Kitobni o'qish: «Пять писем сельского священника»
Рукопись «Пяти писем» была найдена нами среди набросков Аллы Флоренской. Мы не знаем её автора. Им может быть и сама Алла, и мадам Жирардо, её парижская домохозяйка, и, наконец, неизвестный сельский священник.
О. В. и К. М. Поздеевы
Вместо предисловия
Наша деревушка совсем небольшая, настоящее захолустье. Парижане к нам не заглядывают: ничего примечательного в нашем приходе не обнаружить. То, что роскошный чёрный «Мерседес» месье К., сломался на просёлочной дороге напротив хутора пожилой мадам Пейсак, невозможно объяснить иначе как волей случая.
Машину, в ожидании механика из ближайшего города, отбуксировали на нашу центральную площадь — ту самую, где для коров устроена большая крытая поилка. Но то, что самому месье К. в ожидании завтрашнего утра рекомендовали переночевать у меня грешного, воистину, объяснить невозможно.
Впрочем, возможно: злым языкам я известен как «автолюбитель». Не оттого, разумеется, дали мне это прозвище, что сам я владею автомобилем: при моих более чем скромных доходах об автомобиле не может быть и речи. Дело в том, что прошлым летом я сдружился с племянником господина графа и несколько раз проехался седоком на мотоцикле этого молодого человека. Фигура в сутане на заднем сиденье мотоцикла — зрелище неблагочестивое, и, конечно, насмешники не остались в долгу.
Должен сказать, что ни о чём не жалею. Сто́ит ли жалеть, если в результате судьба свела меня с месье К., ювелиром из Парижа? Интересны мне, сельскому батюшке, разделившему с парижанином свой скромный ужин, были, правда, вовсе не его ремесло — я мало смыслю в драгоценных камнях — и тем более не его финансы, а он сам. Господин К., за разговором с которым мы засиделись дотемна, оказался человеком превосходно образованным, умным, учтивым, полным достоинства и такта. Он светился тихой радостью: в городке на северном побережье его ждала невеста, которая через пару дней должна была дать ему окончательное согласие на брак.
Месье К. отправился спать в каморку под крышей, которая по случаю обратилась в гостевую комнату — её невзрачностью он совсем не смутился. Я же спать не мог: наш вечерний разговор сильно взволновал меня. Сев за письменный стол и не сомкнув ночью глаз ни на минуту, я написал пять писем.
Эти пять писем я вручил своему гостю утром следующего дня, за завтраком. Приняты они были с вежливым удивлением и чем-то вроде благодушного веселья. Месье К. с улыбкой осведомился: может ли он прочитать первое письмо, адресованное ему самому, немедленно? Да, конечно, подтвердил я, да и что бы ему воспрепятствовало?
Распечатав письмо, мой гость погрузился в чтение. Улыбка медленно сходила с его лица, а я ждал ответа с замиранием сердца.
Руки парижанина на последней странице еле приметно подрагивали.
«Не знаю, последую ли Вашему совету, — произнёс мой гость с полной серьёзностью, закончив чтение; на его лбу залегла морщина, которой я раньше не видел. — И всё же благодарю Вас за труд, месье кюре».
Я больше ни разу не видел господина К. Не знаю, что стало с его планами на женитьбу; не могу я, конечно, и знать, были ли доставлены адресатам оставшиеся четыре письма.
Черновиков я не делал — но каждую мысль, чуть ли не каждое слово, излившееся на бумагу той ночью, я помню ясно и отчётливо. Для меня не составило большого труда воссоздать все пять писем. Думаю, они схожи с изначальными если и не как близнецы, то так, как бывают схожи двоюродные братья.
Не будучи уверенным, что первые мои письма оказались прочитанными теми, кому они предназначались, а также не зная, как долго ещё проживу (мой недуг снова даёт о себе знать), я решился опубликовать размышления той бессонной ночи в виде повести. Ни одно имя мною не названо, оттого невозможно поставить мне в укор обнародование подробностей чужой жизненной истории. Да и была ли история? Приглашаю своих читателей увидеть в моих письмах всего лишь пробу пера — литературное упражнение сельского батюшки, избравшее своим предметом никогда в действительности не существовавших людей.
Письмо первое
Месье,
моё письмо Вам — верх бестактности. Я — никто для Вас; мысль о том, что Вы, столичный житель, прислушаетесь ко мнению безвестного сельского кюре, более чем наивна. Даже благочестивый человек едва ли вменил бы Вам в обязанность прислушаться ко мне, справедливо заметив, что, если Вы — человек верующий, наверняка же Вы имеете своего духовника, который и должен промышлять о Вашей душе, а если нет, то на нет и суда нет, и невозможно ожидать от атеиста готовности услышать пасторское увещевание. Итак, моё письмо ожидает, скорее всего, мусорная корзина. Ну, или, остановившись где-нибудь на заправочной станции, Вы всё же небрежно скользнёте по нему любопытствующим взглядом. И тогда почти наверняка — мусорная корзина.
А между тем я чувствую, что не мог не написать его — как и ряд других, обращённых к Вашей невесте, к её матери и к её, Вашей невесты, первому возлюбленному. Шансы на то, что эти последующие письма будут доставлены их адресатам, и вовсе призрачны. Это не имеет значения.
Ведь что такое духовное служение вообще, как не очень призрачное дело? Сеятель сеет, и бо́льшая часть его семян упадает на каменистую почву. В Евангелиях это звучит поэтично; в нашей повседневности людей, хоть немного слабых духом, это способно ввергнуть в отчаяние. Я не силён духом, месье, и я не обманываю себя о мере своих сил. Я всего лишь привык к особенностям своего ремесла: из сотни наших усилий оправдывается одно, и это, поверьте, хороший результат.
Коль скоро Вы ещё не отбросили моего письма в сторону, я перейду к его сути. Месье, я смиренно, даже коленопреклоненно прошу Вас не принимать поспешного решения. Если бы это хоть чем-то могло помочь делу, я бы действительно не колебался ни секунды встать перед Вами на колени.
Ваша будущая тёща благословила Ваш брак. Ваша невеста, Вы почти уверены в этом, тоже скажет Вам «да» — скажет свободно, никем не приневоленная. Её беременность для Вас не является проблемой: Вы желаете воспитать этого ребёнка как своего, и Вы уверены, что за всю жизнь не произнесёте Вашей жене ни слова упрёка. (Ах, не ручайтесь за всю жизнь!) Всё, как Вам кажется, устраивается наилучшим для всех образом.
И всё действительно может устроиться наилучшим для всех образом. Вы, кто знает, найдёте в себе силы никогда и ничем не упрекнуть Вашу будущую жену. Она привыкнет к Вам, а привыкнув, пожалуй, однажды и полюбит: не первой, горячей любовью юности, но спокойным, ровно све́тящим чувством. У малютки будет отец. Каждый останется доволен. (Первый возлюбленный? Но о чём же он думал, оставив её с ребенком сразу перед тем, как ушёл в армию на два года? Вот теперь пусть и кусает локти…)
Теперь выслушайте мой сердечный совет.
Прежде чем услышать окончательное «да», попроси́те мать Вашей невесты оставить Вас с ней наедине. (Мадам будет подслушивать, как делают все матери. Что ж, с этим придётся смириться.)
После возьмите Вашу невесту за руки и спросите её напрямую:
«Ты всё ещё любишь его? Или ты вспоминаешь о нём со стыдом, считаешь всё бывшее ошибкой?»
Впрочем, Вы — настолько деликатный человек, что, пожалуй, до сих пор не перешли с Вашей невестой на «ты». Тогда — «Вы всё ещё его любите?»
Её ответ Вам скажет многое. И, если этим ответом будет равнодушное пожимание плечами, что ж, я ошибся в своём немногом знании людей. Тем лучше для Вас — отправьте это письмо в ближайшую мусорную корзину, где ему и самое место.
Но что-то говорит мне, что ответ будет иным. Едва ли словесным! Нет: Ваша невеста вырвет свои руки из Ваших, вспыхнет, отвернётся. Может быть, и слёзы покажутся на её глазах. Ей слишком больно будет услышать от Вас про свою «ошибку», и этого слова она не выговорит.
Знайте, что это верный знак: первая любовь не прошла. Месье, не заступайте пути этой первой любви! Не переходите ей дороги!
Вам будет — если только Вы согласитесь со мной в своём сердце (а никто не поручится, что Вы сделаете так) — Вам будет тяжело это произнести, а ей — странно и даже несколько обидно это услышать, но всё же скажите вслух, что торжественно возвращаете Вашей невесте её обещание. Правда, она и не успела Вам ничего пообещать, это Вы откажетесь от своего сватовства.
Я вижу сейчас перед собой Ваше честное лицо, вытянувшееся в недоумении. Я почти слышу в своих ушах Ваш голос. «Но месье кюре! Не слишком ли далеко Вы зашли в Вашем христианском идеализме? Кому принесёт пользу мой отказ? Какое призрачное счастье Вы пообещаете ей взамен? Её первого возлюбленного, пожалуй, десять раз убьют до окончания срока его службы, учитывая теперешнюю обстановку в Алжире! А если и не убьют его, чего мы только не обещаем юным девушкам, пока сами молоды, особенно тем, с которыми ложимся в одну постель! И знаем же мы, что после исполняется, дай Бог, десятая часть всех этих обещаний…»
Видите ли, месье… Вы правы — и Вы ошибаетесь.
Вы правы, говоря, что от этих прекрасных юношеских обещаний, которые мы даём другому или другой в наши восемнадцать — девятнадцать — двадцать, исполняется, пожалуй, десятая часть. Моё прекраснодушие — и Ваше, если Вы решитесь мне поверить, — рискует оставить Вашу невесту одинокой матерью, неустроенным в обществе человеком. Да и Вашим личным счастьем придётся пожертвовать, коль скоро Вы сами сказали, что Ваша невеста пробудила в Вас надежду на новую жизнь — и вот, от этой надежды останутся одни осколки.
Вы правы… и Вы неправы, заранее отнимая у другого человека возможность благородного поступка. Ваш собственный поступок будет, конечно, в глазах других людей безукоризненно благороден. А вот тому, другому для его благородства (или подлости) Вы не оставите никакого простора. «Ребёночек был таким крошечным, Ваша честь, что, почитайте, его и не было вовсе», как сказала в своё оправдание одна девица, которую обвинили в том, что она убила собственного младенца. (Я в исповедальне слышал много таких историй — они забавны по форме, а по существу нет в них ничего весёлого. Правда, именно эту я не на исповеди услышал, а вычитал в газете.) Вы сами, месье, своими руками уничтожите ребёночка чужой любви и возможности чужого счастья. Пусть даже и крошечного ребёночка — но ведь это, согласитесь, слабое оправдание.
Загляните внутрь себя, месье. Вас в самом деле нелицемерно беспокоит счастье Вашей невесты и только оно? Не примешивается ли к этому беспокойству желание счастья для себя? (Желание негреховное, непостыдное — пока мы этим своим желанием не перешли дорогу другому человеку.) Если — только первое, отложите Ваш брак, отложите его до того месяца и дня, когда первый возлюбленный Вашей невесты наверняка вернётся во Францию и будет иметь достаточно времени, чтобы дать знать о себе. Превратитесь во «временного жениха», в кого-то наподобие Иосифа Обручника, в чужого местоблюстителя.
Это — странное решение, оно вызовет изумление мадам и недоумение Вашей семьи. (Правда, Ваши родители — уже в лучшем мире, Вам не придётся беспокоиться об их мнении.) Оно свяжет Вам руки. Оно, если первый возлюбленный объявится (а сердце говорит мне, что он не может не объявиться), преподнесёт Вам горькую пилюлю.
Bepul matn qismi tugad.