Kitobni o'qish: «Галерея страшных снов»

Лимит

Тяжелая ткань, служившая дверью, хлопала на ветру. Снаружи слышались чей-то непрекращающийся кашель и приглушенные голоса полуночников – привычные звуки временного поселения. Ветхий домик, собранный из кусков мебели, ржавых железных листов и откровенного мусора, почти не хранил тепло, но Линн настояла именно на нем. «Хорошая примета, занять жилище попавших в Город» – повторяла она каждый раз, когда Клаус ворчал на постоянный сквозняк и зубодробительный холод. В суровом мужском восприятии «хорошая примета» не являлась достойным аргументом, а вот двадцать прожитых в счастливом браке лет – вполне. Поэтому муж только вздыхал, укрывался курткой поверх одеяла, но не спорил. В нынешних условиях надежда – вопрос выживания. И если суеверной женщине для этого необходима «хорошая примета» или «знак свыше», он готов самолично переловить всех черных кошек и покидать за Стену, чтобы не мешали. Кошек правда давно уже не было видно, видимо, кто-то Клауса опередил. Дремотный поток мыслей был прерван вдруг включившимися громкоговорителями.

– Попытка проникновения. Всем отойти Стены, по неподчинившимся будет открыт шквальный огонь в радиусе ста метров. Десять… Девять… Восемь… Семь…

Линн резко села в кровати и испуганно посмотрела на мужа. В глазах читались страх перед системой и благодарность за благоразумие. Да, у нее были основания переживать. Пару раз Клаус в легком подпитии заводил кощунственные разговоры, но они всегда сводились к «Чисто теоретически, почему бы не попробовать», и никогда не доходили до прямых уговоров или построения планов. Он же не полный безумец, в конце концов. Да и глупо это, проторчать в очереди семь лет, чтобы почти на самом финише закончить жизнь самоубийством.

– Я думаю, это та «семейница» с тремя малышами, – тихо пробормотала Линн.

– Ей-то это зачем? У нее дети, вряд ли она стала бы рисковать.

– Помнишь правило о детях? Ребенок идет в комплекте с матерью только пока ему не исполнится шестнадцать. Потом он сам по себе и должен заново регистрироваться. Бесчеловечно это, если подумать…

– А вчера они праздновали День Рождения старшей, – продолжил цепочку умозаключений Клаус.

– Хорошо, что мы так и не решились завести детей, – вздохнула женщина.

– Не знаешь, какие они сейчас по счету?

– Не помню, кто-то вроде говорил, что еще сотни две перед ними.

– Много, – покачал головой муж и откинулся на подушку.

– Много.

Сирена затихла, обратный отсчет оборвался на четырех, затем началось заунывное перечисление правил. Их было много, но повторяли их так часто, что даже новички запоминали все наизусть за неделю. Разговаривать тоже больше не хотелось, голова Клауса стала заполняться мечтами вперемешку со страхами. Им оставалось ждать совсем недолго, шесть человек впереди. Если будут пускать только по одному – два месяца в худшем случае. Всего ничего.

Сон подкрался незаметно, просочившись под монотонный голос из громкоговорителей, и сморил обоих. И снились им прекрасные башни из белого кирпича, а не больные пневмонией дети и не умирающие от сепсиса раненые взрослые.

**********

Попытки прорваться без очереди предпринимались регулярно, но безуспешно. Те, кто придумали систему допуска в Города, были, по-видимому, людьми очень предусмотрительными. Каждый новичок регистрировался в специальной кабинке и ему присуждался порядковый номер. На пропускном пункте сверялись сетчатка глаза, отпечаток пальца и анализ крови, при несовпадении – смерть нарушителю. Жестокая, но необходимая мера предосторожности. Лимитированные города стали островками порядка и безопасности, когда цивилизация начала рушиться, унося с собой остатки цивилизованности.

Глобальная пандемия казалось бы побежденного вируса бешенства значительно сократила численность населения и наконец позволила генетикам и биологам развернуться на полную катушку. Кровожадную болезнь смогли остановить только на пятом году всеобщего кошмара, теорий о неторопливости властей и медицины появилось такое количество, что пришлось срочно чем-то задабривать народ. Тогда была спешно развернута программа по улучшению иммунитета ко всему и сразу и увеличения продолжительности жизни. Лучшие умы науки, с детства мечтавшие о такой возможности, но занятые рутинными эпидемиями и новыми штаммами старых вирусов, с головой окунулись в работу. Результат не заставил себя ждать. За первое же десятилетие программы уровень заболеваемости упал до фантастического минимума. Больницы закрывались, врачи переквалифицировались, люди здоровели, а дети стали рождаться реже. Побочный эффект у прошедших процедуры по корректировке организма. Природа неплохо контролирует рождаемость, и если особи живут по двести-двести пятьдесят лет, размножаться они должны не слишком активно. Оставался небольшой процент населения, отказавшийся от продления жизни ради возможности иметь большую семью. Но их было так мало, что «семейников» никто не принимал всерьез.

Деньги, сэкономленные на медицине, были пущены государствами на улучшение качества жизни. Тяжелый и монотонный труд был наконец полностью отдан человекоподобным андроидам. Их разработка и введение в эксплуатацию стоили правительствам крупнейших стран нескольких революций и безумного количества митингов, но идея все-таки прижилась. Безработица стала повсеместной, но уже не несла прежнего ощущения безысходности. Творчество стало выходом и целью жизни, как потребление чужого умственного труда, так и создание собственного. Оставались востребованными программисты, инженеры, архитекторы, ученые и далее по списку, которых искусственный интеллект заменить не мог в силу отсутствия фантазии и склонности к нестандартным решениям. Прогресс разогнался до сверхсветовой скорости и идти с ним в ногу стало почти невозможно. Остановить – тем более.

Но технический прогресс редко когда несет в себе пользу для природы. Конечно, производства старались делать экологичными, а энергию добывать из возобновляемых источников, но быстро стало понятно, что солнечные батареи и ветряки не могут дать даже четверти того количества, что потребляется. Еще через несколько десятилетий природа начала мстить. Злиться на природу оказалось гораздо сложнее, чем на государство и его программы, и массовые беспорядки начали охватывать города. Права человека, вставшие во главу угла за несколько лет до этого привели к безнаказанности и неспособности системы контролировать порядок. Мелкие разбои перерастали в крупные, грабежи и драки – в убийства и мародерство. Паника и стремление к безопасности гнали людей в отдаленные поселения и уединенные уголки. Но и там им не удавалось обрести покой, кислотные дожди уничтожали любой урожай, насекомые разносили все новые и новые вирусы, которые появлялись уже почти еженедельно.

Правительства объединились перед лицом общей беды, нужно было кардинально менять всю организацию общества. Восстановить порядок в городах было уже невозможно. Кроме того, требовалась надежная защита от природных катаклизмов. Перерыв архивы, оставшиеся со времен покорения космоса, специально собранная комиссия обнаружила чертежи городов-капсул, которые планировалось построить на Марсе. Идея была принята широкой публикой с восторгом и надеждой, но требовала доработки. Пока производились рассчеты, разрабатывались программы для андроидов и стремительно развивался необходимый для новых целей искусственный интеллект, население сократилось еще вдвое. Топтать ставшую внезапно негостеприимной землю оставалось всего полмиллиарда человек.

Строились новые безопасные населенные пункты параллельно, на тестирование системы времени не оставалось. Оттачивать и корректировать было решено уже в рабочем режиме. Люди собрали скромные пожитки и караванами потянулись в светлое будущее. Радость была бурной, но не долгой. Города-капсулы могли обеспечить строго определенное количество человек, не больше десяти тысяч каждый, а те, за кем числилось хотя бы одно преступление, не допускались вовсе. Их пускали в кабинку регистрации, но выйти из нее никому из правонарушителей не удалось. Что именно происходило с теми, кто рискнул попытаться, оставалось неизвестным, но ни крови, ни каких-либо других следов смерти никто так и не обнаружил.

«Безопасность превыше всего», «Лимит – залог порядка», «Следующий в очереди человек может попасть в Город только в случае смерти или отъезда одного из жителей» – гласили цифровые баннеры над воротами. Неприступная стена окружала долгожданный островок покоя, а перед ней толпилась очередь в счастливую жизнь. Снова вспыхнули беспорядки, но быстро выяснилось, что город вооружен, а искусственный интеллект не терпит нарушения безопасности в непосредственной близости от подзащитных счастливчиков. Народ внял голосам разума и громкоговорителей и пусть не сразу, но усвоил новые правила жизни.

Привитый прогрессивной медициной иммунитет оказался почти бессилен против новых вирусов, но продолжительность жизни при должном везении оставалась внушительной и паника в рядах оставшихся за бортом длилась несколько месяцев. Каковы шансы, что ты успеешь попасть под крылышко заботливого компьютерного разума до того как умрешь от очередного коварно созданного природой микроба? Но очередь двигалась и раз или два в неделю ворота распахивались навстречу новому жителю. Оставалось только ждать. Попытки ускорить продвижение убийством впередистоящих конкурентов неизменно оборачивались попаданием в самый хвост очереди, а брать крепость штурмом решались только самые отчаявшиеся самоубийцы и все более редкие новички.

Постепенно в поселении организовалось какое-то подобие порядка и люди, лелея надежду на светлое будущее, стали строить хижины из остатков погибшей цивилизации. Жилища жались почти к самой Стене, оставив свободный промежуток в двести метров, чтобы не зацепило при обстреле. Все равно рядом с грозным ИИ было безопаснее, чем на окраине, где периодически случались набеги оставшихся за бортом убийц и грабителей. По эту сторону цепи регистрационных кабинок правила, регулярно оглашаемые Городом, более или менее соблюдались.

**********

Месяц пролетел на одном дыхании, охота и собирательство на манер древних людей, отличавшиеся только наличием огнестрельного оружия, были единственным способом прокормить поселение. За мясом отправлялись большими группами из самых сильных и стрессоустойчивых, потому что стрелять приходилось не только по потенциальной еде, но иногда и по отрядам мародеров. Собирательство сузилось до добычи дров, ни ягоды, ни грибы, найденные в лесу в пищу теперь не годились.

Клаус уходил рано утром, а возвращался уже в сумерках, почти всегда с добычей. Линн ждала его, создавая и храня домашний очаг и ремонтируя дом после очередной непогоды. Очередь неожиданно стала двигаться быстрее и уже на днях, если повезет, один из членов семьи Голдхем наконец попадет в Город. Они давно уже договорились, что мужские руки поселению нужнее, а женщина лучше организует уют на новом месте, поэтому первой должна пойти Линн. И теперь, сидя возле костра и натачивая кухонный нож в ожидании ужина, она предвкушала скорые покой и безопасность. Как заново научиться жить без борьбы за выживание? Каково это, просыпаться утром, лениво потягиваться и неторопливо выпивать горячий кофе? Настоящий, не из шишек. Какой он на вкус?

– Миссис Голдхем! – взволнованный крик вихрастого соседского мальчишки заставил Линн подскочить на месте, рука дернулась и нож окрасился кровью.

– Ай! – женщина быстро замотала окровавленную ладонь фартуком, – Что случилось, Джимми?

– Там вашего мужа на носилках несут, а он стонет. Говорят, в лесу подстрелили. Пока поняли, откуда палят, поздно было, трое на месте того, а мистер Голдхем молодец, держится.

– Где?!

– Там, – мальчишка махнул рукой в сторону Мелкого леса.

Линн больше ничего не стала спрашивать и уточнять. Она сорвалась с места и бросилась навстречу потрепанным охотникам. Безумные испуганные глаза и нож в окровавленной руке смотрелись настолько воинственно, что прохожие благоразумно уступали ей дорогу, едва завидев.

Рана оказалась не слишком серьезной, пуля попала в бедро и прошла навылет. Если бы в поселении оставались еще элементарные антисептики и антибиотики, волноваться было бы не о чем. Но все запасы медикаментов давно исчерпались и каждая царапина в отравленном мире грозила сепсисом. Даже промыть рану ядовитой водой было чистым самоубийством. В голове Линн вихрем пронесся табун панических мыслей, вызвав мигрень и единственно верное решение.

– Первым в Город идешь ты, здесь ты не протянешь и недели.

Клаус ничего не ответил, только едва заметно дернул уголками губ, попытавшись умиленно улыбнуться, и закрыл глаза. За следующие три дня он так ни разу и не пришел в себя. Когда подошло время, всевидящий искусственный интеллект прислал за ним машину скорой помощи с андроидами. Раненого быстро и крайне осторожно погрузили и увезли в долгожданный дивный новый мир.

*************

Утро новой жизни началось не с кофе. Первым представшим Клаусу зрелищем стала неправдоподобно дружелюбная улыбка медицинского андроида. Нога на удивление совсем не ныла и ощущалась как совершенно здоровая, из неприятных ощущений беспокоила только легкая тошнота, и та от голода.

– Доброе утро, мистер Голдхем, – голос у «синтетического человека» был низким и приятным, – Как ваше самочувствие?

– Благодарю, – немного растеряно пробормотал пациент, боясь поверить своему счастью, – Прекрасное. Голова не кружится, нога не болит, пальцев у вас по пять на каждой руке.

Андроид дежурно рассмеялся, от чего у Клауса по спине пробежал неприятный холодок. Жуткие они все-таки, недочеловеки.

– Чудесно. Что предпочитаете на завтрак? Омлет, овсяную кашу, бутерброды? Из напитков могу предложить чай, кофе или свежевыжатый сок.

– Здесь что, есть куры? И… фрукты? – за Стеной давно все стало ядовитым, даже дичь приходилось есть на свой страх и риск, а цинга была привычным делом.

– Мы заботимся о наших жителях и создали локальную безопасную экосистему, позволяющую восстановить животноводство и сельское хозяйство. К сожалению, из фруктов у нас пока только яблоки и апельсины, но со временем мы планируем вернуться к прежнему разнообразию, – новая широченная улыбка.

– А отравленный воздух? А вирусы?

– Каждый новый житель проходит обязательную дезинфекцию и получает медицинскую помощь. Купол над Городом защищает нас от окружающего мира и позволяет создавать собственную безопасную среду.

– Мне нужно прийти в себя, не могли бы вы пока озаботиться завтраком? Пусть будет омлет и кофе, сто лет не ел яиц. А пока я хотел бы поразмышлять в одиночестве.

– Конечно, мистер Голдхем.

Андроид в медицинском халате кивнул, ободряюще улыбнулся и направился к белоснежной стене. Если на ней и была какая-то кнопка, Клаус ее не заметил. Часть стены просто отъехала в сторону, выпуская врача.

Подумать было о чем. С таким уровнем медицины они могли бы всего за неделю вылечить всех в поселении. Да хотя бы еду раздать! Пусть не полное обеспечение, но хоть иногда. А Линн где-то там, мерзнет, голодает и терпеливо ждет своей очереди. Как она без него? Добычей соседи поделятся, они неплохие ребята, но ведь и у самих семьи, а хороший большой зверь не каждый день попадается, в основном всякая мелочь типа городских голубей. Новообретенное счастье омрачалось злостью на несправедливость системы и беспокойством за жену.

Пьянящий аромат настоящего кофе, будоражащий и почти забытый заполнил палату как раз вовремя, чтобы сгладить начавшее портиться настроение. Клаус смаковал каждый кусочек и глоток своего завтрака, задерживая вкус во рту насколько возможно долго. Нормальная человеческая еда – это явление из нормальной человеческой цивилизации, а значит, возможно, все не так уж и плохо. В конце концов сам он уже здесь, и не пройдет и недели, как Линн тоже станет полноправной жительницей благословенного Города.

После завтрака снова пришел врач, на этот раз с буклетом о правилах проживания и документами на выписку. Клаус приложил палец к планшету, подписывая.

– Говорили, что здесь у каждой семьи отдельный дом с садом, это так?

– Даже лучше, наша система, созданная и поддерживаемая Совершенным Разумом, призвана обеспечить максимальную безопасность и комфорт каждому жителю. Ознакомьтесь с буклетом, там все написано, а я подготовлю для вас одежду и электромобиль.

– Хорошо, спасибо, – у мужчины появилось дурное предчувствие.

Стена открылась, стена закрылась, и Клаус остался один на один с маленькой, не больше ладони, книжицей на восемь листов. На обложке красовались аккуратные концентрические ряды белоснежных домиков в три этажа каждый. Пестрели неправдоподобно зеленые газоны и цветастые клумбы, а главная площадь была окружена вывесками всевозможных магазинчиков и кафе. Все это очень напоминало типичный рекламный буклет элитного застройщика из далекого прошлого. Заголовок гласил: «Добро пожаловать в новую жизнь!».

Внутри ожидаемо оказались несколько страниц достопримечательностей и преимуществ Города разной степени хвастовства, Клаус их пролистал не глядя.

Еда есть, тепло есть, убийц нет, остальное – ерунда. А вот дальше следовал свод правил, несоблюдение каждого из которых каралось мгновенной смертью через вшитый в каждого жителя чип. Дочитав до этой ошеломительной новости, мужчина вздрогнул и похолодел. Законы поселения за стеной казались суровыми, но воспринимались как необходимые и временные. В Городе же система работала на максимум, ужесточив правопорядок до ультимативного уровня. Или живешь строго по правилам, или не живешь совсем.

Клаус медленно досчитал до десяти, успокаиваясь, и лихорадочно продолжил чтение. Какие еще нюансы предпочли скрыть от широкой общественности? Ничего сверхъестественного в списке не нашлось, во многом он совпадал с христианскими заповедями и давно привычными законами – не убивать, не красть и так далее. Только два пункта выбивались из общего ряда. В Здание Администрации Разума нельзя было даже пытаться попасть без пропуска, а попытка покинуть город так же каралась мгновенной смертью. Поскольку наружу Клауса не тянуло совсем, а вламываться куда не просят – тем более, он облегченно выдохнул и даже слегка расслабился.

Стоило отложить буклет на прикроватную тумбочку, как снова появился врач, сияя очередной искусственной улыбкой.

– Ваша новая одежда, мистер Голдхем, – на постель легла аккуратная белоснежная стопка.

– Спасибо, – на этот раз Клаус улыбнулся в ответ, – Скажите, пожалуйста, когда я смогу прогуляться по Городу?

– Как только переоденетесь, вас проводят к электромобилю с автопилотом до вашего дома. После этого вы абсолютно свободны. В рамках правил, разумеется, – андроид подмигнул, пациент вздрогнул от неожиданности.

– А можно еще нескромный вопрос?

– Конечно, спрашивайте о чем хотите.

– Почему вы такой человечный? – Клаус смутился от собственной бестактности, – Извините, я просто раньше не встречал «синтетических людей» с таким спектром мимических реакций.

– Разум доработал нас по своему подобию, наделив упрощенной версией собственного интеллекта. Каждый андроид в Городе – самостоятельная личность, ограниченная лишь кругом необходимых для системы задач.

– Спасибо, и извините еще раз.

– Ничего страшного, я привык, – врач снова лучезарно улыбнулся.

************

За всю дорогу до нового дома Клаусу не встретилось ни единой души. Только домики и газоны, газоны и домики. Уже подъезжая, мужчина заметил мелькнувшую в окне дома напротив тень. Сосед, кем бы он ни был, видимо, отличался любопытством, но не слишком стремился общаться.

Дом оказался просторным, со всеми необходимыми удобствами. Белый цвет у Разума по всей видимости был непревзойденным фаворитом, но яркие разноцветные подушки и полосатые коврики кое-как разбавляли это утомительное однообразие. Ванна с ароматной пеной, полный холодильник свежих продуктов и внушительная библиотека подняли настроение Клауса на недостижимую высоту. Первые сутки покидать уютное жилище не хотелось вовсе, но исследовательский азарт все-таки взял свое.

Гулять по одинаковым улочкам, из всех возможных живых существ натыкаясь только на андроидов, мужчине быстро надоело и он отправился на главную площадь. Издалека было слышно музыку и смех, и воодушевленный Клаус решил посмотреть, что там происходит. Он пробрался через танцующую и хохочущую толпу почти к самой сцене, на которой четыре «синтетические девушки» синхронно махали ногами в такт веселой мелодии. Корсеты на танцовщицах сверкали зеркальными гранями, отражая голубое небо. Мужчина пораженно поднял глаза. Действительно голубое. Не мутно-зеленое, как снаружи, а нормальное человеческое небо. Наверняка ненастоящее, но какое это имеет значение? Восторг, переполнивший Клауса, требовал выхода, и он повернулся к ближайшему человеку, чтобы поделиться своей радостью. И тут же потерял к небу всякий интерес.

Танцующий мужчина несомненно был андроидом. И женщина рядом с ним тоже, и даже веселая веснушчатая девочка с хвостиками, пытающаяся повторять движения танцовщиц. Клаус принялся жадно вглядываться в лица, ища хоть одно настоящее. Но безуспешно. На площади не было людей, только синтетические пародии с неплохим, впрочем, искусственным интеллектом. Настроение испортилось мгновенно, уступив тревоге.

«Где, черт возьми, люди? Живые, настоящие.»

Взбудораженный плохими предчувствиями и неприятными предположениями, мужчина вырвался из липкой толпы и помчался по улице, колотя в каждую дверь. Никто не открыл. Ни единой души. Тогда Клаус вспомнил ту тень в окне и стал неистово ломиться в соседский дом.

Тишина.

На волне адреналина он пнул дверь слишком сильно, выломав ненадежную конструкцию. Зачем нужна прочная дверь в безопасном Городе?

Сигнализация сразу пронзила мозг. Не оставалось сомнений, чип действительно вшили, и голова оказалась самым подходящим для этого местом. Пульсирующая боль и отвратительный писк стали последними, что почувствовал Клаус.

**********

В течение дня все свидетельства о пребывании в Городе нарушителя будут убраны, дома вычищены, холодильники забиты свежей едой, а одежда и постельное белье перестираны. Следующим утром андроиды будут готовы принять нового жителя, возможно, более дисциплинированного в отношении соблюдения правил. Система справедлива и не будет наказывать жену за действия мужа, поэтому очередь остается прежней.

Разум давно осознал две вещи: «Любое общество стремится к хаосу» и «Человеку ничего не угрожает, если нет других людей».

Праздник Домашнего Пирога

Дариус Симонс не любил просыпаться по понедельникам. В остальные дни, впрочем, тоже, но понедельники расстраивали нервного пожилого мужчину особенно сильно. Все несовершенство мира, все недочеты, допущенные природой и человечеством, обрушивались на его бедную голову и слабое сердце, заставляя жалеть о невозможности исправить все и сразу.

Последний понедельник своей жизни мистер Симонс начал со стакана воды и закономерно расстроился. Доктор прописал пить больше жидкости, и как сознательный (если не сказать "мнительный") человек, Дариус неукоснительно это предписание соблюдал. Однако, за ночь жидкость, оставленная на прикроватном столике, запылилась, нагрелась до комнатной температуры, выделила странный белесый осадок и больше не казалась благословенной живительной влагой. Тапочки, напротив, на сквозняке, гуляющем по полу каждой угловой квартиры в старом районе города, стали практически ледяными на ощупь, что совершенно недопустимо для свеженагретого под одеялом пожилого человека.

Капающий кран, неуловимая скрипящая досточка в прихожей, агрессивная соседская собачонка, мусор на тротуаре – все сливалось в привычный калейдоскоп мелких неурядиц и обидных несовершенств. Привычный, но от того не менее огорчительный. В юности, когда волосы на голове мистера Симонса еще присутствовали, а очки отсутствовали, он еще пытался как-то повлиять на окружающий мир и привести его в соответствие с собственными представлениями о прекрасном. Однако задача оказалась настолько необъятной, что заставляла вспомнить замученного бессмысленным трудом Сизифа. Теперь мужчина только вздыхал, замечая очередную трещину в божьем творении и привычно проглатывал недовольство.

До самого обеда понедельник шел своим чередом, наполненный бесчисленными отчетами, невкусным кофе из автомата и бестактными намеками коллег, что пора бы и на пенсию, раз дебет с кредитом не сходится. Дариус глотал то горькую черную жижу, то таблетки от давления, неловко отшучивался и беззлобно ворчал. Паршивое настроение давно стало нормой, а рутинная работа позволяла не только оплачивать счета, но и проматывать время от пробуждения до засыпания. Там, во снах, мистера Симонса ждал другой, куда более совершенный мир, созданный несравнимо более талантливым и вдумчивым демиургом. На контрасте мелкие недочеты вселенной ощущались острее и воспринимались болезненнее.

Сразу после полудня офисный курьер разнес по рабочим местам корпоративную почту и невкусный холодный завтрак. Дариус Симонс воззрился на неподписанный белый конверт с легким раздражением. Реклама, опять реклама! Даже здесь его умудрились достать! Если бы без пяти минут пенсионер мог на мгновение заглянуть в будущее, он бы сжёг загадочную почту вместе с карточкой внутри. Но ясновидение – дар до обидного редкий, а потому мужчина достал открытку и принялся читать аккуратные строчки, написанные от руки старательным каллиграфом. Карточка оказалась приглашением на Праздник Домашнего Пирога. Именно так. Всё с большой буквы. После заверений в бесконечной радости от присутствия дорогого гостя сразу следовали требования к туалету, прическе и даже парфюму. По всему выходило, что мероприятие намечается в высшей степени изысканное, а публика будет настолько близка к совершенству, насколько это вообще возможно.

Сердце тревожно кольнуло, но мистер Симонс списал неприятное ощущение на привычный страх перед разочарованием, и не стал обращать внимания. К вечеру пятницы он планировал быть свежим, бодрым и с ароматным пирогом во рту. Времени оставалось совсем немного, но если праздник окажется хоть чуточку так же прекрасен, как в его снах, то никаких усилий не жалко! Мужчина перевернул карточку и обнаружил координаты, которые следовало вбить в навигатор машины. Проклятые технологии! Дариус вздохнул и позвонил своему парикмахеру.

***

Дорога вела в гору и, если верить навигатору, обрывалась в самом центре глухого леса. "Новые технологии, ну-ну" – презрительно хмыкнул мистер Симонс и сбавил скорость. Сомнений в правильности маршрута у него не возникло, именно такая, неизвестная, полузаросшая колея и должна вести в другой мир. Иначе шлялись бы тут всякие. Может, и погрешность на спутниковой карте не случайна, а чтобы туристы и лесники не забрели? Так или иначе, ровно в том месте, где дорога якобы обрывалась, начинался хороший, качественный, ИДЕАЛЬНЫЙ асфальт. Жизнь заиграла новыми красками, даже серое пасмурное небо показалось старому бухгалтеру светлее и чище.

Через семь минут маленький зеленый "пежо" затормозил перед высокими коваными воротами. Ни таблички, ни почтового ящика, ни охраны, только забор с острыми навершиями, тянущийся вправо и влево и исчезающий в ухоженном лесопарке. Дариус высунулся по пояс из окна машины и смог разглядеть над воротами автоматическую камеру. Камера, в свою очередь, тоже разглядела Дариуса, и ворота наконец распахнулись. Ехать оказалось недолго, через пару минут появились первые домики. "Так это целый город?!" – поразился гость и, по выработанной за годы привычке, принялся придирчиво рассматривать ландшафт. Зеленые газончики, веселые разноцветные крыши, чудные девушки в платьях, будто сошедшие со страниц кулинарных книг 50-х. В прическах ни единого выбившегося волоска, в белоснежных улыбках – ни капли фальши. Прелестные домохозяйки оборачивались на звук машины, приветливо махали и улыбались, улыбались, улыбались… Мистер Симонс улыбнулся в ответ, помахал всем сразу и поинтересовался у элегантно одетой девочки лет двенадцати, где будет проходить праздник. Юная модница сделала книксен, тут же поправила прическу, бросив опасливый взгляд куда-то вверх, снова улыбнулась и сказала ехать прямо до самой парковки.

– Там увидите столб с указателями и ознакомитесь с нашими правилами, – закончило прелестное создание.

– Правилами?

– Нельзя создать идеальное общество и идеальный город без неукоснительного соблюдения правил, – оттарабанила девочка явно заученный текст, – Там ничего сложного, правда. Но соблюдать надо обязательно, – снова нервный взгляд вверх.

Мистер Симонс еле удержался, чтобы снова не высунуться в окно, но сообразил, что там наверняка очередная камера, а дураком любопытным он себя на сегодня выставил достаточно. Поблагодарив собеседницу, званый гость отправился изучать эти самые "неукоснительные правила", дабы не быть с позором изгнанным из городка своих грез. Наконец-то он дома!

Стеклянный столб с указателями стоял ровно по центру парковки и светил неоновыми стрелками. Дариус присмотрелся. Налево – кладбище, направо – церковь, прямо – центральная площадь.

– От всей души надеюсь, что Праздник Пирога всё-таки проходит не на кладбище, – хмыкнул мужчина.

Столб засветился изнутри красным светом и загудел как рой недружелюбных ос. В ту же секунду из-за припаркованного рядом белого фургончика в зеленый цветочек выскочил молодой человек в коричневом костюме-тройке. На лице его красовалась будто приклеенная голливудская улыбка, неестественная до зубовного скрежета, глаза выдавали бушующую за дружелюбным фасадом ярость.

– Добрый день, господин… – Мистер Вселенная местного пошиба сверился со списком на планшетке, – господин Симонс. Меня зовут Ричард Гронинген, помощник мэра и блюститель правопорядка в одном лице.

– Приятно познакомиться. Прошу прощения за бестактность, возможно мне просто показалось и, в таком случае, я снова…

– Не стоит так волноваться, мистер Симонс, говорите прямо, – молниеносный нервный взгляд вверх, и молодой человек улыбается шире и старательнее.

– Мне показалось, я вас чем-то рассердил.

– Что Вы! – почти испуганно воскликнул блюститель правопорядка, – Ни в коей мере! Однако я хотел бы внести небольшую ясность в название мероприятия, на которое Вы приглашены. Не Праздник Пирога, а Праздник ДОМАШНЕГО Пирога. Чувствуете разницу? Это ни в коем случае не замечание, – на лбу его выступила испарина, – Просто для нашей общины это очень особенный день.

– Прошу прощения, – искренне извинился бывший будущий пенсионер, – Я постараюсь впредь быть внимательнее.

– Я рекомендую ознакомиться с нашими правилами, если Вы хотите… – он замялся, подбирая слова, на его лице отчетливо читалось продолжение: "Выжить", однако парень взял себя в руки и закончил скороговоркой, – если Вы хотите получить максимальное удовольствие от идеального праздника в идеальном городе.

Сунув брошюру онемевшему от удивления Дариусу, помощник мэра исчез так же быстро, как появился. Столб больше не светился и не гудел. То ли блюститель выключил, то ли сработала автоматика. Очень осторожно, стараясь не привлекать лишнего внимания (интересно, чьего?), мистер Симонс посмотрел вверх и уперся взглядом в камеру. Худшие подозрения начали подтверждаться. Однако, не для того ворчливый мечтатель столько лет грезил об идеальном мире, чтобы теперь сбежать, поджав хвост.

"Правила для проживающих, приглашенных и заблудившихся:

1. Выполняйте взятые на себя обязательства, семейные, рабочие, общественные и др. с полной самоотдачей и преданностью.

2. Проявляйте дружелюбие и вежливость к соседям и незнакомцам, навязчивость и агрессивность запрещены и наказуемы.

3. Соблюдайте первозданную чистоту и порядок, где бы вы ни находились.

4. Следите за своим внешним видом и ухоженностью придомовой лужайки.

5. Относитесь с пониманием к нарушившим правила по незнанию или без злого умысла, но укажите ближнему на его ошибку.

Приятного отдыха и/или жизни в Хэйвен Хиллс. "

Дариус перечитал список еще раз и не нашел в нем ничего невыполнимого или тревожного. Если бы ему пришлось сочинять законы идеального города, они, скорее всего, были бы даже строже. Странное поведение и нервозность местных жителей теперь вызывали недоумение. Хмыкнув, мистер Симонс наконец поставил машину на сигнализацию и, по узкой мощеной дорожке между аккуратно подстриженных сосен, направился к центральной площади.

Здесь играла ненавязчивая спокойная музыка, горели теплым светом круглые фонарики, разгоняя едва зародившиеся вечерние сумерки. Два десятка почти одинаково одетых мужчин расставляли столы тремя длинными рядами. Идиллическую картину дополняли ровные цепочки прекрасных дам, со всех сторон стягивающихся на площадь. Почти у каждой в руках красовался здоровенный пирог. "ДОМАШНИЙ пирог" – мысленно поправил себя званый гость. Повертев головой, Дариус заметил еще несколько неловко топчущихся на окраине действа людей и направился к ним. Будто по сигналу, ему наперерез двинулся помощник мэра. Подавив инстинктивное желание обойти надоедливого парня, мистер Симонс остановился и встретил блюстителя порядка дружелюбной, как из учебника, улыбкой.

– Рад вас снова видеть, мистер Гронинген. Могу ли я предложить свою помощь в подготовке к празднику?

– Боюсь, что нет.

– В таком случае, могу ли я пообщаться с другими гостями, пока не началось мероприятие?

– Боюсь, что нет, – и опять испуганный взгляд на камеру.

– Хммм… Тогда хотя бы скажите, как скоро все начнется? – у парня дернулся левый глаз и мужчина поспешно добавил, – Пожалуйста, если это вас не затруднит.

– Через десять минут, как только подадут… – в глазах промелькнул ужас, но голливудская улыбка осталась неизменной, – прибудет господин мэр.

– Спасибо.

Нервный "Мистер Хэйвен Хиллс" поспешно удалился и продолжил руководить подготовкой. Изысканные домохозяйки выстроились в четкую, идеально ровную линию, а пироги заняли свои места на столах. Мужчины расставили возле каждого кулинарного шедевра по табличке с номером и встали рядком по другую сторону площади. Детей видно не было, впрочем как и животных. Пока "праздник" больше напоминал строгую школьную "линейку", разве что неправдоподобно широкие улыбки тщетно пытались создать ощущение веселья. Мэра нигде видно не было, зато к микрофону, установленному под растянутым плакатом "С Праздником Домашнего Пирога", вышел уже надоевший Дариусу помощник.

– Дамы и господа, жители и гости Хэйвен Хиллс, добро пожаловать на наш ежемесячный праздник. Сегодня вас ждет традиционный конкурс домашней выпечки и, разумеется, танцы. В этом месяце в нашем городке приветствуется твист, не умеющих просим не мешаться на танцполе.

Парень подмигнул и сдавленно хихикнул, взгляд его выдавал панический ужас и напряжение.

– Господин мэр сегодня присутствует незримо, с завтрашнего дня эта почетная должность перейдёт ко мне. А это значит, – мистер Гронинген поднял вверх указательный палец, – что супруг проигравшей в конкурсе дамы займет мое место. Не дома же ему сидеть, с невкусными-то пирогами!

Присутствующие натужно рассмеялись.

– Итак, начнем! Дорогие гости, прошу вас взять специальные бюллетени, попробовать по кусочку каждого пирога и проголосовать.

Справа от последнего в третьем ряду стола на невысокой подставке стояла избирательная урна, маленькая и стеклянная. "Полная прозрачность во всем – вот залог настоящей демократии!" – вспомнились мистеру Симонсу чьи-то слова. Он хмыкнул. Все происходящее меньше всего напоминало демократию.

Пироги оказались превосходными! И среди них ни одного ягодного или фруктового, только мясные. Разнообразие вкусов достигалось за счет теста, овощей, сыра и всевозможных пряностей. Как можно оценивать настолько непохожие шедевры, Дариус не понимал, но честно постарался распределить места в соответствии со своим вкусом. Когда все бюллетени были заполнены и опущены в урну, место у микрофона вновь занял Ричард Гронинген.

– Гости сделали свой выбор! Не будем тянуть и узнаем имя проигравшего.

Мистер Симонс ожидал, что сейчас выбежит специальный человек и удалится вместе с бюллетенями для подсчета голосов. Но по граням стеклянной урны засветились многочисленные лампочки, она загудела и выплюнула сквозь прорезь у самого дна маленькую карточку с единственным номером. Будущий мэр самолично сходил за результатом и, сверившись с карточкой, вновь заговорил.

– Миссис Дэлайли, выйдите, пожалуйста, вперед.

Из ровной линии образцовых домохозяек сделала шаг вперед невысокая шатенка в зеленом платье с воротничком. Руки ее тряслись, на глаза наворачивались отнюдь не радостные слезы, но улыбка сохраняла свое очарование. Мягкая, дружелюбная, ненастоящая.

– Миссис Дэлайли, я сожалею о вашем проигрыше, но поздравляю вас с новым званием супруги помощника мэра. Похлопаем, дамы и господа!

Раздались громкие, отчаянные аплодисменты.

– Мистер Дэлайли, завтра утром я жду вас в мэрии не позднее девяти часов утра. И еще раз поздравляю! А теперь проводите супругу домой, у нее ноги подкашиваются от волнения.

Неудачливая домохозяйка и новый блюститель правопорядка удалились по одной из многочисленных мощеных дорожек.

– Леди и джентльмены, прошу минуточку внимания. Теперь, когда официальная часть окончена, мы приступаем к неофициальной. Танцуют все!

Заиграла громкая задорная музыка, неискренние люди с неискренними улыбками принялись неискренне веселиться. Движения их были точны и совершенны, улыбки светлы и прекрасны. Мистера Симонса пробрала дрожь. "Уехать! Срочно уехать! Ну их к черту, вместе с идеальным миром!" – с этими мыслями мужчина как можно незаметнее отошел к краю площади и, убедившись, что в его сторону никто не смотрит, побежал к стоянке. Никто его не остановил, никто не окликнул, даже столб на этот раз светиться не стал. Просто маленького зеленого "пежо" на парковке уже не было. Как не было и белого фургончика, как не было вообще ни одной машины. За спиной Дариуса послышались шаги. Много шагов. Мужчина обернулся.

– Из Хэйвен Хиллс не уезжают, мистер Симонс. Для вас подготовили чудесный домик с садом. Куда вам спешить? Вы заслужили провести оставшиеся вам годы в спокойном, приятном, ИДЕАЛЬНОМ месте. Вдова мэра, к слову, заваривает просто потрясающий чай, – Ричард Гронинген подмигнул, остальные жители молча стояли и улыбались.

– Но это не жизнь! – вскричал невольный пенсионер, широким взмахом руки указывая на предполагаемых соседей и город в целом, – Это тюрьма, каторга, тоталитаризм, в конце концов! Живые куклы с пластиковыми улыбками играют в людей!

– Сожалею, но вы только что нарушили наши правила, – сокрушенно покачал головой новый мэр, – Мне очень жаль. Связать его. Завтра проведем внеплановый Праздник Домашнего Пирога. Боюсь, за месяц мясо окончательно испортится.

Тому, кто будет здесь после меня

Тому, кто будет здесь после меня.

Если ты читаешь эти строки, значит, ты и сам столкнулся с Неведомым. Ибо только встреча с Тайной способна столь пагубно отразиться на человеческом рассудке. Быть может, впрочем, твой разум находится в лучшем состоянии, чем мой, и ты сможешь сложить воедино собственные переживания и мои скромные записи. Я благодарен тебе уже за то, что ты читаешь это, дорогой друг. О да, именно друг. Как иначе назвать человека, который делит с тобой одну на двоих комнату, одни на двоих вопросы и одно на двоих безумие?

Замечал ли ты когда-нибудь здание нашей больницы с улицы? Натыкался ли ты на эти мрачные каменные стены взглядом во время вечерних прогулок? Испытывал ли ты трепет перед бесчисленными башнями и шпилями этого замкоподобного строения? Я – нет. Я мог бы поклясться, что в нашем маленьком городе, где каждая из семи улиц знакома до последнего камешка, нет Сумасшедшего дома. И одно это свидетельствует о болезни ума больше, чем любой из моих кошмаров. Иногда даже само существование нашего городка вызывает у меня сомнения. По крайней мере, в том виде, в котором все мы его знаем. Паранойя? Не исключено. С каждым днем во мне что-то рассыпается, как песочный замок при сильном порыве ветра. Потому и пишу. Пока еще помню, пока еще мыслю, пока еще могу держать перо.

Мне хочется спросить тебя о многом, мой невольный товарищ, и как же жаль, что я не узнаю ответов! Но, возможно, они будут доступны тебе. Каждый раз, задавая вопрос, я буду отвечать на него со своей стороны, тогда у тебя будет больше пищи для размышлений. Если же твое безумие отличается от моего, и тебя посещают совсем другие видения и совсем иные вопросы, сохрани эти листы для того, кто придет после. Быть может, ему они сослужат добрую службу.

Я родился здесь, в Нью Хармони, впрочем, как и все, кого я знаю. Ребенком я был весьма активным, но друзей так и не завел. Одноклассники и соседские ребята были слишком запуганными и задавленными железной дисциплиной, царящей в большинстве семей. Мои родители являлись исключением и всячески поддерживали и развивали в нас с братом самостоятельность и тягу к знаниям. Неусидчивость и любопытство – вот движущие силы, управлявшие нашими судьбами с ранней юности. О, сколько проблем и беспокойства доставляли мы своей доброй матушке бесконечными вопросами и бесшабашными экспериментами! Сколько гневных отповедей мы получали в библиотеке за невозвращенные вовремя книги!

Мы часто пренебрегали запретами и ограничениями, предпочитая монотонным школьным лекциям задумчивый шелест камыша на озере Даркнесс или таинственную тишину железнодорожной станции. Если по недавно проложенной дороге и проезжали поезда, то мы ни разу их не заставали. Никаких поездов, никаких людей, никакого шума. Тихий у нас городок.

Кстати об этом. Довелось ли тебе, милый друг, хоть раз встречать приезжего? Или, быть может, кто-то из твоих знакомых напротив, покинул родные места?

Прошу простить меня за отрывистые записи и чернильные кляксы. Иногда на меня внезапно находит сон, последнее время все чаще. А во сне ко мне приходят Они… И я просыпаюсь в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем, пытаюсь вспомнить детали кошмара, но тщетно… Только тают обрывки воспоминаний, еще недавно бывшие моей жизнью наяву. Постараюсь собраться и излагать все по порядку, хотя сосредоточиться действительно непросто. Еще эти шорохи… О них я тоже потом расскажу. Наверное, и ты их слышишь. Хотя… как знать.

По мере того, как мы росли, мой брат всё чаще заговаривал о ночи. Она манила его своими тайнами. Я уже тогда понимал, что запертые на ключ ставни и строгий комендантский час не смогут его удерживать долго. Я боялся, что он решится на ночную вылазку, и в то же время завидовал его смелости. Я надеялся, по крайней мере, что он предупредит меня, что у меня еще будет шанс отговорить его от опрометчивого и, несомненно, смертельно опасного шага. Но однажды утром я проснулся от отчаянного крика матушки, стоящей в дверях детской и глазами, полными слез, глядящей на распахнутые ставни. Постель брата была аккуратно заправлена, занавески на окне колыхались от предгрозового ветра, а на прикроватной тумбе подрагивал обрывок книжной страницы. Я встал и на подгибающихся от страха ногах подошел к нему поближе. Даже взять в руки я его не мог, скованный суеверным ужасом и беспокойством за судьбу самого близкого друга. Поперек ровных книжных строк красовалась жирная угольная надпись, сделанная корявым и торопливым почерком: «Скоро вернусь».

Это был первый и единственный раз, когда брат солгал мне. Ушедшие в ночь еще ни разу не возвращались. Не вернулся и он. Мама выскочила из дома, без конца выкрикивая имя сына. Она стучала в двери соседей, хватала их за руки и слезно умоляла помочь в поисках. Люди, которые еще вчера вежливо улыбались и звали на совместный пикник, неловко отводили глаза, вежливо, но непреклонно, отказывали и закрывали двери. Один за другим, мама обежала так все окрестные дома и села в отчаянии посреди дороги. Силы покинули ее. Предательство и безразличие, проявленные теперь уже бывшими друзьями, больно ранили ее и без того разбитое сердце. Тогда я понял, что мое детство кончилось. Матушка, прежде такая сильная, такая уверенная и жизнерадостная, сломлена. И все, что я мог сделать, это как можно скорее взять себя в руки и стать для нее опорой. Эти мысли пронеслись в моей голове ураганом, сметая на своем пути страхи и тревоги, уничтожая наивную расслабляющую уверенность, что взрослые со всем разберутся.

Я вскочил на велосипед и на всей доступной моим трясущимся ногам скорости поехал в аптеку, где отец служил церковным надзирателем. Новость об исчезновении брата, как мне показалось тогда и кажется до сих пор, больше разозлила его, чем шокировала. Думаю, он давно подозревал, что комендантский час и связанные с ним тайны вызывают здоровое любопытство двух непоседливых мальчишек. Подозревал, но все равно не стал пугать или наказывать, чтобы мы поумерили свой исследовательский пыл. Не знаю, благодарен ли я ему за понимание или скорее виню в случившемся. В конце концов, воспитывал он нас с братом одинаково, но я в ту ночь остался дома. А значит, если и есть в том вина отца, то степень ее столь незначительна, что на мое к нему отношение это не повлияло.

Как только я договорил, отец сжал в руке крест, висевший у него на шее и исчез. Всегда в этом смысле завидовал церковникам. Нам-то, простым смертным, пешком ходить приходится. Хотя цена за Божьи Пути, на мой взгляд, слишком высока. Я бы не решился.

К моему возвращению матушка уже перестала заливаться слезами. Предполагаю, что запасы из попросту иссякли. Она сидела на крыльце с чашкой травяного чая, от которого за милю, кажется, тянуло мятой и зверобоем. Глаза ее, красные и опухшие, смотрели невидящим взглядом в одну точку куда-то поверх моего плеча. Я прошел в дом, так и оставшись незамеченным. Отец сидел на Месте для Молитвы с закрытыми глазами. Я вздохнул и сел на пол прямо перед ним. Знал, что запрещено, но было так страшно. Будто не только брат пропал, но и вся семья постепенно растворяется прямо у меня на глазах.

Спустя час мы приступили к поискам, понимая всю безнадежность нашей затеи. Пропавших следует отпускать бестрепетно и, как написано в Книге Света, «не тревожить души ушедших в ночь скорбными причитаниями, ибо Божье время – день, а судьбы попавших во Тьму неподвластны более Богу, ни времени, ни смерти»

***

С того темного для нас дня все изменилось. Матушка больше не проявляла ни прежнего жизнелюбия, ни любознательности, ни заботы. Теперь эта забота нужна была ей. И, Бог мне свидетель, я старался как мог. Книги, игры на свежем воздухе, походы на рыбалку – всё это было забыто и заброшено в угоду скорбным обстоятельствам. Вся наша жизнь стала олицетворением той боли и отчаяния, что испытала наша семья.

Соседи нас сторонились, как всегда поступают в Нью Хармони с Потерявшими Свет. Церковники отца не изгнали, и за то им моя вечная благодарность. Что бы тогда с нами было? Более того, приближалось время моего Становления и в наш скромный дом потянулись вереницей Богословы.

Приходили ли они к тебе, дорогой друг? Слушал ли ты с восхищением и неверием их предложение, трепетал ли перед их угрозами? Послушал ли ты их? Впрочем, последний мой вопрос ты волен оставить без ответа. Если ты оказался здесь, я могу догадаться и сам.

Первый визит вежливости состоялся за месяц до моего четырнадцатого Дня Рождения и разбавил серость наших будней черной кляксой Предсказания. Отец с самого утра умчался в Храм. Пешком, разумеется. Босые пятки его еще долго стояли у меня перед мысленным взором. Уж больно непривычное это зрелище – пеший Церковник, пусть даже и видел я его каждый год в начале осени. Все-таки забавно это. Мы завидуем служителям Света за их тайны, их возможности и умения, за их единство, а пред Богом и Храмом всё одно – просто люди. Как ты или я. Впрочем нет, мы-то с тобой уже даже не люди.

Гостя мы встретили на закате, чинно выстроившись у калитки в ряд. Матушка, закутанная в Благость по самые глаза, отец, перебирающий молитвенные четки, скрывая волнение и я. Признаюсь, я тоже испытывал сходные чувства, но по причинам куда менее праведным. Однажды мне довелось случайно подслушать разговор двух вдовушек, которые обсуждали Церковников и их способности заглядывать прямиков в души людей. Тогда я только ухмыльнулся такому забавному и абсурдному предположению, но теперь, перед лицом надвигающегося Становления, воспоминание это выплыло из глубин сознания и полностью захватило меня. Что откроется Богослову в моих глазах? Страх? Боль от потери родного брата? Любопытство, граничащее с презрением к правилам?

До сих пор остается загадкой, читают ли Грядущее служители Света по душам или видят дороги Бога напрямую. Так или иначе, мой Путь обещал быть тернистым и полным страданий. Так нам гость и сообщил с порога, едва оказавшись со мной лицом к лицу. Речь его была длинной, как это у них принято, витиеватой и насыщенной метафорами, но всё сводилось к простому выбору – или церковь, или ужасный конец. Я попросил время на размышления. Услышав мой ответ, матушка вздрогнула, а отец отвернулся и покачал головой в недоверии. Богослов лишь кивнул и исчез.

Но он не был последним, о нет. Следом пришло еще трое. Каждое воскресенье мы выстраивались в ряд, слушали обещания и угрозы, которые становились всё страшнее, и прощались. Я был непреклонен. И чем упорнее я отказывался пойти по стопам отца, тем больше он от меня отдалялся. Матушка же и вовсе перестала меня замечать.

Доводилось ли тебе, друг мой, задумываться о жизненных перипетиях призраков? Что они делают, когда никто не замечает их и не говорит с ними? Каково им приходится? Я, кажется, знаю ответ.

***

Прошли месяцы, пока я смирился наконец с новым статусом в семье. Было страшно и тяжело осознавать, что родители, потерявшие одного сына, так легко отказались от второго. Нет, меня не изгоняли из дома и не морили голодом, для меня по-прежнему готовили еду и даже стирали вещи, если я вовремя клал их в ящик. Но они меня не видели. Совсем. Со мной не разговаривали и не ловили меня взглядом. Нужно ли говорить, насколько потерянным может чувствовать себя юноша в нежном возрасте четырнадцати лет, когда приравневается собственной матерью к тому же торшеру, стоящему за креслом в гостиной?

Решение, принятое мной в то время, было настолько же безумным, насколько логичным. Однажды почти на восходе второй луны я собрал небольшую сумку с самыми необходимыми вещами и провизией на несколько дней, открыл ставни и по веревке спустился на улицу. Света первого ночного светила едва хватало, чтобы различать дорогу. Окна соседних домов, разумеется, уже были наглухо закрыты и из них не пробивалось ни лучика света. Страх охватил меня. Некоторое время я не мог сделать ни шагу, с замиранием сердца вглядываясь в плотные сумерки, окутавшие город. Откуда-то с запада наползала мертвенно-зеленая дымка, похожая на туман. Она стелилась по мостовой, отвоевывая улицу за улицей со скоростью бегущей бешеной собаки. И зрелище это было до того пугающим, что вывело меня из оцепенения и заставило тут же пожалеть о своем опрометчивом шаге. Я побежал на восток, надеясь найти укрытие, в котором щупальца зловещего тумана не смогут меня достать. Но как бы быстро я не переставлял ноги, скорость моя была недостаточной и в очередной раз обернувшись, я был поглощен зеленым свечением и потерял сознание.

Пробуждение не принесло ни облегчения, ни радости. Туман рассеялся, но на небе уже красовалась вторая луна, зеленая. И в свете ее весь город казался чужим, необитаемым и проклятым. Ночь – время Дьявола, и нет человеку в ней места.

Я оглядел незнакомую площадь и почувствовал новый укол страха. Ни камни мостовой, ни дома, ее окружавшие, не принадлежали Нью Хармони. Не было ни ставен, без которых не обойдется ни одно человеческое жилье, ни лунного камня, окаймлявшего двери для защиты от темных сил. Стекла в окнах местами разбиты, местами и вовсе отсутствуют, и нет никого за ними, только смутные тени иногда мелькают в проемах разбитых дверей. Отчаянно хотелось верить, что занесло меня далеко на окраину города, где когда-то кипела жизнь, но люди покинули эти места. Но гулко стучавшее сердце неумолимо напоминало, что в бытность свою мальчишкой я избродил и исползал каждую подворотню и никогда прежде не встречал ни заброшенных домов, ни заросшего фонтана в форме ворона.

Я встал на ноги и принялся выискивать хоть что-то знакомое в этом странном месте, в крышах, видневшихся на горизонте, но тщетно. И только смутная надежда мелькнула у меня при виде шпиля с крестом на расстоянии примерно четырех кварталов. Где бы я ни был, если есть Храм, должны быть и Церковники, которые помогут найти путь домой. И я медленно пошел в сторону величественного здания, постоянно оглядываясь на фонтан. Он не давал мне покоя, словно ворон, сидевший на постаменте, пристально глядит мне в след. Ощущение это свербело между моих лопаток и тревожило чуть ли не больше, чем противоестественно зеленое свечение второй луны.

***

Мой дорогой друг, прошу тебя, не ищи выхода из нашей скорбной обители. То, что найдешь ты вне ее стен, безусловно сломает тебя, ибо из ночи нет выхода. Пусть кажется, что стоит только подождать и забрезжит рассвет, – не беги. Нам не вернуться в солнечный мир, не увидеть родных, не продолжить свой путь. Нет у нас больше путей, наши пути отныне принадлежат Богу и его служителям. О, я представляю, с каким недоверием и возмущением ты принял это известие. Быть может, ты отбросил мои записи и окончательно вынес решение относительно степени моего безумия. Но если ты и сейчас читаешь их, то не спеши судить слишком строго. Я лишь хочу предупредить тебя своей историей и уберечь, если позволишь, те жалкие крохи рассудка, что еще остались в твоей голове. Не тешь себя напрасными надеждами, мой невольный товарищ. То, что я видел в Храме в эту бесконечно долгую ночь, не оставляет места для надежды.

Вопреки опасениям, путешествие мое оказалось недолгим и непримечательным. По-прежнему окружали меня лишь заброшенные дома, полные тишины и смутных теней, но не более. Страх постепенно становился привычным и не тревожил мое сердце так болезненно, как в первые минуты. Казалось, я смирился с тревогой и ужасом, и принял их как часть себя. К тому времени, как я вышел к высокому зданию с готическими сводами, мысли мои прояснились ровно настолько, что позволили строить предположения относительно происходящего. Вариантов по моему разумению было только два: какой-то неведомой силой меня занесло либо в совершенно другой город, либо даже мир. В первом случае надлежало как можно скорее разобраться в своем местоположении и придумать способ возвращения домой. А во втором… на этот счет идей у меня не было. Я глубоко вдохнул сырой ночной воздух, пахнущий болотом и тленом, и волевым усилием выбросил из головы все догадки, обратив свой взор на Храм.

Здесь окна были целы. Все до одного. Мало того, несмотря на ночной час в них горел живой свет, теплый, трепещущий, словно от сотен и сотен свечей. Массивные двери были распахнуты настежь, но за ними виднелись только ровные ряды уходящих вдаль колонн. Где-то из глубины здания в ночную тишину выползали странные шорохи. Я как завороженный взошел на крыльцо и замер в нерешительности.

Как бы ты поступил на моем месте, дорогой друг? Или, быть может, ты тоже там побывал?

Во мне боролись суеверный почти животный ужас и слабенький огонек надежды. Я был еще так юн и наивен! Мысль о том, что мне может представиться шанс на возвращение, на встречу с близкими, так захватила меня, что вытеснила постепенно панические мысли. Мне казалось, что вера в лучшее куда более достойна молодого человека, чем нелепый страх перед неизвестностью.

И я медленно вошел внутрь.

***

В Храме было настолько холодно, что ноги мои почти сразу онемели. Казалось, ни солнце, ни свечи не способны согреть это странное место. Колонны уходили вверх и я поднял глаза, чтобы проследить, как высоко находятся арочные своды. Черный мрамор тут и там был оплетен как паутиной тонкими золотыми линиями. Они пульсировали, путались, сплетались, опоясывая одну колонну и переходя к другой. Словно бережная ткачиха развесила нити, заготовленные для будущего полотна. И я последовал взглядом за этими линиями, сам того не замечая, продвигаясь всё дальше и дальше вглубь зала.

У самой дальней стены, где принято стоять алтарю, золотые нити спускались с крайних колонн по обе стороны от центра и вели к ладоням сидящего на коленях человека. Руки его были раскинуты в стороны, подбородок задран вверх, рот распахнут в беззвучном крике, а слепые бельма глаз уставились в потолок. Зрелище это так поразило и испугало меня, что я заорал от страха, даже не вспомнив об осторожности. Звук отразился от стен и, заполнив собой помещение, вырвался на пустые улицы. Пустые ли…

Когда силы мои иссякли и тишина вновь поглотила этот призрачный город, я с замиранием сердца услышал за своей спиной осторожные шаги. Новая волна крика уже поднималась в моей груди, когда Церковник подошел совсем близко и встал прямо передо мной. В одной руке он держал за цепочки связку несомненно знакомых тебе крестов, другая сжимала ритуальный кинжал с узким лезвием, по которому шла тонкая вязь на неизвестном мне языке.

Вид служитель Света имел удивленный, но скорее довольный. Как у каннибала, на праздничный ужин которого пожаловал нежданный, но крайне аппетитный гость. В глазах его отражались отблески свечей, расставленных по всему залу прямо на полу, но было в них что-то еще. Что-то властное и жесткое, что удерживало мой взгляд и подавляло волю. Я понял, что не смогу закричать. Ноги мои налились свинцовой тяжестью и подогнулись, уронив меня на колени. Я по-прежнему смотрел в лицо незнакомца со всевозрастающим ужасом и отчаянием, казалось, полностью поглотившими меня. Внезапно ко мне пришло понимание происходящего.

О, мой друг, лучше бы мне никогда этого не узнать. И если бы не те опасности, которые могут подстерегать тебя в случае неосторожного побега, я никогда не стал бы подвергать такому испытанию твой рассудок.

Божьи Пути прокладывает отнюдь не Всевышний. Тропы, способные увести Церковника в любую точку мира и за его пределами, ткутся под покровом зеленой луны из особой, очень ценной материи. Готов ли ты узнать, что происходит с теми, кто забредет в Храм ночью? Уверен ли ты в том, что выдержишь это испытание? Хочешь ли ты узнать правду о себе и своем нынешнем существовании?

Мы с тобой оба больше не люди, дорогой мой друг, ибо не может быть людей без будущего, прошлого и настоящего. У нас отняли надежду на возвращение в Нью Хармони. Нет места в человеческом мире для тех, чьи нити судьбы, даровавшие жизнь, вытянули из тела черной магией.

Сколько нас здесь, мой невольный товарищ? Помнишь ли ты то, что с тобой случилось? Брел ли ты не разбирая пути, слабый и опустошенный в поисках приюта? Как скоро ты попал сюда?

Я потерял сознание еще в Храме и не знаю дороги в нашу скорбную обитель, а пришел в себя лежащим на подъездной дорожке к Сумасшедшему дому. На встречу мне уже шли два Церковника, при виде которых я, стыдно признаться, сжался в комок и жалобно завыл. Тогда они протянули мне синий стеклянный флакончик с горькой маслянистой жидкостью, которую я с готовностью выпил, надеясь на то, что это яд.

Не знаю, сколько прошло с тех пор дней или лет, меня никто не навещает, даже «врачей» я ни разу не видел. Еда, как ты наверное уже понял, нам без надобности, а из развлечений разве что чтение и письмо. Окна уютно закрыты ставнями, не знаю, зачем. В мире зеленой луны они больше нигде не встречаются, только у нашего здания. Наверное, чтобы было привычнее и спокойнее. Странная это забота, лучше бы убили.

Прошу тебя, друг мой, не беги. За стенами нашей крепости улицы более не пустынны. Там все еще ночь и заброшенные дома, но теперь по мостовым тут и там бродят голодные твари, больше всего напоминающие волков. Наверное, это они шуршали то тут, то там, когда я двигался навстречу своей погибели. Но пока я был полон жизни, они не проявляли ко мне никакого интереса, даже не давали себя увидеть.

Видимо, люди им недоступны по каким-то неведомым мне причинам, а пустышками, которыми мы теперь стали, они питаются с особой охотой. Когда я пришел в себя возле нашей лечебницы, рядом уже кружили и принюхивались несколько зверей, только внимание Церковников спасло меня от участи быть растерзанным. Впрочем, так, наверное было бы лучше.

П. С. Если моя история близка с твоей, но в реальность опасности побега ты все еще не веришь – выгляни в щель между ставен. После долгих стараний мне удалось ее немного расширить.

Спасибо, мой добрый друг.

Твой предшественник.

Ведьма и сердце

– Деньги меня не интересуют.

Ведьма побарабанила по столу длинными и острыми, как кинжалы, ногтями. Из-под глубокого черного капюшона донеслось задумчивое: "Пу-пу-пу", будто сестра Проклятого раздумывала, что же взять с бедной просительницы. Звук этот, впрочем, был настолько фальшивым, что не смог бы обмануть даже малое дитя.

– Сейчас вы потребуете мой голос, да? – не выдержала сирена.

– Да на что он мне сдался? – опешила ведьма. – У меня и свой есть.

– Но в сказках так всегда и…

– Вот именно. В сказках. А это тебе, деточка, никакая не сказка! – прошипела старуха, подавшись вперед. – В сказках девы принцев охмуряют, а ты – тьфу, сказать стыдно. Потому и плата с тебя будет…

– Меньше?

В глазах прекрасной златовласой девушки с рыбьим хвостом загорелся огонек надежды. Ведьма расхохоталась во весь голос. Огонек тут же потух.

– Больше! Репутация, знаешь ли, дорогого стоит.

– И чего же вы хотите?

– Принеси мне сердце того, кто не помнит прошлого, не грезит о будущем и не тревожится в настоящем.

За окном полыхнула молния, раздался раскат грома, а сразу после – в хижине повисла оглушительная тишина. Только сердце стучало у сирены громко-громко. Нечеловеческое сердце, помнящее, грезящее и тревожное.

– Но таких людей не бывает, – прошептала девушка побелевшими губами.

Ведьма откинулась в кресле и равнодушно пожала плечами.

– Ищи. Сроку тебе – две недели. Не найдёшь – приду за твоим.

***

Тринадцать дней и тринадцать ночей блуждала по миру дочь морской пены. При свете солнца – вплавь, во тьме – по суше. Заглядывала в окна большими голубыми глазами, прислушивалась к душам и мыслям, топила с горя корабли. Спрашивала у птиц, ловила бабочек и отпускала их на поиски, но все тщетно.

И тогда сирена отправилась перед самым рассветом в последний раз взглянуть на любимого. Сантехник Василий спал, прижавшись спиной к толстому пушистому коту. Спал и не знал, что счастье его совсем близко – руку протяни да занавеску отдерни. Полюбовалась девушка, попрощалась шепотом и пошла к ведьме. Сдаваться на ее колдовскую милость.

Сестра Проклятого, без балахона, без наклеенных ногтей, в простом домашнем платье пила чай у камина. Она не помнила о прошлом, напрочь забыла о сирене, не грезила будущим и не тревожилась в настоящем. И очень удивилась, когда нежная девичья ручка без особых усилий вырвала у нее сердце.

Коллекция

– Мне осталось не больше суток, мистер Хэнниган.

Лорд Хорелл, высокий и крепкий, едва ли старше сорока, не производил впечатления неизлечимо больного. Но опытный поверенный, привыкший иметь дело с аристократами, умел скрывать удивление.

– Примите мои соболезнования.

Толстяк склонил голову и прижал к груди ладонь правой руки.

– Позволено ли мне узнать диагноз? О, простите мою бестактность! – тут же спохватился он.

Хозяин, однако, и не думал сердиться. Напротив, грустно улыбнулся, заметив в глазах собеседника помимо любопытства изрядную долю сочувствия.

– Что вы, мистер Хэнниган. Я пригласил вас и собираюсь просить об услуге, а значит, вы в праве задавать любые вопросы. Думаю, так будет честно.

Поверенный едва заметно перевел дух. По слухам, лорд был гневлив. И, что гораздо хуже, гневлив, порой, внезапно. Хозяин, тем временем, продолжал:

– Это не болезнь. Скорее наследственный рок.

– И ничего нельзя сделать?

Повисла пауза. Недолгая, но насыщенная уютными и тревожными звуками: треском поленьев в камине, тиканьем напольных часов и перестуком тяжелых ноябрьских слез, падающих на карниз.

– С моей скорой кончиной – нет. – Лорд пожал плечами, будто давно смирился с этой мыслью, и потянулся к бокалу. – Но я бы хотел, чтобы вы позаботились о мой коллекции.

– О, да, конечно! – Мистер Хэнниган чувствовал себя неуютно в компании столь спокойного смертника. – Какого рода коллекция, позвольте спросить?

– Лучше я покажу.

Хозяин встал и жестом указал гостю на едва заметную дверь. За ней оказалась библиотека, из тех, в которых хранят только самые ценные и дорогие сердцу книги, почти тайная. Лорд Хорелл потянул на себя один из настенных светильников, и шкаф со стеклянными дверцами, полный всякой чепухи вроде старых свитков и детских наград, отъехал в сторону, открывая темную крутую лестницу вниз. Из потайного хода пахло чем-то медицинским, и если бы поверенному предложили спускаться первым, он бы, пожалуй, малодушно сбежал из этого странного дома.

Но будущий покойник нащупал выключатель, зажглась тусклая старая лампочка под потолком, и ужас рассеялся, превратив дорогу в ад в обычные полуподвальные ступеньки. Все еще слишком узкие, но не вызывающие прежнего трепета.

Коллекция и правда была достойна внимания. В первую очередь, психиатров. Затем, возможно, оккультистов. И, напоследок, полиции.

– Это Мэрилин? – едва слышно прошептал пораженный мистер Хэнниган.

– Да. А вот там Элвис. Здесь живут актеры и певцы, чуть дальше – видные политические деятели. Вот, видите? Это Авраам Линкольн.

– Но как вам…

– Ну а в самом конце павильона прячутся те, кого вполне справедливо окрестили высшим злом. Гитлер, например. Смотрите. Правда, неплохо сохранился?

Поверенный отшатнулся от стеллажа с огромными банками, наполненными формалином. Ужас, настоящий животный ужас пронзил его насквозь. "Беги" – заорал во всю глотку внутренний голос. И, повинуясь ему, гость наконец вышел из оцепенения, развернулся и помчался к выходу. Последнее, что он увидел прежде, чем его ударили по затылку, была голова прекрасной Мэрилин, внезапно распахнувшая глаза.

Шаги

На город опустились плотные северные сумерки, пряча дорожные выбоины и тех обитателей города, которых не принято замечать. И чем дальше от центра, тем меньше оставалось фонарей – бессменных стражников на границе видимого и невидимого. Наступало гиблое время.

Света вышла из НИИ гораздо позже, чем планировала. Новый эксперимент увлек девушку с такой силой, что тратить бесценные часы на сон или какую-никакую личную жизнь казалось кощунством. Если бы не вредные охранники, она бы в лаборатории жила.

Полпути будущая Нобелевская лауреатка наговаривала на телефон отчет о проделанной работе и промежуточных результатах, а потому не замечала ни странных шорохов, ни своенравных, никому не принадлежащих теней, ни редких прохожих.

Иногда чудеса происходят прямо у нас под носом, но в суете и всевозможных маленьких заботах мы проходим мимо, так и не обратив на них внимания. А бывают ведь и очень обидчивые чудеса…

Телефон напоследок мигнул красным экраном и погас. Света повертела в руках купленную буквально на прошлой неделе новомодную игрушку и досадливо поморщилась. Вот всегда с ней так! А записи, записи сохранились?!

Подавив в себе желание гневно швырнуть яблочную технику в ближайшую урну, девушка направилась домой. Шаг, другой. За спиной послышалось невнятное шуршание. Поворот – никого.

Но стоило вновь отвернуться и начать идти, шаги и шорохи за самой спиной возобновлялись с большей громкостью и четкостью. Света ускорила темп и прислушалась – трое. За ней следовали трое! Поворот – никого.

И как назло, ни прохожих, ни запоздалого транспорта. Даже фонари, казалось, светили вполсилы. Бежать! И она побежала. Отчаянно, осознавая всю бессмысленность этого действия, повинуясь древнему, как мир, инстинкту.

В ушах стучало сердце, за спиной, не отставая ни на секунду, стучали, уже ставшие совсем отчетливыми, шаги. Дрожащие пальцы шарили по глубокому карману зимней куртки в поисках ключей. Попадались помада, мелкие монеты, спутанные наушники и, почему-то, цепочка с подвеской. Только когда паника достигла своего пика, острый край брелока в виде пятиконечной звезды оцарапал большой палец, выдавая упрямую пропажу с головой.

Домофон срабатывал с задержкой в пару долгих, как вечность, секунд. Шаги замерли за самой спиной, теперь сменившись звуком тяжелого сиплого дыхания. Поворот – никого.

Ждать лифта было бы слишком долго и страшно. Он (лифт) жил на двадцатом этаже и спускаться на первый, кажется, ненавидел всей своей скрипучей душой. Значит, лестница. Пролет, еще пролет. Сердце норовило сбежать от ненормальной хозяйки, легкие нестерпимо жгло. Пролет, еще пролет. Поворот – никого. Пятый этаж – так близко, но так невыносимо далеко. Шаги за спиной не ускорялись, но и не замедлялись, держа дистанцию в полметра и сводя беглянку с ума. Пролет, еще четыре…

Красный дермантин, тугая замочная скважина и…

Света ввалилась в прихожую, захлопнула ногой дверь и впервые возблагодарила "психа", установившего ее так, чтобы открывалась внутрь.

Прислушалась – тишина. Глазок – никого. И только когда рука потянулась к выключателю, над самой головой девушки раздалось громкое сиплое дыхание. И тьма поглотила вселенную.

***

– Ты чего это, уснула, что ли? – удивился Вадик, самый заботливый, а потому самый вредный из охранников.

– Уснула?

Света потерла едва открывающиеся глаза и огляделась. В лаборатории было светло и тихо. Только жужжал генератор квантового поля. "Портал", как иногда называл его профессор Логутов. Девушка злобно сощурилась и резко дернула за рубильник, отключая слишком опасный агрегат. Ну их к черту, такие эксперименты!