрелов Новгорода 203-мм гаубицами произошел 4 июля 1942 г. Первые два снаряда упали в стенах Кремля, недалеко от кафедрального собора, третий удар пришелся прямо на него. Очевидец так описывал этот день: «Новые снаряды падали менее чем в 100 метрах от собора Святой Софии. У нас было впечатление, что мы попали в ад, как его описывал Данте. Страшное зрелище: от чудесного собора ничего не осталось: все произведения искусства, колонны, фрески, картины, иконы, облачения для богослужений и т. д., – все исчезло навсегда.

Страшное пророчество о центральном куполе собора сбывалось. Новгород был практически уничтожен. Его храмов со всей их историей и произведениями искусства больше не было»¹¹⁴.

Несмотря на весь ужас данной картины, нельзя забывать о том, что советская артиллерия стремилась попасть не в новгородские святыни, а в противника, который в них укрывался. И он также был вооружен и вел ответный огонь. «Удивительно: хотя точность артиллерии красных была превосходна, наш наблюдательный пункт, расположенный во “дворце епископа”, был еще цел и координировал работу наших батарей.

Наше жилье, расположенное в непосредственной близости от собора, было повреждено, поэтому мы были вынуждены переехать в другие казармы, также расположенные внутри Кремля»¹¹⁵.

Именно в этот день, католический праздник Тела и Крови Христовых, саперы майора Альфредо Гомеса Беллода подобрали из обломков упавший крест собора. Он был перевезен в Испанию в феврале 1943 г. и установлен в Военно-инженерной академии города Бургоса.

С двух сторон креста были помещены мемориальные таблички. На одной из них было написано следующее: «На центральном куполе новгородского собора возвышался этот крест как свидетельство древней религии народа. Защитники идеалов католической цивилизации – испанские саперы 250-го батальона. В день Corpus Christi 1942 года храм был разрушен во время бомбардировки, и крест упал. Испанские саперы забрали его для того, чтобы поставить в часовне нашей академии (майор Беллод, Россия, 31.01.1943)»¹¹⁶.

На другой стороне от креста были помещены фамилии испанских офицеров-саперов, навсегда оставшихся в России. Большинство из них погибло зимой 1943 г. под Красным Бором во время прорыва Красной армией блокады Ленинграда.

«На Волхове бои местного значения»

В известном фильме великого японского режиссера Аки-ры Куросавы «Расемон» одно и то же событие описывают несколько человек. Каждый из них претендует на знание истины, однако их рассказы содержат совершенно разные версии того, что произошло на самом деле. А что, если попытаться посмотреть на одно и то же событие войны из «разных окопов», с точки зрения противоборствующих сторон?

Бои, которые в Красной армии, на фоне генеральных сражений Великой Отечественной, считались «боями местного значения», для испанцев стали «главными», «основными» и «решающими».

Но для простого советского «Ваньки-взводного», для рядового вермахта Ганса Мюллера или добровольца Педро Гомеса из Голубой дивизии вся война концентрируется вокруг него самого. Все снаряды и пули пытаются его убить, все силы противника сосредоточены напротив того пятачка, где находится именно он.

В своих послевоенных мемуарах генералы и маршалы все знают наперед. Они двигают фронтами, одерживают решающие победы и получают заслуженные ордена. На самом деле правда войны гораздо грязнее и прозаичнее. Населенные пункты, которые фигурируют в испанских документах осени – зимы 1941–1942 гг., расположены на расстоянии нескольких десятков километров друг от друга. Расстояние от Волхова до деревни Посад и того меньше – километров пятнадцать. Но проделать этот путь как испанским, так и советским солдатам оказалось крайне непросто.

Те, кто «бился на Ладоге, дрался на Волхове, не отступал ни на шаг», в 1941–1942 гг. не были героями «10 сталинских ударов», они не совершили «коренного перелома в Великой Отечественной войне». Мало кто из них выжил после трагедии Любанской наступательной операции.

«От границы мы Землю вертели назад – было дело сначала. Но обратно ее закрутил наш комбат, оттолкнувшись ногой от Урала», – написал в свое время Владимир Высоцкий. Для Северо-Запада России было бы справедливее написать: «от новгородских болот». Успешное форсирование Волхова и дальнейшее наступление в глубь России у Гитлера и его союзников сорвались. Это произошло благодаря вкладу тех людей, которые сражались на новгородской земле в начале конца Третьего рейха.

Из литературы по этой теме особый интерес представляет книга Джеральда Кляйнфилда и Льюиса Тамбса «Испанский легион Гитлера. Голубая дивизия в России»¹¹⁷. Эта работа, изданная в США, считается главным исследованием истории Голубой дивизии на английском языке. Однако ее антисоветизм настолько силен, что очень часто выливается в откровенную, ничем не прикрытую русофобию. Красноармейцы у Кляйнфилда и Тамбса – трусливое и тупое быдло, которое испанцы крошат направо и налево. Хотя указанная книга вышла в конце 70-х гг. XX в. (в условиях так называемой оттепели во взаимоотношениях между СССР и США), эти авторы предпочитают называть русских солдат «Ivans» (т. е. Иваны).

Справедливости ради заметим, что и на русском языке выходила подобная шапкозакидательная литература¹¹⁸. Лет через сорок после окончания войны некоторые рядовые партизаны описывали, как они практически в одиночку уничтожали за один раз десятки, а то и сотни немцев и испанцев. Но подобные книги, в отличие от издания Кляйнфилда и Тамбса, никогда не считались «основополагающими работами по истории Второй мировой войны».

Ко времени появления испанцев под Новгородом война на берегах Волхова уже шла вовсю. Участник боев в этих местах А. С. Добров позднее вспоминал: «Ночью нас выгрузили из вагонов в Крестцах, и далее мы двинулись колонной по шоссе по направлению к Новгороду. На рассвете 19 августа 1941 года в Пролетарии и Броннице наша колонна подверглась жестокой бомбежке с воздуха… Мы шли слева от шоссе, поближе к кустам, чтобы при приближении самолетов прекратить движение и замаскироваться. Нашей авиации не было видно. В небе безнаказанно господствовала авиация противника»¹¹⁹.

Вчерашнего школьника, молодого курсанта (Александр Добров родился в 1923 г.), воспитанного на советской военной доктрине «малой кровью – могучим ударом; мы будем воевать на чужой территории!», увиденная картина неприятно поразила: «Навстречу стали попадаться группы по два-три человека во главе с младшими командирами. Винтовки у бойцов висели на плече, а младшие командиры в руках держали наганы…

Эти бойцы были отброшены противником за реку Малый Волховец. Они шли на сборный пункт. Наша оборона проходит как раз по этой реке, куда мы и направились. Вскоре подошли к нашему танку, около которого лежали два убитых танкиста в шлемофонах. Земля вокруг была испещрена черными воронками. Настроение портилось, на душе становилось очень тревожно»¹²⁰.

Один за другим развеивались советские мифы, в том числе и о «нерушимой дружбе всех советских людей». Очень неприятным открытием для Доброва стало следующее: «Как известно, по реке Волхову с давних времен селились люди разных национальностей: немцы, финны, выходцы из Прибалтики. Они вполне ассимилировались с местным населением, восприняли обычаи наших предков. Мы имели все основания считать их своими. Однако, когда в селе, о котором я рассказываю, сосредоточилось едва ли не все командование нашей дивизии, местное население дружно взялось за стирку белого белья и утром следующего дня вывесило его для сушки. А село – как на ладони. Сельчане не демонстративно, но также дружно под разными предлогами покинули его. Командование, заподозрив неладное, приказало немедленно уходить из села, и мы на больших скоростях выехали. И, как оказалось, вовремя: прилетевшие вскоре немецкие самолеты бомбили его пустым»¹²¹.

305-й стрелковой дивизии определили линию обороны на участке от озера Ильмень до реки Малый Волховец и далее по реке Волхов на север – около 50 км по фронту. Естественно, сплошной линии обороны не было. Отдельные участки ее были только под контролем патрулей, что делало их легко уязвимыми для войск противника. Для их защиты были созданы усиленные мобильные подразделения, которые в случае появления на этих участках врагов должны были быстро реагировать на их действия.

Специфику «рваного фронта» вскоре отметят и испанцы: «Укрепленные точки располагались в 1200 м друг от друга, бункеры соединяли узкие траншеи и окопы. Это не была непрерывная линия, поскольку на направлении Новгород – Чудово был лес и они должны были быть начеку: в тылу действовали партизанские группы до 1500 человек.

Поскольку второстепенных дорог не было, передвижение между батальонами было затруднено и предполагало полную зависимость от баз снабжения в Новгороде»¹²².

В тылу испанцев появлялись не только партизаны, но и подразделения регулярных частей Красной армии. Так, ветеран войны, служивший в 225-й стрелковой дивизии, Б. Монастырский в очерке «Смелые рейды» пишет о том, что «в числе других частей ощутительные удары по фашистам наносил осенью 1941 года истребительный отряд 225-й стрелковой дивизии. Он действовал под Новгородом, и обычно бойцы отряда нападали на врага там, где он меньше всего ожидал этого.

Отряд состоял из 100 добровольцев. Разными путями пришли они на берега Волхова, но все одинаково горели желанием беспощадно бить врага. Младший сержант Николай Баринов воевал с первых дней войны, будучи механиком-водителем легкого танка, участвовал во многих боях. Николай Зайцев работал на новгородской лесобирже, перед нашествием гитлеровцев переехал с семьей в деревню Холынья. Прекрасно зная окрестности Новгорода, он вызвался переправлять разведчиков через Ильмень и вскоре вошел в их дружную семью.

Отряд начал действовать в конце сентября 1941 года. Командовал им старший лейтенант Михаил Бойков, его заместителем был воентехник 1-го ранга Александр Новожилов, комиссаром – воентехник 1-го ранга Андрей Харитонов»¹²³.

Красноармейцы на небольших лодках переплывали озеро Ильмень и высаживались в районах, занятых противником. «В одну из темных октябрьских ночей истребительный отряд отправился в тыл к фашистам в полном составе.

– Помните, товарищи, – сказал перед посадкой в лодки комиссар Харитонов, – главное – смелость и взаимная выручка. Не теряйте друг друга из виду. Каждая тройка действует, как один человек. Если товарища ранят, сосед выносит его из-под огня.

Командир отряда старший лейтенант Бойков напомнил условие:

– После первого выстрела начинаем атаку все сразу. Сигналом к отходу будет белая ракета.

Целая эскадра из десяти больших лодок выплыла на холодные воды Ильменя и подошла к деревне Бабки на противоположном берегу озера. Остановились в 300 метрах от берега. Дальше начиналась отмель. Пошли вброд, стараясь не стучать оружием и не плескать водой. Высланная вперед разведка донесла, что в Бабках противник не обнаружен. Отряд двинулся к Береговым Моринам»¹²⁴.

Во время этого рейда произошло первое боевое столкновение с испанцами. «Не менее 15 вражеских солдат уничтожили разведчики у склада»¹²⁵.

В своих воспоминаниях о войне ветераны далеко не всегда делят противников по национальному признаку. Очень часто они называют их просто «фашисты». Бой с испанцами дальше описывается таким образом: «Бойцы второго взвода действовали так же решительно. В деревне поднялась паника. Фашисты выскакивали из домов и метались по улицам, ослепленные заревом, оглушенные взрывами»¹²⁶. Но подобные успехи первых месяцев войны были для советских войск скорее исключением, чем правилом. Несмотря на многолетнюю подготовку к «грядущей войне», осенью 1941 г. Красной армии не хватало продовольствия: «Сидим голодные, с вечера без завтрака, обеда и ужина. Вот и еще очередной вывод сделали: нужно самим проявлять инициативу в обеспечении себя продуктами питания. Кругом бродит брошенный скот, растет картофель, турнепс и прочие овощи»¹²⁷. Но наиболее ужасным было отношение к солдатам. Их ценили меньше, чем устаревшее вооружение. Александр Добров вспоминает следующий эпизод: «Где-то в конце августа 1941 года командир нашего дивизиона капитан Домнич собрал совещание командиров взводов и выше. Он разобрал несколько боевых операций: наше артиллерийское обеспечение действий пехоты, что плохо, что хорошо, какие новшества в ведении огня, в тактике ведения боя заслуживают внимания и т. д. Все шло как обычно. Но в конце он дал нам такую установку:

– Товарищи командиры, всеми силами спасайте материальную часть, не считаясь с жертвами. Людей нам дадут, а орудия – нет.

Выходит, на всех нас верхам нашим наплевать. Спасать эту рухлядь образца 1902 года, которая давно списана, ценою собственных жизней? Да как это можно? А как же быть с одной из сталинских довоенных установок: “Люди – самый ценный наш капитал”?»¹²⁸.

При этом на советских солдат обрушила всю свою мощь нацистская пропагандистская машина. Поскольку большинство рядовых красноармейцев призвали из деревень, особое внимание уделялось обещаниям распустить в ближайшее время колхозы и раздать землю всем желающим. Александр Добров отмечал, что в это время «противник активизировал свои действия на рубеже обороны нашего правого соседа, 267-й стрелковой дивизии, сформированной в основном из жителей Черниговской области Украины. Он предпринял меры к дестабилизации ее обороны, развернул пропагандистскую деятельность. Она выражалась в том, что немцы вели агитацию через громкоговорители и листовки, призывая “братьев-черниговцев” прекратить боевые действия и сдаться в плен, обещая им отправку на родину.

В листовках, которые забрасывались с самолетов, говорилось, что в Черниговской области идет передача земель колхозов крестьянам под лозунгом: “Свободолюбивому крестьянину – своя земля”. Воинам-крестьянам гитлеровцы советовали поторопиться, чтобы не остаться без земли. Несмотря на всю лживость этих листовок, отдельные группы людей, слепо поверив обещаниям, начали перебегать к немцам.

Конечно, эти отдельные перебежчики особого урона 267-й стрелковой дивизии не нанесли, но сбрасывать со счета этот факт нельзя»¹²⁹.

Согласно данным Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации, в 1941–1945 гг. в плен попало 4 миллиона 559 тыс. человек. Большая часть этих потерь приходится на начальный период войны¹³⁰. Но кроме тех, кто оказался в окружении или был захвачен врагом в бессознательном состоянии, было немало и перебежчиков. Переход на сторону врага этими людьми можно объяснить как реалиями сталинской предвоенной политики, так и изощренностью и профессионализмом нацистской пропаганды.

Следует признать, что Советский Союз летом – осенью 1941 г. оказался практически не готовым к войне на идеологическом фронте. А ведь накануне Великой Отечественной войны органы пропаганды в нацистской Германии были одними из самых эффективных в мире. Сотрудники Министерства пропаганды до 1939 г. оттачивали свое мастерство на жителях Третьего рейха. Во многом благодаря их усилиям Германия к началу Второй мировой войны имела весьма консолидированное общество. За два года боевых действий в Европе немецкие пропагандисты накопили богатый опыт работы как с солдатами противника, так и с гражданским населением на оккупированных вермахтом территориях.

Основной поток информационного воздействия нацистской пропаганды был направлен и на военнослужащих Красной армии, и на слушателей, находившихся на оккупированных территориях. В первые месяцы войны советская сторона не смогла организовать существенного противодействия пропаганде противника.

Следует признать, что в первые, самые тяжелые, месяцы войны советская сторона серьезно недооценивала органы пропаганды противника. Политическое управление Красной армии ошибочно считало, что позитивно воспринимать информацию, исходящую от неприятеля, могут только потенциальные противники советской власти. При этом совершенно не применялась такая форма борьбы с врагом, как контрпропаганда. В ноябре 1941 г. начальник Политического управления Северо-Западного фронта писал в Главное политическое управление РККА: «В провокационном и авантюристическом характере, в лживости враждебной пропаганды – ее главная слабость… Поэтому-то фашистская пропаганда и не доходит до населения, на которое рассчитана. Поэтому-то в нашей пропаганде нет необходимости даже опровергать содержание вражеских газет и листовок, ибо их опровергают сами фашисты своими делами: убийствами, грабежами, насилием, которые они чинят в оккупированных районах»¹³¹. Это была явная попытка выдать желаемое за действительное.

Трагизм ситуации 1941 г. усугубляется тем, что очень мало солдат Красной армии, попавших в плен, пережили первую военную зиму. Среди них были разные люди: раненые, окруженцы, перебежчики. Последние переходили на сторону врага, в том числе и в результате воздействия пропаганды противника.

С первыми пленными красноармейцами испанцы столкнулись в самом начале своего пешего похода по территории СССР. Так, в одном из дневников испанского солдата 28 августа 1941 г. была сделана следующая запись: «Сувалки. В 12–00 кушали картошку с мясом. Порции дают очень небольшие…

Через лагерь проходит колонна русских пленных. Они едят траву»¹³².

Сложность многодневного перехода испанцев по захваченной гитлеровцами советской территории можно оценить и с другой стороны. Они, по сути своей, догоняли немецкие войска, которые рвались на восток – к Ленинграду и Москве. Не только колонны пленных красноармейцев попадались им на их пути, но и разбитая советская техника, остатки оборонительных сооружений, в частности «Линии Сталина». Общая усталость в значительной степени компенсировалась верой в скорую и достаточно легкую победу. Именно в таких условиях в октябре 1941 г. на Волховский участок фронта прибыла Голубая дивизия.

И вот долгий поход через половину Европы закончен. Германия, Польша и Белоруссия позади. Местом дислокации Голубой дивизии стал Новгород и ближайшие к нему деревни. Испанцы с трудом запоминали сложные для них названия: Новая Мельница, Подберезье, Шевелево. Разместив свои штабные и тыловые службы в Новгороде, они приступили к освоению своего нового места базирования.

Советское командование имело следующую информацию о своем новом противнике: «Дивизия состоит из трех полков. Каждый полк состоит из трех батальонов и одной противотанковой роты с 12 орудиями. Каждый батальон состоит из 4 рот, одна из которых пулеметно-минометная. Каждая рота имеет 4 миномета калибра 51 мм.

Дивизия имеет 3 артиллерийских дивизиона, каждый дивизион состоит из трех батарей. В батарее имеется 4 орудия калибра 105 мм. Дивизия имеет также батарею французских орудий калибра 105 мм и батарею французских орудий калибра 155 мм.

В составе дивизии находится взвод управления, саперы, рота конного транспорта, интендантский отдел, связь, санитарная часть.

В каждом батальоне имеются в наличии 2–3 немца, числящихся переводчиками, но выполняющие функции военных советников. В каждом батальоне также служит штатный католический капеллан, который немцами признается в качестве простого солдата, а не капитаном, каким он признавался в Испании»¹³³.

Прикомандированные немецкие офицеры получили от своего командования следующее распоряжение: «Указания нашему офицеру связи в испанской дивизии. В вопросах административного управления – самостоятелен.

В вопросах руководства боевыми действиями – только в качестве советника»¹³⁴.

Бои начались почти сразу. Генерал Муньос Грандес получил следующее распоряжение: отразив советские атаки, с которыми его подчиненные столкнулись уже днем 12 октября, форсировать реку Волхов.

Новгород был занят противником. Его древние церкви превратились в немецкие и испанские оборонительные укрепления. Хутынский монастырь в 10 км к северо-востоку от Новгорода стал одним из передовых укреплений гитлеровцев. В этом монастыре была высокая колокольня. С нее хорошо просматривался не только советский передний край, но и местность, где были расположены наши тылы: «Куда ни пойдешь, везде тебя с этой колокольни видно. С нее немцы корректировали огонь своей артиллерии и наносили нам ощутимые потери»¹³⁵.

На самой линии фронта оказался древний Кириллов монастырь XII в. На Новгородчине его стали особо почитать после того, как 9 июня 1238 г., в день памяти Кирилла Александрийского, в 100 верстах от Новгорода у Игнач-креста остановилось движение татарско-монгольских отрядов.

Этот монастырь пострадал при захвате Новгорода шведами в начале XVII в., но в XVIII в. его полностью реконструировали. Действовал Кириллов монастырь до 1920 г. Вторую мировую войну он не пережил. На сегодняшний день на этом месте остались лишь фрагменты стен.

Как будто предчувствуя, что скоро эти позиции будут переданы испанцам, немцы назвали Кириллов монастырь «позицией Алькасар». Как уже отмечалось, оборона крепости Алькасар в Толедо в июле – сентябре 1936 г. стала для правых символом их героической и успешной борьбы против коммунизма. «126-я дивизия взяла Хутынь ценой больших потерь. Монастырь постепенно превращался в немецкий бастион. К югу от него был другой монастырь:

Кириллов на Волховце. Он также оказался под сильным обстрелом. Красные хотели отбить его, но немцы удержали. Обер-лейтенант Рихтер из 424-го полка этим гордился, заявляя, что монастырь защищали, как Алькасар в Толедо. Это название закрепилось. Когда прибыл полк Пиментеля, их уже ждал символ их гражданской войны»¹³⁶.

Вскоре на передовой появился сам генерал Муньос Грандес. Кляйнфилд и Тамбс так описывают это событие: «Неожиданно появился Муньос Грандес, выглядевший даже бодрее, чем в марте.

– Как дела?

– Замечательно, мой генерал!

– Красные обстреливают?

– Немного, мой генерал!

– Не забывайте ни на минуту, что мы испанцы, и мы пришли сюда, чтобы показать Европе, чего стоит испанская нация!

Прозвучали три взрыва, и один из guripas (салаг, новичков на военной службе. – Б. К.) был задет.

– Ничего, красные здесь так же трусливы, как и в Испании! Удовлетворенный, генерал ушел проверять 262-й полк»¹³⁷. Испанцы стали активно осваивать «свой» участок фронта.

В соответствии с указаниями генерала Муньоса Грандеса дивизия растянулась на 60 км от озера Ильмень на юге до Любково на севере.

Следует отметить, что среди испанских офицеров было много людей, знаковых для фалангистского движения. Так полковника Пиментеля немцы называли «непоколебимым широким мечом», «надежным ветераном». На это были свои причины. В начале гражданской войны Пиментель возглавил одно из подразделений фалангистов в походе на Мадрид. Ему противостояла интернациональная бригада. Он был награжден почетной медалью Militar Individual и, как большинство добровольцев, отправился с «ответным визитом» в Россию.

Немецкие офицеры сразу же отметили специфику новых союзников. Перед немецким хирургом Хансом Киллианом они предстали в следующем виде: «Подразделения испанской Голубой дивизии маршируют через Борки по направлению к линии фронта, протянувшейся по Ильмень-озеру у Новгорода. Черноволосые испанцы одеты в новенькую немецкую униформу. Каждое орудие, прибор, каждая артиллерийская пушка сверкают новизной, но, несмотря на это, войско производит довольно странное впечатление. Худощавым испанцам не слишком подходит немецкая форма, мундиры широки, каски косо висят. Эти люди ведут себя гораздо скованнее, чем наши бравые солдаты. В лесу около Борков они делают привал. Тут же вспыхивают бивачные костры, и закутанные в войлок силуэты обступают пламя со всех сторон, чтобы согреться. До глубокой ночи они распевают свои песни.

Голубая дивизия – войско диких, отчаянных головорезов. Эти парни идут в бой не с автоматами или карабинами и не ждут, пока заработает артиллерия. Они подпускают русских поближе, взрывают перед наступающими рядами ручные гранаты, а затем выскакивают из окопов и набрасываются на русских с ножами и мачете, перерезая им глотки.

Кроме всего прочего, эти парни прихватывают все, что плохо лежит, и ни одно существо женского пола не может от них уберечься»¹³⁸.

Испанский солдат Хуан Бланко так описывает свои первые впечатления о пригородах Новгорода: «Новая Мельница, русский городок рядом с озером Ильмень. Он очень маленький и находится на берегу небольшой реки Волхов. Здесь расположен штаб 2-го противотанкового полка. Мы заняли его и расквартировались по домам местного населения, которое нас не беспокоило. В Новой Мельнице дни прошли незаметно»¹³⁹.

Но даже находясь в относительном тылу, испанцы понесли первые потери. Во многом они были связаны с испанской безалаберностью и отсутствием элементарной техники безопасности. «Когда Валеро разряжал пистолет, он взорвался у него в руках, и пуля попала ему между ребер. Его увезли в госпиталь… Ферраро пришлось ампутировать отмороженные пальцы… Волонтер Кастро потерял правую руку от разрыва гранаты. Она напоминала мясную тушу, разорванную в клочья. И все же наша команда осталась частью 2-го противотанкового полка и сохранила все компоненты своего состава»¹⁴⁰.

И это было только начало. Основные бои ждали их впереди. В октябре 1941 г. немецкое командование предприняло попытку усилить блокаду Ленинграда путем соединения на суше с финскими войсками в районе реки Свирь. Гитлер приказал командующему группы армий «Север» фон Леебу начать наступление на Тихвинском направлении. Боровичи в этих условиях стал второстепенным объектом. Бронетанковая группа немцев перерезала Октябрьскую железную дорогу у Калинина. Казалось, что советские войска на Валдае и Волхове должны вот-вот отступить и панически побежать.

14 октября вышел приказ генерала Буша № 25. «Враг перед армейским групповым центром разбит и по большей части уничтожен», – заявил он. Буш отдал приказ 16-й армии, которой он командовал, покончить с отступающими советскими войсками. 16 октября на северном участке армии должно было начаться крупномасштабное наступление на Тихвин¹⁴¹.

Замысел гитлеровцев был следующим: группа под командованием фон Рокеса инсценирует нападение из Новгорода, тогда как основной удар будет нанесен в районе Грузино – почти на 90 километров севернее. После переправы бронетанковая группа направится на Тихвин и затем на север, для того чтобы соединиться с финнами на реке Свирь. Тем временем 126-я дивизия вермахта повернет на юг от Кузино, займет Шевелево на реке Волхов, а Отенский и Посад на суше. Прорываясь вперед, рейнцы и вестфальцы пойдут на Мету, тем самым позволив 250-й Голубой дивизии пересечь Волхов севернее Новгорода. Две дивизии под руководством фон Рокеса возьмут Мету у Бронницы и продолжат преследование отступающих советских войск на юг в направлении Боровичей¹⁴².

16 октября подморозило, дороги стали проходимы. Атаку на Тихвинском направлении начала 126-я дивизия вермахта, переправившаяся через Волхов у Кузино. Советские войска оказали жестокое сопротивление. Испанцы атаковали несколько раз, старясь отвлечь силы русских на себя и скрыть истинное направление немецкого генерального наступления.

В этот обманный маневр внес свой вклад генерал Муньос Грандес. Артиллерия Брадилльо вела заградительный огонь и как бы подготавливала полномасштабную атаку. Советская артиллерия сконцентрировала свой обстрел на Новгородском Кремле, где могли сосредоточиться нападавшие войска противника.

Кляйнфилд и Тамбс так описывают дальнейшие события: «Никто не хотел произвести на генерала такое впечатление, как полковник Эспарса. Из допросов военнопленных полковник знал, что ему противостоит 848-й полк 267-й стрелковой дивизии. Эта дивизия под руководством генерала Селенкова состояла в основном из украинцев, русских офицеров и русских политкомиссаров.

Поскольку русские сомневались в надежности украинцев, которые имели обыкновение дезертировать, они взяли в состав дивизии татар в качестве “выносливого костяка”.

Атака должна была начаться в 13.00 16 октября. Батальон 267-й стрелковой дивизии перешел через реку как раз там, где была разведгруппа. Андалузцы Романа вступили в схватку. Были убиты 40 русских солдат. Эспарса хвастался, что взял в плен 27 красноармейцев»¹⁴³.

18 октября Муньос Грандес приказал Эспарсе расширить сектор на 4 км к Ударнику и Борисово, сменив 126-ю дивизию, переправлявшуюся в узком месте около Кузино. Эспарса хотел укрепить плацдарм, но не смог. Испанцы попали под «дружественный огонь» немецкой артиллерии. Погибло несколько человек. Испанцы стали отступать, при этом четыре солдата утонули, потому что лодки были перегружены и перевернулись¹⁴⁴.

Одним из основных противников испанцев стала советская 303-я стрелковая дивизия (1-го формирования). Она была сформирована в июле – августе 1941 г. в г. Дмитрове Московской области. Более половины личного состава дивизии составляли добровольцы Коминтерновского района Москвы, а также мобилизованные из Калининской области. Ею командовал полковник Дмитрий Иванович Барабанщиков.

Начались кровопролитные бои «местного значения». Как отмечал участник тех боев со стороны Красной армии: «Противник, пополнив свои ряды силами двух дивизий, переброшенных с других фронтов, форсировал реку Волхов в середине октября 1941 года в стыке 267-й стрелковой дивизии с 305-й.

Дела нашего правого соседа шли плохо, а точнее, хуже некуда. Противник смял боевые порядки дивизии, нанес удар в направлении Малой Вишеры, взял ее 24 октября и нанес вспомогательный удар в направлении Новгорода для захвата правобережья реки Волхов. 848-й стрелковый полк 267-й стрелковой дивизии под натиском превосходящих сил противника был вынужден оставить населенные пункты Шевелево, Змейско и Посад. Предпринятые нами попытки восстановить положение успеха не имели, а для немцев открылась дорога на Тихвин»¹⁴⁵.

С полученной от немцев задачей испанцы справились частично. Переправиться на восточный берег реки им удалось, несмотря на мощный огонь артиллерии РККА и частые контратаки войск 52-й отдельной армии. Но запланированное продвижение в район Малой Вишеры сорвалось: Красная армия проводила Тихвинскую оборонительную операцию и делала это весьма успешно.

Кроме возросшего сопротивления со стороны Красной армии, испанцам пришлось столкнуться с реалиями русских осенних дорог: «Следующую попытку наступления перенесли на 19 октября. Но резиновые лодки опоздали. Мороз и дождь превратили дорогу из Мясного Бора на Ударник в болото.

К 20 октября и Буш, и фон Лееб были обеспокоены, что поражение врага затягивается. Два плацдарма в Кузино и Грузино изолировались друг от друга. Более чем за 4 дня боев испанцы продвинулись всего на 20 км. Сопротивление русских, невероятная грязь, характерная для этого времени года и известная как “rasputitsa”, тормозили продвижение»¹⁴⁶.

Солдаты были вынуждены передвигаться исключительно пешком.

Появление испанских солдат в России у многих местных жителей вызывало любопытство. Еще бы! Советские люди столько слышали о гражданской войне в этой стране и о пламенной коммунистке Долорес Ибаррури, прозванной «Пассионария» (неистовая). Их реакция иногда изумляла солдат Голубой дивизии: «Грязь уже стянула сапоги с ног советских военнопленных, которые теперь были обмотаны портянками. Многие улыбались, видя проходящих мимо испанцев. Некоторые, не понимая, что не все испанцы коммунисты, кричали “Passionaria, gut”!»¹⁴⁷.

Испанские велосипедисты оставили свои велосипеды на западном берегу и продвинулись на 4 км от позиции капитана Наварро (высота возле Ударника, названная в честь погибшего здесь испанского офицера). У Шевелево они встретились с разведывательным отрядом 126-й дивизии. Испанцы и немцы соединились.

Вместо того чтобы уходить на восток в леса, Эспарса хотел попасть в Новгород. Его целью были Муравьевские казармы, расположенные напротив Подберезья. Генерал фон Рокес возлагал на него двойную миссию: защищать южный фланг XXXIX корпуса вдоль Муравьевских казарм и отбросить советские войска от ворот Новгорода.

Продвигаясь на юг, к Руссе, солдаты Голубой дивизии попали под сильный обстрел. Части 305-й стрелковой дивизии Красной армии сдерживали их наступление. Продвижение противника остановилось. Испанцы остались на участке протяженностью в 10 км между рекой и лесом. Понтоны у Ударника не могли выдержать транспорт. Мины и сгоревшие мосты ограничивали продвижение по восточному берегу¹⁴⁸.

Легкий поход за славой все больше превращался в тяжелые будни войны. И врагом выступал не только противник, на территорию которого испанцы пришли как оккупанты. Если в штабе можно было вкусно и обильно поесть, то рядовые солдаты все чаще голодали. Потом они вспоминали: «Мы жили на сырой капусте, с риском выдергиваемой с минных полей»¹⁴⁹.

Битва за еду стала так же актуальна, как и борьба с противником: «Что такое голод, я узнал в дни осады Посада, когда туда невозможно было ни пройти, ни проехать. Автомашины вязли в снегу, от мороза бензин замерзал. Проблемы с едой были в Шевелево и в монастыре. В первые дни хлеб, смазанный маргарином, еще был. Он составлял основу нашего питания. Потом мы обнаружили поле неубранного мерзлого картофеля, но вскоре и он закончился. Главной нашей пищей были убитые лошади. Вся дивизия, находясь в России, пристрастилась к огурцам. Метод хранения их очень прост: их опускают в воду, а потом вытаскивают оттуда и едят. Здесь это традиционный рецепт.

Огурцы в Посаде нам очень помогли, они отвлекали нас от голода»¹⁵⁰.

Справедливости ради следует отметить, что в этой ситуации испанские солдаты оказались в том числе и из-за своей безалаберности. Они и сами это признавали: «Я вспомнил, как мы в Графенвере легкомысленно ели жареную курицу, восполняя этим недостаток железа в нашем организме. Там же немцы нам давали белые конвертики наподобие домино и банку консервов. Это был “рацион железа” на время крайних лишений, в случае осады, чтобы не умереть от голода. Во время подготовки марша на фронт распространились слухи, что “рацион железа” был впечатляющим, с шоколадом и мясом, которое не надо смешивать с картофелем и обжаривать в масле. Когда мы узнали о содержимом “рациона железа”, мы переглянулись, пожали друг другу руки, открыли эти белые мешки, ножом раскрыли хрупкие банки и все это в строжайшей тайне съели. Перед маршем проверили содержимое наших вещей, у многих неприкосновенного запаса не оказалось. Чиновников охватила волна паники, но никто из нас ничего не сказал. Эта тайна никогда не была раскрыта»¹⁵¹.

Из неприкосновенного запаса не были съедены только фруктовые конфеты, так как кто-то успел распространить слух, что они на самом деле являются слабительным¹⁵².

Конечно, на фоне неудач Красной армии подобные сложности могут казаться несущественной мелочью. Тем более в советской армии о них и не знали. Те красноармейцы, которые поверили немецкой пропаганде и перебежали на сторону вермахта, чтобы успеть разделить колхозную землю, были вынуждены несколько задержаться в непосредственной близости от линии фронта. За грядущее «освобождение от ига жидо-большевизма» нужно было заплатить. Поэтому эти пленные использовались в качестве тягловой силы в условиях бездорожья. Они тащили на себе запасы, выстраивали окольные пути через лощины у сгоревших мостов.

Воевать становилось все сложнее. Все чаще командиры были вынуждены вносить изменения в уже разработанные планы наступления. Муньос Грандес приказал Эспарсе расширять плацдарм, чтобы прикрыть южный фланг XXXIX корпуса. Нужно было продвигаться на восток к удерживаемому советскими войсками Отенскому. Они должны были соединиться с немецким подразделением, которое продвигалось по дороге на Шевелево. Только к 27 октября 30-му моторизованному полку подполковника фон Эрдсманнсдорфа удалось пройти через населенные пункты Отенский, Посад и Поселок к Вишере. Испанскую рекогносцировку отменили.

Майор Суарес Розелльо прибыл на командный пункт Эспарсы 22 октября. С 3-м батальоном 263-го полка он должен был держать сектор от Змейско до Шевелево. Предполагалось, что, пройдя через лес, они выйдут к берегу под Руссой, займут Ситно и Тигоду¹⁵³.

Выполняя приказ, командир батальона Роман скомандовал: «Вперед», и отряд из 30 человек пошел по открытому полю. Часть из них были убиты на месте, оставшиеся были вынуждены залечь. Галльяна, фалангист из Аликанте, выскочил с криком «Arriba Espana!» и погиб на поле.

Несмотря ни на что, 2-й батальон все-таки добрался до Ситно.

Поскольку операция наступления из Новгорода откладывалась, но не отменялась, фон Рокес приказал Муньосу Грандесу поддержать Эспарсу. Но командир Голубой дивизии сомневался в целесообразности всей этой операции. Эспарсе пришлось выкручиваться самому. К югу от деревни Ситно начались серьезные бои. Потери испанцев были велики: 9 офицеров и 71 человек рядового состава. Правда, при этом испанцы утверждали, что они не только смогли отбить ожесточенные атаки красноармейцев, но и, убив 250 человек, 400 захватили в плен¹⁵⁴.

Испанские солдаты на Восточном фронте стали элементом в пропагандистской войне не только между Советским Союзом и Третьим рейхом, но и между Испанией и Великобританией. Так, нацистский официоз, газета «Volkischer Beobachter» (Народный обозреватель) сообщила о том, что «отбивая советскую контратаку, испанская Голубая дивизия на северном секторе Восточного фронта отбросила врага с тяжелыми потерями и взяла несколько сотен пленных»¹⁵⁵.

Получить такие новости в Испании было счастьем для родственников добровольцев. В то же время британская радиопропаганда посредством передатчиков ВВС рассказывала страшные истории о судьбе Голубой дивизии в России¹⁵⁶.

Испанский фронт был разделен на 3 сектора: юг (Осес), центр (Роман) и север (Суарес Розелльо). Посты были разбросаны от Змейско до Шевелево. Ежедневно патрули прочесывали прифронтовую полосу, но, как отметил полковник Пиментель, ночью этот сектор «охранялся Провидением и глупостью врагов»¹⁵⁷. Ему было очень легко так рассуждать: советские войска были сильно обескровлены предыдущими боями и не рассчитывали на успех в наступлении. Однако Кляйнфилд и Тамбс утверждают, что «тактическая ситуация была против испанцев. Зажатые на отрезке 3 на 5 км между рекой и лесом, их линию обороны могли прорвать любой атакой из леса. Однако кромка леса была в 1 км от вершины невысокого холма и защищала Ситно – Шевелево от незначительного советского обстрела»¹⁵⁸.

Если верить американским историкам, испанцы одерживали блестящие победы, в том числе благодаря своему хоровому пению. «Потрепанные, но не уничтоженные, 848-й и 1002-й полки начали стягиваться. Русские медленно продвигались по лесным тропам, как бродяги. Их боевой дух был слаб, а жесткая борьба с испанцами сделала его еще слабее. Сигнальные трубы, костры и пение guripas, говорящее об их упорстве, пугали Иванов. Однако русские собрали достаточно сил, чтобы напасть на плацдарм. Остатки 848-го и 1002-го полков соединились, образовав 3 батальона. Они напали 27 октября, в понедельник, в 6.00.

Советские солдаты заняли деревню и берег Волхова. Испанцы попытались обстрелять советские части из артиллерийских орудий, но их пушки замерзли. Русские отступили, а в 19.00 постарались окопаться в 300 м от испанцев, но были загнаны в лес прицельным огнем и быстрой контратакой. Нападение постепенно прекратилось»¹⁵⁹.

Тигода и Дубровка стали целями Эспарсы. Он хотел использовать свежие силы 3-й роты 263-го полка и 2-й саперной роты в ночь на 28 октября.

Полковник Хосе Мартинес Эспарса в своей книге, которая вышла в Мадриде в 1943 г., так описывает начало этой операции: «Как выяснилось, Суарес обедал. Этого следовало ожидать. Свое пристрастие к еде и напиткам он привносил в любую кампанию. Но испанский стиль – дипломатия, а не агрессия.

– Вы начали атаку?

Вытерев рот салфеткой, Суарес спокойно ответил:

– Мы готовы атаковать без промедления.

– Тогда я предлагаю вам сделать это как можно быстрее. Осес уже начал и встречает жестокое сопротивление. Было бы весьма удобно, если бы вы атаковали одновременно»¹⁶⁰.

При этой атаке испанцы понесли потери: во 2-й саперной роте было убито 3 человека, а 13 солдат ранено. В самом начале 3-я рота «тетушки Бернардины» («тетушка Бернардина» – прозвище 250 резервного батальона) атаковала защитников Дубровки. Но как только легионеры вышли в тыл к красноармейцам, по ним открыли огонь. Продвигаясь вперед под падающими снарядами, испанские солдаты попали на минное поле.

Но, тем не менее (если верить испанским источникам), для атакующих все закончилось просто блестяще: «Затем легионеры сомкнулись. Они сражались яростно, как в марокканской кампании – «Женихи смерти» (слова из гимна Легиона «Los Novios de la Muerte». – Б. К.). Раненые, они смело шли на русских. 100 оставшихся красных быстро сдались»¹⁶¹.

На современных картах с трудом найдешь на берегах Волхова небольшое местечко со смешным названием «Муравьи». Однако из-за находившихся там Муравьевских казарм оно стало местом ожесточенных боев между немцами, испанцами и советскими солдатами.

Александр Добров так описывал начало боев: «В один из вечеров октября 1941 года к нам на наблюдательный пункт пришел командир стрелкового батальона капитан Белоусов. Он отозвал меня в сторону и сказал, что сейчас бойцы его батальона оставляют Дубровку и занимают оборону в Муравьях, а немецкие войска втягиваются в Дубровку.

Этот наш тактический маневр – оставить без боя Дубровку и закрепиться в Муравьях – был единственно правильным решением в той обстановке. Белоусов пояснил, что в его батальоне насчитывается всего тридцать активных штыков. Батальону были приданы пулеметная рота и несколько огнеметов. С рассветом противник будет атаковать Муравьи»¹⁶².

Утром следующего дня немецкие и испанские подразделения форсировали Волхов. Красноармейцы увидели следующую картину: «Метрах в двухстах от нас плотной цепью стоят во весь рост солдаты противника в черной эсэсовской форме. Рукава гимнастерок засучены до локтя. За первой цепью стоит вторая, за второй – третья…

Только вчера мы вели бои за Волхов, а сегодня немцы, самоуверенные, улыбающиеся, стоят уже на нашем берегу»¹⁶³. Но это было лишь самое начало вражеского наступления: «Налетели “юнкерсы” и давай нас бомбить, сменяя одну эскадрилью другой. Наш дом – весь в дыму и кирпичной пыли, снаряды рвутся в соседней комнате, под нами, на первом этаже, и над нами, на чердаке. Я ничего не вижу. Надо вести прицельный огонь, а видимости нет»¹⁶⁴.

Война как жестокий учитель всех расставила на свои места. Командиры, делавшие успешную карьеру в предвоенные годы, часто оказывались пустопорожними болтунами, а люди, на первый взгляд тихие и незаметные, – талантливыми руководителями. Оборону Муравьевских казарм возглавил политработник – политрук пулеметной роты Василий Павлов. Ему было 25 лет. «Он спокойно отдавал распоряжения своим пулеметчикам, указывал, на что следует обратить внимание в первую очередь»¹⁶⁵.

И вот он – первый бой с испанскими солдатами. «Справа от нас была открытая местность, а дальше, метров через 200, начинались кусты, переходящие в лес. На этом открытом и ровном пространстве не было ни наших, ни немцев. Между Муравьями и Дубровкой, примерно на пятистах метрах, была также ровная местность, где и развернулся наш бой. Перед Муравьями – наше минное поле.

В ходе боя ни одна вражеская бомба, а тем более артиллерийский снаряд, не пробила подвал. Обстрел же из окна очень хороший. И вот эсэсовцы совместно с “голубыми” (испанцами), а тех и других было по полку, решили взять Муравьи в лоб»¹⁶⁶.

Оборону держали чуть более 50 красноармейцев. Но правильный выбор позиции обороны способствовал тому, что наступление превосходящих сил противника стало срываться. «Впереди шли небольшие группы немецких саперов с задачей сделать проходы в нашем минном поле. А за ними двинулись цепи пехоты противника. Вступившая в бой наша артиллерия существенно проредила эти цепи и нарушила их стройность. В конце концов, из трех цепей пехоты противника осталась одна, собранная из остатков. Стремление противника овладеть Муравьями не ослабевает. И вот началась очередная атака – которая, уже со счета сбились. Противник приблизился к Муравьям настолько, что ему осталось сделать последний бросок. И тут дружно заговорили наши пулеметы. Все вражеское построение смешалось. Поле, до этого ровное, покрылось бугорками, как кочками на низком месте, – телами погибших незваных пришельцев»¹⁶⁷.

Испанские источники также признают особую ожесточенность боев около Муравьевских казарм: «Осес повернул на юг. Через минное поле лежали разрушенные Муравьевские казармы. Он стал думать, не пробраться ли ему туда ночью, пока враг приходит в себя. Он вспомнил о заминированном поле в Дубровке. Правы ли были военнопленные? Неужели красные так не уверены в своих войсках, что заминировали линию отступления на 5 км?

Розелльо тоже попал на минное поле около Тигоды. Русские заградили 3-му батальону 263-го полка путь на Никиткино. Атака стоила жизни одному офицеру и 40 солдатам. При этом батальон русских рассеялся, и было захвачено в плен 200 человек.

Осес рассматривал казармы в бинокль. Казалось, они были покинуты. Он двинулся туда в полночь, но там оказались русские – 1000-й стрелковый полк. С проклятиями Осес отступил. Русские отплатили тем, что обстреливали Дубровку всю ночь»¹⁶⁸.

Особое значение Муравьевских казарм становилось понятным не только красноармейцам, которые их обороняли, но и их противникам: немцам и испанцам.

29 октября Эспарса покинул Быстрицу и отправился в деревушку Лелявино, что находилась напротив Дубровки. Там он натолкнулся на Грандеса и фон Рокеса.

Испанцы с трудом продвигались по сугробам, которые покрывали минное поле. Офицеры шли впереди. Первая рота – правый фланг – шла на юг по берегу. Вторая рота – левый фланг – двигалась, меняя направление из-за мин и пушек, к Волхову.

Идущие впереди солдаты подрывались на минах, артиллерийские орудия обстреливали упрямых guripas. Капитаны Экхевария и Эскалера дошли до советской линии обороны только для того, чтобы быть отброшенными назад.

Эспарса и фон Рокес видели, как выжившие стояли на берегу под прикрытием берега. Они курили, болтали, ходили с флягами с русской водкой. Было так холодно, что водка замерзла, и ее приходилось бить о землю.

Осес снова скомандовал. Солдаты пошли зигзагом по минному полю. Группы по два и три человека смогли добраться до зданий, но их там уничтожили.

Вторая попытка также оказалась бесплодной. Легион застрял. Капитаны и лейтенанты были убиты. Горстка оставшихся солдат попыталась атаковать снова. Под руководством оставшегося в живых второго лейтенанта Лестона они вновь бросились под стены казарм. Все было напрасно¹⁶⁹.

Фон Рокес решил использовать традиционную немецкую методику образца 1941 г. и предложил испанцам: «Может быть, вы сможете взять казармы с помощью бомбардировщиков и тяжелой артиллерии?»¹⁷⁰.

Но с бомбардировщиками ничего не получилось. У генерала люфтваффе Келлера были свои серьезные проблемы над Тихвином, который упорно обороняли части Красной армии.

В этих условиях Осес передислоцировал силы на юг от Дубровки. Испанцы понесли очередные потери. Согласно их официальным данным, 2 капитана были ранены, 5 лейтенантов погибло, 2 лейтенанта были ранены, 2 сержанта убиты, 6 ранены, 21 солдат погиб, 82 ранены¹⁷¹.

Необходимо отметить, что бой за Муравьевские казармы – это очень небольшой эпизод действий Красной армии осенью 1941 г. Его результат скорее исключение, чем правило. Советские войска в целом воевали очень плохо. Этот тезис не требует доказательства. В противном случае бои шли бы не в 800 км от границы, а хотя бы в Западной Белоруссии. И солдаты, и командиры Красной армии во многом учились на собственных ошибках ценой тяжелых потерь. И здесь весьма поучительно вновь обратиться к американским авторам Кляйнфилду и Тамбсу, дать оценку их «объективности» в описании событий. Если советские солдаты проявляют хорошую выучку, действуют по обстановке, используют в своих целях специфику местности, то их действия называют «варварскими», «негуманными», «индейскими». Если же речь идет о растерянности необстрелянных новобранцах, то это, естественно, «традиционная тупая покорность Иванов».

С чувством раздражения они описывают деятельность советских ночных бомбардировщиков У-2: «Испанские костры привлекли внимание красноармейского воздушного флота. Легкий самолет появился над деревней Ситно, сбросил несколько бомб и улетел в направлении Новгород – Чудово. Самолет подлетел очень тихо. Находящимся на земле солдатам его звук напомнил треск мотоцикла, а потому он появился для них весьма неожиданно и изрешетил их трассирующими снарядами. Более крупные цели поражались ручными гранатами или легкими бомбами, сбрасываемыми из кабины самолета. Ночные налеты на испанские позиции guripas называли “La Parrala” (уличная проститутка). Как настойчивая проститутка, самолет нацеливался на спящих солдат»¹⁷².

Американские авторы ведут свое повествование не как объективные ученые, а как люди, безусловно, стоящие на стороне Голубой дивизии (а следовательно, и нацистской Германии). Даже трупы погибших красноармейцев для них не более чем элемент пейзажа. Вот как Кляйнфилд и Тамбс описывают дальнейший ход боев: «Пока легионеры напрасно штурмовали Муравьевские казармы, Суарес Розелльо пробирался лесом к Никиткино. Воюя подло, по-индейски, русские из 1002-го полка уничтожили приближающихся испанцев. Тем временем сибирское подкрепление зашло с тыла и заняло Тигоду.

Успех русских у Муравьевских казарм и контратака против Розелльо заставили Эспарсу задуматься об укреплении позиций. К 30 октября затянувшееся наступление стало сигналом того, что расширение Новгородского плацдарма сорвалось. 305-я красноармейская дивизия получила хорошее подкрепление из сибиряков – 9 батальонов, которые противостояли 4-м испанским. За 10 дней на плацдарме численность 2-го батальона 269-го полка и 3-го батальона 263-го полка сократилась на 50 %. Даже ослабив Новгород, 250-я дивизия не могла поддержать Эспарсу, чтобы продолжить свое дальнейшее наступление.

Несмотря на неудачи фон Рокес придерживался изначального плана – пробить брешь на Мете. Буш обещал подкрепление. Испытания на озере Ильмень и Волхове только распалили их. Бомбардировки пополняли список убитых. Раненые свозились в Кремль…

На плацдарме было тихо. Несмотря на приказ фон Рокеса от 1 ноября, Эспарса нутром чувствовал, что наступление закончено. Грязь замерзла, невозможно было окопаться, укрепиться и выкопать укрытия. Земля была как алмаз. Ее можно было только взрывать. Только русские с фатализмом, заслуживающим лучшей цели, казалось, были способны взрыть кирками и лопатами замерзшую почву “Матушки России”»¹⁷³.

В книге «Испанский легион Гитлера» война чем-то напоминает детскую игру в «войнушку». «Пока Эспарса ждал возможности продвинуться вперед, русским отдали приказ выкинуть его из населенного пункта. 2 ноября 305-я стрелковая дивизия, поддерживаемая тяжелой артиллерией, напала на Никиткино. Розелльо поднял добровольцев из Мурсии. С криками: “Ура! Ispanskii kaput!” на них шел 1002-й полк русских…

Томас Сальвадор и его артиллеристы были в избе. Они обнаружили, что пулеметы MG 34 замерзли, и стали их разогревать на печке. Сальвадор заметил русских, выходящих из леса. Его товарищи спали, устав стоять всю ночь в карауле, и даже вражеская бомбардировка их не разбудила. Он быстро растолкал своих соратников и открыл дверь. Сонные солдаты поставили табурет в проем двери и положили на него ружья. Из других изб высыпали оставшиеся испанцы, ныряя в недоделанные траншеи. Над их головами раздались очереди»¹⁷⁴.

Американские историки противопоставляют «героический индивидуализм» испанцев и «трусливую стадность» русских: «Русские подошли. Сальвадор был озадачен тем, как сражаются “Russkis”. Они стояли навытяжку, ожидая сигнала офицера. Никто из них не смел пригибаться без его сигнала, даже при беглом огне. Если бы тот замешкался или был убит, никто бы не пригнулся! Они бы либо выстояли, либо умерли, либо сдались. Для иберийского индивидуалиста такое скотское повиновение было непонятно. Однако его восхитило бесстрастное отношение к смерти во имя родины.

Русские были уже в 50 метрах. Одна группа, избегая огня противника, кинулась к соседней избе. Там была штаб-квартира 12-й роты. Испанские герои отбивались в рукопашной схватке. Пламенные мурсиане поднялись из окопов и сомкнулись, как единая могучая стена. Волна наступления разбилась. Все закончилось к 11.00.

Добровольцы смотрели на бегущих русских и весело кричали им вслед: “Otro toro! Otro torn!” («Впускайте другого быка!»).

Русских было убито 221 человек. Они, как огромные куклы, гротескно растянулись на расстоянии 30 метров от линии обороны 3-го батальона 263-го полка. У испанцев было всего 15 убитых и 50 раненых, включая 5 офицеров. Никиткино устояло, и боевой дух противника пошатнулся. Понеся огромные потери, русские ушли в лес. Временное затишье было примечательно холодом, а не огнем. Температура опустилась до 0 градусов по Цельсию. В ноябре стало еще холоднее»¹⁷⁵.

В воспоминаниях самих добровольцев события на Волхове выглядят не столь оптимистично, как об этом пишут американцы. Для Хуана Бланко наступившая русская зима чем-то загадочна, а чем-то страшна. «В операции у деревни Ситно, кроме страха, мы ничего не испытали. В первые дни ноября Волхов еще не полностью замерз. Мы шли к Ситно правым берегом реки, ступая по льду, который уже начал ее покрывать. Потом всю зиму мы видели беспомощную трагическую скульптуру замерзшей лошади. Когда река еще не полностью сковалась льдом, несчастное животное наполовину провалилось в воду, застряло, да так там и замерзло»¹⁷⁶.

Безусловно, этот автор стоит на позициях апологетики Голубой дивизии. И это неудивительно – его книга вышла в разгар холодной войны, в 1954 г. «Где-то в классических военных документах написано, что солдат никогда не должен оставаться пассивным, так как есть опасность, что это ослабит его воинский дух и физическое состояние. Поэтому наше общее мнение было таким: мы должны вести себя так, как будто бы противника и нет вовсе. Мы занимались спортом, рыли окопы, строили блиндажи, рубили дрова и т. д. К сожалению, когда это все закончилось, нам пришлось оставить Ситно и уйти в Посад»¹⁷⁷.

Но война для Хуана Бланко – это не развлечение и не вид спорта для настоящих мужчин: «Ночью каждое дерево становится потенциальным врагом. Каждый ночной час нам кажется вечностью. Ледяной холод в сочетании с тишиной и звуками леса напрягает нервы. Некоторые солдаты, охранявшие мост, были так напуганы партизанскими засадами, что им мерещились крокодилы, производящие шум в застывшей реке. На дороге и в лесу оставались разбросанные трупы красноармейцев, погибших в боях, которые прошли в начале ноября за мост.

На нашем пути были развешаны странные инструкции: “Вы следуете по пути, где находятся в сточной канаве трое русских, один из них с ружьем”. Или: “Вы идете по этой дороге, затем дома, в последнем доме – двое убитых”»¹⁷⁸. На войне гибнет не только противник. Навсегда уходят и друзья. На новгородской земле стали появляться испанские могилы. В первые дни боев они были единичными, потом же стали появляться целые кладбища. «Ситно – деревня с одним небольшим кирпичным зданием. На пологом склоне, что между домами и рекой, расположено кладбище добровольцев, погибших в борьбе с коммунизмом в этом районе. На каждой могиле было обозначено имя умершего товарища. Мы выполнили свой последний христианский долг перед ними. Ситно сохранится в моей памяти навсегда»¹⁷⁹.

Но, несмотря на то что испанский солдат всячески подчеркивает, что он является участником «крестового похода против безбожного коммунизма», действия его товарищей при отступлении сильно напоминают некий языческий поступок: «Когда красные занимают территорию сожженного нами Ситно, они получают лишь пепелища. И это не дикая месть, а чистое пламя в память наших погибших товарищей»¹⁸⁰.

Хочется вновь обратиться к страницам трофейного дневника фалангиста из Мадрида Антонио Руиса Куэста. Вот что он увидел в первые дни своего пребывания на фронте: «13.10 – Находимся в сараях, весь день чистим оружие. Все время идет снег.

14.10 – В 16.00 получили приказ о выходе на линию фронта. В 16.20 выступили. Все время идет снег. Очень трудно идти. Амуниция давит. Многие падают»¹⁸¹.

Холод и вши – это, конечно, крайне неприятно. Но испанцы воюют в глубине России, а перебежчики подтверждают надежду, что воевать осталось немного, хотя бои еще предстоят: «15.10 – На нашу сторону перешло 5 красных. Несмотря на холод, ползают вши. Русские перебежчики говорят, что готовится наступление.

16.10 – Неспокойный день на фронте. Сильная артиллерийская стрельба. Авиация тоже действует. Этот день для нашей дивизии является трудным днем. В нашей роте 6 человек убитых и 2 раненых»¹⁸².

Фалангиста Куэста, безусловно, радует количество пленных и перебежчиков. Но все чаще в его дневнике упоминаются фамилии погибших сослуживцев.

18.10 – Сильный холод. Один взвод нашей роты пытается переправиться на ту сторону реки, но безуспешно. Несем потери. Убит один солдат, ранены два сержанта и один капрал. Пропали без вести двое: Кальдерон и Фуенте Вехарано.

20.10 – Спокойно. Наша артиллерия обстреливает позиции русских. К нам перешло 70 человек с одним минометом. Получаем холодный паек на 3 дня: хлеб, масло, вино, коньяк и горох. Некоторые русские ожидают миномета, чтобы перейти к нам.

21.10 – К нам продолжают прибывать перебежчики. Один пришел с двумя винтовками. Русская артиллерия ведет ожесточенный огонь»¹⁸³.

Бои конца октября возрождают в испанцах оптимизм. Враг не так силен, а начальство обещает отличившихся представить к наградам: «22.10 – Получаем сведения, что 2-й батальон захватил 400 пленных и отбил все контратаки красных. Наша артиллерия продолжает обстреливать позиции русских. Получили приказ перейти на другую позицию. Сейчас вышли все боеприпасы. Через некоторое время получили 20 ящиков. Русские молчат. В течение ночи они не сделали ни одного выстрела.

23.10 – Затишье продолжается. 2-й батальон представлен к награде за свои героические действия в окружении, за выход из окружения и за принесенные противнику тяжелые потери. Он захватил 400 пленных, которые были в штыковом бою (перевод дословно) (Примечание переводчика Дятко. – Б. К.). Мы также понесли тяжелые потери.

24.10. – Наша артиллерия ведет сильный огонь по противнику. Ночью получаем приказ быть наготове, потому что 9 русских, которые перешли к нам с 9 пулеметами, сказали, что красные будут наступать.

25.10. – На фронте совершенно спокойно»¹⁸⁴.

Из дневника фалангиста видно, что к концу октября бои становятся все более ожесточенными: «26.10 – Вечером после сильной артподготовки наши части начинают наступать на деревню, которая находится на другой стороне реки. Деревня горит. Наши войска занимают деревню. 11-я велорота отличилась: она захватила 150 пленных и продвинулась на три километра. Сама рота потеряла 28 человек. Наши части готовятся к захвату красных казарм.

27.10 – Началась артподготовка. Наши войска атакуют казармы. Бой продолжается круглые сутки. Ночью полковник Эспарса приказал отступить. Мы понесли большие потери. Противник при своем отступлении оставил до двух батальонов убитыми. Наши войска вошли в соприкосновение с германскими»¹⁸⁵.

В коротких дневниковых записях начала ноября все чаще упоминаются новые жертвы. Счет уже ведется на тысячи: «2.11 – Идем по направлению к фронту. Через некоторое время нашу роту вернули обратно. Имеются сведения, что наша дивизия потеряла 4000 человек. В занимаемом нами доме лежит несколько убитых русских, они погибли от ручной гранаты, когда спокойно пили водку.