Kitobni o'qish: «Язык, мышление, действительность»

Speech is the best show man puts on.

Benjamin Lee Whorf

Методы антропологии

Наблюдательный совет серии «Методы антропологии» Д.А. Функ (председатель совета), О.Ю. Артемова, К.Л. Банников, Б. Грант, Е.С. Данилко, И.В. Кузнецов, С.В. Соколовский, Д.А. Трынкина, Э. Уигет, Е.И. Филиппова, В.И. Харитонова

LANGUAGE, THOUGHT, AND REALITY

Selected writings of Benjamin Whorf edited and with introduction by Jonh B. Carroll

Перевод выполнен в рамках сотрудничества с Переводческим факультетом Московского государственного лингвистического университета (ФГБОУ ВО МГЛУ)

О переводчике: Валентин Игоревич Фролов, к.ф.н., доцент кафедры переводоведения и практики перевода английского языка ПФ МГЛУ

© Massachusetts Institute of Technology, 1956

© Соколовский С.В., предисловие, 2023

© Фролов В.И., перевод, комментарии, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

Бенджамин Ли Уорф и гипотеза лингвистической относительности

Научная биография Уорфа весьма подробно изложена во вводной статье Джона Кэрролла, составляющей часть этого издания, и потому можно обойтись краткой справкой. Бенджамин Ли Уорф (Уинтроп, Массачусетс, 24.04.1897 – Хартфорд, Коннектикут, 26.07.1941) получил образование в Массачусетском технологическом институте, завершив обучение по специальности «химическая инженерия» в 1918 году, и до конца жизни работал инспектором противопожарной безопасности в хартфордской страховой компании. Интерес к этнолингвистике, становление которой как научной дисциплины связано с именами Франца Боаса и Эдварда Сепира ¹, Уорф начал проявлять с середины 1920-х годов, изучая материалы по языкам и фольклору Мезоамерики. Уже в 1928 году он выступил на Международном конгрессе американистов, представив перевод с языка науатль (nahuatl) документа, хранящегося в гарвардском Музее Пибоди. Вскоре после этого Альфред Тоззер – специалист по археологии майя из Гарвардского университета – рекомендовал ему провести исследования в Мексике, и в 1930 году Уорф, получив грант Совета по социальным исследованиям (SSRC), отправился в Мехико, где профессор Роберт Барлоу познакомил его с несколькими носителями одного из диалектов, что позволило Уорфу подготовить краткое описание этого языка, опубликованное лишь посмертно ².

Вернувшись из Мексики, Уорф поступил на читаемый Сепиром в Йельском университете курс по языкам американских индейцев, где познакомился со студентами Сепира, ставшими впоследствии выдающимися лингвистами: известным компаративистом и специалистом по глоттохронологии и лексикостатистике Моррисом Сводешем и исследователями языков североамериканских индейцев Мэри Хаас, Чарльзом Трейгером, Чарльзом Фёгелином и Гарри Хойджером, автором термина «гипотеза Сепира – Уорфа». Хотя значительная часть составляющих данный сборник работ Уорфа посвящена проблемам лингвистики мезо- и североамериканских индейцев, за пределами американистики Уорф стал известен именно благодаря длящейся до сегодняшних дней дискуссии относительно различных интерпретаций этой гипотезы (Уорф называл ее «принципом лингвистической относительности») и методов, используемых для ее обоснования.

Уорф умер от рака в возрасте 44 лет, успев сделать вклад не только в американистскую индеанистику, но и в современные дебаты о соотношении языка и мышления. Для антропологов других специализаций существенен также его вклад в дискуссию о так называемых универсалиях, поскольку исследования культурных и языковых универсалий имеют общую методологию. Представленные в этом сборнике статьи Уорфа, прежде разбросанные по разным изданиям, значительная часть которых стала библиографической редкостью, а также вошедшие в эту книгу отдельные работы из его архива, хорошо отражают весь спектр его исследовательских интересов. Сборник, первоначально подготовленный к изданию давним знакомым Уорфа Джоном Кэрроллом, издавался дважды: первый раз в 1956 году (именно это издание было использовано для перевода на русский); второе дополненное издание (под редакцией Дж. Кэрролла, С. Левинсона и П. Ли) увидело свет в 2012 году ³. В качестве приложения в это расширенное издание был включен рукописный отчет Уорфа о лингвистических исследованиях в Йельском университете за период с сентября 1937 по июль 1938 года с описанием методологии полевой этнолингвистики ⁴. Перевод этого отчета, взятого напрямую из университетского архива, включен и в это издание по причине его высокой теоретической и методологической значимости (с. 155 и далее настоящего издания). Поскольку содержание Йельского отчета повторяет и развивает положения, содержавшиеся в одной из статей, вошедших в издания 1956 года (глава Language plan and conception of arrangement⁵), эта глава была исключена из перевода. Искючена из него и сохраняющая лишь биографический интерес и морально устаревшая статья о дешифровке иероглифики майя, гипотезы которой не были подтверждены позднейшими исследованиями Ю.В. Кнорозова, Г. Циммермана, Э. Томпсона, С. Мартина, Н. Грубе, Г.Г. Ершовой и др. ⁶ Кроме того, настоящий перевод ⁷ дополнен комментариями, раскрывающими теоретические прозрения Уорфа и актуальность его идей сразу в нескольких областях современного научного поиска, в частности, в философии языка, когнитивистике и лингвистической компаративистике.

Чтобы понять степень близости идей Сепира и Уорфа, достаточно сопоставить их высказывания относительно связи языка, мышления и реальности:

Люди живут не только в объективном мире и не только в мире общественной деятельности, как это обычно полагают; они в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который стал средством выражения для данного общества. Было бы ошибочным полагать, что мы можем полностью осознать реальность, не прибегая к помощи языка, или что язык является побочным средством разрешения некоторых специальных проблем общения и мышления. На самом же деле «реальный мир» в значительной степени бессознательно строится на основании языковых норм данной группы… Мы видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или другие явления главным образом благодаря тому, что языковые нормы нашего общества предполагают данную форму выражения ⁸.

Было обнаружено, что фоновая языковая система (the background linguistic system)… каждого языка является не просто воспроизводящим инструментом для высказывания мыслей, но скорее сама формирует идеи, являясь программой и руководством для мыслительной деятельности индивида, для анализа его впечатлений и синтеза его мыслительных навыков.

Ни один из индивидов не свободен для объективного описания природы, но ограничен определенными модусами интерпретации, даже когда он полагает себя наиболее свободным… Мы, таким образом, узнаем о новом принципе относительности, утверждающем, что одно и то же физическое событие не приводит всех наблюдателей к одинаковой картине вселенной, если только их языковые обстоятельства не оказываются похожими или как-то калиброванными ⁹.

У гипотезы Сепира – Уорфа, помимо ее сторонников и противников, существовало немало предшественников, в силу чего ее иногда называют гипотезой Гердера – Гумбольдта – Сепира – Уорфа ¹⁰, Сепира – Уорфа – Коржибского ¹¹ или даже гипотезой Вико – Гердера – Гумбольдта – Сепира – Уорфа ¹². В истории этой идеи выделяется влияние Гумбольдта, от рассуждений которого можно провести линию преемственности и ученичества к Боасу, а затем к Сепиру и, наконец, к Уорфу. Идея Гумбольдта о языковой картине мира через посредничество немецкого лингвиста Хаймана Штайнталя была усвоена Боасом, учеником которого был уже Сепир, как известно, передавший свой интерес к данной проблеме своему студенту – Уорфу ¹³.

В обширной литературе о принципе лингвистической относительности встречается множество разных объяснений ее непреходящей актуальности как предмета обсуждения. Действительно, с тех пор как по итогам симпозиума, в котором принимали участие двадцать американских лингвистов, антропологов, психологов и философов, подвергших всестороннему рассмотрению эту гипотезу, в Чикаго была выпущена книга «Язык в культуре» (1954) ¹⁴, авторы которой заняли в основном критическую позицию, высказавшись, однако, за дальнейшую экспериментальную проверку этой гипотезы. Дискуссии вокруг принципа лингвистической относительности и связанных с ним проблем пережили несколько волн замирания и обострения ¹⁵. В числе причин непреходящей актуальности этой проблематики исследователи выделяют так называемый инженерный подход Уорфа к лингвистике ¹⁶; возможность различных интерпретаций самой гипотезы влияния языка на мышление (некоторые ее критики насчитывали более сотни возможных здесь вариантов ¹⁷); наконец, отсутствие консенсуса относительно основных категорий, используемых Уорфом в формулировке его принципа, а именно языка и мышления, но в особенности мышления ¹⁸. К этому перечню можно добавить и соображение о справедливости тезиса Дюгема – Куайна применительно к гипотезе Уорфа – невозможности окончательного определения истинности соответствующей концепции из-за недодетерминированности ее положений эмпирическими данными, поскольку сторонники Уорфа (так называемые релятивисты), приводя подтверждающие эту гипотезу наблюдения, обычно сталкиваются с критикой со стороны так называемых универсалистов, опирающихся на иной набор фактов, этой гипотезе противоречащих. Впрочем, и сама гипотеза в интерпретации Сепира ¹⁹, а затем Уорфа была сформулирована в столь общих терминах, что любая попытка ее проверки сталкивается с необходимостью разработки более операциональных и точных понятий, причем у каждого исследователя из-за исходной неопределенности существует такая свобода в выборе интерпретации, способа операционализации и терминологических средств, что их итоговые и уточненные формулировки этой гипотезы оказываются затем с трудом сопоставимыми ²⁰.

К настоящему моменту позиция, обозначаемая как критиками, так и сторонниками принципа языковой относительности, неоуорфианизмом, вновь привлекает внимание специалистов и становится все более популярной ²¹. Читатель может сам попробовать уточнить связи между мышлением, языком и реальностью таким образом, чтобы они поддавались экспериментальной или – шире – эмпирической проверке, и убедиться, насколько сложна эта задача и почему ее разнообразные решения продолжают провоцировать жаркие дискуссии среди представителей самых разных дисциплин – от философов, психологов и лингвистов до антропологов.

Все эти обстоятельства объясняют, почему этот сборник с работами середины прошлого века публикуется в серии, посвященной методам антропологии. Ответ заключается не только в том, что изложенные в нем взгляды Уорфа стали частью классического наследия одной из антропологических специализаций – лингвистической антропологии, предметом которой остаются главным образом языки коренных народов, и не в том, что эти взгляды существенно повлияли на развитие так называемой когнитивной антропологии с такими ее проблемами, как категоризация и классификация, картина мира и т. д., но скорее в том, что отдельные положения, идеи и концепции Уорфа стали фокусом рассмотрения широкого мультидисциплинарного исследовательского поля и философских дискуссий о взаимосвязях и отношениях языка, мышления и реальности. Сформулированный Уорфом подход к анализу этих взаимосвязей продолжает влиять на развитие психо- и нейролингвистики, лингвистической типологии и компаративистики, концепции освоения языка, методологию полевой этнолингвистики и на множество других дисциплин и областей научного поиска, включая современные повороты в социальных науках (например, так называемые онтологический поворот и биоповорот, в антропологии чаще именуемый многовидовой этнографией – multispecies ethnography ²²). Все это дает основание надеяться, что публикация этой работы в серии «Методы антропологии» окажется полезной не только для студентов соответствующих специальностей, но и для исследователей, вовлеченных в изучение сложных проблем взаимовлияний языка, культуры и мышления и разработку методологии эмпирической проверки новых гипотез, постоянно возникающих в этой интереснейшей области междисциплинарного поиска.

С.В. Соколовский

Москва, июль 2023 г.

Введение

I

Жизненный путь Бенджамина Ли Уорфа, с одной стороны, можно описать как карьеру предпринимателя с особым талантом – одного из тех людей, кто, применяя нестандартную выучку и знания, а также благодаря преданности делу и проницательности, приносит немалую пользу любой коммерческой организации. С другой стороны, он был и необычайно грамотным и добросовестным исследователем сразу в нескольких на тот момент обделенных вниманием ученых областях: расшифровка утраченной письменности майя, изучение языков ацтеков в Мексике и хопи в Аризоне. Ни та ни другая характеристика сами по себе не делают его особенно интересным объектом биографического исследования. Однако когда приходит понимание того, что он оба этих поприща совмещал, добившись признания в коммерческой деятельности и достигнув высот в научной работе (без прохождения обычных предварительных формальных этапов пути ученого, например, получения ученой степени), а также привнес в нынешние дискуссии об изучении человека и его культуры сложный набор гипотез о связи языка с мышлением и познанием, его биография все чаще становится предметом сугубо профессионального интереса.

Он родился в Уинтропе, штат Массачусетс, 24 апреля 1897 года в семье Гарри Черча и Сары Эдны (урожденной Ли) Уорфов. Принадлежал к старинному американскому роду: его предки приехали из Англии и поселились в Провинстауне и других частях колонии Массачусетского залива вскоре после прибытия отцов-пилигримов. В Англии фамилия Уорф чаще всего встречается в Вест-Райдинге, в Йоркшире, и, возможно, с этим связано название реки Уорф в этом районе.

Бенджамин был очень похож на отца, как и двое его младших братьев, каждый по-своему. Бенджамин был интеллектуалом, любил книги и интересовался историей идей. Джон, родившийся в 1903 году, стал известным художником, в первую очередь акварелистом. Ричард, родившийся в 1906-м, проявил себя как актер и режиссер в театре и кино.

Интеллектуал, художник, драматург, отец преуспел во всех трех сферах. После непродолжительной учебы в Массачусетском технологическом институте (говорят, что он не проявлял интереса к изучению инженерного дела) Гарри Черч Уорф занялся прикладным искусством, дизайном, или, как он любил говорить, «замыслами», – для этого поприща подходили его талант чертежника и рисовальщика, а также богатое воображение. И в этом деле он преуспел. Среди работ, сохранившихся до наших дней, – вереница голландских девочек, опоясывающая каждую баночку известной марки чистящего порошка. Он также стал мастером быстро развивающегося в то время искусства фотолитографии. Но Гарри Уорф не собирался замыкаться в рамках одной профессии. Он использовал свои художественные дарования в многочисленных областях, среди которых важнейшее место занимала сценография. Он также писал и ставил пьесы для церковных и благотворительных организаций, написал либретто для музыкальной комедии «Бобби Шафто», которая однажды была поставлена в Бостоне. Он с удовольствием читал лекции на различные темы и, по-видимому, умел нравиться аудитории. Перед смертью в 1934 году он работал над рукописью, посвященной прибрежным областям Массачусетса – его геологии, истории, фауне, флоре.

Еще до рождения первого ребенка Гарри Уорф с супругой поселился в скромном доме в Уинтропе, пригороде, находящемся на полуострове, который закрывает Бостонскую гавань с севера. Дом, в котором хранились коллекции рисунков, книги, рукописи, химические реактивы, фототехника и прочая утварь, накопленная отцом, стал благоприятной средой для трех чрезвычайно любознательных мальчиков, наделенных талантами, которыми они и воспользовались. Подобно своим братьям, Бенджамин рано научился рисовать, но больше всего его интересовали химические реактивы, красители и фотографические аппараты. Он любил проводить различные эксперименты, например, опыт, в ходе которого жидкости разных цветов образуют разные слои в одном сосуде. Возможно, именно ранние опыты с реактивами побудили Бенджамина впоследствии изучать химические технологии в Массачусетском институте.

Он учился в государственных школах Уинтропа до старших классов, где, по нашим сведениям, учился хорошо. Далее нам известно, что уже в это время он развил привычку сильно сосредоточиваться на своих мыслях – вплоть до того, что становился рассеянным. Однажды, когда его послали в подвал за ведерком угля, он принес его, полное, в свою комнату, а не на кухню. Позже друзья иногда жаловались, что он проходил мимо них на улице, не узнавая. Не будучи особенно крепким, он был достаточно уверен в своей физической силе и защищал младших братьев от соседских хулиганов. Он любил играть с ними в интеллектуальные игры, особенно с Джоном, который был младше на шесть лет. Любимой была игра в секретные шифры: Бенджамин почти всегда мог разгадать даже самые сложные шифры, придуманные братом. Оставаясь один, Бенджамин много читал и развлекался сочинением юмористических стихов.

После окончания средней школы Уинтропа в 1914 году он поступил в Массачусетский технологический институт (знаменитый МТИ) на специальность «химические технологии». Судя по всему, успеваемость у него там была средней: в его послужном списке нет ни одной оценки высшей категории, даже по литературе или французскому языку. Разумеется, это хороший пример того, что между оценками в институте и успехами в дальнейшей жизни существует не самая прямая связь. В осеннем семестре выпускного курса из-за неизвестной болезни, которую он подхватил в летнем лагере, Уорф был вынужден отсутствовать на занятиях. Необходимость наверстывать упущенное следующим летом отодвинула получение им степени бакалавра в области химических технологий на октябрь 1918 года.

Мы не знаем, какую профессиональную карьеру планировал Уорф, будучи студентом МТИ. Скорее всего, он надеялся найти работу в должности инженера на каком-нибудь химическом производстве. Его профессиональная карьера оказалась весьма необычной, поскольку он стал специалистом в области, которая, как он однажды пожаловался в письме в организацию выпускников МТИ, в ту пору практически не признавалась как отдельная область даже в его альма-матер. В 1919 году, вскоре после окончания института, он был принят на должность стажера в компанию, занимавшуюся противопожарной техникой. В итоге он проработал в ней двадцать два года, до самой своей смерти. Согласно отчету, подготовленному г-ном Кремером, председателем правления страховой компании Hartford Fire Insurance Company, «он был выбран сотрудником компании г-ном Ф. К. Муром, который сам был выпускником МТИ и занимался страхованием зданий, оборудованных автоматическими установками пожаротушения». После окончания обучения в компании, которое г-н Мур проводил для инженеров, Уорф был направлен в главный офис компании в Хартфорде для участия в противопожарной инспекции застрахованных компанией объектов в северо-восточной части страны. Компания начинала развивать новую для того времени концепцию бизнеса, а именно проведение противопожарных инспекций в качестве услуги для владельца недвижимости и страховщика. В этой работе, требовавшей постоянных разъездов, Уорф стал чрезвычайно компетентен. «В кратчайшие сроки, – пишет Кремер, – он стал, по моему мнению, таким скрупулезным и оперативным инспектором по противопожарным мероприятиям, какого еще не было… Он был очень практичным и делился своими знаниями с инженерами и опытными работниками различных производственных предприятий». Он все больше и больше специализировался на проверке предприятий, использующих химические процессы в производстве.

Однажды при проверке химического предприятия его не пустили в одно из зданий. Даже руководитель завода, к которому его направили, настаивал на том, что никто посторонний не может это здание осматривать. Уорф спросил: «Вы производите такой-то и такой-то продукт?» Ответ был положительным, и тогда Уорф взял блокнот, быстро записал химическую формулу и передал его руководителю завода со словами: «Я думаю, что вы делаете вот это». Промышленник был изумлен: «Откуда вы знаете, г-н Уорф?» На что Уорф невозмутимо ответил: «Вы не могли сделать этого другим способом». Не стоит и говорить, что он был допущен в здание.

Уорф пользовался таким уважением среди производителей химической продукции, что к нему охотно обращались за советом. Во время инспекции химического завода со сложным производством в штате Коннектикут он предложил руководству отказаться от определенного процесса, пока он не станет более безопасным, и указал, как это можно сделать. Через некоторое время, после того как предложенные усовершенствования были внедрены, руководство отложило запуск процесса на несколько дней до тех пор, пока Уорф не смог вернуться на завод и одобрить его.

Восхищали не только его технические навыки, но и, как это ни странно для тех, кто знаком только с языковедческими работами Уорфа, его способность привлекать клиентов для своей компании. Однажды его попросили провести противопожарную инспекцию нескольких государственных школ, которые представляли лишь незначительный коммерческий интерес для компании. Данные им советы произвели такое впечатление на комитет одной из школ, что они решили назначить компанию Уорфа распорядителем их страхового счета, к вящему удивлению местного агента, который с трудом находил подход к руководству этой конкретной школы.

О том, что работодатель высоко ценил Уорфа, свидетельствует его назначение в 1928 году специальным агентом, а в 1940 году – помощником руководителя. Не исключено, что в компании гордились и его достижениями в области лингвистики и антропологии и, как нам известно, без проблем предоставляли ему периодические отпуска ²³, но ценили его прежде всего за его фактические заслуги перед компанией. Поистине удивительно, что он смог добиться выдающихся результатов в двух совершенно разных видах деятельности. В некоторые периоды жизни он вел активную научную деятельность, сравнимую с работой многих профессоров-исследователей, но в то же время уделял компании не менее восьми часов в день. Его друзья нередко высказывали предположения о том, почему он решил остаться в своей профессии. Несмотря на то что в последние годы жизни ему неоднократно поступали предложения занять академические или научные должности, он неизменно отказывался от них, считая, что его дело дает ему возможность жить более комфортно и свободно развивать свои интеллектуальные интересы по собственному усмотрению.

Впрочем, страховой деятельности, языковедческих исследований и чтения оказалось недостаточно, и он нашел время для общественной деятельности, в частности начав работать в комитете по предотвращению пожаров при Торговой палате Хартфорда. Примерно с 1928 года он все чаще читает лекции в мужских клубах, исторических обществах и других подобных местах ²⁴.

В 1920 году он женился на Селии Инес Пекхэм, от которой у него было трое детей: Раймонд Бен, Роберт Пекхэм и Селия Ли. Как и его отец, Уорф сумел пробудить в детях, словно магнитной индукцией, свое любопытство и смелое воображение.

По его собственному признанию, Уорф заинтересовался лингвистикой только в 1924 году, но можно проследить отчетливую череду интеллектуальных увлечений, которые его к этому привели. Даже в детстве, наряду с увлечением химическими экспериментами, он много читал. Он заинтересовался доисторической историей Центральной Америки, прочитав (как известно, не один раз) «Завоевание Мексики» Прескотта. Однажды его отец был занят оформлением сцены для пьесы собственного сочинения о принцессе народа майя и для этого собрал всевозможные книги по археологии майя. Юный Бен был впечатлен получившимися в результате декорациями, богато украшенными фасадами храмов майя, и, возможно, он начал задумываться о значении иероглифов. Интерес к секретным шифрам, упомянутый ранее, вероятно, усилил это любопытство, но если это и так, то данное увлечение пока таилось где-то в глубине его души. Уорф с головой погрузился в разные научные вопросы. Он заинтересовался ботаникой и выучил английские и латинские названия тысяч растений. Во время своей поездки в Мексику в 1930 году он сделал множество заметок о мексиканской флоре, а в 1936 году исписал несколько страниц одного из своих лингвистических блокнотов «тестом» по ботаническим терминам и диковинкам. Словно в противовес этому, он какое-то время сильно интересовался астрологией и развлекался составлением гороскопов для друзей. В какой-то момент у него начало проявляться нечто похожее на патологическую графоманию: в 17 лет он начал вести дневник и продолжал его вести на протяжении всей жизни. Он изобрел своего рода тайнопись, которую иногда использовал, чтобы скрыть часть содержания своих дневников, и которую он также использовал для записи своих сновидений.

Поселившись в Хартфорде, Уорф вскоре стал все больше увлекаться проблемой взаимоотношения науки и религии. Похоже, на его миропонимании оставило глубокий след воспитание в духе методистско-епископальной церкви, принципы которой зачастую противоречили современным научным идеям. Он был настолько глубоко поглощен этим вопросом, что написал работу объемом 130 тыс. слов в жанре религиозно-философского романа. Рукопись была закончена в 1925 году; он предлагал ее нескольким издателям, но никто не согласился ее напечатать. Более краткий вариант, подготовленный примерно в это же время, был озаглавлен «Почему я отказался от эволюции». Выдающийся генетик, которому она была представлена для комментария, дал хороший отзыв, заметив, что, хотя рукопись на первый взгляд кажется творением чудака, ее глубина и проницательность замечательны. Впрочем, далее ученый последовательно опроверг все аргументы Уорфа.

Тем временем, продолжая много читать самой разной литературы, Уорф пришел к убеждению, что ключ к очевидному расхождению между библейской и научной космогониями может лежать в глубоком лингвистическом толковании Ветхого Завета. По этой причине в 1924 году он обратился к изучению древнееврейского языка.

Кого-то может удивить тот факт, что интерес Уорфа к лингвистике проистекал из интереса к религии. Читателю, возможно, попутно следует напомнить о крепкой связи, которая издавна существовала между языковедческими и религиозными начинаниями: вспомним филологический подвиг авторов Септуагинты, создание Вульфилой готского алфавита, с помощью которого он смог перевести Библию, изучение сотен неевропейских языков миссионерами в XVII и XVIII веках, а также тщательные научные исследования, проводимые современными лингвистами и этнографами. Уорф, впрочем, не интересовался никаким конкретным переводом Библии, по крайней мере, в обычном смысле: он всерьез верил, что фундаментальные человеческие и философские проблемы могут быть решены путем нового осмысления самого содержания Библии. Было ли это убеждение сформировано самостоятельно, нам неведомо. Но мы точно знаем, что где-то в 1924 году его внимание привлекла книга, которая могла бы подкрепить его убеждения и которая, во всяком случае, приблизила его к лингвистике. Он сам пишет об этом в не издававшейся до сих пор статье, которая публикуется в настоящем сборнике (см. «Языковая подоплека мышления в первобытных обществах»). Эта книга, плохо известная современным ученым, была написана французским драматургом, филологом и философом-мистиком начала XIX века Антуаном Фабром д’Оливе (1768–1825). Она называлась La langue hébraïque restituée («Воссоздание еврейского языка») и была издана в двух томах в Париже в 1815–1816 годах. Уорф, скорее всего, читал английский перевод этой редкой работы, опубликованный в 1921 году, поскольку в его примечаниях фигурирует имя переводчицы Наян Луизы Редфилд ²⁵.

Согласно французскому Большому всеобщему словарю XIX века, Фабр д’Оливе умер avec le reputation d’un fou ou d’un visionnaire ²⁶. Будучи довольно заурядным драматургом, он в конце жизни предался масштабным филологическим изысканиям. В вышеупомянутой работе, посвященной древнееврейскому языку, он попытался показать, что скрытые смыслы Книги Бытия могут быть прояснены путем анализа структуры трехбуквенных корней. Каждая буква древнееврейского алфавита, по его мнению, содержала в себе внутреннее значение, например, буква Алеф была «знаком силы и устойчивости идей, единства и определяющего его принципа». Буква Йод была знаком «проявленности». Таким образом, неполный корень Алеф-Йод «обозначает, – писал Фабр д’Оливе, – центр, к которому стремится воля, место, где она закрепляется, область деятельности, в которой она действует». Придя к выводу, что буква Цаде обозначает «завершение», он заключил, что трехбуквенный корень Алеф – Йод[или Вав] – Цаде означает «всякое желание, стремящееся к свершению». Принцип корня-знака был применен ко всем разделам еврейской грамматики и к толкованию нескольких сотен еврейских корней. Все это предлагалось отчасти как языковедческое исследование, призванное осветить принципы языка (он утверждал, что был в затруднении, какой язык выбрать в качестве основы для своего проекта – китайский, санскрит или иврит), а отчасти как осуществление его чаяния раскрыть тайный смысл космогонии Моисея. Сделав таким образом перевод Книги Бытия, он утверждал, что получил «сам язык Моисея, истолкованный мною в согласии с его структурными принципами, которые я постарался развить до удовлетворительной степени».

Несмотря на сомнительность невероятных результатов Фабра д’Оливе, его книга, по-видимому, произвела сильное впечатление на Уорфа, который впоследствии охарактеризовал его как «одного из самых мощных языковедов-интеллектуалов в истории». Уорф утверждал, что, хотя толкование библейского текста, которое пытался осуществить Фабр д’Оливе, нельзя воспринимать всерьез, его корень-знак на самом деле был предвестием того, что сегодня называется фонемой. Уорфа интересовал сам метод Фабра д’Оливе. Например, приходя к своим «значениям» букв древнееврейского алфавита, Фабр д’Оливе систематически сравнивал и сопоставлял самые разные корни, в которых они встречались, подобно тому, как можно попытаться найти «значение» буквы m в английском языке, выявив общее значение во всех наших словах, начинающихся на M. Мы можем допустить, что Фабр д’Оливе мог найти общий элемент даже в таких противоположных словах, как «мать» и «мерзавец»! Есть пределы, до которых можно дойти, и Фабр д’Оливе их переступил; тем не менее такая методика выделения изолятов по своей сути аналогична процедурам современной лингвистики по выделению фонем и морфем. Впрочем, как мы убедимся, методы Уорфа в некоторых областях его работы окажутся тесно связаны с подходами Фабра д’Оливе. Об этом свидетельствуют его ранние попытки прочесть иероглифы майя, а также некоторые из его неопубликованных работ по структуре ацтекского языка. Другой и, возможно, более глубокий способ, которым его методы напоминали методы Фабра д’Оливе, представлен в его смелом и проницательном поиске внутренних смыслов. Как Фабр д’Оливе доводил воображение до предела в поисках глубинного смысла древнееврейского корня, так и Уорф упорно боролся за то, чтобы извлечь из голого лингвистического факта его предельный смысл.

Открытие работы Фабра д’Оливе стимулировало Уорфа к более глубокому и подробному изучению вопросов языка. Он пользовался богатыми фондами Научно-исследовательской библиотеки Уоткинсона в Хартфорде, основанной в 1857 году по завещанию богатого хартфордского коммерсанта английского происхождения, который хотел, чтобы в городе была общая справочная библиотека. Она размещалась в верхней части мощного здания, известного как «Уодсворт Атенеум», в котором также находились Хартфордская публичная библиотека и фонды Исторического общества штата Коннектикут ²⁷. Уорф имел привычку бывать в библиотеке после окончания рабочего дня: исключительная тишина и запах книг располагали к глубокой сосредоточенности. Первым директором библиотеки Уоткинсона был Джеймс Хаммонд Трамбулл, занимавшийся, помимо прочего, изучением истории американских индейцев. За время работы в библиотеке с 1863 по 1893 год Трамбулл собрал такие коллекции по этнологии, фольклору и языку американских индейцев, которая могла бы посоревноваться с крупной университетской библиотекой. Именно это собрание пробудило интерес Уорфа к мексиканским древностям и преданиям, особенно к языку ацтеков (науатль) и позднее к иероглифам майя. Возможно, однажды он случайно наткнулся на описание языка науатль, и оно напомнило ему о тех идеях, которые он нашел в книге Фабра д’Оливе. Как бы то ни было, Уорф начал изучать ацтекский язык в 1926 году, а серьезно работать над языком майя он начал, вероятно, только в 1928 году. Он работал не только в Библиотеке Уоткинсона, но и во всех библиотеках, которые мог посетить во время своих многочисленных командировок за пределы Хартфорда. Он быстро продвигался вперед в своих начинаниях и вступил в переписку с различными учеными в области мексиканской археологии и лингвистики, включая Герберта Дж. Спиндена из Бруклинского музея и Альфреда М. Тоззера из Гарвардского университета. По предложению д-ра Спиндена он предпринял попытку сделать перевод одной из страниц старинного мексиканского манускрипта, фоторепродукция которого хранилась в Музее Пибоди Гарвардского университета. Результатом стал доклад, прочитанный на XXIII Международном конгрессе американистов в сентябре 1928 года, и первая научная публикация «Ацтекский рассказ о периоде упадка тольтеков» (1928). В них виден интерес Уорфа к истории и хронологии тольтеков, а также гордость лингвиста, сумевшего заставить капризное ацтекское слово «выдать свой секрет», как выразился сам Уорф. Доклад, прочитанный на конгрессе, привлек большое внимание к молодому страховому агенту, которого в газетных репортажах чествовали за то, что он «раскрыл тайны», которые «ставили в тупик» других ученых. Примерно в это же время был завершен еще один перевод с ацтекского языка, опубликованный в 1929 году под заглавием «Правление Уэмака».

Однако эти работы стали лишь первыми и легкими плодами того периода обучения, когда Уорф также углублялся и в сравнительное языкознание, предположительно без какого-либо наставничества. Исключением были беседы с такими людьми, как Спинден и Тоззер, и, кроме того, с Д. Олденом Мейсоном из Пенсильванского университета, с которым он познакомился во время посещения первого Лингвистического института, организованного летом 1928 года. На Международном конгрессе американистов Уорф кроме доклада по истории тольтеков прочитал еще один. Он привлек гораздо меньше внимания, но был ближе к его подлинным интересам. Озаглавленный просто «Изучение языка ацтеков», он содержал утверждение о том, что ацтекский является так называемым олигосинтетическим языком (термин, введенный Уорфом), т. е. все его слова построены из относительно небольшого числа элементов, возможно, до пятидесяти, основных монослоговых корней, «каждый из которых передает общее понятие, допускающее самые разные модуляции без потери основного смысла» (так записано в опубликованном реферате доклада). Когда он проверил, проявятся ли те же корни, которые он обнаружил в ацтекском языке, в языках, родственных ацтекскому, результаты были замечательны. В конце 1928 года работа по изучению родственных связей между тепекано, пиманскими и ацтекскими языками показалась Тоззеру и Спиндену настолько многообещающей, что они посоветовали ему обратиться за научной стипендией в Совет по исследованиям в области социальных наук, чтобы иметь возможность получать необходимые материалы и работать более углубленно. В ответ на это Уорф предложил использовать стипендию для поездки в Мексику с целью поиска старых ацтекских рукописей для Библиотеки Уоткинсона, один из попечителей которой выразил желание пополнить свою коллекцию ацтекских материалов. Однако Тоззер высказал мнение, что если он хочет поехать в Мексику, то ему лучше изучить современный язык науатль, и Уорф с готовностью согласился. В письме Мейсону от 6 декабря 1928 года Уорф писал о стипендии, на которую претендовал: «Вопрос в том, получу ли я ее, поскольку эти стипендии предназначены для людей со степенью доктора философии, и хотя иногда делаются исключения, они редки, ибо требуются очень хорошие рекомендации». К заявке в Совет по исследованиям в области социальных наук прилагалось, во‑первых, общее изложение его научных планов, а во‑вторых, почти готовая статья «Заметки об олигосинтетическом сравнении науатля и пиманского в связи с тепекано». В первом из этих документов Уорф проявил себя как явный визионер, но, возможно, он счел его содержание необходимым для того, чтобы заинтересовать комиссию, рассматривавшую его заявление на получение стипендии:

С помощью данной стипендии я планирую, по возможности, выполнить и опубликовать достаточное количество работ по мексиканской лингвистике, чтобы сделать принцип олигосинтеза актуальной темой и заинтересовать других исследователей базовым субстратом языка, к которому он относится.

Затем, получив таким образом известность в ученых кругах, я буду стремиться вызвать интерес к явлению, которое я называю бинарной группировкой в древнееврейском и семитских языках. Я, конечно, продолжаю работать над этим и буду продолжать привлекать внимание исследователей семитских языков.

После того как бинарная группировка также станет актуальной темой, я начну объединять этот принцип с принципом олигосинтеза и, тем самым, выйду на еще более глубокий уровень.

Следующим шагом будет использование этих принципов для разработки примитивной основы всего речевого поведения. Это будет равносильно закладке фундамента новой науки, и, хотя оно находится в некотором отдаленном будущем, я чувствую, что просматривается вполне отчетливо. Еще дальше – возможные приложения такой науки для восстановления возможного первоначального общечеловеческого языка или для совершенствования естественного языка, созданного на основе первоначального психологического значения звуков, возможно, будущей общей речи, в которую могут быть ассимилированы все наши разнообразные языки, или, говоря иначе, к понятиям которой они все могут быть сведены. В настоящее время это может показаться визионерством, но это не более замечательно, чем то, что уже было сделано наукой в других областях, когда она овладела надежными путеводными принципами, и я считаю, что моя работа направлена на раскрытие таких принципов. А с окончательным развитием этих исследований придет и проявление более глубокого психологического, символического и философского смысла, заложенного в космологии Библии – отправной точке и источнике этих исследований.

Более подробно понятие олигосинтеза раскрывается в первых абзацах второго документа, сопровождавшего стипендиальное заявление Уорфа:

Олигосинтезом мы предлагаем называть такой тип языковой структуры, при которой весь или почти весь словарный запас может быть сведен к очень небольшому числу корней или значимых элементов, независимо от того, следует ли рассматривать эти корни или элементы как изначальные, возникшие до появления языка в том виде, в каком мы его знаем, или как никогда не имевшие самостоятельного существования, а лишь подразумевающиеся в качестве частей в словах, которые всегда были нерасчлененными целыми.

Подобная структура была распознана автором в мексиканском языке науатль, после чего им был предложен термин олигосинтез. <…> Вкратце выводы сводятся к тому, что почти вся, а возможно, и вполне вся известная в настоящее время исконная лексика языка науатль образовалась в результате разнообразного сочетания и разнообразного семантического развития не более чем тридцати пяти корней, которые автор предпочитает называть «элементами», причем каждый из этих элементов обозначает некую общую идею, включая нечто из окружающего поля смежных идей, в которое эта центральная идея незаметно перетекает. Эти тридцать пять элементов (теперь уже начинает казаться маловероятным, что их число увеличится) были получены путем обширного анализа основ и перечислены… в приложении к настоящей статье. Они объясняют значение тысяч слов на языке науатль, в том числе большого количества слов, описанных недавно, которые имели то значение, которое следовало бы ожидать от их элементов. Более того, для меня становится все более очевидным, что эти элементы следует рассматривать как оригинальные корни, исконные для современного языка, и мое прежнее мнение о том, что они могут быть результатом ассимилятивной обратной трансформации, становится все менее и менее убедительным. Очевидно, что здесь мы имеем структуру, точечное соответствие между путем мысли и последовательностью действий губ, языка и гортани (т. е. произнесения согласных и гласных), которое может иметь большое лингвистическое, глоттогоническое и психологическое значение.

Бинарная группировка относится к принципу, который, по мнению Уорфа, заложен в структуре корней древнееврейского языка, о чем можно судить по следующей цитате из неопубликованной рукописи: «Бинарная группа – это группа семитских корней, имеющих общую последовательность из двух согласных, содержащая все корни с такой последовательностью в одном языке и относящая эти корни, за редким исключением, к нескольким определенным видам значений».

Приведенные цитаты представляют особый интерес, если рассматривать их в свете раннего увлечения Уорфа Фабром д’Оливе. К этому следует добавить, что Уорф начал распространять применение олигосинтетического принципа на свою первую работу с языком майя, по поводу которой он в декабре 1929 году прочитал доклад в Лингвистическом обществе Америки (членом которого он только что стал) «Ряды основ в языке майя». В аннотации к этому докладу, представленной программному комитету Лингвистического общества, Уорф указывает, что большинство основ майя, начинающихся с QE-, имеют значение «поворот». Далее он пишет следующее: «Так и другие серии, например QI-, излучать, светиться, гореть, рассеиваться; QO-, QU-, внутрь; BI-, двигаться; TA-, соединять; TZA-, сходиться или сводить воедино; MA-, проходить». Иными словами, «идеи следуют за фонетикой».

Дождавшись положительного ответа от Совета по исследованиям в области социальных наук, Уорф приступил к подготовке поездки в Мексику. Он получил несколько недель отпуска и в январе 1930 года вместе с супругой и тещей отправился в Мехико. По пути он провел несколько дней, занимаясь исследованиями в библиотеке кафедры среднеамериканских исследований Тулейнского университета в Луизиане. По прибытии в Мехико он обратился за помощью к нескольким мексиканским специалистам по ацтекам, в частности к профессору Мариано Рохасу из Национального музея Мексики. Отчасти с их помощью он получил нескольких прекрасных информантов, говорящих на ацтекском языке, который, как считалось, настолько близко, насколько можно было ожидать за прошедшие века, был близок к классическому диалекту ацтекского языка, на котором говорили в Теночтитлане (ныне Мехико) во времена Монтесумы. Эти люди жили в пригороде Мехико, известном как Мильпа-Альта, и именно их диалект стал предметом подробного лингвистического анализа, опубликованного посмертно в 1946 году в книге Хойджера «Лингвистические структуры коренной Америки». Тем временем Уорф исследовал мексиканскую сельскую местность в поисках археологических материалов. В разрушенном храме в предгорьях над деревней Тепоцтлан, где он проводил лингвистические исследования, он, видимо совершенно случайно, наткнулся на группу скульптурных фигур, которые ранее не привлекали внимания ученых. Его острая наблюдательность и близкое знакомство с графикой ацтеков и майя позволили ему практически сразу понять, что эти фигуры отклоняются от обычных форм дневных знаков ацтекского календаря и имеют определенное сходство с иероглифами майя. Это открытие «определенного, ясно выраженного соответствия между иероглифами науатля и ранних майя», как считал Уорф, легло в основу одной из статей, перепечатанных в настоящем сборнике, «Надпись, сочетающая дневные знаки мексиканцев и майя». Она является прекрасным примером методов работы Уорфа, а также его самой ранней публикацией в этой области.

В течение нескольких лет после возвращения из Мексики Уорф занимался обработкой данных, накопленных за время пребывания там. Необходимо было не только сделать наброски лингвистического анализа языка науатль Мильпа-Альта, но и проследить за судьбой открытий дневных знаков мексиканцев и майя, которые подтвердили или изменили некоторые из его ранних догадок. В это время выходят статьи, посвященные иероглифам майя: сначала монография «Фонетическое значение некоторых знаков в письме майя» (1933), изданная гарвардским Музеем Пибоди, а затем статья «Письмо майя и его расшифровка» (1935). В более ранней публикации, к подготовке которой его побудил профессор Гарварда Тоззер, Уорф подробно и доказательно излагает тезис о том, что письмо майя хотя бы отчасти является фонетическим, и предлагает образец перевода простого текста майя из одного из кодексов. Поскольку гипотеза о фонетическом характере письма майя была практически отвергнута исследователями майя как минимум за полвека до этого, материалы Уорфа должны были произвести сильное впечатление. Более поздняя публикация «Письменность майя и ее расшифровка» стала ответом на критику, опубликованную Ричардом К.Э. Лонгом в журнале «Исследования майя». Помимо того, что Уорф не согласился со многими нюансами, высказанными г-ном Лонгом, он попытался объяснить, почему считает подход Лонга в корне ошибочным, а также предложил еще один образец перевода текста майя. Кроме того, в этой статье он упомянул, что работает над рукописью «Первые шаги в дешифровке письменности майя», которую надеется в скором времени опубликовать. Эта рукопись, найденная среди бумаг Уорфа, так и осталась незаконченной и неопубликованной.

До поездки в Мексику Уорф, по-видимому, практически не общался ни лично, ни письменно ни с кем из тех, кто впоследствии станет его близкими коллегами в сфере лингвистики. Он общался в основном с группой специалистов по мексиканской археологии, ни один из которых не был достаточно квалифицирован в области общего языкознания и не занимался им. В связи с этим компетентность, которой Уорф достиг в области общего языкознания и лингвистических полевых методов, основываясь исключительно на собственных изысканиях, была поразительной. Тем не менее его талант мог бы так и не раскрыться, если бы не знакомство с Эдвардом Сепиром (1884–1939), выдающимся специалистом не только по языкам американских индейцев, но и по общей науке о языке. Уорф, разумеется, был знаком с работами Сепира и, несомненно, с большим интересом прочитал его книгу «Язык» (Нью-Йорк, 1921) ²⁸. Впервые он встретился с Сепиром на Международном конгрессе американистов в сентябре 1928 года, а затем беседовал с ним на последующих заседаниях научных обществ в 1929 и 1930 годах. Однако ему не удавалось установить тесный контакт до осени 1931 года, когда Сепир приехал из Чикагского университета, получив место профессора антропологии в Йельском университете и начав также преподавать лингвистику. Уорф не терял времени и записался на первый курс Сепира в Йеле по лингвистике американских индейцев. Среди бумаг Уорфа можно найти рукопись «Структура языков атабасков» – курсовую работу, которую Сепир оценил на отлично и очень хвалил. Хотя Уорф номинально был зачислен на программу, ведущую к получению докторской степени, он никогда не стремился получить какую-либо ученую степень: обучение он продолжал ради чисто интеллектуальных устремлений. Результаты первых формальных исследований в области лингвистики были очевидны и наглядны. Его ранний интерес к олигосинтезу, бинарной группировке и другим необычным лингвистическим теориям стал более умеренным, по крайней мере, в той мере, в какой он был вынужден рассматривать их в свете опыта таких людей, как Сепир (я не смог найти упоминания об идее олигосинтеза как таковой ни в одной из работ Уорфа после 1931 года). Что еще более важно, Уорф оказался в тесном контакте с наиболее передовыми на тот момент лингвистическими теориями и методиками, а также с теми проблемами, решение которых в настоящее время считалось наиболее важным. Наконец, обучение в Йельском университете позволило ему вступить в контакт с небольшой, но увлеченной группой учеников Сепира, среди которых были Моррис Сводеш, Стэнли Ньюман, Джордж Трейгер, Чарльз Вёгелин, Мэри Хаас и Уолтер Дайк, внесшие впоследствии значительный вклад в лингвистику и антропологию. В 1937–1938 годах Уорф сам начинает читать лекции по антропологии в Йельском университете.

Таким образом, общение Уорфа с Сепиром укрепило стремление первого к дальнейшему изучению языков американских индейцев. В монографии об иероглифах майя, опубликованной в 1933 году, мы видим, что Уорф приписывает Сепиру некоторые предположения об интерпретации нулевого знака. Однако Сепир, вероятно, оказал большее влияние на Уорфа, побудив его углубиться в изучение юто-ацтекских языков (большой группы языков, родство которых было установлено Сепиром), в частности, заняться языком хопи, дальним родственником ацтекского. В декабре 1932 года Уорф прочитал доклад «Особенности юто-ацтекских языков» на заседании Лингвистического общества Америки в Нью-Хейвене. Его дальнейшая работа по юто-ацтекским языкам (если не считать работ по хопи) представлена рецензией 1935 года на книгу Крёбера «Юто-ацтекские языки Мексики» и несколькими статьями: «Сравнительное изучение юто-ацтекских языков» (1935), «Происхождение ацтекского TL» (1937) и (совместно с Трейгером) «Взаимоотношения юто-ацтекских и таноанских языков» (1937). В этих статьях Уорф выделил надсемейство, которое он предложил назвать макропенутийским и включить в него следующие языки: пенутийские, юто-ацтекские, майя и михе-соке-уаве. Позже он использовал эту схему при подготовке пересмотра классификации языков американских индейцев, предложенной Сепиром.

В области лингвистики как таковой Уорф наиболее известен своими исследованиями языка хопи. Возможно, благодаря содействию Сепира он установил контакт с носителем языка хопи, который в то время жил в Нью-Йорке. Начиная с весны 1932 года при поддержке небольшой субсидии на исследования, полученной от Сепира, Уорф интенсивно работал над созданием лингвистической методологии изучения языка хопи. Он использовал методы полевых исследований, которым его обучил Сепир. Уорф и его информант встречались в Нью-Йорке и Уэдерсфилде (где жил Уорф); в 1938 году он смог провести некоторое время в резервации хопи в Аризоне. К 1935 году он подготовил предварительную грамматику и словарь языка хопи. За исключением краткого наброска грамматики хопи в книге Хойджера «Лингвистические структуры коренной Америки» (1946) – наброска, подготовленного Уорфом в конце 1939 года, основные результаты этих исследований остались неопубликованными. Тем не менее можно отдать должное двум коротким, но очень важным статьям о языке хопи, которые Уорф опубликовал при жизни: «Точечный и сегментативный виды глаголов в языке хопи» (опубликована в 1936 году, впервые прочитана как доклад в Лингвистическом обществе Америки в декабре 1935 года) и «Некоторые категории глагола в языке хопи» (1938). В этих работах можно увидеть, как автор начал загораться идеей, получившей более широкое развитие в поздних популярных работах, о том, что необычная грамматика языка хопи может свидетельствовать о другом способе восприятия и понимания вещей носителем этого языка. В первой статье он утверждал, что «вообще говоря, язык хопи лучше приспособлен для описания колебательных, вибрирующих процессов, чем наша новейшая научная терминология». Затем последовала работа «Модель вселенной у американских индейцев» (написанная, вероятно, в 1936 году, но не публиковавшаяся до 1950-го), в которой упоминаются особенности глагольной системы языка хопи в связи с представлениями хопи о пространстве и времени. Работа с хопи, видимо, повлияла и на написание примерно в это же время статьи «Языковая подоплека мышления в первобытных обществах» (впервые публикуется в настоящем сборнике). В работе «Некоторые категории глагола в языке хопи» (1938) приводится ряд интересных различий, которые хопи проводят между видами и способами действия, в английском языке рассматриваемыми как одно и то же. В работе «Языковые факторы в архитектурных терминах хопи» (написанной в начале 1940 года и опубликованной только в 1953 году) содержится тезис о том, что сознание хопи автоматически отделяет жилище или участок земли, на котором находится место жительства, от назначения, в то время как носитель английского языка склонен объединять их, например, когда школа рассматривается и как учреждение, и как здание (в самом деле, разве мы не чувствуем подсознательно, что учебное заведение должно обязательно располагаться в каком-то здании?). Наиболее известна статья Уорфа «Отношение норм поведения и мышления к языку», написанная в 1939 году, а также три статьи, опубликованные в 1940 и 1941 годах в журнале «Текнолоджи ревью», – все они в значительной созданы благодаря его исследованиям хопи. Важно отметить, что, во‑первых, эти статьи были основаны на прочном фундаменте лингвистического анализа, проведенного гораздо раньше, и, во‑вторых, идеи лингвистической относительности, высказанные в них, отнюдь не были новыми для Уорфа; напротив, зачатки этих идей были видны в материалах, подготовленных еще в 1935 году, если не раньше.

Три статьи, написанные для журнала «Текнолоджи ревью», а также статья «Язык, сознание и действительность», опубликованная в индийском теософском журнале, были адресованы неспециалистам. Несомненно, Уорф предпринял уникальную попытку представить языковедческие изыскания широкой публике. Его можно наградить титулом первого популяризатора современной лингвистики. Однако он понимал, что популяризация лингвистики невозможна, да и не имеет смысла, если наука о языке не будет чем-то широкую публику привлекать. И он такую идею нашел – это непосредственная связь языка с мышлением и миросозерцанием.

Возможно, читателю будет интересно узнать, что привело к написанию статей для журнала «Текнолоджи ревью». Уже в 1932 году завязалась переписка между Уорфом и редактором этого журнала Дж. Р. Киллианом-младшим, в поле зрения которого попала статья Уорфа о мексиканских дневных знаках. Киллиан предложил Уорфу написать отчет о своей поездке в Мексику и спросил, не нашел ли он каких-либо материалов, относящихся к истории инженерного дела, архитектуры и прикладных наук. Уорф почти пренебрежительно ответил, что эта поездка «не имела никакого отношения ни к инженерному делу, ни к архитектуре, ни к прикладным наукам» и что «исследование было проведено в духе научного поиска, но в области наук гуманитарных, а не естественных». Тем не менее в конце концов он согласился подготовить статью о своей поездке, но по каким-то причинам она, похоже, так и не была написана. Следующим корреспондентом Уорфа в конце 1939 года стал тогдашний ректор МТИ Карл Т. Комптон. Причиной переписки послужила «небольшая трудность», с которой столкнулся Уорф при заполнении анкеты, присланной ему Реестром бывших студентов, а именно: в анкете не было возможности выбрать страхование и противопожарную защиту как сферу профессиональной деятельности. Уорф хотел обратить внимание Комптона на это очевидное упущение и подробно описал характер своей работы. В этом же письме он упомянул и о других своих занятиях, которые не совсем вписывались в перечень рубрик анкеты, а именно об исследованиях языков американских индейцев. Комптон в ответном письме объяснил отсутствие некоторых сфер деятельности в анкете соображениями экономии, а также выразил интерес к любительской работе Уорфа и попросил разрешить публикацию его письма в журнале «Текнолоджи ревью». Разрешение было получено, и письмо (в значительно сокращенном виде) было издано в январском номере журнала за 1940 год. 14 ноября 1939 года Уорфу написал тогдашний редактор журнала Ф. Фэссет-младший: «Ваши языковедческие исследования поднимают чрезвычайно интересную и захватывающую тему. “Поскольку анализ действительности – это вопрос языковой, а относительность такого анализа может быть оценена только путем исследований, показывающих огромный диапазон возможного разнообразия языковых выражений, то можно увидеть, что здесь есть связь с попытками науки понять вселенную и человека” – Я уверен, что читателям журнала и широкой публике было бы очень интересно познакомиться с этими вашими мыслями, развернутыми в статье. Вам это было бы интересно?» Разумеется, Уорфу это было интересно, и 30 января 1940 года от отправил в журнал статью «Наука и языкознание», которая была вскоре опубликована. Работа была принята тепло и с интересом, а значит, в этом направлении двигаться стоило. Следующая статья «Лингвистика как точная наука» была подана 16 сентября 1940 года, а еще одна – «Лингвистика и логика» – 14 февраля 1941-го. К тому времени у Уорфа уже начались проблемы со здоровьем, что отражалось помимо прочего и на почерке.

Даже в тот год, когда он работал над этими блестящими статьями и одновременно боролся с недугом, Уорф увлекся еще одной темой. Его старший сын посетил лекцию писателя Фрица Кунца. Он рассказал об этом отцу, и в итоге Фриц и Уорф познакомились. У них было много общих интересов, особенно (как писал мне сам г-н Кунц) в области философии и метафизики Индии, и именно благодаря этому они стали довольно тесно сотрудничать. Одним из результатов этой дружбы стало предложение Кунца написать статью о лингвистике для теософского журнала, издаваемого в Мадрасе (Индия), в результате появилась статья под названием «Язык, сознание и действительность». Кунц как раз собирался основать новый журнал «Основные течения современной мысли», и Уорф оказывал ему посильную помощь в выпуске первых номеров в конце 1940 – начале 1941 года. Журнал задумывался как центр обработки идей и информации по самым разным направлениям естественных и гуманитарных наук: математике, логике и философии; его авторами должны были стать в основном подписчики. Для печати цветных страниц тогда использовался мимеограф. В первом выпуске журнала Уорфу принадлежат десятки страниц, включая обзоры книг и небольшие рефераты на такие разные темы, как «Илуррийцы древней Халдеи», «Уменьшающее стекло» и «Заметки о демонстрации “более мокрой” воды». Одна из его рецензий касается двух книг по экономике первобытных обществ и носит провокационный заголовок «Мы можем положить конец войне, которая заключена во всех войнах, ведущихся для того, чтобы положить конец всем войнам». «Эти книги, – пишет Уорф, – являются выдающимися примерами того типа исследований, которые постепенно расшатывают материалистическую теорию экономики старого образца. А поскольку и коммунизм марксистского толка, и капитализм основаны на стереотипной материалистической трактовке экономики, то неопровержимые научные доказательства того, что экономическое поведение обусловлено культурой, а не механистическими реакциями, могут стать предвестниками новой эпохи». Приведенная цитата лишь одно из множества свидетельств гуманизма Уорфа и его искренней заботы о благе общества. Разумеется, Уорф знакомил читателей журнала и с языковедческой проблематикой. В статье «Братство мысли» он приводит несколько интересных фактов, заинтересовавших его на одном из научных собраний, а затем пишет:

В китайском языке нет слова, обозначающего «слово». Ближайшим является tsz, который переводится как «слово», но означает скорее слог. Многие такие элементы никогда не встречаются в свободном виде, а только в сочетаниях, например, пир- в слове «пирометр». Слова в смысле словарных единиц состоят либо из одного, либо из двух слогов, и этот факт замалчивается традиционной китайской системой письма, в которой каждый слог пишется отдельно. На это обратил внимание д-р Ю. Р. Чжоу из Йельского университета в докладе «Понятие слова в китайском языке» на заседании Лингвистического общества в Провиденсе, штат Иллинойс, 30.12.40. Природа китайской грамматики только начинает нами пониматься; д-р Чжоу и другие исследователи разрушили представление о том, что китайский язык является монослоговым. На этой же встрече д-р Дж. А. Кеннеди из Йельского университета, анализируя тему «Сложные атрибутивные выражения в китайском языке», показал, что в китайском языке нет относительных придаточных и что логикой таких отношений управляет система порядка иного рода. Если элемент te, используемый в этой логике, условно передать суффиксом принадлежности, то «Дом, который построил Джек» будет звучать по-китайски так: «Это джеков строительный дом».

Мало сознают, что идеал всемирного братства и сотрудничества не работает, если он не включает в себя способность интеллектуально и эмоционально адаптироваться к нашим собратьям из других стран. Запад достиг некоторого эмоционального понимания Востока через культуру и литературу, но это не устранило интеллектуальную пропасть; мы не приблизились к пониманию типов логического мышления, которые отражены в истинно восточных формах научной мысли или анализа природы. Для этого необходимо лингвистическое исследование логики родственных языков и осознание того, что она равноценна нашим структурам мышления.

Уорф скончался 26 июля 1941 года в возрасте 44 лет после долгой и продолжительной болезни, вопреки которой до последних дней он мужественно продолжал заниматься наукой и писать. Он успел сделать больше, чем предполагал, но лишь малую часть того, что мог бы. Некрологами отозвались не только местные газеты, но и такие издания, как «Нью-Йорк таймс», а затем, разумеется, и ряд научных журналов.

Этот биографический очерк я не могу закончить, не сказав несколько слов о личности Уорфа и его привычках в работе. Прежде всего, он был способен на чрезвычайно глубокое и устойчивое сосредоточение. Ни к чему не относился легковесно или небрежно. Свидетельством его скрупулезности являются его рукописи, написанные карандашом, аккуратным и всегда разборчивым почерком; в машинописных текстах ошибки встречаются крайне редко (он почти всегда сам набирал научные труды и письма). Он был готов работать практически бесконечно: опубликованные им работы составляют лишь малую часть рукописного материала, а его записные книжки поистине необъятны. Не задумываясь, он при необходимости переписывал – от руки или на машинке – страницу за страницей развернутые языковедческие тексты. В письменных работах он умел излагать свои мысли творчески, убедительно и непринужденно; зачастую первый черновик с минимальными правками становился финальным вариантом. Тем не менее он почти всегда делал карандашный черновик перед набором текста, даже для переписки. Такая неутомимая преданность науке, несомненно, отнимала у Уорфа силы и здоровье, хотя утомленным он никогда не выглядел. Он обычно работал до поздней ночи, отдыхал, лишь ненадолго засыпая или проигрывая что-нибудь из классики на своей пианоле. Строго расписания не придерживался, и мог как опаздывать, так и задерживаться допоздна на работе, но всегда успевал сделать многое. В качестве физической нагрузки он любил пешие прогулки, часто проходя 7–8 километров от работы до дома в Уэдерсфилде, с возможной остановкой по пути в Библиотеке Уоткинсона.

Светская жизнь не играла в его жизни существенной роли, за исключением общения с коллегами-лингвистами. Он поддерживал атмосферу жизнерадостного любопытства, и ему всегда было что сказать интересного и нового. Как я уже писал в другом месте, Уорф был спокойным, вдумчивым преподавателем; он не боялся подолгу молчать, если пытался вспомнить что-то или обдумать какую-то проблему. Однако когда он начинал рассказывать мне о каком-то своем новом озарении, плавность и ясность его речи была просто потрясающей. Поведением он не походил ни на ученого, ни на предпринимателя, а производил впечатление спокойного, неторопливого, непринужденного творца. Ему была совершенно чужда корысть, и все мы будем помнить его за то, как щедро он делился своими замечательными мыслями.

II

Название этого сборника «Язык, мышление, действительность» – это название книги, которую Уорф надеялся написать и краткий набросок которой можно найти среди бумаг, оставшихся после его смерти. Книга должна была быть посвящена памяти Эдварда Сепира и Антуана Фабра д’Оливе, и в ней предполагалось изложить значение языка и науки о нем для прояснения наших представлений о внешнем мире. В примечаниях указано, что книга, задуманная как учебник для колледжей и снабженная соответствующими тестами в конце глав, должна была содержать в приложении языковые очерки латинского, греческого, иврита, языков кота, ацтеков, хопи, шони, русского, китайского и японского. Эта книга, разумеется, так и не была написана, но я считаю, что ее название вполне подходит для настоящего издания, в которое вошли почти все работы Уорфа, относящиеся к тому, что он называл принципом лингвистической относительности. Принцип этот на правах гипотезы гласит, что структура языка влияет на то, как человек понимает действительность и как в соответствии с этим пониманием себя ведет. В настоящее издание также включены наиболее интересные и полезные, на наш взгляд, работы Уорфа по общему языкознанию и вопросам изучения языков Центральной и Северной Америки.

Изучение всего многообразия работ Уорфа позволяет выявить основную тему, уходящую корнями в самые ранние его размышления, связанные, возможно, с его первыми шагами в лингвистике. Мы уже видели, как еще в 1925 году Уорф пытался проверить теории французского мистика Фабра д’Оливе, утверждавшего, что некоторые древнееврейские буквы и сочетания букв содержат таинственные, фундаментальные корни-идеи. Проверяя эти теории, Уорф обнаружил, что имеет дело с тонкими, скрытыми под поверхностью сходствами между, казалось бы, несвязанными идеями. Это был первый шаг – проникнуть под оболочку сухих, ломких, изолированных слов, за которыми могут скрываться фундаментальные понятия. И вот мы видим озабоченность Уорфа базовыми умственными операциями и ощущаемое им неудобство смирительной рубашки, которой является язык, в коротком очерке, которому я дал название «О сцеплении идей». Впервые публикуемый в настоящем сборнике, он был написан в 1927 году, и было это письмо психологу Хорасу Б. Инглишу, составившему словарь психологических терминов. Уорф просил Инглиша предложить ему термин для обозначения нового вида ассоциации между идеями. Уорф пытался найти понятия или термины более общего или абстрактного характера, чем те, которые предлагает любой язык. Ни одна из психологических школ того времени, по мнению Уорфа, не способна была помочь в прояснении заботивших его вопросов, и об этом он сетует в короткой, ранее не публиковавшейся заметке, которой мы дали совершенно произвольное заглавие «О психологии». Тем не менее многое в работе Уорфа очень близко к психологической проблематике. Поиски корней-идей привели Уорфа в самые разные сферы, в том числе в изучение языков ацтеков и майя.

Вспомним, что Уорф довольно рано обратил внимание на то, что такие языки, как древнееврейский, ацтекский, майя, изначально выстроены в соответствии с планом, принципиально отличающимся от того, что мы видим в английском и любом другом из – воспользуемся им же введенным термином – языков среднеевропейского стандарта (SAE). Он назвал их «олигосинтетическими» языками, т. е. языками, словарный состав которых формируется из очень небольшого числа элементов. «Каждый элемент, – утверждал он в своем докладе по ацтекским языкам, читанном в 1928 году, – это, во‑первых, очень простой фрагмент артикуляции-поведения и, во‑вторых, широкая идея или комплекс связанных идей, которые соответствуют этому поведению». Он считал, что ему удалось разложить лексику ацтеков на не более чем тридцать пять таких корней. «Теперь следует отметить, – продолжал он, – что феномен олигосинтеза открывает новые области в малоисследованной отрасли психологии языка. В нем мы видим, что все поле идей в языке разделено между примерно тридцатью пятью элементарными понятиями, и в результате мы впервые получаем карту, или план, реального царства идей. Раньше, когда идеи распределялись по ряду категорий, эти категории были результатом интроспекции какого-нибудь мыслителя, но с этой картой идей языка все обстоит иначе, ведь мы натолкнулись на нее как на природный факт; при этом ее пока еще смутно различимая конфигурация наталкивает на мысль об использовании экспериментальных и индуктивных методов». В этих несколько смелых идеях можно усмотреть, во‑первых, определенную тягу к принципу звукосимволизма, предполагающего, что между звуками и значениями могут существовать внутренние отношения (помимо произвольных отношений, установленных в том или ином языке), и, во‑вторых, слабый намек на теорию лингвистической относительности. Проблема звукосимволизма долгое время не давала покоя лингвистам и психологам. Эдвард Сепир, например, провел эксперимент, который дал надежду на дальнейшее изучение этого явления ²⁹. Применительно к теории лингвистической относительности, предвосхищенной в теории олигосинтеза Уорфа, ключевым является понятие широкой идеи или комплекса связанных идей, которые могут быть ассоциированы с языковым элементом, ведь от этой мысли всего лишь шаг до представления о том, что языки с различными семантическими рисунками могут создавать различные карты царства возможных идей, или, как выразился Уорф много позже, что разные языки могут предлагать различные «сегментации опыта».

Идея лингвистической относительности возникла в полноценной форме только после того, как Уорф начал учиться у Сепира. Лишь начав анализировать язык хопи, грамматика которого гораздо сложнее и нюансированнее, чем у ацтеков или даже майя, он начал понимать, что понятие лингвистической относительности может быть раскрыто гораздо более наглядно и содержательно, если отмечать различия не только в лексике, но и в грамматической структуре. Этому посвящены статьи по языку хопи, опубликованные в настоящем сборнике; в них Уорф делится своими провокационными открытиями в вопросах системы глагола хопи, в отношении хопи к классам существительных и т. д.

Все интересы Уорфа в лингвистике, не считая его ранних увлечений религиозными вопросами, связаны с фундаментальными проблемами смысла, или, если угодно, с фундаментальными интеллектуальными операциями. В очень интересной и выразительной работе «Языковая подоплека мышления в первобытных обществах», написанной около 1936 года и впервые публикуемой в этом сборнике, Уорф настаивает на том, что «лингвистика есть, по сути, поиск того, что такое значение». Настоящая задача лингвистики, пишет он, «заключается в том, чтобы озарить непроглядную тьму языка, а тем самым и образ мыслей, культуру и взгляды на жизнь данного коллектива, озарить светом “золотого нечто”, как, я слышал, называют преобразующий гений значения». Уорфа больше интересовала сущность, а не процесс. То есть его больше интересовало то, о чем, в некотором абстрактном смысле, думают, а не процессы мышления, и такое мировоззрение привело его в лингвистику, полную «содержания», а не в психологию, относительно «бессодержательную» в своей озабоченности общими механизмами в духе «стимул-реакция». Уорф, по-видимому, действительно считал, что содержание мысли влияет на процесс мышления или что различное содержание порождает различные виды процесса, так что обобщение о процессе становится невозможным без учета содержания. Он полагал, что различия в содержании мысли и соответствующие им влияния на мыслительные процессы и поведение в целом будут наглядно выявлены при сравнении различных языковых структур. Он был чрезвычайно изобретателен в поиске как очевидных, так и тонких различий в языковых структурах, и эти различия были вполне наглядны, по крайней мере, на лингвистическом уровне. Однако на этом он не остановился: он попытался также привести доказательства вариаций поведения, связанных с различными языковыми явлениями. И хотя эта попытка, возможно, не была вполне успешной, она, во всяком случае, нашла свое воплощение в статье «Отношение норм поведения и мышления к языку», написанной летом 1939 года. Это была последняя работа на эту тему, адресованная главным образом коллегам. Однако наиболее убедительно принцип лингвистической относительности был изложен в статьях, вошедших в последние четыре части данного сборника, которые были написаны в основном для широкой аудитории.

Принцип лингвистической относительности Уорфа, или, говоря более строго, гипотеза Сепира – Уорфа (поскольку Сепир без всякого сомнения участвовал в разработке этой идеи), само собой разумеется, привлекала к себе пристальное внимание. Благодаря различным перепечаткам тех или иных статей из «Текнолоджи ревью» начиная с 1941 года (в книге Хаякавы «Язык в действии») материал дошел до широкой публики, а также до лингвистов, антропологов и психологов. Невольно задаешься вопросом, что же делает понятие лингвистической относительности столь увлекательным даже для неспециалиста. Возможно, мысль о том, что человека всю жизнь обманывали, не говоря ему, что структура языка заставляет его воспринимать реальность определенным образом, и подразумевается, что осознание этого трюка позволит взглянуть на мир по-новому. Разумеется, во всяком случае, Уорф был бы далек от желания потворствовать слабой трактовке лингвистической относительности как оправданию неудач в общении между культурами или между народами. Скорее он надеялся, что полное осознание лингвистической относительности приведет к более сдержанному взгляду на мнимое превосходство языков среднеевропейского стандарта и к большей готовности принять «братство мысли» между людьми. Именно так, как он описал это в небольшой статье, процитированной выше. Но даже если исследование родного языка не служит цели преодоления интеллектуальной пропасти между культурами, Уорф тем не менее утверждает, что изучение его логики поможет понять особенности нашего собственного мышления.

На самом деле, истинность принципа лингвистической относительности до сих пор не была ни полностью доказана, ни категорически опровергнута. Можно согласиться с тем, что языки различаются – порой крайне удивительным и неожиданным образом, но вопрос о том, связаны ли эти различия в структуре языка с реальными различиями в способах восприятия и осмысления мира, остается открытым. Среди авторов, которые увлеклись этой идеей, можно назвать Клакхона и Лейтона ³⁰, Лору Томпсон ³¹, Хойджера ³². Например, Клакхон и Лейтон утверждают, что язык навахо настолько радикально отличается от нашего, что понимание языковой структуры навахо является практически необходимым условием для понимания их мышления. В качестве примера они приводят те значительные трудности, которые возникают при переводе с языка навахо на английский, подчеркивая, что эти два языка практически буквально существуют в разных мирах. Хойджер утверждает, что обнаружил связь между мировоззрением, заложенным в глагольной системе навахо (люди только «участвуют» или «вовлекаются» в действия, а не инициируют их), и пассивностью и фатализмом мифологии навахо.

С другой стороны, Леннеберг ³³ и Фойер ³⁴ выступили с резкой критикой методологии и выводов Уорфа. Леннеберг оспаривает главным образом методологию. Во-первых, он критикует по ряду оснований метод перевода, который Уорф так часто использовал для демонстрации различий между языками; большие различия в языковом описании такого события, как чистка оружия, необязательно означают соответствующие различия в восприятии этого события и могут быть просто результатом метафорического оформления языка, о котором носители, как правило, не знают (так же как мы каждый раз не связываем слово «спасибо» с пожеланием «спаси Бог»). Во-вторых, Леннеберг настаивает на том, что языковые и неязыковые события должны быть отдельно наблюдаемы и описаны, прежде чем их можно будет соотнести, и что при доказательстве связи между такими событиями должны применяться обычные правила доказательства. В противном случае принцип лингвистической относительности становится замкнутым, тавтологичным, поскольку единственным доказательством различий в мировоззрении оказываются языковые различия. Социолог Л.С. Фойер считает, что на априорных основаниях нельзя предполагать, что культуры, представители которых говорят на разных языках, будут по-разному воспринимать пространство, время, причинно-следственные связи и другие фундаментальные элементы физического мира, поскольку правильное восприятие этих элементов необходимо для выживания.

Поскольку эти и другие логические, методологические и психологические трудности были недавно подробно разобраны на специальной конференции, в которой приняли участие лингвисты, антропологи, психологи и философы ³⁵, представляется бессмысленным останавливаться на них здесь. Однако, пожалуй, хотелось бы нивелировать отрицательный, пессимистический тон, в котором проходила конференция, указав на то, что до сих пор по гипотезе Сепира – Уорфа было проведено крайне мало исследований надлежащего характера. За исключением эксперимента, проведенного Брауном и Леннебергом ³⁶, в ходе которого было показано, что различия в способности узнавать и запоминать цвета связаны с наличием конкретных названий цветов, практически нет исследований, которые бы должным образом проверяли наличие корреляций между языковой структурой и нелингвистическим поведением. Многочисленные предложения, указывающие на необходимость проведения таких исследований, были высказаны в монографии под редакцией Осгуда и Себеока ³⁷.

Есть еще одно соображение, которое не получило достаточного освещения в различных обсуждениях гипотезы Сепира – Уорфа, а именно: принцип лингвистической относительности может быть не столь автологическим, как это представляется. Утверждается, что, апеллируя к различиям в языках как к различиям в поведении, в мировоззрении, мы просто констатируем тавтологию. Утверждается также, что необходимо найти нелингвистические формы поведения, которые коррелируют с языковыми различиями. Это, несомненно, было бы желательно, но есть смысл интересоваться языковыми различиями как таковыми, независимо от нелингвистических поведенческих коррелятов. Если допустить, что существует такое понятие, как скрытое, неявное поведение, состоящее из психических состояний, установок, опосредованных процессов и т. п., то придется признать, что такое поведение в значительной степени недоступно наблюдению, кроме как через устное сообщение. Независимо от того, предполагаем ли мы в действительности какие-либо психические процессы, стоящие за ними, мы вынуждены придавать большое значение вербальным ответам в их многообразных формах как основным данным, относящимся к механизмам восприятия и познания.

Предположим, мы обнаружили, что, изменяя определенные условия окружающей среды, мы можем вызвать соответствующие изменения в речевых высказываниях носителей того или иного языка. Например, мы могли бы обнаружить, что таким образом можно регулировать, какое из нескольких слов (каждое из которых обозначает один из нескольких стимулов окружающей среды) будет использоваться в качестве субъекта предложения. Предположим далее, что, проводя эксперимент с носителями другого языка, мы обнаружили невозможность произвести изменения в структуре предложения, соответствующие изменяющимся условиям среды, – все носители неизменно использовали в качестве субъекта предложения средство выражения, обозначающее один из нескольких стимулов, и что в ходе опроса носители этого языка заявили, что было бы неестественно или нелепо использовать в качестве субъекта предложения любое другое средство выражения. Разница между языковыми моделями поведения в этом случае представляла бы интерес сама по себе; мы должны были бы сделать вывод о необходимости учета языковой структуры при описании речевого поведения носителей при выборе подлежащего в предложениях. Если бы, кроме того, мы обладали некоторым фундаментальным знанием о грамматическом значении подлежащего в предложении, мы могли бы провести некоторые сопоставления когнитивных процессов носителей двух языков. Например, если предположить, что грамматическое значение подлежащего предложения означает «объект, воспринимаемый как потенциальный агенс», то можно было бы сделать вывод, что носители второго языка в нашей иллюстрации не очень охотно воспринимают некоторые стимулы как «потенциальные агенсы».

Эта иллюстрация, разумеется, несколько надуманна: отчасти потому, что мы еще не знаем, можно ли обнаружить различия такого рода между носителями разных языков, а отчасти потому, что мы не очень хорошо представляем себе, как определить поведенческие корреляты грамматических категорий. Тем не менее именно такой вид языковых различий предлагает Уорф на интуитивной основе. Он предполагает, что различия между языками будут соответствовать различиям в способах сообщения о событиях и что мы можем интуитивно почувствовать грамматические и поведенческие силы, лежащие в основе описываемых им языковых явлений. Следует признать, что мы только начали получать подробную информацию о языковых различиях и воздействии на поведение, оказываемом этими различиями, но даже когда мы получим эту информацию, бóльшая ее часть будет находиться строго в области вербального поведения и комплексов стимулов окружающей среды, которые это вербальное поведение вызывают.

В связи с принципом лингвистической относительности, независимо от его обоснованности, необходимо сделать одно предостережение: нельзя допустить, чтобы интерес, который он вызвал и будет вызывать, отвлек внимание от важности вопроса языковых универсалий. Языковые универсалии, явления, встречающиеся во всех языках, представляют не меньший психологический интерес, чем языковые различия. Действительно ли во всех языках всякое предложение имеет субъектно-предикатную конструкцию? Все ли языки имеют тот или иной тип противопоставления существительного и глагола? Какие черты системы времени глагола являются общими для всех языков? Ответы на эти вопросы помогли бы разработать универсальную психологию когнитивных функций.

Поскольку Уорф известен прежде всего своими идеями о лингвистической относительности, в этом томе представлены те его работы, которые имеют наибольшее отношение к данной проблеме. Однако заслуживают признания его исследования в некоторых других областях.

Нельзя недооценивать вклад Уорфа в общее языкознание. Его ранние теории олигосинтеза и бинарной группировки были слишком смелыми, и, хотя он продолжал восхищаться работами Фабра д’Оливе, он отошел от этих теорий после того, как стал учеником Сепира. Как бы то ни было, Уорф разработал свою теорию олигосинтеза с характерной для него неординарностью мысли и проницательностью, и, возможно, жаль, что он так и не смог решиться на публикацию сколько-нибудь полного и зрелого описания этой теории, ибо, по крайней мере, можно предположить, что существуют языки, возможными примерами которых являются ацтеки и майя, в которых субморфемные элементы более продуктивны для всего словарного запаса, чем случайные фонестемы, наблюдаемые в английском языке (например, сочетание sp в ‘spit, splash, spray, spout, sputter, splatter’, и т. д., которое, как кажется некоторым, несет в себе значение «сильного движения наружу»).

Во всяком случае, Уорф был мастером прямого лингвистического описания. Его очерки языков ацтеков и хопи, изданные в сборнике под редакцией Осгуда ³⁸, являются образцовыми; их отличает не только емкость фонологических и морфологических описаний, но и необычный акцент на поиске смысла грамматических категорий. Отчасти подобный подход прослеживается в работах, опубликованных в настоящем сборнике: для языка хопи – в статье «Некоторые категории глагола в языке хопи», а для всех языков в целом – в работе «Грамматические категории», в которой он ввел различие между явными и неявными грамматическими категориями и впервые применил термин «криптотип». Я считаю, что можно с полным основанием утверждать, что современные лингвисты только начали раскрывать значение концепции криптотипа.

Даже когда Уорф занимался сугубо фонетическими и фонологическими вопросами, он был весьма оригинален. По всей видимости, он первым предложил термин «аллофон», который теперь широко используется учеными-лингвистами. Его модель английского монослога, представленная в работе «Лингвистика как точная наука», была в то время новаторским обобщением фактов об английских звуковых кластерах. Он написал интересную работу по фонематике родного ему (бостонского) диалекта английского языка, изданную посмертно в 1943 году.

Уорф был чрезвычайно зорким наблюдателем интересных и неуловимых явлений в языковых структурах. Так, например, попавшая в его руки огромная подборка информации о языке шони, который он ранее не изучал, позволила предложить несколько взглядов на отношения «фигура – фон» в словообразовании шони; читателя отсылаем к статье «Метод гештальта в построении корней в языке шони».

Несомненно, данная работа потребует от читателя немалой начитанности в области языкознания, и тогда он сумеет уловить те смыслы, которые зачастую лишь смутно угадываются в ее пунктирной манере и схематичной терминологии, но, по крайней мере, она сможет стимулировать в читателе ту плодотворную фантазию, которая была характерна для Уорфа во всем, чего бы он ни касался.

Джон Б. Кэрролл Июнь, 1955 г.

О сцеплении идей

Этот неопубликованный очерк был найден мною среди бумаг Уорфа в виде частично машинописного, частично рукописного черновика письма, датированного 12 июля 1927 года и адресованного психологу д-ру Хорасу Б. Инглишу, работавшему в то время в Уэслианском университете, тогда только что издавшему словарь психологических терминов. Остается открытым вопрос о том, было ли это письмо когда-либо закончено и отправлено, но доктор Инглиш, ныне работающий в Университете штата Огайо, смутно помнит, что нечто подобное получал. Я внес небольшие редакторские правки.

Джон Б. Кэрролл

Дорогой д-р Инглиш!

Я намеревался написать в связи с Вашим небольшим словарем и не в последнюю очередь хотел спросить совета по поводу того, каким словом обозначить одно психологическое понятие, но до сих пор не представлялось случая. А теперь не знаю, застанет ли в это время года мое письмо Вас дома по адресу в Мидлтауне. Признаюсь, я очень высоко ставлю Ваш словарь. Он не только действительно интересен (что для словаря необычно), но и чрезвычайно ценен. Однако ни в нем, ни в других источниках я не смог найти термина для обозначения одного явления, которое сейчас занимает меня, и поэтому прошу Вас сообщить мне, если такой термин Вам известен, или предложить подходящий вариант.

Так вот, я не смог найти утвержденного термина для обозначения своего рода связи, сцепления, близости, родства между идеями. Единственный термин из психологии, который я знаю, – это «ассоциация», но у него есть вполне конкретное значение, и оно не очень подходит для того, что имею в виду я. Сцепление идей, о котором говорю я, не есть то же, что их ассоциация. В эксперименте со сцеплением идей как раз таки важно ассоциации устранить, ибо они носят случайный характер. Если предположить себе такого рода эксперимент, то испытуемому следовало бы не говорить первое, что приходит в голову, как в «тесте свободных ассоциаций», но, напротив, давать контролируемые ассоциации. Которые, впрочем, по-своему были бы свободными, ибо между идеями допустима любая связь.

Сцепление значимо с языковой точки зрения, поскольку связано с передачей идей, с коммуникацией. И одним из критериев этого сцепления является его удобопонятность, а значит, индивидуальные особенности испытуемого здесь – в отличие от свободных ассоциаций – отходят на второй план, и главную роль играет набор понятий, относящихся к общепринятым и общепонятным. Сам факт существования такого набора понятий, вероятно, имеющего внутреннюю организацию (пока неизученную), должного внимания не привлекал. При этом мне он представляется важной частью способности обмена идеями посредством языка; даже, возможно, самой сутью общения, неким всеобщим языком^a, к которому частные языки только подводят.

Для примера описываемого мною сцепления возьмите идею «вниз» и следующие идеи: «садиться, падать, оседать, углублять, опускать, лежать». Назовем это группой А. Сцепление между идеей «вниз» и перечисленными идеями очевидно. Рассмотрим теперь группу В, состоящую из идей: «прямо, поднимать, вздыматься, высоко, воздух, надуваться». Существует сцепление между этими идеями и идеей «вверх». В эксперименте на сцепление испытуемый, получив идею «вниз», мог бы связать ее с любой идеей из группы А и аналогичными им, но не мог бы предложить ни одной идеи из группы В или аналогичной. При этом если бы речь шла только об ассоциациях, то связать идею из группы В с идеей «вниз» он мог бы. Например, у него мог быть неудачный опыт плавания в лодке: на сильной волне она резко поднялась, и после этого у него осталось стойкое ощущение падения. Но данная ассоциация сцеплением не является. Она относится к личному, а не к общественному или коллективному опыту, воплощенному в общеязыковом наборе понятий, и причина такой ассоциации не может быть понята сразу, без уточнения. Она требует объяснения, учитывающего личный опыт. В этом смысле непосредственной постижимости подниматься связано с «вверх» и четко отграничено от «вниз». Таким образом, при дальнейшем уточнении понятия сцепления можно сказать, что связи должны быть понятны без привязки к индивидуальному опыту и непосредственны в своих отношениях. Опосредованные связи, т. е. связи через посредство других связей, следует называть скорее цепочками связей, или, возможно, коммуникациями.

Представляется возможным предложить еще одну группу идей, группу Б, которая выступает посредником между А и В, благодаря чему мы сможем переходить по различным цепочкам коммуникации от А к В и, следовательно, от «низа» к «верху» посредством соединительной связи и без помощи ассоциаций. Например:

Испытуемые, нащупывающие свой собственный путь через сгустки идей между «вниз» и «вверх», могут выбрать любое направление. Например, испытуемый М.Ф. шел следующим путем: «оседать → тяжело → надуваться → вверх». Объясняя звено «оседать → тяжело», он заметил, что «оседать» предполагает «застывание, уплотнение», а «тяжело» означает для испытуемого не просто «вес», а «тело, плотность, вязкость», т. е. идею, близкую к предшествующему «оседать». Таково подлинное сцепление, хотя оно и не было мгновенно распознано исследователем, но впоследствии понято без обращения к личному опыту. Звено «тяжело → надуваться» также не было воспринято мгновенно, однако выяснилось, что «тяжело» включает идею количества или массы – «размер, увеличение», а отсюда «расширяться, надуваться». Здесь опять-таки подлинное сцепление. Тот же испытуемый, начав с «вверх», прошел путь «вверх → поднимать → тянуть → опускать → вниз». У испытуемого В.В. получилось: «вниз → падать → тяжело → поднимать → вверх». На просьбу объяснить звено «тяжело → поднимать» он отметил, что тяжелый предмет часто приходится именно поднимать.

Но возник другой процесс, к сцеплению не относящийся: дойдя до идеи «прошлое», молодой человек сделал следующий шаг: «прятать», пропустив очевидное «раньше» в той же группе. Мы могли бы назвать это сцеплением, если бы было предложено удовлетворительное объяснение, но он лишь сказал, что прошлое обычно неприятно, и поэтому мы предпочитаем не вспоминать о нем, а значит, прячем его. Быть может, это всего лишь неудачный способ объяснения связи, но мне так не кажется. Испытуемый не отозвался на предположение о том, что прошлое означает «отступившее, ушедшее, скрытое», или что оно означает «исчезнувшее, невидимое, скрытое», или «существующее (в памяти)», но упорно продолжал придерживаться совершенно неочевидной идеи о том, что прошлое неприятно. Отсюда я сделал вывод, что либо нечто неприятное в прошлом действительно наложило сильный отпечаток на его образ мыслей, либо он хочет выставить себя этаким мизантропом или циником, либо читал книги по психоанализу; в любом случае мы имеем дело с чем-то личным, что действительно является ассоциацией, но не сцеплением. Когда я сказал ему, что мне нужны связи, не относящиеся к личному опыту, он признал, что его ассоциация, вероятно, и правда выражает нечто личное, и выбрал «раньше».

Иногда испытуемый приходит к подлинному сцеплению через ассоциацию: например, В.В., студент-первокурсник колледжа с интеллектом явно выше среднего, сказал, что связь между «опускать» и «вниз» выглядит следующим образом: «опускать» означает «тянуть», и предметы движутся «вниз», потому что их тянет вниз сила притяжения. Он только что сдал экзамен по физике. Я спросил его, смог бы он распознать данную связь, если бы никогда не слышал о силе тяготения, и он ответил, что нет. Я предположил, что гравитация может оказаться неким уплотнением под действием какого-то внешнего давления, и что тогда будет со связью? Одного намека было достаточно, чтобы подвести его к подлинному сцеплению, которое сводится к языковому значению. Данное наблюдение – любопытный комментарий к неспособности отличить теорию от факта в том, что человек изучает, даже если это исключительно умный студент. А может быть, в этом и дело? Ведь если умный означает, помимо прочего, «быстро обучаемый», то, возможно, сюда примешивается и «восприимчивый», и, следовательно, слишком «доверчивый»?

Итак, можете ли вы предложить более подходящий, чем «сцепление», термин для обозначения такого рода связи? Должен сказать, что имеющийся у меня в голове образ – это вовсе не идеи, сцепленные между собой некими путами как своего рода миниатюрными крючками и колечками. Скорее я представляю непрерывность, внутри которой идеи выступают в качестве относительно устойчивых позиций в непрерывной среде^b. Возьмем такую идею, как «вверх», и скажем, что она соответствует определенной точке, в которой мы находимся. Теперь представим себе, что с нами происходит нечто вроде движения. Идея «вверх» – это некий район, и мы этот район покидаем. Мы не можем точно сказать, где заканчивается один район и начинается другой. Мы знаем, что идея «вверх» приобретает другой оттенок: она становится все более похожей на идею «подъем». Но после некоторого изменения или движения мы понимаем, что находимся в другой позиции: идея теперь уже точно «подъем», а не «вверх». Движение продолжается, и «подъем» становится «влево». «Влево» неощутимо превращается в «нести», а последнее – в «поддерживать». Теперь мы уже точно покинули окрестности «вверх». Любая из этих идей могла бы стать чем-то другим, если бы менялось направление движения. «Поддерживать» может стать «питать», а может – «продолжать». «Питать» может стать «кормить», а «продолжать» может стать «долго».

О психологии

Эта ранее не публиковавшаяся заметка была найдена мною среди бумаг Уорфа в виде черновой рукописи. Дата ее написания неизвестна, хотя я рискну предположить, что она была написана примерно в то же время, что и письмо к Инглишу, т. е. около 1927 года. Последняя часть записки крайне эскизна; возможно, это лишь набросок более длинной работы, которую Уорф собирался написать. Я добавил заголовок и сделал совсем незначительные редакторские правки.

Джон Б. Кэрролл

Психология нашла себе область исследований, которая, несомненно, полезна и ценна сама по себе, но, увы, практически не проливает света на проблемы нормального человеческого сознания и души. Человек, желающий глубже понять законы и, так сказать, топографию внутренней, душевной жизни, в итоге остается со своим с таким трудом приобретенным запасом мудрости, своими суждениями, предчувствиями, симпатиями и здравым смыслом – как если бы науки психологии вовсе не существовало! В таком положении оказываются, например, учителя, воспитатели, социологи, антропологи, тренеры, продавцы, проповедники, дипломаты, управленцы – все те, кто имеет дело с неосязаемыми человеческими качествами, и особенно те, кто занимается руководством в любом виде. Обратившись за помощью к книгам, они обнаружат, что найдут куда больше необходимых и полезных сведений в литературе, не претендующей на научность, а именно в хороших романах, пьесах и стихах, чем в любом учебнике по психологии. Психология выбрала определенные пути, которые отдалили ее, возможно навсегда, от подлинно психической сферы.

Старая школа экспериментальной лабораторной психологии довольно уверенно стала представлять собой отрасль физиологии. Все ее результаты и их ценность восходят именно к физиологии. Для изучающего психические явления знание механизмов работы организма, разумеется, представляет ценность, но скорее как вспомогательная информация; сюда относятся знания о кислотности крови, тонкости реакций мозга и нервов, особенности восприятия ощущений и время возникновения ассоциаций. Кроме того, поражает (и угнетает) ужасающая бесплодность большой массы мелочей, накапливаемых этой наукой, и отсутствие в ней интегративных принципов.

Далее, бихевиоризм превратился в ту же старую добрую экспериментальную психологию, только еще более заковыристую и скрупулезную. Лично я считаю, что он во многом улучшил старую школу и расширил наше понимание некоторых вопросов. Бихевиоризм принес пользу, научив нас больше мыслить в категориях поведения, но теперь, когда все в этом направлении сказано и сделано, он не может научить нас ничему новому. Он продемонстрировал нам, как поведение может быть обусловлено физиологическими факторами, но в значительной степени по тем же направлениям, которые мы уже знали, хотя объяснение было более систематичным. Стало очевидным, что мы можем обусловливать как при содействии, так и вопреки действительно психическим соображениям. Это мы уже знали, но нас особенно интересует обусловливание в согласии и в соответствии с особыми законами психики. Без сомнения, одни и те же стимулы и реакции обусловливают человека, выявляя в нем ученого или маньяка, прирожденного вождя или боязливого неудачника, хорошего или негодного работника, вдохновенного сподвижника или жалкого винтика в механизме; но бихевиоризм не показывает нам, в каком направлении нужно работать, чтобы действительно быть в согласии с неосязаемыми человеческими качествами, кроме как объявляя в бихевиористских терминах то, что здравому смыслу и так очевидно.

Гештальт-психология, в свою очередь, как мне кажется, открыла важную истину о сознании, а именно значимую роль структурных конфигураций в области психического. В то же время гештальт-психологи не могут обойтись без разнообразных технических, экспериментальных и личностных данных, необходимых для разработки этой обширной предметной области. Однако большинство этих данных пригодны для исследования человека лишь на животном уровне. Пытаясь же применить конфигурационный принцип к пониманию человеческой жизни, мы мгновенно сталкиваемся с культурой и языком (как частью культуры) – особенно с последним как со структурно-конфигурационным принципом par excellence на человеческом уровне. Здесь гештальт-психологи опускают руки. Для проникновения в эту область у них нет ни времени, ни необходимой лингвистической подготовки. Более того, им мешают идеи и терминология, унаследованные от старой лабораторной психологии.

Психоанализ – единственная школа, которая действительно имеет дело с психическим материалом, и ее представители порой добиваются результатов, но ее метод работает только в области уклонения от нормы, при этом становится ясно, что патология не может быть ключом к нормальному. Более того, психоанализ настолько решительно настроен на работу с неосязаемым, что демонстрирует почти полное презрение к внешнему миру, постоянно уходя в область фантазий. На этом методе слишком крепко отпечаталась подпись ее основателя Фрейда, эксцентричного гения, обладавшего способностью постигать, докапываться до глубочайших, но темных истин. К тому же психоанализ одержим понятиями и загроможден странными догмами. Он может служить клиническим инструментом, но я не представляю, как он мог бы стать средством для тщательного научного исследования нормальной психики.

Итак, мы рассмотрели все основные школы и нашли их недостаточно состоятельными^а, и ищущий знания о человеческом разуме и сознании вынужден опираться на собираемую издавна массу эмпирических наблюдений, называемую иногда мудростью веков, на работы проницательных авторов, на собственную интуицию и на те немногие прописные истины, которые он может почерпнуть то тут, то там из всех вышеперечисленных школ.

Но стороннему наблюдателю бросается в глаза огромное и, быть может, первостепенное значение принципа, который мы обозначаем словом «смысл». Смысл тесно связан с языковой подоплекой: его принцип – символизм, а язык – это великая система символов, из которой берут начало все прочие системы.

Надпись, сочетающая дневные знаки мексиканцев и майя

Опубликовано в: American Anthropologist. 1932. Vol. 34. № 2. P. 296–302.

Будучи в Мексике зимой 1930 года и занимаясь там исследованиями языка науатль, я оказался в селении Тепоцтлан в штате Морелос, где сделал небольшую зарисовку (рис. 1) ряда скульптур, увиденных мною на развалинах храма Тепоцтекатля, древнего бога-хранителя. Храм стоял на высокой скале, с которой открывалась панорама на городок.

Храм этот описывали Сэвил ³⁹, Зелер ⁴⁰, Новело ⁴¹, но нигде ни слова не говорится о находящихся в нем скульптурах. Само строение, похоже, относится ⁴² к правлению Ауицотля, умершего в 1502 году, но, поскольку указанные скульптуры имеют сходство с образцами, известными за более чем тысячу лет до этого, не исключено, что при строительстве храма они были вырезаны в согласии с художественными традициями или скопированы с более древних архитектурных произведений этого региона. Они следуют друг за другом выше более примечательного фриза на внутренних стенах помещения или двора. Мой эскиз и комментарии относятся только к хорошо сохранившемуся участку полосы в южной половине двора.

Рис. 1. Надпись в храме Тепоцтекатля, Тепоцтлан, Морелос, Мексика

По стилю и общей правдоподобности эти фигуры, думаю, покажутся любому ученому группой дневных знаков тоналаматля, подобных тем, что бесконечной чередой повторяются в мексиканских кодексах. Но при этом многие из зарисованных мною знаков мало похожи на те фигуры, что соответствуют ацтекским именам Сипактли, Эекатль, Калли и т. д. Тем не менее, как мы убедимся в дальнейшем, знаки Акатль, Малиналли и Атль имеют вполне обычную мексиканскую форму и, что особенно важно, находятся на верном расстоянии друг от друга. Однако и здесь есть нечто необычное: некоторые знаки имеют явное сходство с совсем не мексиканскими формами майя, соответствующим именам Имиш, Ик’, Ак’-бал и т. д., и эти знаки тоже находятся точно на своих местах. Руины храма располагаются далеко от исторической территории майя, всего в 65 километрах от Мехико, в регионе тольтекского и послетольтекского влияния.

Когда я делал наброски, мое внимание сразу привлек их общий не ацтекский вид, но первое четкое впечатление, что я рисую иероглиф майя, возникло, лишь когда я начал копировать знак № 10 (рис. 1). Сравнение с очень распространенным иероглифом майя, наиболее привычная форма которого показана на рис. 2 (№ 10) наглядно демонстрирует сходство. Знак майя представляет собой руку, отличительными особенностями которой являются большой палец, более или менее противопоставленный остальным, и неизменно расположенный на запястье круг, обычно с центральной точкой и небольшим выступом, похожим на метку. Пальцы обычно согнуты, но на памятниках майя встречаются формы, в которых они вытянуты прямо, как на рисунке из Тепоцтлана. Этот знак является иероглифическим элементом широкого и разнообразного использования, но в первую очередь это графема, обозначающая дневной знак Ман-ик’. В мексиканской системе дневных знаков нет ни одной графемы, хотя бы отдаленно напоминающей руку. Знак, соответствующий Ман-ик’, зовется Мацатль, а его графема – голова оленя (рис. 2, № 9).

Рис. 2. Дневные знаки мексиканцев и майя в принятом порядке

Неужели это изображение руки из Тепоцтлана представляет Ман-ик’/Мацатль? Соответствуют ли остальные знаки тем местам, которые требует такое предположение? Давайте посмотрим. В обеих системах дневных знаков знак, предшествующий Ман-ик’/Мацатль, зовется Кими у майя и Микицтли у ацтеков, и оба означают смерть. Графема в обеих системах представляет собой голову смерти или голову бога смерти, отличающуюся, однако, стилистически. На рис. 2, № 5 показан ацтекский тип графемы – голый череп; на рис. 2, № 6 – характерный для майя тип; на рис. 2, № 7 – иероглиф бога смерти майя в том виде, в каком он представлен в кодексах майя. Направление письма у ацтеков и майя такое же, как и у нас, – слева направо. Изображение слева от руки (рис. 1, № 9) не имеет никакого сходства с Микицтли или Кими. А вот фигура справа от руки (рис. 1, № 11), как ни странно, обнаруживает любопытное сходство с иероглифом бога смерти майя. Два префикса, прикрепленные к голове, особенно характерны для этой графемы, более того, нигде больше не встречаются. Однако у тепоцтланского знака есть суффикс, который не встречается в графеме бога смерти, но является элементом других иероглифов майя. Он особенно характерен для знака месяца Канкин и, по мнению Зелера, представляет человеческий скелет. По-видимому, он связан с изображением скелета, показанным на рис. 2, № 8, взятом из книги Герберта Спиндена «Искусство майя», автор которой описывает художественную символику костей и смерти у майя.

Дело в том, что, как мы вскоре убедимся, перед нами надпись, которая по неизвестной причине сделана в обратном порядке, справа налево, и знак бога смерти соответствует Кими-Микицтли. Осознав это, исследователь вскоре обратит внимание на еще один знак майя, а именно на девятую цифру слева от руки, рис. 1, № 1. В мексиканской системе девятый знак после Мацатль называется Коцкакуаутли, а его графема представляет собой голову стервятника (рис. 2, № 31), или орла, в ошейнике. В системе майя девятый знак после Ман-ик’ зовется Киб, а его графема (рис. 2, № 32 и 33) представляет собой изогнутую линию, похожую на вопросительный знак, а иногда скорее на букву С, перевернутую или повернутую назад. В последнем случае речь идет именно о скульптуре из Тепоцтлана.

Две точки рядом с кривой не встречаются в знаке Киб, но тем не менее они подтверждают наше предположение. Зелер, исходя из того, что знак Киб часто изображался на сосудах со спиртным, связал его с аналогичным знаком, который ацтеки помещали на своих сосудах для питья и называли ометоч по названию бога опьянения Оме Точтли, буквально «два кролика». Этот бог часто изображается (например, в мадридской рукописи Саагуна под именем Тоточтин) со щитом, на котором начертан знак, очень похожий на тепоцтланский. В примечании к изображению из рукописи Саагуна говорится, что бог несет ометоч-чималли, т. е. «щит с изображением двух кроликов». В нашем случае две точки – это обыкновенное обозначение числовой части такого имени, как «два кролика». Оме Точтли и Тепоцтекатль считаются родственными божествами, так что их особый культ в Тепоцтлане мог, вероятно, задействовать их эмблему в качестве графемы дневного знака. Дело в том, что они должны были использовать ее не для Точтли, или «кролика», а для Коцкакуаутли, или «стервятника», причем из всех знаков именно этот соответствует по позиции Киб.

Проверим положение остальных знаков, начиная с № 10, или Ман-ик’, и заканчивая Киб. Знак № 9 плохо сохранился; однако при сравнении с формой мексиканского знака Точтли, показанного на рис. 2, № 12, видно, что он напоминает высечку этой формы.

Следующий знак, № 8, вплотную примыкает к знаку № 7 и расположен под углом, где полоса поворачивает к углу стены. Если сравнить его с графемой ацтекского знака Атль («вода»), изображенного на рис. 2, № 14, то сходство очевидно.

Следующий знак № 7 занимает место ацтекского Ицкуинтли (собака) и Ок у майя. На нем изображена голова, больше похожая на тукана или другую птицу, чем на собаку. Это, разумеется, нельзя считать точным изображением головы собаки (рис. 2, № 17), графему этого дневного знака в мексиканской системе. Условная голова тукана, показанная на рис. 2, № 18а, является одним из самых распространенных иероглифических элементов кодексов майя, и Байер ⁴³ показал, что эта условная голова произошла от головы собаки. Дневной знак майя, соответствующий Ицкуинтли, называется Ок и имеет две различные формы графемы. Форма из кодексов не имеет сходства со скульптурой из Тепоцтлана. Форма же надписей майя, представленная на рис. 2, № 18, позволяет сравнить ее с тепоцтланской. Иероглиф собаки похож еще и тем, что он всегда имеет суффикс, содержащий двудольную фигуру, а на скульптуре к голове прикреплена квадратная рамка, содержащая двудольную фигуру.

Знак № 6 имеет определенное сходство с Чуен майя (рис. 2, № 20) и не является натуралистическим изображением головы обезьяны ацтеков Оцоматли (рис. 2, № 19).

Знак № 5 совпадает с ацтекской графемой для той же позиции. Хотя он сохранился недостаточно хорошо, а полость в камне, по-видимому, выбита из его части, похожие на язычки ленты, характерные для Малиналли, вполне узнаваемы (ср. форму Малиналли, представленную на рис. 2, № 21). Здесь нет и следа соответствующей формы иероглифа майя Ееб (рис. 2, № 22).

Знак № 4 демонстрирует в правильном положении отличительные черты некоторых форм мексиканского знака Акатль (ср. особенно форму, представленную на рис. 2, № 24). Совсем иным предстает Бен майя (рис. 2, № 25).

А вот знак № 3 – чрезвычайно странный. Он совершенно не похож на мексиканский Оселотль – голову ягуара (рис. 2, № 26). Нет внешнего сходства и с Ик’ майя (рис. 2, № 27 и 28). И тем не менее в нем любопытным образом присутствуют два элемента графемы Ик’. Действительно важным элементом графемы являются три точки, а на тепоцтланском изображении очень заметны три большие точки слева и три маленькие точки справа. Отличительной особенностью формы Ик´ из кодексов являются две сходящиеся пунктирные линии, а на тепоцтланском знаке изображена щитообразная фигура, на которой нанесены две аналогично расположенные линии.

Знак № 2 не имеет никакого сходства ни с Мен майя (рис. 2, № 30), ни с обычной формой ацтекского Куаутли – орлиной головой. Но Зелер ⁴⁴ показывает нам форму Куаутли (рис. 2, № 29), в которой орел носит головной убор, и форма эта любопытным образом сходна в основных чертах с изображением из Тепоцтлана. Это подводит нас к знаку № 1, или Киб, о котором мы уже говорили. За ним находится еще один знак, который я не показал, так как он плохо сохранился и трудноразличим, а хорошего рисунка у меня не получилось. Он не имеет сходства ни с безошибочно узнаваемым ацтекским знаком Олин, ни с иероглифом Каб-ан майя.

Что изображено на полосе справа от знака № 11, или Кими? Пустое место, где был отколот камень. За этим пространством виднеется еще один знак № 12. Разумеется, мы не знаем, были ли на этом месте начертаны какие-либо знаки, а если были, то сколько, хотя я бы предположил, что на этом месте могло быть только два знака. Если допустить наличие двух знаков в этом пространстве, то № 12 станет № 14, заняв место ацтекского Калли или Ак’-бал, совершенно на него непохожих. Это условная змеиная пасть, распространенный мотив в искусстве Центральной Америки. Поэтому я считаю, что не нужно выделять никаких знаков в прерванном пространстве и что здесь мы имеем дневной знак перед Кими-Микицтли, который является иероглифом Чик-чан майя (рис. 2, № 3 и 4), ацтекским знаком Коатль («Змей») (рис. 2, № 1 и 2). Обычная ацтекская форма не так условна, как эта фигура.

Возможно, именно об этих фигурах и пишет Новело: «Hay otros jeroglíficos cuya interpretacion no ha sido posible de hacer, alguno de los cuales tienen cierta semejanza con los mayas» ⁴⁵. Более того, вот, что он говорит о влиянии майя: «Parece existir en los relieves de origen tlahuica (Tepoztlan y Xochicalco) cierta influencia maya cuya cultura floreció en Mexico, como se sabe, en los primeros siglos de la Era Cristiana»⁴⁶. Он также пишет, что святилище Тепоцтлан обычно посещали паломники из далеких Чьяпаса и Гватемалы – регионов, где когда-то существовала культура майя.

И все же, разумеется, неожиданно встретить здесь, недалеко от Мехико, определенные дневные знаки, обозначаемые графемами, которые, подобно Киб и Ман-ик’, вырезались на сооружениях древней империи майя в Центральной Америке за тысячелетие и более до даты создания ацтекского храма, на котором они изображены вперемешку с обычными ацтекскими знаками. А почему ряд знаков был записан задом наперед? И здесь единственное обстоятельство, которое мне приходит на ум, – это то, что в надписях майя числовой ряд записывается в обратном порядке при обратном отсчете в прошлое, т. е. когда сумма должна вычитаться из начальной даты, а не прибавляться к ней. Так ли это в нашем случае?

Здесь мы впервые имеем свидетельство определенной, четко прослеживаемой связи между иероглифами науатля и майя. Сполна вопрос о соотношении графем мексиканцев и майя я надеюсь рассмотреть подробно и с лингвистической точки зрения в другой раз.

Точечный и сегментативный виды глаголов в языке хопи

Опубликовано в: Language. 1936. Vol. 12. № 12. P. 127–131. Доклад был прочитан в Лингвистическом обществе Америки в декабре 1935 года.

Глаголы языка хопи замечательны богатством и выразительностью таких категорий, как вид и залог^a. При этом ниже я не буду говорить ни об одном из девяти залогов (непереходный, переходный, возвратный, пассивный, полупассивный, результативный, расширенно-пассивный, притяжательный, заключительный) и лишь о двух из девяти видов (точечный, непредельный, сегментативный, точечно-сегментативный, начинательный, прогрессирующий, пространственный, проективный, длительный). Следует отметить отсутствие перфектного и имперфектного видов: более того, язык хопи никак формально не отражает противопоставление завершенности и незавершенности действия. При этом виды в нем формально представляют различные разновидности противопоставления точечности и протяженности явлений, безотносительно ко времени, пространству, или к тому и другому. В языке хопи также есть три грамматических времени: фактическое (или настоящее-прошедшее), будущее и обобщенное (или установленное). Глаголы хопи относятся к семи классам или спряжениям, имеющим несколько различные способы образования. Класс 1, самый большой и разнообразный, содержит несколько категорий, не встречающихся в других классах, в том числе сегментативный вид.

Простейшая форма глагола класса 1 представляет собой голый корень вида СГСГ в третьем лице единственного числа, в непереходном залоге, точечном виде и настоящем-прошедшем времени. Сегментативный вид образуется повторением окончания этого корня в сочетании с дуративным суффиксом – ta и приводит к изменению значения слова следующим образом: обозначаемое корнем явление в точечном виде проявляется в ряде повторяющихся взаимосвязанных сегментов одного большого явления растянутого сегментативного характера, протяженность которого обычно находится преимущественно в одном измерении, безотносительно к пространству, времени, или к обоим. Характер изменения лучше всего показать на примерах.

В приведенных и подобных примерах мы видим явление, требующее для своего проявления жесткой или полужесткой субстанции. В этом случае точечная непереходная форма в некоторой степени сродни пассивной ⁴⁷, а сегментатив представляет явление, размноженное в одном измерении пространства, как пламя свечи в зеркалах. В обоих случаях явление предстает как действие, возникшее и в дальнейшем сохраняющееся в жесткой субстанции, так что перед нами предстает статичная картина этого действия, каким оно располагается в пространстве.

Предположим, однако, что явление, обозначенное глагольным корнем, таково, что требует для своего проявления нежесткого или подвижного вещества, например, жидкости или роя движущихся частиц. В этом случае деформация вещества, обозначенная корнем, не будет постоянной, а приведет к вибрации или пульсации. Непереходная форма, с нашей англоязычной точки зрения, перестанет быть схожей с пассивной, а станет решительно активной, причем точечность в этом случае будет обозначать один импульс деформации или возмущения, а сегментативность – весь шлейф или поле колебаний, как распространяющихся в пространстве, так и продолжающихся во времени. Приведем примеры:

Отметим, что в явлениях с подвижной субстанцией сегментативное является как длящимся во времени, в отличие от мгновенного точечного, так и протяженным в пространстве. Некоторые явления способны проявляться как в подвижных, так и в жестких субстанциях, особенно те, которые задаются определенного рода контурами; например, ta’ho – «имеет одну волнообразную кривую»; taho’hota применительно к подвижной субстанции означает «волнистая» (например, поверхность жидкости, змея, трясущийся канат), а к неподвижной – «гребенчатая» или «образует волнообразный рисунок».

Но предположим, что явление, обозначаемое корнем, является следствием действия силы, известной в физике как вращательный момент, для проявления которого необходимо, чтобы вещество представляло собой тело, обладающее, по крайней мере, определенной степенью жесткости и способное при этом совершать определенные движения относительно других тел. В этом случае единичная деформация или смещение, обозначаемое точечной формой, будет либо единичным колебанием, либо единичным поворотом этого тела в зависимости от степени свободы, заложенной в корневом значении; если же действие продолжается, то оно будет продолжаться в виде череды колебаний или вращения и может одновременно сопровождаться или не сопровождаться продвижением в пространстве – таково будет значение сегментатива. Приведем примеры такого рода значений:

wa’ya покачивание (как будто трясут небольшое дерево)

ŋa’ya колыхание из одной стороны в другую

pï·’ya машет как крыльями

ta’ya сильная тряска

ŋö’ya совершает круговое движение (осевой поворот в сочетании с продвижением по дуге)

ro’ya совершает поворот или кручение

ri’ya осуществляет быстрое вращение

Интересно отметить, что очень многие (хотя и не все) из этих крутящих движений обозначаются основами, оканчивающимися на – ya. Сегментативы этого типа соответствуют нашим длительным формам, обозначающим вибрационное или вращательное движение, например:

waya’yata трясется

ŋaya’yata колышется

pï·ya’yata машет крыльями

ŋöya’yata движется кругами

roya’yata крутится

riya’yata вращается

В случае с mï’ma (перекатывается), где повороту обязательно сопутствует боковое движение, мы видим, как эта фаза действия неизбежно продлевается в mïma’mata (катится).

Другой разновидностью этого общего класса выступает явление, которое проявляется как точечный удар, толчок или другое внезапное возмущение, обязательно кратковременное по своей природе, и связаное с пульсацией, также происходящей в природе в виде быстрой череды таких ударов. Если в большинстве европейсиких языков в таких случаях обычно используются две разные основы, то в языке хопи просто используются точечная и сегментативная формы одной и той же основы. Пример из неживой природы: ti’li (получает легкий толчок), tili’lita (вибрирует [как двигатель, повозка, автомобиль]). Но хопи различают немало такого рода явлений и в мире живой природы, например:

Зачастую опять же такого рода формы глагола применяются для обозначения ритмически повторяющихся движений тела в целом или его частей:

И опять же явление может быть связано с возмущением точки в тонкой среде, т. е. в среде, которая с научной точки зрения классифицируется как газообразная, или эфирная. Такая среда практически не дает признаков ни движения, ни протяженности в пространстве, и сегментация в этих случаях обозначает лишь пульсацию во времени:

rï’ʻpi вспыхивает

rïpi’pita сверкает

^ɂï’wi воспламеняется

^ɂïwi’wita горит

^ɂï’mï взрывается

^ɂïmï’mïta гремит

Наконец, есть один класс событий, к которым сегментация неприменима. Он не применяется к психическим, эмоциональным или другим внутренним, или душевным, переживаниям. Он относится только к внешне наблюдаемому миру.

Все это не просто иллюстрация разных видовых форм, но предмет для куда более глубокого изучения. Это пример того, как язык производит упорядочение опыта. Мы склонны рассматривать язык просто как средство выражения, не понимая, что язык есть прежде всего классификация и упорядочивание потока чувственного опыта, в результате чего возникает определенный миропорядок, определенный срез мира, который легко выразить с помощью символических средств языка. Иными словами, язык осуществляет в более грубой, но в то же время более масштабной и универсальной форме то же самое, что и наука. Мы только что убедились в том, что язык хопи иллюстрирует нечто вроде простейшей физики. Мы проследили, как с очень тщательной последовательностью и в немалой степени подлинно научной точностью всевозможные вибрационные явления в природе классифицируются путем отнесения их к различным элементарным разновидностям. Анализ определенной области природы, который получается в результате, свободно поддается расширению и в целом настолько гармонично сочетается с реальной физикой, что такое расширение может быть сделано с большой целесообразностью для множества явлений, полностью принадлежащих современному научно-техническому миру, а именно: движения машин и механизмов, волновых процессов и вибраций, электрических и химических явлений – всего того, что хопи никогда не знали и не представляли и для чего у нас самих нет четких наименований. Вообще говоря, язык хопи лучше приспособлен для описания колебательных, вибрирующих процессов, чем наша новейшая научная терминология. Это объясняется тем, что в их языке устанавливается общее противопоставление двух типов опыта, соответствующих противопоставлению, которое, как показала наша наука, является всеобъемлющим и фундаментальным в природе. Согласно представлениям современной физики противопоставление частицы и поля колебаний является более фундаментальным, чем такие противопоставления, как пространство и время, прошлое, настоящее и будущее (для которых есть обозначения в нашем языке). В свою очередь, язык хопи особенностью своих глагольных форм как бы принуждает своих носителей наблюдать и усматривать вибрационные явления и, более того, побуждает их находить названия для этих явлений и классифицировать их. В самом деле, язык чрезвычайно богат терминами, обозначающими вибрационные явления и точечные события, с которыми они связаны.

Модель Вселенной у американских индейцев

Рукопись этой статьи вместе с соответствующими языковедческими пояснениями находилась среди бумаг, оставленных Уорфом после смерти и переданных Джорджу Л. Трейгеру. Д-р Трейгер и д-р Э. А. Кеннард подготовили рукопись к публикации, не внеся в нее существенных изменений, и статья представлена здесь в том виде, в каком она была напечатана в журнале International Journal of American Linguistics. 1950. Vol. 16. № 2. P. 67–72. Ряд упоминаний и некоторые комментарии, обнаруженные в письмах Уорфа, позволяют предположить, что статья была написана примерно в 1936 году.

Джон Б. Кэрролл

Каким, если не беспочвенным, можно назвать мнение, согласно которому хопи, знающие исключительно свой язык и свою культуру, будут непременно обладать теми же представлениями о пространстве и времени, что и мы? Универсальны ли эти представления? Ведь у хопи нет общего представления о времени как о плавно текущем потоке-континууме, внутри которого все во Вселенной происходит с одинаковой скоростью: из будущего, через настоящее, в прошлое; или, если перевернуть картину, наблюдателя несет поток длительности, непрерывно уводя из прошлого в будущее.

После долгого и тщательного изучения и анализа выяснилось, что в языке хопи нет слов, грамматических форм, конструкций или выражений, которые бы непосредственно относились к тому, что мы зовем временем, к последовательности «прошлое – настоящее – будущее», к постоянству или длительности, или к движению кинематическому, а не динамическому (т. е. как непрерывному перемещению в пространстве и времени, а не как проявлению динамического усилия в определенном процессе), или даже относящихся к пространству таким образом, чтобы исключить тот элемент протяженности или бытия, который мы называем временем, так, чтобы в некоем осадке осталось то, что можно было бы назвать временем. Итак, язык хопи не содержит никаких упоминаний о времени, ни явных, ни подразумеваемых.

В то же время язык хопи способен учитывать и правильно описывать, в прагматическом или функциональном смысле, все наблюдаемые явления Вселенной. Поэтому я считаю необоснованным предположение, что мышление хопи содержит какое-либо такое представление, которое якобы интуитивно ощущается как течение времени, или что восприятие хопи дает его в качестве одного из данностей. Точно так же, как возможно любое количество геометрий, отличных от евклидовой и представляющих столь же безупречный учет пространственных конфигураций, возможны и описания Вселенной, достоверные, но не содержащие привычных для нас противопоставлений времени и пространства. Идея относительности современной физики – это одна из таких точек зрения, представленная в математических терминах, а миросозерцание хопи – другая, совершенно иная, нематематическая и языковая.

Таким образом, в языке и культуре хопи заложена метафизика – так же как она заложена в так называемых наивных представлениях о пространстве и времени или в теории относительности, но при этом она от них отлична. Для описания структуры Вселенной, в согласии с представлениями хопи, необходимо попытаться – насколько это возможно – выразить эту метафизику (адекватно описываемую только на языке хопи) в некотором приближении на нашем языке, с использованием тех понятий, которые мы выработали для относительного созвучия с системой, лежащей в основе представлений хопи о Вселенной^а.

Так вот, в миросозерцании хопи время исчезает, а пространство выглядит совсем иначе – оно непохоже на однородное и вневременное пространство наших представлений и классической ньютоновой механики. В то же время в картину вливаются новые понятия и абстракции, которые берут на себя задачу описания Вселенной без привязки ко времени и пространству – абстракции, для которых в нашем языке недостает подходящих терминов. Эти абстракции, приближаясь к которым мы пытаемся реконструировать для себя метафизику хопи, несомненно, покажутся нам психологическими или даже мистическими по своему характеру. Это идеи, которые мы привыкли рассматривать как неотъемлемую часть либо так называемых анимистических, или виталистических, верований, либо тех трансцендентальных сгустков опыта, что переживает мистик и что даются в мистических и (или) так называемых оккультных учениях. Такие абстракции однозначно даны в явном виде в словах (психологических или метафизических терминах) языка хопи, но также заложены и в самом строе и грамматике этого языка и наблюдаются в культуре и поведении хопи. Они не являются (в той мере, в какой я могу сознательно избежать этого) проекциями других систем на язык и культуру хопи, наложенными мною в попытке беспристрастного анализа. И все же, если мистический термин в глазах современного западного ученого может оказаться неуместным, следует подчеркнуть, что эти основополагающие абстракции и постулаты метафизики хопи с отстраненной точки зрения в равной (а для хопи – в большей) степени оправданы прагматически и эмпирически по сравнению со временем-потоком и статичным пространством нашей собственной метафизики (которые в неменьшей степени являются мистическими). Положения хопи одинаково объясняют все явления и их взаимосвязи и даже лучше подходят для объединения культуры хопи во всех ее аспектах.

Метафизика, лежащая в основе нашего языка, мышления и современной культуры (я, впрочем, не включаю сюда новейшую и совершенно самобытную «метафизику относительности» современной науки), навязывает Вселенной две большие космические формы – пространство и время; статическое трехмерное бесконечное пространство и кинетическое одномерное единообразно и вечно текущее время – два совершенно отдельных и не связанных между собой аспекта реальности (согласно этому привычному образу мышления). Царство времени-потока, в свою очередь, подлежит делению на три этапа: прошлое, настоящее и будущее.

Метафизика хопи также знает космические формы, сопоставимые по масштабу и охвату. Каковы же они? В ней Вселенная имеет две большие космические формы, которые в первом терминологическим и содержательном приближении можно назвать проявленной и проявляющейся (или непроявленной), или, иначе говоря, объективной и субъективной. Объективное, или проявленное, включает в себя все, что есть или было доступно органам чувств, фактически историческую физическую Вселенную, без попытки провести различие между настоящим и прошлым, но исключая все то, что мы зовем будущим. Субъективное, или проявляющееся, включает в себя все то, что мы зовем будущим, но не только. Оно включает в себя в равной степени и без различия все, что мы называем психическим, все, что появляется или существует в сознании, или, как предпочитают говорить хопи, в сердце, причем не только в сердце человека, но и в сердцах животных, растений и предметов, а также внутри всех форм и явлений природы, в самом сердце природы. И, более того, в самом сердце космоса как такового (этот скрытый смысл чувствовал не один антрополог, но о нем едва ли когда-либо говорил кто-то из самих хопи, настолько эта идея заряжена религиозным и магическим благоговением) ⁴⁸. Область субъективного (субъективного с нашей точки зрения, но чрезвычайно реальная и животрепещущая, полная силы и могущества для хопи) охватывает не только наше будущее, многое из которого хопи считают более или менее предопределенным по сути, если не по форме, но также все, что относится к умонастроению, интеллекту и эмоциям, сущностью и типичной формой которого является стремление целенаправленного желания, разумного по своему характеру, к проявлению, которому сильно сопротивляются и которое откладывается, но в той или иной форме неизбежно. Это – царство ожидания, желания и цели, оживляющей жизни, действенных причин, мысли, выводящей себя из внутренней сферы («сердца» хопи) в проявление. Оно находится в динамическом состоянии, но не в состоянии движения – оно не приближается к нам из будущего, но уже с нами в живой умственной форме, и его динамизм действует в области возникновения или проявления, т. е. развивается без движения от субъективного к объективному, постепенно. Если переводить на английский, то хопи заметили бы, что эти сущности в процессе причинно-следственной связи «придут» или что они – хопи – «придут к ним», но в их родном языке нет глаголов, соответствующих нашим «прийти» и «уйти», означающим простые и абстрактные движения (ведь они – часть нашего кинематического восприятия). Слова в данном случае, переведенные как «прийти», относятся к процессу возникновения, не называя его при этом движением – это «происходит сюда» (pew’i), или «происходит из этого» (angqö), или «прибыло» (pitu, мн. ч. öki). Это относится только к конечному проявлению, фактическому прибытию в заданную точку, а не к какому-либо предшествующему ему движению.

Описанная сфера субъективного, или процесса проявления, в отличие от объективного, результата этого вселенского процесса, включает в себя и пограничный, но все же относящийся к ее собственной сфере аспект существования, который мы включаем в наше настоящее время. Это именно то, что только начинает проявляться, т. е. то, что начинает совершаться, например, ложиться спать или начинать писать, но еще не идет полным ходом. Это может обозначаться и обычно обозначается той же формой глагола (ожидательной формой в разработанной мною терминологии грамматики хопи), которая относится к нашему будущему или к желанию, хотению, намерению и т. д. Таким образом, эта грань субъективного пересекает и включает в себя часть нашего настоящего времени, т. е. момент зарождения, но большая часть нашего настоящего относится в схеме хопи к объективной сфере и поэтому неотличима от нашего прошлого. Существует также начинательная глагольная форма, которая обозначает эту грань зарождающегося проявления в обратном смысле – как принадлежащую объективному, как грань, на которой достигается объективность; она используется для обозначения начала, и в большинстве случаев при переводе мы будем использовать тот же вариант, что для ожидательной формы. Однако в ряде принципиальных моментов появляются существенные и коренные различия. Начинательная форма, или инцептив, относящаяся к объективно-результативной стороне, а не как ожидательная (экспектив) к субъективно-каузальной, подразумевает завершение работы причинно-следственной связи в том же духе, в каком она констатирует начало проявления. Если глагол имеет суффикс, который в некоторой степени совпадает с нашим страдательным, но в действительности означает, что каузация воздействует на субъект для достижения определенного результата (например, «пища съедается»), то добавление инцептивного суффикса таким образом, чтобы он относился к основному действию, дает значение прекращения каузации. Основное действие находится в инцептивном состоянии. Следовательно, какая бы каузация ни стояла за ним, она прекращается; и каузация, на которую явно указывает каузальный суффикс, является такой, которую мы бы описали прошедшим временем, и глагол включает в себя и начинание, и декаузацию конечного состояния в одном высказывании (при переводе это будет передано примерно как «перестает быть съеденным»). Не зная основ метафизики хопи, невозможно понять, как один и тот же суффикс может обозначать начало или остановку.

Если бы мы захотели приблизить терминологический аппарат нашей метафизики к понятиям хопи, то, вероятно, должны были бы рассматривать субъективную сферу как сферу надежды или упования. В каждом языке есть понятия, получившие космические полномочия, выкристаллизовавшие в себе основные постулаты неоформленной философии, в которых заключена мысль народа, культуры, цивилизации, даже эпохи. Таковы наши слова «реальность», «субстанция», «материя», «причина», но также «пространство», «время», «прошлое», «настоящее», «будущее». Таким термином в языке хопи является слово, которое чаще всего переводится как «надежда» – tunátya – «оно пребывает в состоянии надежды», «оно надеется», «на него надеются», «оно думает или о нем думают с надеждой» и т. д. Большинство метафизических слов в языке хопи – это глаголы, а не существительные, как в европейских языках. Глагол tunátya содержит в своей идее надежды что-то от наших слов «мысль», «желание», «причина», которые иногда приходится использовать при его передаче. В действительности это слово представляет собой понятие, в котором кристаллизуется философия вселенной хопи в смысле ее великого дуализма объективного и субъективного. Данное слово обозначает состояние субъективного, непроявленного, жизненного и причинного аспекта мироздания, а также брожение деятельности, направленной на реализацию и проявление, которым оно кипит, – действие надежды, т. е. умственно-причинная деятельность, которая постоянно давит на сферу проявленного. Как известно всем, кто знаком с устройством общества хопи, они видят эту бурлящую деятельность в росте растений, формировании облаков и их конденсации в виде дождя, в тщательном планировании деятельности общин в сельском хозяйстве и архитектуре, а также во всех человеческих чаяниях, желаниях, стремлениях и размышлениях. Но наиболее полно присутствует она в молитве, постоянном молении общины хопи, сопровождаемом экзотерическими церемониями и тайными, эзотерическими ритуалами в подземных кивах. Такое моление выводит напор коллективной мысли и воли хопи из субъективного в объективное. Инцептивная форма tunátya – tunátyava – означает не «начинает надеяться», а «сбывается, на что надеются». Почему она логически должна иметь именно такое значение, станет ясно из сказанного. Инцептивное обозначает первое появление объективного, но основное значение tunátya – субъективная деятельность, или сила; инцептивное же является завершением этой деятельности. Можно сказать, что tunátya – это термин хопи, обозначающий объективное, в отличие от субъективного. Эти два термина – просто два разных отголоска одного и того же словесного корня, так как две космические формы суть два аспекта одной действительности.

Что касается пространства, то субъективное – это психическая область, не имеющая пространства в объективном смысле, но, по-видимому, символически связанная с вертикальным измерением и его полюсами – зенитом и подземьем, а также с «сердцем» вещей, что соответствует нашему слову «внутренний» в метафорическом смысле. Каждой точке объективного мира соответствует такая вертикальная и жизненно-внутренняя ось, которую мы называем источником будущего. Но для хопи не существует временного будущего; в субъективном состоянии нет ничего, что соответствовало бы тем последовательностям и преемственностям, сопряженным с расстояниями и меняющимися физическими конфигурациями, которые мы находим в объективном состоянии. От каждой субъективной оси, которую можно представить как более или менее вертикальную, подобно оси роста растения, во все стороны простирается объективное царство, хотя эти направления особенно характерны для горизонтальной плоскости и ее четырех координат. Объективное – это великая космическая форма протяженности; оно включает в себя всю протяженность бытия, все интервалы и расстояния, все ряды и числа. Расстояние включает в себя то, что мы называем временем в смысле временной связи между событиями, которые уже произошли. Хопи представляют себе время и движение в объективной сфере в чисто функциональном смысле – в смысле сложности и масштаба действий, связывающих события, так что элемент времени не отделен от любого элемента пространства, входящего в эти действия. Два события в прошлом произошли спустя длительное время (в языке хопи, как мы уже отмечали, нет слова, полностью эквивалентного нашему «время»), если между ними произошло множество периодических физических движений, позволяющих преодолеть большое расстояние или накопить величину физического проявления другим способом. Метафизика хопи не ставит вопрос о том, существуют ли вещи в отдаленной деревне в тот же момент времени, что и вещи в родной деревне, поскольку она откровенно практична в этом вопросе и гласит, что любые события в отдаленной деревне могут быть сопоставлены с любыми событиями в нашей деревне только через интервал величины, имеющий как временную, так и пространственную форму. События на расстоянии от наблюдателя могут быть объективно известны только тогда, когда они в прошлом (т. е. положены в объективном), и чем больше расстояние, тем больше прошлого (тем больше работы с субъективной стороной). Хопи, предпочитая глаголы, по контрасту с нашей тягой к существительным, постоянно превращают наши высказывания о вещах в высказывания о событиях. То, что происходит в далекой деревне, если оно действительно (объективно), а не предположение (субъективно), может быть известно «здесь» только позже. Если это происходит не «в этом месте», то это происходит не «в это время»; это происходит в «том» месте и в «то» время. И «здесь», и «там» происходят в объективном пространстве, соответствующем в целом нашему прошлому, но «там» происходит более объективно далеко, что означает, с нашей точки зрения, что оно находится дальше в прошлом, так же как и дальше от нас в пространстве, чем «здесь».

По мере того как объективная сфера, проявляя свойственный ей атрибут протяженности, удаляется от наблюдателя в ту непостижимую даль, которая одновременно далека в пространстве и давно прошла во времени, наступает момент, когда протяженность в частностях перестает быть познаваемой и теряется в безмерной удаленности и где субъективное, как бы закрадываясь за кулисы, сливается с объективным, так что на этом немыслимом расстоянии от наблюдателя – от всех наблюдателей – существует всеобъемлющий конец и начало вещей, где, можно сказать, само существование поглощает объективное и субъективное. Граница этого царства столь же субъективна, сколь и объективна. Это бездна древности, время и место, о котором рассказывается в мифах и которое познается только субъективно или мысленно: хопи понимают и даже выражают в своей грамматике, что рассказываемое в мифах или историях не имеет такой же достоверности и подлинности, как вещи сегодняшнего дня, вещи, имеющие практическое значение. Что касается дальних расстояний неба и звезд, то все, что о них известно и сказано, носит предположительный, умозрительный характер (а значит, в некотором роде субъективный), достигается скорее через внутреннюю вертикальную ось и полюс зенита, чем через объективные расстояния и объективные процессы зрения и передвижения. Таким образом, тусклое прошлое мифов – это то соотносимое расстояние на земле (а не на небе), которое достигается субъективно как миф через вертикальную ось реальности, через полюс надира; следовательно, оно располагается ниже современной поверхности земли, хотя это не означает, что край из мифов о возникновении мира – это дыра или пещера, как мы ее понимаем. Это Palátkwapi, «у красных гор» – земля, похожая на нашу, но к которой последняя относится как к далекому небу, и точно так же в небо нашей земли проникают герои сказаний, обнаруживая над ним другое земное царство.

Итак, теперь становится ясно, что у хопи нет необходимости использовать термины, обозначающие пространство или время как таковые. Такие термины в нашем языке преобразуются в выражения протяженности, функционирования, циклического процесса, если они относятся к сфере плотной объективности. Если же они относятся к области субъективного: будущему, психическому, мифическому, незримо далекому и вообще умозрительному, то они превращаются в выражения субъективности. Таким образом, язык хопи прекрасно обходится без временных форм глаголов.