Kitobni o'qish: «Не предать время своё»
© Борис Кэм, 2022
© Интернациональный Союз писателей, 2022
* * *
«Порвались ли мои сети?»
Я никогда не видел деда: он умер за год до моего рождения.
Но я слышал много хорошего о нём. Первый ревкомовец, который участвовал в установлении советской власти на своей родине, будучи безграмотным, впоследствии вырос до секретаря Таттинского райкома, члена обкома. Известный в округе под прозвищем Сын Кёрегея, он обладал даром убедительного слова. На фотографии видно, как смуглый человек с пронзительным взглядом сидит, закинув ногу на ногу.
Когда я начал работать и устроился в городе, мне рассказали об одном случае.
Исполнялся год после смерти деда, когда студенты из моего родного села Крест Халджаи, обучавшиеся в Якутске, в один из вечеров во время дней Тангха1 собрались погадать на блюдце. Зажгли свечу. Решили вызвать старика. Блюдце и в самом деле начало двигаться: шурша по бумаге и стуча по столу, оно не спеша выводило буквы.
«Появилась ли прореха в моих сетях?» – спросил старик.
Тогда никто не понял, о чём речь. Спустя несколько лет один из моих земляков, поселившийся в городе, объяснил мне это так:
– В это время твоя мать была беременна тобой. Только позже я рассудил, что старик Кёрегей ждал твоего рождения, поэтому и спросил: «Порвались ли мои сети?» – То есть: «Появился ли мой внук на свет?»
Когда я стал работать в газете «Саха сирэ» и написал книгу, моё имя стало кое-где мелькать, некоторые из старейшин с моей родины говорили:
– Нохо, это не твоя заслуга, это способности Уйбана Кёрегея в тебе проявляются.
Поэтому иногда я думаю: «Может, дед из многих внуков выбрал именно меня, чтобы передать свой природный дар к творчеству?»
Наши родные места – это глухие верховья многих речек. Когда я изучал свою родословную, оказалось, что моим предком, вероятно, был человек, который сбежал с других краёв и поселился здесь. «Пусть место, куда я пришёл крадучись, будет называться Уеген, пусть место, куда я прибыл ползком, будет называться Сыылбыт!» – нарёк он новые места своего обитания.
Не говорю именно о себе, но в каждом роду саха есть передаваемый из века в век, из поколения в поколение – словно эстафета, – плывущий по волне времён особый дар творчества. И это, думаю, истина. Когда этот дар в одном из поколений кого-то выбирает и проявляется (как говорят саха, «высказывается»), то в мир приходят мастера, писатели и певцы.
Дар реки
Как человек, выросший возле реки, я всегда знал, что судьбы людей тесно переплетены с самой речной стихией.
В детстве, сидя на берегу, я часами наблюдал, как на водной глади возникают белоснежные буруны, бегут, вздымаясь и обгоняя друг друга… и пытался понять: куда они так спешат, откуда идут? И что означает этот бесконечный, нескончаемый бег?..
Река есть река – как единственная кормилица всей деревни, как полновластная мать, она распоряжалась судьбами людей по своему усмотрению: порой их щедро угостит, а иногда, наказывая, шлёт тяжкие испытания. А ещё вместе с могучими стволами поваленных лиственниц и засохшими корягами деревьев река играючи вышвыривала на берег человеческие судьбы.
Одна из таких историй, услышанная мной в детстве, по истечении лет как-то незаметно легла мне на душу, стала захватывать меня, терзать, – будто только она может раскрыть мне тайну, разгадку которой я так жаждал. Как необъяснимое даже самому себе стремление дойти до самой сути каждой вещи…
Однажды незнакомые люди, мужчина и женщина, молодые и красивые, с ребёнком на руках, сошли на берег с мимо проплывающего парохода. Ни с кем не разговаривали, ни с кем не знакомились, долго сидели на берегу, тихо переговариваясь между собой.
А затем усадили на камень маленькую девчушку двух-трёх лет, взявшись за руки, шагнули в реку и шли вглубь до тех пор, пока волна не накрыла их несчастные головы.
До сих пор неизвестно, кто и откуда они были, каким ветром их занесло и что послужило причиной такого отчаянного, безрассудного поступка. Как я потом слышал, никто даже не стал выяснять это и разбираться в случившемся.
Несомненно, подобное происшествие глубоко потрясло размеренную жизнь мирных якутских селян. Малышку же взял на воспитание старый местный рыбак Дайыла, назвав её Даром Реки.
Девочка оказалась необычной. Сдержанный и молчаливый её нрав будто скрывал глубоко запрятанную в душе некую тайну, какую-то скрытую печаль. Росла приёмная дочь Дайылы на редкость любознательной и умной, от остальных отличалась упорным стремлением к учёбе и знаниям. Запоем читала книги, словно пришла в этот мир с задачей – понять и обрести обширные познания.
Повзрослев, Дар Реки поехала в город на учёбу. Успешно окончив институт, занималась наукой, исследовательской деятельностью. Вышла замуж за парня из порядочной семьи с центрального улуса2 и родила двоих детей.
Однако что-то у неё вдруг пошло́ не так, и она стала часто прикладываться к бутылке. Слышал, как люди с жалостью говорили про неё: мол, талантливая женщина с превосходным умом, но не поладила с руководством, из-за чего стали её притеснять и выживать. Да, действительно, это были времена тоталитаризма, застоя и уравниловки, когда много умных и продвинутых людей, не находя выхода своим способностям, попросту спивались.
Дар Реки стали замечать в сомнительных компаниях, в кругу подозрительных хмельных людей. Её жизнь разрушалась на глазах, катилась под откос.
Перед смертью старик Дайыла, разыскав через знакомых блудную дочь, привёз её из города. Тогда-то я и увидел её. К слову, в то время я был уже студентом исторического факультета, изучал археологию, антропологию, проблему происхождения разных народностей. Особенно интересовали меня прошлое родного края, история возникновения коренных этносов нашего Севера. Может, поэтому меня так притягивала необычная жизнь Дара Реки. В её загадочной, необъяснимой судьбе я хотел отыскать ответы к вопросу, который я сам себе задавал.
Я думал: на этой нашей древней Серединной Земле ничего не может происходить просто так, всё, что случается, предопределено законами свыше. Так зачем, для чего наша матушка-река принесла эту странствующую в бесконечных поисках и скитаниях заблудшую капельку крови к нашим берегам?..
Бытует мнение, что все азиаты на одно лицо. Но, как известно, не бывает даже у одной матери похожих как две капли воды детей, – так и все национальности имеют свои отличительные черты. Это зависит не только от древности нации, природных и климатических условий, от смешения крови, но и от силы, от воли, от любви к жизни.
Я много читал наших знаменитых исследователей – Льва Гумилёва, Вацлава Серошевского, Владимира Иохельсона, Ричарда Маака – и могу утверждать, что неплохо разбираюсь во внешности моих сородичей… Могу даже попытаться распознать у случайно встреченного якута едва уловимые тюркские, китайские, эвенкийские, юкагирские черты…
Но обличье Дара Реки выходило за все эти рамки. Изумительная особенность воспитанницы старого Дайылы проявлялась не только во внешности, но и в природной грации, манерах и повадках.
Понятное дело, она была уже не та молчаливая и застенчиво-улыбчивая девочка, а женщина, познавшая тяготы и невзгоды судьбы. Но статная, высокая фигура, гордо посаженная на стройной шее голова, копна волос, ниспадающих на плечи, озорной блеск пронзительно-чёрных глаз, смелость и непокорность движений будто говорили: «Не трогайте меня! Я человек свободный. Буду жить как хочу, делать что хочу…»
Это меня покорило. Когда я смотрел на неё, то думал: «Где-то далеко, наверное, есть народ, провозгласивший своим богом Свободу и всеми силами стремящийся к ней. И вот капельку той иноземной крови течением реки прибило к нашим берегам». А сама её незавидная судьба и грустный взгляд невольно говорили о том, что свобода отнюдь не безгранична, что абсолютной свободы никогда не бывает…
Кого в молодости не посещали разные мысли, кто не забивал голову всякими бредовыми идеями?.. Рано или поздно приходит время взрослеть, меняя цели и жизненные ориентиры. Ты начинаешь строить свою жизнь, искать место под солнцем. И постепенно я перестал справляться о судьбе Дара Реки, а затем и позабыл совсем. Благодаря профессии журналиста часто путешествовал, ездил, знакомился и встречался с людьми из разных улусов.
Не помню, в каком именно году, но весной того года Якутия пострадала от страшного паводка. Великие реки Лена, Алдан, Вилюй, Колыма, Индигир, до сих пор мирно протекавшие по руслу, вышли из берегов и хлынули чёрным потоком к близлежащим деревням, неся гибель и разрушение. Огромные глыбы льда громоздились непреодолимой стеной и обрушились на село, сметая и кроша в щепки деревья, дома, заборы, вдребезги разнося всё на своём пути. Была объявлена тревога.
Я принимал активное участие в этих печальных событиях: летал на вертолёте со спасателями, фотографировал места наводнения, писал по долгу службы статьи… И в это время, находясь в северном улусе, случилось переночевать в одном доме.
Отец семейства был охотником, мать – учительница, уроженка центральных улусов – некогда перебралась на Север и вышла замуж. Меня встретили радушно, как и полагается гостеприимным северянам. С гордостью рассказывали о своих детях. Сыновья и вправду росли крепкими, здоровыми, умными. Один из них был силён в учёбе, многократно побеждал в республиканских олимпиадах, другой занимался боксом, стал чемпионом улуса среди своих сверстников.
Вечером, во время ужина, мы ждали их старшую дочь, которая немного задержалась на занятиях танцевального кружка. Наконец дверь отворилась, и девушка вошла в дом, уверенной поступью пройдя в свою комнату. Когда же она явилась перед нами, я просто потерял дар речи!
Передо мной стояла… Дар Реки. Нет, конечно, не она, но… Та же грациозная посадка головы на высокой, стройной фигуре, густые волосы, ниспадающие на плечи, тот же лукавый блеск во взгляде ярко-чёрных глаз, смелость и непокорность в движениях как будто говорили: «Не трогайте меня. Буду жить как сама хочу, добиваться как сама смогу!»
И мне вдруг стало легче – оттого, что получил некий ответ на мучившую меня загадку.
И почему-то вспомнил эпизод из детства: как сидел на берегу реки, наблюдая за белыми волнами, которые без устали бегут, струятся и вечно спешат куда-то. Как гадал, откуда они появляются и исчезают, обгоняя друг друга…
Танкычах
…Он с рождения был не хромым, а колченогим. Если наблюдать со стороны, походка была чрезвычайно занятной, можно даже сказать – забавной.
Хотя, конечно, ничего смешного в этом не было: сначала правая нога неестественно высоко поднималась, а потом с характерным громким звуком «тос!» опускалась на землю. При этом тело резко шаталось из стороны в сторону. Надо ли говорить, что парня ещё в детстве прозвали Танкычах3 – так народ саха одним метким словом описал то, что я рассказал вам в нескольких предложениях.
Всех городских жителей Танкычах разделял на четыре группы: те, кто смеялся над ним, те, кто сострадал, дети и старушка Марья. Первых и вторых Танкычах не терпел по определению: одних за насмешки, а вторых за жалость. И то и другое сидело у него в печёнках.
Вот, к примеру, такой случай. Выходил он однажды из автобуса, и в обычной сутолоке и давке его толкнули в спину. Нет, не нарочно, конечно, а случайно. Но как бы там ни было, Танкычах оступился и упал на асфальт. Хотел было сразу встать, но не рассчитал, и злосчастная правая нога описала в воздухе несколько круговых движений.
Стоявший рядом краснолицый человек в шляпе не удержался и прыснул со смеху. Женщина с сумкой рассердилась: «Хоть бы постеснялся! Ржёт стоит!» Подняла упавшую на землю серую кепку, отряхнула и подала Танкычаху. Тот, водрузив кепку на макушку, бросил на обоих мимолётный взгляд, в котором неизвестно чего было больше – презрения или отвращения, буркнул что-то типа «глаза бы мои вас не видели!» и поковылял прочь, впечатывая ногу в асфальт…
Разумеется, к детям или к старушке Марье он бы так никогда не отнёсся. Танкычах, конечно, уже давно привык к тому, что вслед ему смеются. Делал вид, что не замечает, как какой-нибудь десятилетний сорванец идёт за ним и пародирует его раскачивающуюся походку. Иногда, бывало, даже сам подыгрывал, чтобы посмеяться вместе с другими.
Марья – старушка-дворничиха с семенящим шагом, вечно недовольная, похожая на сердитую медведицу. Она ругалась на всех, кто проходил мимо, будь то солидный чиновник или обычный прохожий. Не говоря уже о ребятишках: для неё все они сплошь и рядом были лишь источником мусора и грязи.
Танкычах из дому выходил спозаранку – до работы было далековато. Обычно, когда он приближался к площади, уже успевшая подмести улицу старушка Марья сидела, надсадно кашляла и курила свои дешёвые папиросы. Чуть уставший и запыхавшийся, он с удовольствием пристраивался рядом, чтобы перевести дух, и весело приветствовал её:
– Доброе утро, Марья Петровна!
– Тоже мне скажешь – «Петровна»! Пусть твою Петровну собаки облают да кошки изгадят! – напускала та, как обычно, сердитый вид, затягиваясь папиросиной.
Затем, как ни в чём не бывало, начинался обычный разговор о погоде, ценах на продукты и т. д. Вскоре отдохнувший Танкычах откланивался.
– Премного благодарен за интересную беседу, Марья Петровна! – Он приподнимал кепку, делал лёгкий поклон и ковылял дальше.
* * *
Никто не знал, где живёт Танкычах, и вообще – чем дышит, о чём думает… А вот он, наоборот, знал о нас очень много. Этому, наверное, способствовала и его профессия.
Вот скажите – можно ли человеку в наше время обойтись без фотографий? Нет, конечно. Устроиться на работу – нужно фото, получить паспорт или другой документ – без официального снимка никак. Да и просто запечатлеть себя, любимого, с семьёй, с друзьями, чтобы сохранить в памяти дорогие и милые сердцу лица, – всё это тоже работа фотомастера, к встрече с которым вы готовитесь и идёте при полном параде.
И вот в фотоателье вас встречает Танкычах. Он проведёт вас в специальную комнату, где сияет яркий студийный свет, и усадит на стул. Пока вы жмуритесь и осматриваетесь, мастер будет ходить вокруг вас, внимательно разглядывать, осторожно поправлять ладонью выбившуюся прядь волос. Только потом подойдёт к старому надёжному аппарату, зафиксированному на видавшей виды треноге, и укроется плотной чёрной тканью.
Звучит щелчок затвора – и теперь вы пленник его волшебных рук и тёмной комнаты, где начиналось совершенно непонятное для многих священнодействие. Если вам повезёт, вы услышите звуки переливаемой жидкости, а то и отрывки песен, которые Танкычах напевает под нос.
Тем временем в чудесной комнате, где горит таинственный красный свет, в специальной ванночке с проявителем постепенно начинают проступать отдельные детали лица клиента. Особое внимание мастер обращает на переносицу, по обработке и чёткости которой можно судить о готовности фотопортрета в целом. Но это чисто механические моменты, которые мастер делает «на автомате». Самое удивительное заключалось в том, что на снимках Танкычаха люди представали именно такими, какие они есть на самом деле, без всяких прикрас и искажений. Будто неведомая сила делилась с ним тайной, которую клиенты хранили за семью замками.
А уж о том, что по только что сделанным снимкам он был в курсе ваших будней, и говорить не приходится. Придёт, допустим, какой-нибудь Иван Сидорович в строгом костюме, в отутюженной белой сорочке и аккуратно завязанном галстуке – всё честь по чести. Щёлк! Несколько минут – и из тёмной комнаты доносится разочарованный голос Танкычаха:
– Иван Сидорович! Ну как же это вы так…
– Да это я вчера с нужным человеком встретился… Пришлось посидеть малость, – мнётся Иван Сидорович. Ему явно неудобно.
– И как? Попало от супруги? – Танкычах представляет в своём воображении издёрганную дородную женщину.
– Есть немного… Пару раз шваброй достала, – Ивану Сидоровичу стыдно, он опускает глаза.
Завтра или через несколько дней Танкычах случайно встретит Ивана Сидоровича на автобусной остановке или в магазине. Тот, весь важный такой, отведёт глаза и сделает вид, что не заметил его. Но Танкычах-то знает, какими подношениями и прочими ухищрениями, а отнюдь не своей головой тот защитил кандидатскую.
Пять лет назад его умение видеть людей насквозь помогло органам задержать человека, совершившего тяжкое преступление.
Жила в городе девочка, которую звали Туораах4. Она и в самом деле напоминала миниатюрную птичку, готовую вот-вот взлететь. Никогда не шагала спокойно, а всегда весело подпрыгивала, и две небольшие косички тоже подскакивали в такт движениям юной хозяйки.
Танкычах её часто видел. Однажды он сфотографировал её и поразился тому, насколько чистой была душа девочки. На снимке не было никаких намёков на грусть и печаль, на плохие мысли, от снимка исходила лишь аура доброты и света.
– Будь серьёзнее, солнышко! – посоветовал Танкычах. – Ты уже не маленькая…
– А я вот мороженое хочу! – ответила Туораах без всякой связи.
Танкычах от неожиданности рассмеялся, а девочка вообще покатилась со смеху.
…Наутро её тело нашли под домом. Изорванная одежда была вся в крови. Танкычах видел, как, поставив гроб в машину с открытыми бортами, покойницу провожали в последний путь. Мать, выплакавшая за три дня все слёзы, сидела сгорбившись у печального гроба. Отец, широкоплечий мужчина, строитель по профессии, разбил в кровь свои огромные кулаки о железный кузов.
Спустя два года после трагического события в ателье заглянул высокий смуглый мужчина. У него были длинные руки, движениями которых тот безостановочно сопровождал свою речь. Видимо, привык, что его слушаются, и небольшое помещение фотоателье тут же наполнилось хриплым голосом бесцеремонного и даже хамоватого клиента.
– Эй, ты! Ну-ка, щёлкни меня поскорее! Начальству моё фото понадобилось, – заявил он требовательно и захохотал, обнажив крупные желтоватые зубы.
Заходя в тёмную комнату, Танкычах заранее почувствовал что-то, сердце нехорошо и тревожно заныло. Так оно и оказалось: из проявочной кюветы смотрели налитые кровью, рыскающие глаза клиента.
И он всё понял.
– Это же ты! За что?! – резко отшатнулся и вскричал Танкычах. Не дожидаясь, пока окончательно проявится лицо злодея, вытащил и порвал фотографию.
На следующий день, когда Танкычах явился к следователю, показал ему заново проявленный портрет возможного убийцы и рассказал, кто перед ним и где живёт, майор милиции ему не поверил. И он ушёл ни с чем.
Но через несколько недель уже весь город знал, что задержан бандит, убивший два года назад щебетунью Туораах…
* * *
Накануне весь день и затем всю ночь шёл дождь.
Разверзшиеся небесные хляби залили город водой. Танкычах пришёл на работу с опозданием, а его уже ждала незнакомка.
Молодая женщина сидела у окна, и у неё был грустный вид. Когда Танкычах настроил аппарат и сказал, что всё готово, достала из сумочки изящный костяной гребень, встала перед зеркалом и начала расчёсывать волосы. Неожиданно на пол с тихим треском посыпались серебряные горошины крупных бусин.
Танкычах наклонился, чтобы помочь собрать рассыпавшееся ожерелье, и только тогда понял, что это капли дождя. Ему стало неловко.
…На фотографии она улыбалась. Точнее, улыбались отдельные черты лица, а вот глаза… Они были полны печали.
– У вас нездоровый вид… Что вас тревожит? – прямо спросил Танкычах.
Клиентка откинула голову назад, поправила волосы и тяжко вздохнула.
– Не ладится…
– Что не ладится?
– Всё не ладится… Ребёнок болеет. Вечером не может заснуть от приступов кашля. Нет жилья. Снимаем угол у родственников. Тётка каждый день нудит, чтобы мы нашли себе другое жильё и быстрее съехали. Приходится терпеть…
– Тогда зачем уехала из района?
– Даже не спрашивайте! – Молодая женщина была готова вот-вот расплакаться.
Посидев и помолчав какое-то время, Танкычах произнёс:
– Я хочу помочь тебе.
С этого дня он потерял покой и сон. Утренние разговоры со старушкой Марьей заметно удлинились: в эти часы через площадь, ведя за руку маленького мальчика, всегда проходила та самая молодая женщина с печальными глазами.
– Не обращай внимания на то, насколько люди нарядно одеты, – тем временем мудрствовала Марья, затягиваясь папиросой. – Всё равно гадят и оставляют после себя мусор…
– Да, это так, Марья Петровна, – быстро соглашался с ней Танкычах, а сам искал глазами в толпе ту, что приходила в ателье.
Вскоре, как всегда ведя сына за руку, женщина возникала из толпы и проходила мимо него…
После этого Танкычах спешил на работу. Гасил свет, заряжал в фотоувеличитель отложенный в сторону негатив с прекрасной незнакомкой.
– Сегодня вновь видел, как ты проходила мимо, – начинал он полумистический разговор с незримой собеседницей. – Я сидел на деревянной скамейке возле такой полной старушки. Ты, кажется, не заметила меня…
– Я очень спешила, – отвечала невидимка. – Торопилась отвести сына в детсад. Мне так повезло, что знакомая там работает. Она просто выручила меня.
– Эта та самая высокая женщина в очках?
– Да. А вы откуда её знаете?
– Знаю… Квартиру-то другую нашла, сняла?
– В городе всё так дорого… Придётся и дальше мыкаться у родни…
– Ну, если что, приходи ко мне, – приглашал Танкычах. – Небольшой, но свой дом имеется. Поживёшь пока…
– Спасибо, – отвечала таинственная посетительница. – Вы очень добрый человек.
Неизвестно, сколько бы длилось это странное общение, если бы не случай.
Однажды Танкычах засиделся на работе допоздна и едва успел на последний автобус. Пассажиров было немного: пожилой человек в шляпе, трое парней с гитарой и ещё сидящие перед ним женщина и мужчина. Они о чём-то энергично переговаривались. Оказалось, что ссорятся – сердитый баритон постоянно перебивал тонкий голосок. Неожиданно мужчина вскочил, размахнулся и ударил спутницу кулаком. Та завизжала и прикрыла лицо руками. Когда она повернулась боком к Танкычаху, он с изумлением узнал в ней ту печальную женщину, которая приходила в ателье.
Ярость затмила его разум, Танкычах вскочил и что есть силы ударил мужчину авоськой с хлебом, которую держал в руках. Тот оттолкнул его руками, отчего фотограф отлетел и упал между кресел. Правая нога, словно заведённая детская игрушка, беспомощно и дробно начала стучать по металлическому полу автобуса…
История на этом не закончилась. Водитель вызвал милицию. Парни с гитарой посмеялись и ушли. Пожилой человек в шляпе сказал, что ничего не видел. А та милая незнакомка с грустными глазами заявила, что они сидели с мужем, мирно разговаривали, и тут неожиданно на них напал этот колченогий урод.
Танкычах передумал идти домой. Он вернулся на работу. Долго и молча сидел не двигаясь. Потом достал молоток и, хромая, подошёл к своему верному другу и напарнику, закреплённому на старой треноге, которому долгие годы доверял сокровенные мысли.
– Ты, оказывается, обманывал меня… – спокойно сказал он и ударил молотком по фотоаппарату.
Послышался треск разбитой оптики и жалкий хруст обломков металлического корпуса.
С тех пор Танкычаха в городе никто не видел.
А он и вправду много знал про нас…
Автобус цвета молока
…В Кёрелях пришла весна.
Все «прописанные» в Сосновке птицы вернулись из тёплых стран, куда полетели зимой, убегая от зимних холодов, и по-хозяйски начали обустраивать свои гнёзда.
Вскоре стали прибывать и парни, которых земляки два года назад проводили в армию. Деревенские каждого из них встречали с радостным возгласом удивления и внутреннего изумления: казалось, что в дальних местах службы их бессовестно заменяют и домой всегда возвращают совсем других молодых людей.
Первым с Костей встретился директор школы Василий Саввич. К нему, стоявшему в ожидании оказии до улусного центра, подошёл человек с небольшим чемоданчиком. Это был высокий молчаливый парень с подогнанной по ладной фигуре военной форме и красивой фуражке на голове.
Услышав обращённое к нему «Здравствуйте!», директор долго всматривался в лицо юноши и наконец произнёс:
– Костик, ты, что ли?
– Ну… – отозвался парень неожиданно густым баском и замолчал в неловком замешательстве.
– Смотри, как вымахал! Хорош… Чем планируешь заняться: учиться, работать? – спросил Василий Саввич, привыкший брать ответственность за судьбу каждого выпускника школы небольшого наслега5.
– Ну, пока ещё не знаю. Посмотрю… – ответил Костя.
От райцентра до Кёреляха всего лишь километров двадцать. Тем не менее по тряской разбитой грунтовке только в один конец дорога занимает час с лишним.
Костя сошёл возле дома. Пока отряхивался от пыли, жадно вглядывался в родную, знакомую до боли картину. Почерневший от солнца бревенчатый домик с жестяной крышей. Летний сарай, откуда он каждое утро, словно резвого скакуна, выводил свой двухколёсный велосипед, и протоптанная тропинка.
Чуть успокоившись, отворил решётчатую деревянную калитку. «Интересно, мать на работе или дома?» – подумал, а у самого опять забилось сердце.
Тяжёлая дверь поддалась легко и беззвучно открылась.
Мать мыла полы. Согнувшись, от чего выгнулась худенькая спина, то и дело поправляя руками синий ситцевый платок на голове, она очень старательно и быстро-быстро – будто торопилась куда-то – тёрла старой тряпкой выцветший деревянный пол.
– Здравствуй… Здравствуй, мама, – наконец произнёс Костя. Он простоял, как ему показалось, целую вечность, наблюдая, как мать моет пол.
Мать подняла голову. Выпрямилась, всё ещё держа в руках половую тряпку, с которой ручьями стекала вода, – как вся её боль, бессонные ночи ожидания, беспокойство.
– Сынок… Приехал уже? Как же так?! Сказали же, что вечером… Я ждала тебя вечером… – говорила она растерянно, а глаза жадно вглядывались в каждую чёрточку родного лица, будто припавший к долгожданному роднику путник.
– Да, попутка попалась…
– Как же ты вырос! Так на отца стал похож…
Тем временем из спаленки, услышав голоса, выпорхнула Маайыс – тоненькое воздушное создание с сияющими глазами. Увидев старшего брата, воскликнула: «Ой, Костик!» – и широко, во весь рот улыбнулась…
* * *
Незаметно пролетела неделя. Костя отдохнул от души: выспался, наелся маминых пирожков, вволю напился холодного молока и чувствовал себя прекрасно.
Одним солнечным утром он бодрым, уверенным шагом направился в контору местного коллективного предприятия. Подойдя к дверям, услышал, как председатель Печетов распекает на чём свет стоит двух молоденьких доярок: они где-то пропадали, и из-за этого коровы почти перестали доиться.
– Это же надо было додуматься! Никакой ответственности! Вы понимаете, что из-за вашего отсутствия у коров мастит развился, молоко пропало?.. Да вас к ответственности за это надо привлечь!
– Так вы сколько нам уже зарплату не платите! – буркнула, глядя в пол одна из девчат. А когда на миг подняла голову, показалось заплаканное круглое белое личико с глазами, подведёнными чёрным карандашом.
– Зарплата, зарплата… А вот твоя мать работала с утра до вечера и ничего о зарплате не говорила. И вырастила же вас как-то!
– Так времена тогда были другие, – тотчас послышалось в ответ.
Печетов не нашёлся, что ответить сразу, и начал нервно расхаживать вперёд-назад, пока перед ним неожиданно не возник Костя.
– Я насчёт работы пришёл… Мне работу бы…
Печетов оцепенел от услышанного. Он явно такого не ожидал. Было видно, что до него даже не сразу дошёл смысл этих слов. Лишь спустя пару минут его глаза засияли, а лицо расплылось в широкой довольной улыбке:
– Слышите?.. Вот это слова настоящего человека! Мы очень уважаем желающих работать! А кем бы ты хотел, сынок?
– Я в армии шофёром был. Дайте мне машину, вот я и буду работать на ней…
– Шофёром, говоришь… Ох, нелёгкую же задачку ты мне задал, браток… – Печетов почесал затылок. – Как раз у меня сейчас с техникой самая напряжёнка, можно сказать, полный швах! Совсем ничего нет.
– А вы дайте мне старый колхозный автобус, я его починю…
– «Старика», что ли? Ну, это вряд ли тебе по силам, – Печетов с нескрываемым сомнением вгляделся в лицо парня.
Костя лишь пожал плечами.
После этого разговора в бывшем гараже совхоза, доставшемся в наследство коллективному предприятию, стал допоздна гореть свет. Оттуда доносились звуки удара по металлу да Костины вздохи и кряхтение от нечеловеческой натуги.
Он даже спать перестал. Днями и ночами пропадал в гараже, разобрал вплоть до последнего винтика видавший виды автобус марки ПАЗ, который в Кёреляхе все любя называли Стариком. Наверное, в деревне не было человека, который хотя бы однажды не прокатился в допотопном по современным меркам пазике, уже давно превратившемся из обычного транспортного средства в железную летопись Кёреляха.
Через две недели колдовства Косте удалось завести железное сердце Старика. Вскоре он осторожно вывел его из гаража. Словно корова, выглянувшая на яркий солнечный свет после долгого пребывания в сумрачном хлеву, автобус, выползая из гаража, долго мигал и щурился потрескавшимися стёклами.
Постояв какое-то время, Старик похрустел ветхими «суставами», осторожно шагнул на землю и, укутавшись сизым дымком, покатил по пыльной деревенской улице.
Для деревни это был как праздник!..
– О-оо, смотрите, Старик едет! Это же наш Старик! – встречные прохожие светлели лицом, будто вспоминая каждый свою историю, и долго смотрели вслед автобусу.
За рулём, с измазанными по локти мазутом руками, важно восседал довольный Костя.
На его скромную просьбу помочь с покраской откликнулась буквально вся деревня. Печетов проникся всеобщей ностальгией, и его завхоз выкатил откуда-то заначку – канистру с белоснежной эмалью.
Но как нельзя одной покраской волос омолодить пожилого человека, так и Косте с его командой не удалось скрыть возраст пазика. Кузов старенького автобуса вмиг впитал дефицитную краску, но до конца белоснежным не стал, а лишь приобрёл цвет молока с кремовым оттенком.
Хотели покрасить изнутри. Но рука не поднялась: каждая хулигански выцарапанная гвоздиком надпись – на стенах, на спинках кресел и даже на потолке колхозного автобуса – оказалась неразрывно связана с далёкими, но такими родными, неизбывными воспоминаниями, что не было сил её уничтожить.
Вот, к примеру, на одном из самых видных мест в глаза бросается: «П.С.С. Н.И.И. Л.Т.А. – девушки фермы «Тёлен» и «Прощай, детство! Выпуск 72 г.».
Ферма «Тёлен» – это почти героическая история села. Как работали наши девушки-доярочки! Как говорится, молоко лилось белой рекой. Они становились передовиками производства, победителями всесоюзного соцсоревнования, делегатами съездов.
Далее следуют: «Едем на соревнования. Команда Кёреляха. 2.III-76 г.», а потом «С+Л = любовь».
Историю последней надписи знает вся деревня. Сидор и Люся дружили с седьмого класса. Люся с детства была очень обаятельной и располагающей к себе девушкой. Но так сложилось, что, когда парень служил в армии, она забеременела и родила ребёнка. «Дембельнувшись», Сидор с горя пропьянствовал всё лето, так что родные поспешили отправить сына в город – как говорится, от греха подальше. Теперь он там какой-то большой человек. Местные утверждают – когда Сидор с семьёй изредка приезжает в родную деревню, Люся на улицу носа не кажет.
«Мама, прости! Я обязательно вернусь!» Все знают, что это написал Сергей – единственный сын Федоры. Однажды, во времена пресловутого застоя, компания молодых людей крепко выпила, и, как часто бывает, по пьяной лавочке парни подрались. Наутро возле клуба нашли закоченевшее тело Миши Попова. Как умер, почему умер – разбираться не стали и всю вину повесили на Сергея. Потом деревенские шептались, что в пьянке-драке участвовали и отпрыск председателя совета, и сын бывшего директора совхоза, но к ответственности привлекли лишь сына одинокой беззащитной женщины.
Костя знал Сергея. Это был спокойный уравновешенный парень, улыбчивый и всегда готовый прийти на помощь. Он, казалось, ладил со всеми. Особенно его любила малышня, с которой тот нередко играл и возился. После уроков дети поджидали его возле дома и неожиданно нападали, забрасывая снежками. Сергей весело отбивался, затевалась кутерьма, и только потом, смеясь, он убегал домой. Счастливые ребятишки тоже расходились по домам.
Мать Сергея, всю жизнь проработавшая в местной бане и вырастившая парня одна, все глаза выплакала, каждый вечер умоляя директора совхоза и председателя сельсовета помочь сыну и не подводить его под срок. Но те были непреклонны, а потом и вовсе стали запирать двери, завидев женщину в окно. Суд состоялся в Кёреляхе, а потом парня увезли в райцентр. Вот по пути туда и появилась эта надпись.
Федора и до этого была не прочь опрокинуть рюмочку-другую, а случившееся и вовсе надломило её. Женщина спилась на глазах у всех. Она старалась под любым предлогом попасть в чей-нибудь дом. Переступив порог, просила налить или требовала «дать на бутылочку». И всё время плакала, причитала, что сына оклеветали, посадили ни за что в тюрьму. Смотреть на это не было сил. В конце концов все стали избегать её, и больше никто двери не открывал.
Незадолго до смерти сторожа Федору несколько раз заставали в гараже, где она при тусклом огоньке свечи неподвижно глядела на слова, нацарапанные сыном…
* * *
Старый пазик обрёл второе дыхание. Автобус цвета топлёного молока утром можно было видеть перед зданием конторы, в обед Старик находился в улусном центре, а вечером и вовсе в отдалённом сайылыке6 – летней ферме коллективного предприятия.
Однажды вечером, когда Костя с Печетовым возвращались после проверки покосных угодий, их остановила голосовавшая на обочине учительница якутского языка Марфа Петровна. Она попросила Печетова отпустить Костика, чтобы тот отвёз её нынешних выпускников в Дабаан.
Дабаан – любимое место отдыха молодёжи, расположенное примерно в десяти километрах от деревни. Здесь особая природа с невесть как образовавшимися в древности курганоподобными холмами, на пологих склонах которых по весне первыми в округе распускаются подснежники с невероятными по красоте сине-фиолетовыми цветками. Деревенские были уверены, что именно здесь растут лучшие белоснежные берёзы с самыми нежными, густо опушёнными молодыми клейкими листочками.
Разумеется, здесь же произрастают лиственницы с самой изумрудно-зелёной мутукча7. Они появляются на ветвях после долгой суровой зимы и издают неизъяснимый запах малой родины, преследующий человека на протяжении всей жизни, будоражащий кровь и жилы.
А на самом высоком холме, поражая величием и особой статью, высится громадная лиственница. Могучие нижние ветви уходят в сырую землю, будто недужный старец опирается на костыли. Никому неведомо, сколько ей лет. Местные утверждают, что растёт она чуть ли не с момента сотворения Срединного мира и появилась задолго до того, как люди основали Кёрелях. Даже если собрать воедино всех самых пожилых жителей деревни, за плечами которых семьдесят или восемьдесят, а то и вовсе все девяносто снегов, их морщин едва ли хватит, чтобы сравниться лишь с малой толикой глубоких складок, избороздивших толстую кору почтенного дерева. Вот какого возраста была эта лиственница!
Каждую весну здесь собираются ученики выпускного класса школы, чтобы посидеть с друзьями перед вступлением во взрослую и неведомую пока ещё жизнь. По неизвестно когда и кем заведённой традиции юноши и девушки пишут на бумаге сокровенные желания и тайные просьбы. Затем заветный свёрток кладут у подножия лесного патриарха.
Проходят дни. Благодатные летние дожди и осенняя мелкая изморось смывают чернила, и очередное послание в будущее впитывается в землю.
А уже следующей весной на кудряво-мохнатых ветвях прекрасной и могучей лиственницы, как и положено испокон веков на этой Срединной земле, вновь распускаются изумрудно-зелёные кисточки мутукча. Лесной великан вновь готов услышать и впитать секреты новых выпускников.
…Не успел автобус остановиться возле школы, как салон тотчас наполнился громкими голосами и смехом юношей и девушек. Старый пазик вмиг стал похож на волшебную жестяную банку, трещащую по швам от энергии молодых. Костя, наблюдая за ребятами в зеркало заднего вида, отметил, что знает многих из них – как-никак из одной деревни. Когда заканчивал десятый, эти, наверное, учились в шестом или седьмом классе. Сейчас сопливая ребятня выросла, вчерашние тоненькие ручки и ножки обросли мышцами, у многих прорезался басок и появился первый юношеский пушок над губами. А резко вытянувшиеся до этого фигуры девушек заметно округлились, напоминая бутоны ещё не сорванных полевых цветов…
Услышав чей-то озорной, заразительный смех, Костя повернулся и увидел Тууйю.
Он узнал её. Единственная дочка доярки-рекордсменки Варвары кочевала в детстве вслед за матерью и выросла на совхозных фермах, летниках-сайылыках. Рассказывают, что доить круторогих она начала, едва встав на ноги. По крайней мере, в пять-шесть лет Тууйа уж точно могла самостоятельно подоить корову.
Раньше, когда бытовал призыв «школа-производство-вуз», многие девчата получали после десятого класса направление в местный совхоз – отрабатывать обязательный год после школы. Они-то и рассказывали о девчушке в туго завязанной красной косынке, что помогала матери доить совхозных бурёнок.
Едва выглядывая из-за большого эмалированного ведра, которое крепко сжимала ногами в резиновых сапожках, маленькая Тууйа мастерски доила очередную корову. Ловкое движение коротких, округлых детских пальчиков – и, будто из открытого крана, в ведро лилось парное молоко. Как ни старались многие девушки постарше, но без опыта каждодневной дойки, после их натужных усилий из вымени едва вытекал тоненький белый ручеёк.
Тууйю теперь не узнать. Это уже взрослая девушка. В глазах зажглись опасные искорки, на которые вскоре, как мотыльки на свет, будут слетаться молодые люди. А ещё появилась особая интонация в голосе, которая выдаёт знающую себе цену красавицу, уверенную в том, что на неё обращают внимание, слушают.
По приезде в Дабаан на южной стороне пологого косогора, среди рощицы скромных берёзок, разбили лагерь. Парни развели костёр.
Вскоре в видавшем виды закопчённом ведре закипела вода. Ещё пара минут – и ощутился непередаваемый на лоне природы аромат свежезаваренного чая.
Наконец за скромной трапезой из домашней нехитрой снеди начались заветные разговоры о том, кто кем мечтает стать.
– Я в Петербург поеду, попробую в юридический, – заявил Стасик, поправляя очки. Сын учителей Халыевых был, видимо, одним из лучших учеников в классе.
Крепко сбитый, смуглый и очень спокойный по натуре Гоша Харбин сказал, что будет поступать в физкультурный. Никто этому не удивился, поскольку парень с детства занимался спортом, был действующим чемпионом улуса по мас-рестлингу8.
Зато одноклассники искренне удивилась словам взбалмошного, гораздого на всякие шутки и розыгрыши Мичила Мастахова, когда услышали, что он собирается стать экономистом. Впрочем, его семья была из крепких хозяйственников, они держали много скота, имели разную технику, так что вполне могли позволить себе учёбу младшего сына на платной основе.
Идущая на медаль круглая отличница Сардаана мечтала учиться за границей. Впрочем, это ни для кого секретом не было. Тууйа же сказала, что будет поступать в медицинский. Словом, все собирались учиться и покинуть родные места.
Костя, сидевший чуть в стороне и слушавший ребят, подумал: «А кто тогда останется в Кёреляхе?..»
Наговорившись, а потом сразившись в волейбол и в другие подвижные игры, ближе к едва обозначившимся сумеркам северных белых ночей решили вспомнить детство и поиграть в прятки. Пока водящий, закрыв глаза руками, считал до скольки-то, все разбежались, а Костя растянулся в салоне на сиденье, положив под изголовье телогрейку. Были слышны то топот чьих-то ног, то весёлый смех девчат и голоса парней. Ему было хорошо…
Только он задремал, как в дверях автобуса возникла запыхавшаяся Тууйа с улыбкой на губах. Её длинные густые волосы разлетелись и легли на плечи и высоко вздымавшуюся грудь.
– Костик, спрячь меня! – едва сдерживая смех, прошептала девушка. – Ну, скорей же!
Он огляделся по сторонам и, не придумав ничего лучше, сказал тихо: «Иди сюда». Поняв его жест, Тууйа присела на корточки между сиденьями. Костя накрыл её телогрейкой и положил сверху голову, мол, он дремлет. В салоне автобуса было тихо, и на улице тоже.
И вдруг Костя сквозь истёртую ткань старой телогрейки явственно почувствовал гулкое биение девичьего сердца. Ещё мгновение – и показалось, что их сердца бьются в такт, в унисон. Ему стало жарко, и с ног до головы окатила такая нежность, которую он доселе никогда не испытывал. В этот момент почему-то мелькнула мысль: «Я построю большой-большой дом, где мы будем счастливы», – а перед глазами чуть ли не наяву предстала картина стоящего на берегу речки с незамутнёнными чистыми водами просторного дома с сияющими на солнце окнами… У сэргэ9 пасётся белоснежная лошадь. Тут же невдалеке играют детишки, а одна из маленьких озорных девчушек чрезвычайно похожа на Тууйю…
Всё это в сознании Кости промелькнуло-пронеслось буквально в одно мгновение.
В это время кто-то вошёл в автобус. Это был Мичил, оглядывающийся по сторонам:
– Костя, сюда никто не заходил?
– Не-а… – нарочито медленно и якобы зевая протянул Костя.
…На обратном пути ребята дружно спели любимую всеми выпускниками якутских школ песню «Незабываемый десятый класс». Потом Марфа Петровна обратилась ко всем:
– Ребята, а теперь давайте вспомним наше олонхо10. Надеюсь, не забыли?
Стасик, изображая старого олонхосута, закинул ногу на ногу и затянул:
Сплетающий стройно
Словесный узор,
Сказитель седой,
Старик олонхосут,
Стоял однажды,
Окинув взором
Славное Эбэ Хотун.
И увидел он:
Здесь резвому скакуну
До серёдки пясти
Бархатистая достаёт трава.
Здесь будто девчата,
Накинув шелка,
Шествуют игриво
Берёзок ряды…
– Ноо! – дружно откликнулись ребята, поддерживая одноклассника и выражая, как предки в былые времена, одобрение и желание слушать продолжение олонхо.
«Ноо, – подумал и удивлённый Костя. – И как я раньше не замечал этого?»
А ведь так и есть. Берёзки, мелькающие за окном автобуса, сейчас действительно показались ему весёлыми, милыми девчатами, возвращающимися с фермы после вечерней дойки.
– А теперь про Туйаарыму Куо давай! – попросили одноклассники.
Долго уговаривать Стасика им не пришлось.
… И тут явилась она:
Светлолицая, стройная,
С восьмисаженными косами
Сама красавица Туйаарыма Куо.
Сияя, будто утреннее солнце,
Смыкая трепетные ресницы,
Сжимая нежные губы,
С щёчками, зардевшимися
Ярким румянцем,
Ступая, будто птица-стерх,
Оборачиваясь, будто птица-лебедь…
Костя подумал, что он уже где-то видел описываемую в олонхо девушку. Где же?..
И неожиданно понял, что это же Тууйа! И вправду она… Если она распустит чёрные как смоль длиннющие косы, если улыбнётся, весело, заливисто рассмеётся, а потом вспорхнёт и побежит-полетит по-над цветущим алаасом11, то она вылитая Туйаарыма Куо и есть…
* * *
Ближе к осени стало известно, что Костю по делам коллективного хозяйства командируют в город.
Семьи, у кого в столице республики были важные дела, или жили родственники, или чьи дети готовились там поступать на учёбу, пришли в большое возбуждение. Кругом слышались одни и те же речи: «Наверное, наш готовится к экзаменам, толком не питается», «А у бедненького моего наверняка деньги закончились. Поди, лишь кожа да кости остались…» И всё в таком же духе.
Надо ли говорить, что скоро салон автобуса был полон всякого рода домашних заготовок, бережно завёрнутых в несколько слоёв бумаги, и целлофановых пакетов, тщательно расфасованных по сумкам. Здесь были жареные караси, сметана, различные варенья-соленья и ещё много того, что обычно отправляют из деревни в город.
– Ты обязательно встреться с моей дочкой, а то она давно не писала. Разузнай, как она там живёт-поживает. Слышишь?.. Обязательно! – сказала Варвара, мать Тууйи, передавая Косте конверт с деньгами и вручая сумку с продуктами.
Наутро Костя ни свет ни заря отправился в путь. Прошло немало часов, прежде чем старый автобус цвета молока прибыл к берегу Лены, где в ожидании парома стояло множество машин.
Наконец подошла и их очередь. Пазик, заехав по узкой аппарели12 на борт, занял указанное ему место среди таких же пыльных, как и его Старик, уазиков, «нив» и «жигулей».
Ещё час с небольшим – и паром уткнулся в противоположный берег реки.
Управившись с делами, Костя развёз многочисленные сумки и пакеты по указанным адресам. На его счастье, большинство получателей обитало в университетских общежитиях Сергеляха, однако к дому, где проживала Тууйа, он добрался лишь к вечеру.
Шаги за массивными железными дверьми послышались лишь после того, как он позвонил несколько раз. Затем Костя почувствовал, что его внимательно изучают через дверной глазок. «Будто врага в щель амбразуры разглядывают», – подумал он.
Наконец дверь открылась, и показалось мужское недовольное лицо.
– Откуда я знаю, где она?! Шляется где-то по ночам… Каждый день одно и то же! – злобно отозвался хозяин дома на вопрос Кости.
«Где же мне найти Тууйю?.. Ведь мать девушки просила, чтобы я обязательно встретился с ней», – размышлял Костя, возвращаясь к автобусу. После недолгих раздумий решил на всякий случай съездить к традиционному месту сбора молодёжи – в парк.
…Ещё издали слышалось, как в парке гремит музыка. Видимо, был самый разгар танцев, и со стороны города постоянно подходили стайки девушек, ватаги парней. Некоторые открыто несли в руках бутылки пива. Музыка звучала безостановочно, и молодёжь, пройдя через арку, сразу вовлекалась в нескончаемый поток танцующих.
«Разве можно найти Тууйю в такой толпе?» – подумал Костя и присел на скамейку недалеко от входа, разглядывая проходящих мимо парней и девушек.
Внезапно из толпы танцующих выбежали две девчонки и, держась за руки, направились в сторону Кости. В той, которая ещё издали помахала ему рукой, он с удивлением узнал Тууйю.
Она сильно изменилась внешне. От роскошных длинных кос, за которыми девушка тщательно ухаживала, когда училась в школе, не осталось и следа. Вместо них лишь прямая чёлка и короткие пряди на висках и затылке. На ней была какая-то плотно облегающая одежда, из обуви – ботинки на толстенной подошве.
– Я сразу приметила твой автобус. Ты что, Костик, не узнаёшь меня?.. Это же я, Тууйа! – сказала девушка, заметив реакцию, которая свойственна людям, когда они не сразу узнают кого-то.
– Что с твоими волосами? – вдруг неожиданно спросил Костя, будто человек, застигнутый за неподобающим занятием.
– А что с ними?.. Отрезала. Сейчас такая мода. В городе все стригутся, у всех такая причёска.
«А какие длинные и густые были косы! – подумал Костя. – Наверное, их сожгли или просто выбросили, как мусор».
– Мать тебе деньги и продукты передала…
– Мама деньги с тобой отправила?! Бедненькая. Где же она взяла их?.. Наверное, заняла у кого-то, – девушка искренне удивилась, и Косте на миг показалось, что перед ним стоит прежняя Тууйа, которую он хорошо знал раньше.
– Деньги? О-оо, yes! Деньги – это хорошо! – воскликнула подружка Тууйи и даже подпрыгнула от радости. При этом её коротенькая кофточка полезла вверх, оголив белое незагорелое тело и узкую талию.
– Тут недалеко кафе есть. Пойдём, ты мне новости Кёреляха расскажешь, – сказала Тууйа.
Действительно, невдалеке, возле ларька, под открытым небом, стояли с десяток незатейливых столиков. Вокруг них толпилась молодёжь – они пили пиво, курили, разговаривали и громко смеялись.
Костя даже не успел заметить, как и у них за столом появились пиво и сигареты.
– Костик, у меня трагедия… Я экзамены провалила, вот и отрываюсь… – сказала Тууйа, наливая себе в стакан пива. – Только ты матери не говори.
– Поехали со мной, у меня как раз место есть…
– В Кёрелях, что ли?.. Что я буду там делать?! Опять коровам хвосты крутить? Ни за что! Хватит того, что мать всю жизнь из коровников не вылезала и ничего кроме скрюченных неподвижных пальцев не заработала… Выйду тут за какого-нибудь городского парня, мать перевезу, – неожиданно зло, будто ей в голову ударило выпитое пиво, отозвалась Тууйа.
Её подруга, уже опустошившая свою бутылку, затянулась сигаретой и сложила накрашенные губы бантиком, чтобы пускать колечками дым:
– Деревня… Дыра… Скукота… Как можно там жить без цивилизации?
В это время у Костиного автобуса остановился новенький джип ярко-красного цвета, из которого вышли трое молодых людей.
– О-оо, да тут «Мерседес-Бенц» стоит! – воскликнул крепкого телосложения парень, обходя старенький пазик вокруг. Он был в чёрной нараспашку кожаной куртке на голое тело, демонстрирующей его мускулистую грудь. – Ха-ха! И откуда тут такой красавчик появился?
– А ты купи! Говорят, сейчас такие старинные авто дорого стоят, – захохотал парень с длинным узким лицом, одетый в цветастую рубашку. Несмотря на сумрак, он был в модных затемнённых очках.
– Роберт с парнями приехал! – зашумели за соседними столиками.
– О-оо, Роберт приехал! – оживилась и подруга Тууйи. – Роберт! Роберт, покатаешь на своей машине?
– Если только вдвоём поедете, – ответил парень, бесцеремонно разглядывая Тууйю с ног до головы. Потом, обращаясь к своим дружкам, воскликнул:
– Пива мне! Пива! Пива!
На столе тут же загремела и выстроилась целая батарея из пивных бутылок.
– Так как же тебя зовут, красавица? – спросил Роберт Тууйю, наливая ей в стакан пива и разглядывая девушку сальными глазами.
– Туйаара, – ответила та, выгибая жеманно шею.
– Значит, ты Туйаарыма Куо? – рассмеялся Роберт, довольный своей шуткой.
– Может быть… Может быть… Ха-ха-ха… – неестественно громко рассмеялась Тууйа.
Эти слова будто полоснули Костю ножом по сердцу.
А его землячка и не думала останавливаться:
– Туйаарыма Куо… Конечно! Ха-ха! – девушка игриво склонила голову, затянулась сигаретой и, слегка отстраняясь от дыма, прищурила глаз.
При этих словах из олонхо Костя вспомнил, как возил на Старике выпускной класс Тууйи на Дабаан. Он пытался сравнить, сопоставить то милое создание с чёрными как смоль косами и лучистыми глазами с девушкой, которая сейчас сидела рядом с ним. И эти две картины никак не складывались в единое целое.
Где же настоящая Тууйа?
– Тууйа, тебе, наверное, уже хватит. Поехали, – сказал Костя.
При этих словах Роберт и его дружки уставились на него, будто только сейчас заметили присутствие ещё одного человека.
– Давай знакомиться. Я – Роберт, местный врач-реаниматолог, – Он протянул Косте руку.
– Костя. Недавно только демобилизовался. Сейчас приехал из деревни, мать Тууйи попросила привезти дочь…
– А-аа, вечный спор поколений! – насмешливо произнёс парень в затемнённых очках и положил Косте руку на плечо. Тот резко сбросил его ладонь и встал.
– Ты садись, садись. Чё вскочил-то?
– И в деревне тоже люди живут! – твёрдо сказал Костя и, почувствовав, что назревает неизбежное, прикинул, что самым крепким из компашки является Роберт. Если сразу вырубить его, то управиться с остальными труда не составит. В армии не раз приходилось защищаться, так что к дракам ему не привыкать.
И тут парни вскочили:
– Вали его!
– Ребята, перестаньте! – закричала какая-то девушка.
Костя, сжав кулаки, сразу двинулся в сторону Роберта и тут же сзади получил удар по голове. «Ах, сзади же…» – успел подумать, прежде чем второй удар по затылку свалил его на асфальт.
– Давай, по почкам его, по почкам! – парень в модных очках подскочил к лежащему на земле Косте, но Роберт остановил его.
– Стоп! Тормози. Тут полно свидетелей, пошли.
– Туйаарыма Куо, поехали с нами! – с этими словами двое парней подошли к Тууйе, которая сидела за столом, обхватив голову руками, взяли её под мышки и потащили в сторону ярко-красного джипа.
…Костя очнулся на холодном асфальте. Голова гудела, была ещё какая-то саднящая боль на щеке – видимо, ударился при падении.
Чуть приподнявшись, огляделся. Было тихо. Парк опустел. Лишь за ближайшим к нему столиком сидел какой-то смуглолицый мужчина.
– Куда все ушли? – спросил у него Костя и выпрямился, отчего закружилась голова и он чуть не упал. Хорошо, что рядом был стул, куда он и сел. – Тут девушка была, Тууйа… Вы не знаете, куда она делась?..
– Уехала со всеми.
– Куда?
– Известно куда… Ха-ха-ха… Эх, деревня, деревня… Вечно мы в хвосте, вечно мы в проигрыше…
«Неужели Тууйа…» – разные догадки, одна отвратительнее другой, полезли в голову Кости. Ему почему-то захотелось дать в морду сидящему напротив и хохочущему незнакомцу, а потом погнаться за ярко-красным джипом. Но куда?.. Где искать Тууйю среди каменных домов, высящихся со всех сторон, словно кочки на дне обмелевшей речки? Где искать её в лабиринте улиц и переулков, проложенных по всему городу, будто заячьи тропы в лесной чащобе? Где искать девушку, насильно увезённую уродами или уехавшую, поддавшись какой-то мимолётной слабости? Где?!
От бессилия Костя так стукнул по столу кулаком, что задребезжали пустые бутылки.
– Успокойся, друг. Не бери в голову. В жизни всякое случается. Лучше давай пивка попьём.
– Я не пью пива, – едва выдавил из себя Костя.
– Почему? Ты разве не якут? Пиво же – это всё равно что кумыс, и поэтому мы его пьём с удовольствием, – сказал собеседник и опять скабрёзно рассмеялся. – Я вот лично пиво люблю, – продолжал он разглагольствовать и налил себе полный стакан. – Нынче даже сенокос пропустил. Как приехал за продуктами, так и не уезжал. Ты вот скажи мне: как ныне трава-то, уродилась или нет?
Услышав о сенокосе, Костя вспомнил, что завтра они с Печетовым планировали съездить к сенокосчикам Иреляха – отвезти продукты, свежую почту, батарейки для радиоприёмников. И он почему-то успокоился, на душе даже легче стало. Бригада, наверное, заждалась их, они давно там не были. Он сегодня как раз накупил ящиками и мешками разных консервов, круп и макаронных изделий.
– Ну ладно, я поехал, – Костя вскочил и направился к Старику.
Первый же светофор на ближайшем перекрёстке встретил его красным светом. Пока ждал зелёный, кто-то громко постучал в двери автобуса.
Оказалось, что это запыхавшийся от бега смуглолицый любитель пива:
– Погоди, брат! Разговор есть.
Но тут загорелся жёлтый, и Костя захлопнул дверь. Едва разогнавшись, пазик снова упёрся в красное око следующего светофора.
– Да что же это такое! Дадут мне сегодня уехать или нет?! – воскликнул в сердцах Костя и нажал на газ.
Старый автобус, словно человек, которого трудно вывести из себя, недовольно взревел и, скрипя всеми суставами, резко рванул вперёд. Встречные машины едва успели отскочить в разные стороны.
…На последний паром Костя успел.
На реке было прохладно. Город постепенно начал таять в вечерней дымке, а прибрежные огоньки растянулись, словно разноцветные бусинки. Они напоминали Косте нескончаемую вереницу светофоров с красными «глазами».
Вскоре исчезли и они.
К восходу солнца Костя и Старик выбрались на свою дорогу. Вскоре перед их взором предстал небольшой алаас с глубоким круглым озерцом посередине и симпатичной берёзовой рощицей. Сочная трава уже была скошена, просушена и смётана в аккуратные стога. Милая сердцу картинка прикрыта лёгким флёром утренней дымки, вьющейся сизой лентой от края до края алааса. Салон чуть притормозившего автобуса тут же наполнился свежим воздухом и головокружительными запахами разнотравья.
«Прямо как прохладное молоко», – подумал Костя и, вдохнув полной грудью, ускорил ход. Белый автобус вспугнул дремавший посреди дороги косяк кобыл, они встали и рысью побежали прямо по дороге.
Костя пронзительно посигналил, озорно засмеялся и бодро помчался вслед за белыми лошадьми.
День истребления собак
Байбал, выпрыгнув из постели, внимательно посмотрел на будильник на столе, поёжился и, торопливо одевшись, вышел в прихожую.
На улице взвизгнули тормоза подъехавшей машины, хлопнула её дверь. Как только Байбал откинул крючок, в дом ввалился шофёр Бёккя и махом оказался в середине комнаты.
– Товарища командира! К истреблению врагов народа… – гаркнул было он во всю мощь глотки, но Байбал прижал указательный палец к губам и, сердито зыркнув на него, прошипел:
– Тсс! Все же спят. Опять орёшь… Охламон!
Бёккя затих с приставленной к виску ладонью и испуганно поглядел по сторонам.
Зайдя в комнату, Байбал вынес двустволку 16-го калибра и патронташ, наполненный патронами до отказа. Хлебнув из чашки холодного чаю, скомандовал:
– Пошли!
Первым убили Нялбика. Бедолага Нялбик, переночевав на чьём-то крыльце, деловито бежал по пустынной утренней улице, быстро перебирая короткими мохнатыми лапками, легко перепрыгивая через небольшие лужицы.
– Нялбик! Нялбик! Поди сюда! – позвал его Бёккя.
Пёс живо оглянулся, замер, затем посеменил к машине, откуда его окликнули.
– Нялбик! Нялбик! Нялбик!
Подбегая к людям, приветливо позвавшим его, Нялбик, счастливый человеческим вниманием, виляя задом, со всей мочи замолотил хвостом.
– Нялбик! Нялбик!..
Байбал в это время, прицеливаясь, пошёл навстречу. Грохнул выстрел. От чудовищного удара Нялбика швырнуло далеко в сторону. Он даже не пискнул. Подойдя поближе, парни увидели, что голова собачонки превратилась в кровавое месиво. Вид глаз, выскочивших из орбит и повисших на тонких ниточках нервов, был неописуем.
Взяв собаку за лапы с двух сторон, ребята закинули в кузов грузовика.
– Пала первая жертва революции, – проговорил Бёккя, забираясь в кабину. – Давай, поехали дальше.
Но Байбал не спешил. Он достал из кармана папиросу и пытался её прикурить. Но каждый раз, когда чиркал спичкой по коробку, та почему-то ломалась. Отбросив её, он шуршал коробком, пытаясь грубыми пальцами подцепить другую палочку. Наконец он всё же прикурил и выдохнул изо рта сизый дым.
Несчастный Нялбик! Он был само добродушие. Поэтому все в деревне охотно потчевали его: кто обглоданной костью, кто прокисшим супом. Так что он, как нищий былых времён, кочевал из двора во двор, ночуя там, где кормили.
В благодарность за еду пёс приволакивал одинокий старый сапог или найденный на помойке коровий хвост, отчего не раз схлопотал ругань хозяев. Особенно любили его малыши: когда мальчишки пяти-шести лет теребили его шерсть или пытались сесть на него верхом, он безропотно замирал, прижав уши и зажмурив глаза.
В ограду Титовых, что была изнутри обложена ровной, без единой щели поленницей колотых дров, они вошли, отворив решётчатую калитку, укреплённую стальной пружиной. Глава семейства в майке, туго натянутой на крепкий торс, чинил сети. Тоненькая молодая девушка в светлом платье, стоя перед террасой, покрытой свежей голубой краской, занималась стиркой, взбивая в тазу клубы мыльной пены и поправляя мокрым запястьем растрёпанные волосы.
– Ого, Байбал собственной персоной! – воскликнул Уйбан Титов, удивлённый вооружёнными гостями. – С кем это вы с утра пораньше воевать собрались?
Услыхав эти слова, Байбал растерялся и затоптался на месте. Порывшись в кармане, достал измятую бумагу.
– Уйбан, вот постановление сельсовета. В городе началось бешенство собак… так что депутаты решили ликвидировать в деревне всех собак и кошек.
– А-а, слышал, – спокойно ответил Уйбан. – Что поделать, убивайте… Шкуру-то хоть оставите?
– Нет, велено сжечь.
– Прекрасная шкура, я думал, получилась бы справная шапка.
Титовская собака и в самом деле оказалась редкостной масти. Шерсть была иссиня-чёрной и блестящей, словно кожа лакированного сапога. Когда хозяин привёл пса из-за коровника, крупный кобель-полукровка, хрипло лая на незнакомцев, начал рваться вперёд. Его большие клыки клацали, стуча друг об друга. Байбал взял на мушку голову привязанного к столбу пса и спустил курок.
Двор внезапно огласился отчаянным визгом и воем. Раненый пёс сперва упал, потом из последних сил дёрнулся к ним, но, будучи на привязи, не достал и забегал вокруг столба. Байбал щёлкнул вторым курком. В этот раз дробь попала жертве в круп. Пёс осел и, волоча задние ноги, визжа от боли, все равно тянулся вперёд. Сцена стала душераздирающей. Байбал в ужасе переломил ствол, достал из патронташа новые патроны и сделал третий выстрел. И только тогда собака умолкла.
– Эх ты, стрелять путём не умеешь!.. – Уйбан презрительно сплюнул.
Идя к калитке с подхваченной за лапы убитой собакой, они увидели дочку Уйбана: красивое лицо её было искажено судорогой отвращения, а с мокрого белья, зажатого в её руке, на землю лилась мыльная вода.
Затем настал черед сторожевых псов Аянитовых и Сидоровых, а также кота бабки Марыйи.
После обеда парни добрались до центра деревни. Когда пришли в дом дальнобойщика Игната, его семья, похоже, уже знала, зачем явились эти люди. Пухлощёкий мальчик лет семи-восьми, трёх-четырёхлетняя девочка, непричёсанная и неумытая с самого утра, сидели за столом и ложками ели из большой миски взбитые сливки. Их мать, ловкая и говорливая молодуха со светлыми волосами, гремела посудой в шкафу.
Когда Байбал перешагнул порог, дети перестали есть и впились в него чёрными глазёнками. Мальчик смотрел упрямо, а девочка – со страхом.
– Сынок, ну-ка отдай дяде Мохсогола, – сказала мать, заглядывая в комнаты. – Спрятали щенка, ищу-ищу, не могу найти, – продолжила она, подходя к гостю.
Байбал взял стул и уселся.
– Детки, отдайте Мохсогола. Не то он заразится болезнью и покусает всех… Р-рр…
– Уйди отсюда! Пахой дядя! – выкрикнула девочка и сердито взмахнула ложкой.
В тот же миг из спальни раздался звонкий лай щенка, услышавшего голос маленькой хозяйки. Мальчуган спрыгнул со стула и ринулся в комнату. Но мать опередила. Она вбежала туда, быстро вытянула из-под кровати чёрно-белого пёсика и привела на кухню. Мальчик вцепился в ошейник, пытаясь отнять друга у мамы, и громко заревел. Мать подняла щенка и бросила Байбалу:
– Хватай и беги отсюда!
Под дружный детский крик, плач и визг Байбал захлопнул дверь дома Игната.
Когда пришли к старухе Джебдей, та встретила их на крыльце крохотной избушки, глядя из-под приставленной ко лбу ладони.
Байбал выпрыгнул из кабины и направился к ней.
– Джебдей, есть разговор. Зайдём… – миновав бабку, потянул дверь, обитую пятнистой коровьей шкурой.
Внутри дома он взял тальниковый табурет, используемый обычно при доении коров, и уселся перед печью. Старушка зашла следом и, растопырив пальцы, оперлась ими о край обмазанной глиной плиты, как будто ей было холодно.
– Джебдей, потолковать надо… – повторил Байбал, не зная с чего начать. – Говорят, в городе началась эпидемия бешенства собак. Собаки от этого с ума сходят. Пришёл приказ о ликвидации собак.
– Ну и… – протянула бабушка недоуменно.
– Мы должны пристрелить твою дворнягу…
– Деточку мою? – она сощурила поблёкшие глаза.
– Твою собаку, бабка, собаку.
– Мою деточку? – переспросила та.
В это время, неслышно ступая тонкими ногами, к ней подошла жёлтая собака и ткнулась носом в подол её старенького ситцевого платья.
Несчастная Джебдей… Ведь во всей деревне не сыскать человека, который бы так страдал в жизни. Она и её супруг Лёгентей, умерший лет пять назад, остались бездетными, ибо все их ребятишки, как нарочно, один за другим умирали в раннем детстве. Потом они усыновили мальчика, но он вырос и – надо же такому случиться! – стал выпивохой да и сгинул без вести где-то в городе. Единственная живая душа подле неё – эта псина. О собаке она заботилась, будто это был человек. Варила ей отдельно суп, угощала жареным мясом и даже грела в тазу воду, чтобы искупать.
– Вот такие дела, Джебдей. Что тут поделаешь. Ради здоровья людей надо…
Старуха молча стояла, теребя кончик платка. Нависла тягостная тишина. А потом послышалось тихое всхлипывание.
– Ох, не могу я так! – Байбал смял папиросу, вынутую из кармана и, кинув её перед печкой, выскочил вон.
Бёккя, сунув руки в карманы синих «треников» с белыми лампасами, со свистом пинал колесо грузовика.
– Враги народа оказывают сопротивление? – хохотнул он, завидев дружка.
– Какой ты всё-таки пустобрёх! Разве можно смеяться над бабкой? Иди, сам попробуй уговори её… – заорал на него Байбал.
– Слушаюсь, господин генерал! – Бёккя принял стойку «смирно», козырнул и строевым шагом двинулся к избушке.
Немного погодя он вышел, ведя собаку на поводке. Увидев, что напарник привязывает пса к столбику с бельевой верёвкой, Байбал рявкнул:
– В лес! В лес отведи!
…После убийства питомца Джебдей, садясь в кабину, Байбал оглянулся на жилище старухи. Дом сиротливо, с укором глядел на него тёмными окнами. И как балабол смог убедить бабку? Потом подумал: наверно, она уже смирилась, ведь подлая смерть без всякого спроса, как и они, постоянно отнимала у неё близких.
К старику Дарыбэну, жившему на самой окраине села, они прибыли к вечеру.
Дед был у себя. Сидел перед амбаром, задумчиво опершись руками о колени. Рядом лежал верный Сындыс. Некогда прославленная охотничья лайка, помогавшая хозяину добывать пушнину и крупного таёжного зверя, теперь состарилась и доживала последние дни, как никчёмная дворовая собака. Единственным её занятием было дремать весь день, выбирая пригретые солнцем уголки двора. Когда старик звал поесть, пёс лениво подходил к кормушке и нехотя ел. А потом снова ложился спать, свернувшись калачиком.
– Сындыс, слышишь, по твою душу пришли, – сказала Анна, жена Дарыбэна, узнав у парней о цели их приезда.
Тот приподнял голову и, с презрением посмотрев на Байбала и Бёкку, опять опустил её на передние лапы. Дарыбэн промолчал. Встав, он отряхнул штаны. Потом вынес из дома большую связку ключей, отпер амбар и вытащил оттуда одностволку. Вопросительно взглянув на Байбала, дед направился к лесу.
Сындыс – и как он про это узнал, ведь лежал с закрытыми глазами? – тоже поднялся и, опустив хвост, медленно поплёлся за хозяином.
«Кажись, старик сам решил прикончить пса…» – подумал Байбал, провожая старого охотника и его мохнатого напарника долгим взглядом.
Дарыбэн и Сындыс по знакомой тропе, исхоженной ими сотни, тысячи раз, дошли до опушки леса и исчезли в тёмной чаще разлапистых лиственниц.
Ноша
Нэс Чахов неслышно отворил дверь кабинета психолога с надписью «Уйулга»13 и вошёл внутрь. На левой стене висел дэйбир14 из волоса белого коня. На правой стене из красивой рамы по-хозяйски взирал на комнату портрет Ил Дархана15.
Перед окном сидела хрупкая молодая женщина с длинными волосами, бледным лицом и большими чёрными глазами. Она что-то писала.
Нэс подошёл к ней и только открыл было рот, чтобы пожаловаться, как та быстро махнула рукой и сказала: «Знаю, знаю». Встав, она открыла дверцу шкафа и вынула оттуда старинную деревянную понягу.
Нэс с детства знал, что это за штука. Это был дедовский «рюкзак», сделанный из изогнутых палок. Его дед, охотник Бэдэр Уйбан, навьючив на такую раму все снасти, оружие и припасы, крепко привязывал и, взвалив ношу на плечи, надолго уходил к далёкому горному хребту за добычей. Возвращался усталый, грязный, весь обросший щетиной, принося на спине пушнину, мёрзлых зайцев и сохатиное мясо…
– Нэс Петрович, вспомните самую большую ошибку, совершённую вами в последнее время, – сказала девушка.
Нэс, вспоминая, напряг мозги, и перед его глазами – как из тумана – всплыла сцена, когда он пьяным пришёл домой…
Он прямо наяву увидел разгневанное лицо супруги, а в ушах раздался звон посуды, бьющейся о кирпичную стену. Тотчас что-то очень тяжёлое, словно большой камень, со страшной силой навалилось на него. Нэс охнул, будто кто-то ударил его под дых, зашатался, хватаясь пальцами за край стола… И, промахнувшись, позорно шмякнулся перед хозяйкой кабинета навзничь.
– Уф, что такое? Что со мной? – поднявшись с пола, Чахов очумевшим от испуга взглядом оглядел комнату.
– Просто я немного отрегулировала и подтянула вам совесть. «Карма» называется, – будничным голосом спокойно отозвалась девушка. – Да-аа, грехов у вас поднакопилось достаточно. Как же так, убай?16 – её светлый распахнутый взгляд озарил мужчину.
Ослеплённый её чистыми глазами, Нэс зажмурился и опустил голову.
– Как мне быть теперь?..
– Всё зависит от вас, Нэс Петрович. Надо работать над собой, постепенно избавляться от жизненных ошибок – тогда груз на вашей совести станет легче.
Выйдя от психолога, он медленно поплёлся по улице. Перед ним будто пронеслась вся его жизнь. Слыл он человеком вроде неплохим. Жену любил, детей воспитал, начальство уважал… По праздникам даже грамоты получал…
На полпути домой на краю улицы гордо стоял винный магазин, привлекая прохожих огромной, яркой вывеской. Наверное, от сильных переживаний Нэс Петрович не заметил, как ноги сами понесли его туда.
Но как только он вошёл и кинул взгляд на желанные бутылки, выстроенные на полках, неожиданно колени подогнулись, будто кто-то всей тяжестью навалился на него, отчего мужчина еле успел схватиться за железную дверную ручку и повиснуть на ней.
К нему подбежал парень-охранник:
– Что, батя, плохо тебе?! Я щас «скорую» вызову…
– Нет-нет, пожалуйста, выведи меня на улицу, на воздух… – выдохнул Нэс взволнованно.
Охранник кое-как отцепил его пальцы от дверной ручки и, поддерживая за спину, бережно вывел наружу.
– Уф! – Нэсу Петровичу стало полегче.
Парень проводил его до остановки автобуса.
Когда он отпер дачную калитку, сторожевой пёс Князь взвизгнул и принялся радостно скакать, гремя цепью. Оказывается, он давно не кормил его.
Нэс подошёл к нему. Вытащив из пакета колбасу, отломил половину и дал псу. Тот разом проглотил. Пришлось отдать и вторую половину.
– Князь, как нам дальше быть?.. Когда мы заживём как люди? – спросил хозяин.
Пёс привычно подал ему переднюю лапу и посмотрел на него круглыми жёлтыми, почти человеческими глазами, словно говоря: «Что делать? Нет у нас больше выбора. Надо нам обоим превращаться в людей…»
Войдя в дом, мужчина долго сидел в полумраке, не зажигая света. За стеной осенний сильный ветер сильно громыхнул жестяной крышей, – как удар шаманского бубна. Нэс вздрогнул. Сорванные жёлтые берёзовые листья, приплясывая и кружась, пролетели за оконным стеклом.
Что ж, пришло время оглянуться назад. С чего всё началось-то?..
…Нэс защитил диссертацию. Это был итог многолетних и сложных научных исследований. Назывался труд солидно: «Роль травы осоки в повышении продуктивности быка-производителя якутской породы».
После защиты он прибежал в рабочий кабинет, развалился в кресле, переводя дух и вытирая пот с лица, как вдруг ворвался Ылахов.
– Отлично, брат! Прекрасная защита! Поздравляю! – он энергично схватил его руку и потряс. За ним пришли, сияя от радости, лаборант Сергей и вечный кандидат наук Ким Ильич. Девушки с первого этажа принесли торт с надписью: «Талантливому учёному».
То было только начало.
К концу рабочего дня все отправились в ближайшее кафе. А потом он опомнился тут, на даче. Из тумана воспоминаний выплывало, как компания гудела несколько дней, восторженно чествуя виновника торжества. Каждый вечер появлялись всё новые весёлые лица, звучали застольные песни, сумбурные речи. Нэс даже боялся посмотреть на календарь. Каждый перелистанный день означает прогул!
И вот в одно похмельное утро Нэс обнаружил на столе исписанный листок, прислонённый к пустой бутылке, – с заголовком «Последний шанс».
Текст гласил: «Нэс Петрович, опомнись! Приди в себя! Я поговорил с директором. Если ты с понедельника выйдешь на работу, он простит тебя и зачтёт прогулы как отгульные дни. – И номер телефона. – Обязательно позвони. Тебе помогут».
Значит, приходил Серафим, лучший друг из числа коллег.
Чтобы поймать последний шанс за хвост, Чахов и сходил сегодня в офис «Уйулга».
Последний шанс…
Он вообразил себе свет чистых глаз давешней девушки, они, словно фонарь, высветились из полумрака деревянного дома, как будто спрашивая: «Как же так, Нэс Петрович?»
Нэс внезапно встревожился. Уже был вечер. Рабочий день закончился. Скоро с шумом-гамом ворвутся к нему голосистые «друзья-товарищи». Надо прикинуться спящим.
И точно: только он запер дверь изнутри, как брякнула калитка двора. Князь лениво гавкнул на старых знакомых, затем раздались хохот и возбуждённые голоса.
В дверь постучали.
– Петрович, гроза науки, богатырь мысли! Уруй Айхал!17 Открой! Мы тут поесть-попить принесли…
«Ох, надо выдержать!..» – Нэс натянул одеяло на голову.
Стучали довольно долго. Потом послышались слова дружков:
– Однако, болеет после вчерашнего. Оставим ему на опохмел… Завтра сам спасибо скажет…
Проснувшись утром, Чахов почувствовал, что здоровье его окончательно пошатнулось. Голова ощущалась чугунной. Сердце было готово вырваться из груди. Руки тряслись.
Он открыл дверь, вышел на крыльцо и обомлел. Прямо против него на табуретке стояла наполовину пустая бутылка водки, вся блестя и сияя в лучах яркого утреннего солнца.
– О-оо! – Нэс сглотнул слюну, и… тотчас тяжёлый груз со страшной силой припечатал его к земле.
Нэс оказался на четвереньках. Попытался подняться. Бесполезно. Пробовал поползти – никак. Видимо, судьба ему весь день стоять, как четвероногое животное, перед этой сверкающей бутылкой, пока кто-нибудь не придёт и не спасёт его…
Долго стоял. Кажется, час прошёл. Наконец он догадался кинуть в бутылку сапогом, который нащупал около себя.
Первый не долетел. Бросил второй сапог. Промахнулся. Оглядевшись, увидел почти на расстоянии протянутой руки камень. Достать бы его! Промучившись изрядно, он подцепил камень пальцем. Пока барахтался, от усилий вспотел.
Хоть бы не ошибиться! Это последний шанс. Собрав остатки сил и сосредоточившись, Нэс Петрович швырнул камень… Раздался звон разбитой бутылки. Водка вылилась на табурет.
– Уф! – со спины его тут же свалился тяжёлый груз.
Дождавшись автобуса, он поехал в город. Так, сначала сходит в баню. Потом отправится на работу, дабы разведать ситуацию, и лишь затем – домой…
Проехав пять-шесть остановок, Нэс приблизился к городу и вдруг на остановке увидел Тараса, своего студенческого товарища, с которым судьба развела лет двадцать назад.
В кожаной шляпе, с портфелем на коленях, тот сидел на скамейке в ожидании автобуса. И сейчас же на плечи Чахова опять стал давить прямо-таки непосильный груз…
– О горе мне! Как же так?! Выходит, каждое моё телодвижение чревато грехом! Так и жизни человеческой не будет… – разозлился Нэс.
Он попытался вспомнить вину перед Тарасом…
И вспомнил. На пятом курсе, в конце апреля было дело. Они не стерпели азарта и по последнему рыхлому льду перешли Лену, чтобы поохотиться на первых уток. А был как раз разгар зачётов. Увлечённые охотой, они опоздали и не смогли вовремя переправиться на тот берег. Начался ледоход.
Это был конец. Их ожидало отчисление.
Дело приняло нешуточный оборот. Тараса выгнали, а Нэс остался. У него был дядя, высокопоставленный чиновник. Он вызвал его и жёстко сказал: «Пойдёшь со мной. Мать твоя покою не даёт…»
Держа подстреленного селезня за голову, он понуро стоял перед деканом.
Увидев приношение, декан страшно разгневался. Но у него была красавица-жена лет на двадцать моложе его. Выплыв из комнаты, она нежным голосом воскликнула: «О, уточка! Как я хочу утиного супа», – и суровый муж сразу обмяк. Встреча завершилась мирным договором и рукопожатием, после чего радостно выпили по рюмке коньяка.
…Чахов еле-еле выполз из автобуса, бочком подобрался к скамье и сел рядом с Тарасом.
– Друг, не узнал, что ли? Я же Нэс, мы вместе учились.
Тарас весь просиял от радости и раскинул руки для объятий.
– Погоди, Тарас… Я очень виноват перед тобой. И мне нужно покаяться…
– О чём ты, друг?
– Помнишь, как мы на пятом курсе отправились на утиную охоту?
– Ха-ха, отличная была охота… Если бы мы тогда не опоздали… – Тарас ударил кулаком по ладони.
– Слушай, а ведь я тогда не был отчислен… – Чахов потупился.
– Как?.. Ты окончил учёбу?
– Да… и теперь прошу у тебя прощения за это…
– О, ну ты даёшь! – захохотал Тарас. – Я про это позабыл давным-давно… Ну что ты за человек!
– Так ты прощаешь меня?..
– Конечно! Как мне не простить товарища, с которым провёл лучшие студенческие годы?..
И как только он это сказал, с плеч Нэса рухнула тяжесть весом с гору. Ему сразу стало легко.
Они ударились в воспоминания о молодости, рассказали друг другу о житье-бытье. Не заметили, как мимо них проехало три-четыре автобуса.
Вот как бывает! Жизнь ведь прекрасна. Жизнь – удивительная вещь. И всякое случается на её протяжении.
Я потом несколько раз видел Чахова по телевизору. Он выглядел совсем другим человеком. Помолодел. Постройнел. Слыхал, что он стал видным активистом по экологическим вопросам и ярым защитником природы. Как-то даже слышал его выступление на митинге.
«У человека есть неоплатный долг перед матерью-природой и отечеством. Потому он обязан жить по совести, быть щедрым и справедливым, как всё живое вокруг…» – произнёс тогда Нэс Петрович.
И я подумал, что у каждого из нас есть своя невидимая ноша. Глаза, следящие изнутри.
И это никогда не покидает человека.
Bepul matn qismi tugad.
