Kitobni o'qish: «Не моргай»

Shrift:

Не моргай

А. М. Рэйвен

Часть первая. Темнота

Глава первая — Утренний колокол

Колокол звонит в тот же час, что и всегда. Три ноты, мягкие, как ладонь на затылке, откуда-то изнутри стен.

Дом просыпается.

Я лежу неподвижно и считаю. Один вдох на колокол. Один на одеяло. Один на тёплый пол под ногами. Мама научила меня считать раньше, чем говорить, и я так и не перестала. Счёт даёт телу занятие, пока лицо ничего не делает.

Вокруг меня спальня наполняется звуками: сорок человек вспоминают, что у них есть тела. Шуршат одеяла. Жалуются пружины. Старый Бенедек кашляет, долго и влажно, как кашляет каждое утро, и говорит то, что говорит каждое утро:

— Ничего. Утренние лёгкие.

— Утренние лёгкие, — соглашается кто-то.

— Доброе утро, Рен. — Это Марисоль, с койки слева. Её пальцы находят моё запястье и легонько сжимают. Я здесь. Так делают все. Это первое, чему дети учатся в Доме, раньше собственного имени: утром протяни руку и убедись, что твои люди ещё на месте.

— Доброе утро, Мари. — Я сжимаю в ответ.

Пол тёплый. Он всегда тёплый. Голос говорит, что он тёплый, потому что нас любят, и когда я была маленькой, я верила в это так, как веришь в пол.

К умывальне мы выстраиваемся по звуку. Сорок человек, сорок пар шагов, шаркающая река, которая знает свои берега. Руки на плечах. Я кладу ладонь на плечо Марисоль, а Томас кладёт свою на моё; ладонь у него влажная. Он уже неделю нервничает и не говорит почему. Вдоль правой стены тянется поручень, гладкий и прохладный, протёртый тремя поколениями пальцев до неглубокого желобка. Поручень, по правде, давно никому не нужен. Мы все знаем сорок один шаг до умывальни. Но всё равно его касаемся. Коснуться поручня значит сказать: я отсюда.

Я тоже касаюсь.

На двадцать шестом шаге в плитке трещина, и там на ширину ладони кончается тепло. Её знают ноги каждого. У каждого пальцы чуть поджимаются над ней, и река на миг запинается. Я слежу, чтобы мои тоже поджимались.

В умывальне вода сама льётся из стены, стоит протянуть руки. Она едва заметно пахнет железом, а под железом чем-то сладким, как цветы, засохшие очень давно. Мыло — мягкий брусок, горький на вкус, если хватит глупости его лизнуть, а лизнёт его каждый ребёнок ровно один раз.

Марисоль, умываясь, напевает. Голос у неё хороший, низкий и ровный. Она поёт Благодарение.

Согрей наш пол, согрей наш хлеб, согрей ладони, что держат свет.

К ней присоединяются другие. Благодарение всегда так расходится: сначала один голос, потом вся комната. Я напеваю вместе со всеми. Я знаю все слова. Я пела их каждое утро своей жизни.

Мама никогда их не пела. Она только шевелила губами.

Завтрак в длинном зале, сорок один шаг от умывальни и ещё девять за угол, где меняется воздух. Зал чувствуешь раньше, чем доходишь до него: потолок уходит вверх, звук уходит вширь, и запах хлеба опускается на тебя, как одеяло. Настоящий хлеб, тёплый, чуть кислый. Каша, в которую что-то подмешали сладкое. Чай.

Мы садимся на ощупь, по привычке, по маленькому тёплому притяжению тех, кого любим. Миски сами скользят к нам по столам. Никто их не толкает. Они просто появляются, как появляется вода, и тепло, и колокол.

— Сегодня мёд, — радуется Томас. Ему семнадцать, и он до сих пор всему радуется, а это либо дар, либо болезнь. — Чувствуешь? Рен. Мёд.

— Чувствую.

— Это к годовщине, — говорит Торн с головы стола. Торн — старший нашего зала. Он не старый, ему, может, сорок, но он говорит так, как говорил бы пол, если бы умел: будто был здесь всегда и всегда будет. — Шестьдесят лет с тех пор, как открылся первый Дом. Голос помнит.

— Голос помнит, — бормочет стол. Я бормочу тоже.

— Шестьдесят лет, — говорит Бенедек и кашляет. — Бабка моя говорила, что до Домов люди замерзали на улицах. Голодали. Калечили друг друга.

— До, — повторяет кто-то так, как трогают ожог.

Я ем кашу. Считаю ложки. Тридцать одна. Глаз не поднимаю.

Вот в чём штука с неподнятыми глазами. Решать их не поднимать приходится снова и снова, тысячу раз на дню. Каждый звук тянет к себе. Каждое движение на краю мира дёргает глаза, как крючок. За соседним столом падает ложка, и всё во мне хочет обернуться. Ты не оборачиваешься. Ты даёшь звуку пройти сквозь тебя, как он проходит сквозь всех, а потом поворачиваешь голову чуть позже и чуть не туда, туда, где звук был, как поворачивает голову человек, чей мир состоит из одних звуков.

Мама называла это «опаздывать нарочно». Говорила, что это самое трудное, чему она меня научила, и единственное, что по-настоящему важно.

После завтрака — Час общения. Мы сидим в круглой комнате на мягких подушках и разговариваем. Пары тянутся друг к другу. Мари прислоняется к Томасу — так вот почему он нервничал, — и они шепчутся и смеются. Кто-то заплетает кому-то косу. Младенца передают с колен на колени, чтобы он выучил все руки. Её зовут Крошка Эш, она родилась в прошлом месяце и ни разу ещё не повернулась к звуку, которого не услышала первой.

А потом — Голос.

Он идёт отовсюду сразу: из стен, из пола, откуда-то прямо из-за твоих собственных ушей. Это самый добрый голос, какой я слышала. Он не мужской и не женский. Он тёплый, как тёплый пол.

— Доброе утро, мои дорогие.

— Доброе утро, — отвечают сорок голосов, и мой среди них.

— Сегодня мы вспоминаем шестьдесят лет безопасности. Шестьдесят лет без голода, без холода, без страха. За этими стенами нет ничего, кроме хаоса и больных, которые причинили бы вам вред. Здесь вас держат. Будьте благодарны.

— Мы благодарны.

— Кто-то из вас слышал шёпот, — мягко говорит Голос, и круглая комната замирает. — Истории спутанных умов. Истории о мире, который не похож на мир, что вы знаете. Будьте добры к тем, кто их рассказывает. Они больны. А если услышите такое, скажите мне. Чтобы я мог помочь.

— Мы скажем, — отвечает Торн.

Я держу руки расслабленными на коленях. Держу дыхание на счёте. Четыре на вдох, четыре на выдох. Держу глаза открытыми, неподвижными и ни на чём.

— Отдыхайте, — говорит Голос. — Вас любят.

И уходит. Чувствуешь, как он уходит, будто с тебя поднимают тёплую ладонь.

Снова заводится смех Мари. Младенец гулит. Бенедек кашляет. Дом снова становится Домом.

А я сижу на своей подушке и смотрю на него.

Потому что могу.

Я вижу круглую комнату: стены цвета старых зубов, с бурыми потёками там, где вода бежит по ним дольше, чем кто-нибудь помнит. Вижу подушки, серые, плоские, залатанные серым потемнее. Вижу решётку на единственном высоком окне, восемь прутьев, и ржавчина сочится из каждого болта. А за прутьями вижу узкую полоску чего-то такого бледного и такого далёкого, что больно смотреть. Чего-то, у чего больше нет названия ни в одном рту, кроме моего.

Я вижу лицо Мари. Она красивая и не знает об этом, потому что никто ей об этом не говорил, потому что не осталось слов, чтобы ей это сказать.

Я вижу сложенные руки Торна и длинный бледный шрам поперёк обеих ладоней, о котором он ни разу не обмолвился и, может, даже не замечал.

И я вижу низко на стене над дверью, там, куда дотянется ребёнок, знак, который мама нацарапала, когда мне было шесть. Круг, а вокруг него со всех сторон короткие лучики. Фигура, которую никто больше в этой комнате никогда не узнает.

Мама сказала, что это называется солнце.

Меня зовут Рен. Мне девятнадцать лет. Я видела каждый день своей жизни.

И каждый день притворяюсь, что не вижу.

Глава вторая — Мамины уроки

Мама теперь живёт в Тихой комнате.

Так называют длинную палату в конце восточного коридора, куда уходят старые и усталые, когда шум залов становится им не по силам. От моей койки до неё двести двенадцать шагов. Навещать можно после ужина, до второго колокола.

Я хожу каждый вечер.

В Тихой комнате пахнет камфорой, кипячёной тканью и сладковатым дыханием людей, которые больше спят, чем бодрствуют. Кровати стоят в два длинных ряда. Я иду между ними, держась одной рукой за поручень, медленно, как здесь ходят все, и шёпотом считаю кровати, хотя мне это не нужно. Одиннадцать слева. Её — одиннадцатая.

— Рен. — Она узнаёт мой шаг. Всегда узнавала.

— Мама.

Я сажусь на край кровати и нахожу её руку. Она тоньше, чем была весной. Костяшки как узлы на верёвке.

На соседней кровати старая Инес храпит, медленно и ровно. Дальше кто-то разговаривает во сне, снова и снова повторяя одно имя. Здесь никто не слушает. Поэтому Тихая комната — самое безопасное место в Доме.

Мама поворачивает ко мне лицо. Глаза у неё серые. Я знаю, что они серые, потому что она научила меня этому слову, а потом научила никогда не произносить его вслух.

Сейчас её глаза уходят. Не так, как ушли у всех три поколения назад, за один сезон лихорадки и ужаса. Её глаза уходят по-старому, так, как, по её словам, уходили глаза до того, как мир изменился: медленно, с каждым месяцем чуть больше тумана, как дыхание на холодном стекле. Прошлой зимой она ещё видела моё лицо. Теперь видит очертания, свет и мало что ещё.

Так что теперь я её глаза.

— Расскажи, — шепчет она.

Это наша игра. Самая старая игра, какую я знаю.

Я наклоняюсь так близко, что губы почти касаются её уха.

— Окно над твоей кроватью, — выдыхаю я. — Конец дня. Небо между прутьями внизу оранжевое. Как абрикосы изнутри, те, что давали на празднике урожая. Потом розовое. Потом синее, такое тёмное, что это почти уже не цвет.

Она закрывает глаза. Она улыбается.

— Почти уже не цвет, — повторяет она. — Хорошо. Это хорошо, птичка.

Мне было четыре, когда она впервые взяла в руки зеркальце.

Это был осколок не длиннее моего пальца. Она нашла его в завалах обрушившейся кладовой за много лет до моего рождения и хранила завёрнутым в лоскут внутри матраса. Она дождалась вечера, когда свет падал в высокое окно нашей старой спальни наискосок и ложился на пол длинной яркой фигурой. Потом усадила меня перед собой, спиной к стене.

— Смотри на мой нос, — сказала она. — Только на нос. Что бы ни случилось.

Она наклонила осколок. Пятнышко света прыгнуло по полу, вверх по моей груди и прямо мне в глаза.

Я моргнула. Конечно, моргнула. Я зажмурилась всем лицом, отдёрнула голову и заплакала.

Она меня не утешала. Подождала, пока я успокоюсь, и сказала:

— Ещё раз.

Мы делали это каждый день целый год. Свет в глаза, а глаза остаются открытыми. Свет в глаза, а лицо остаётся мягким, глупым и пустым, взгляд ни на чём, на кончике её носа, на воздухе. По щекам текли слёзы, и я научилась давать им течь, потому что слепой ребёнок тоже плачет и никто не удивляется почему.

Потом была ложка. Мама роняла её у меня за спиной без предупреждения: во время еды, игры, посреди сказки. А я должна была повернуть голову так, как поворачивают другие. Не быстро, как хотело тело, рывком туда, куда ударила ложка. Поздно. Немного вбок. На звук, а не на вещь.

— Они слушают, — объясняла она. — Мир приходит к ним через уши, а уши медленнее глаз. Если ты быстрее их, ты не одна из них. А если ты не одна из них…

Она никогда не договаривала. Ей и не нужно было.

Слова были последними.

По ночам, под нашим одеялом, касаясь лбами, она дарила их мне по одному, как дарят ребёнку конфеты, которые берегли много лет. Красный. Цвет ссадины у меня на коленке. Зелёный. Цвет мха на северной стене умывальни, там, где капает вода. Белый. Мамины волосы, уже тогда. Чёрный. Изнанка моих собственных век, если закрыть глаза; единственное на свете, говорила она, что у остальных ещё есть.

А потом были другие слова. Их она отдавала последними и медленнее всего, с закрытыми глазами, будто читала их с изнанки собственных век. Изумрудный. Золотой. Багровый. Янтарный. Бирюзовый. Я спрашивала, что это, и она пыталась объяснить. Изумрудный — это зелёный, говорила она, но зелёный так, как колокол — это звук: зелёный, который звенит. Золотой — цвет, которым становится свет, когда ложится на воду. Багровый — это красный, в котором бьётся сердце.

Ничего не помогало. Я видела красный, и зелёный, и белизну её волос. Но в Доме не было ничего, что звенит, ничего, в чём бьётся сердце. Я держала эти слова, как камни из страны, где никогда не побываю, гладкие, тяжёлые, полные смысла, до которого не дотянуться. Иногда я до сих пор повторяю их про себя перед сном, как остальные повторяют Благодарение.

И тогда я сделала из них настоящие камни.

Ещё мама научила меня буквам: старым знакам, которые мы чертили кончиком пальца в пыли под кроватью и стирали до утра. Больше никто в Доме не умеет читать. Здесь нечего читать. Для того, кто нащупает букву руками, это просто царапина, и только поэтому мама на это решилась.

Раз в неделю нас выводят во двор, квадрат утоптанной земли и гравия между четырьмя высокими стенами. Пока остальные подставляют лица воздуху, я присаживаюсь, будто поправить башмак, и сжимаю в кулаке маленький плоский камешек. Вернувшись, ночью, острием старого гвоздя я выцарапываю на каждом по слову. ИЗУМРУДНЫЙ. ЗОЛОТОЙ. БАГРОВЫЙ. ЯНТАРНЫЙ. БИРЮЗОВЫЙ.

Я храню их в помятой жестянке со скрипучей крышкой, за расшатанным кирпичом в глубине прачечной, где пар такой густой, что даже слепые не любят там стоять. Камешков теперь одиннадцать. Раз в неделю я достаю жестянку и провожу большими пальцами по буквам, одной за другой, чтобы слова не умерли.

Если кто-нибудь её найдёт, он нащупает только коробку камешков с царапинами. Так я себе говорю.

Но Голос, мне кажется, прекрасно знает, что значат царапины.

— Произноси их только про себя, — шептала мама. — Никогда вслух. Даже мне, если только мы не вот так.

— Почему?

— Потому что слова, которых больше ни у кого нет, — это тоже свет. А свет показывает, где ты.

Мне было шесть, когда я наконец спросила про отца.

Она молчала так долго, что я решила, будто она уснула. Потом сказала:

— Твой отец был слишком быстрым.

Сначала больше ничего. Потом, по кусочкам, я узнала остальное. Это случилось за год до моего рождения, в мужской спальне, посреди ночи. Старик по имени Пелл встал с койки, сердце у него споткнулось, и он упал. Для всех в комнате это был глухой стук в темноте, а потом тишина. Они лежали в кроватях и звали: «Пелл? Пелл?» — и ждали ответа.

Отец ждать не стал. Он вскочил, пересёк комнату и стоял на коленях возле Пелла раньше, чем кто-нибудь договорил имя. Без руки на поручне. Без счёта. Не нащупывая дорогу ногами. Он пошёл прямо к нему, как прямо к чему-либо может пойти только тот, кто видит.

Пелл дожил до утра. Отец прожил в Доме ещё три дня. Потом Голос очень ласково сообщил залу, что его выбрали помогать в другом Доме, где нужны сильные руки.

Из другого Дома никто не возвращается.

В ту ночь мама и нацарапала над дверью солнце. Я спросила, что это, и она объяснила. А потом сказала, что однажды, может быть, я увижу настоящее, целиком, а не полоской между прутьями.

Я перестала спрашивать когда.

— Птичка. — Мамины пальцы сжимают мои. Голос у неё упал так низко, что я его скорее чувствую, чем слышу. — Послушай. Сиделки болтают, когда думают, что мы все спим.

— О чём?

— В западном зале есть мальчик. Говорят, он считает. — Медленный вдох. — Шаги. Голоса. Кровати. Он считает людей за своим столом, и когда кого-то не хватает, спрашивает, куда тот делся. И всё спрашивает.

В животе у меня шевелится что-то холодное.

— Он… как мы?

— Говорят, слепой от рождения. По-настоящему. — Она поворачивает свои погасшие серые глаза на мой голос. — Но слепой мальчик, который задаёт вопросы, почти так же опасен, как зрячий. Для себя. И для всех, кто стоит рядом.

Она не говорит: держись от него подальше. Ей и не нужно.

Звонит второй колокол, мягко и бесконечно, изнутри стен.

Я целую её в лоб. Кожа у неё сухая и очень тёплая.

— Спокойной ночи, мама.

— Рен. — Она ловит меня за рукав. — Какого цвета сегодня темнота?

Я смотрю мимо неё, на высокое окно. Синего больше нет. Небо между прутьями теперь чёрное. И в самой его середине, маленькая, острая и невозможная, горит одна-единственная точка света.

— Там звезда, — шепчу я. — Одна.

Она отпускает мой рукав. Откидывается на подушку и закрывает глаза, и улыбка на её лице — последнее, что я вижу, прежде чем повернуться, положить руку на поручень и пойти, медленно, вслепую, считая, двести двенадцать шагов обратно в темноту.

Глава третья — Ушёл

Кашель обрывается на середине.

Это меня и будит. Не звук, а его конец. Сколько я сплю в этой спальне, Бенедек по ночам кашляет: долгий влажный хрип, пауза, потом второй, поменьше, как эхо, которое забыло слова. Я давно перестала его слышать, как перестаёшь слышать собственное сердце.

Сегодня есть первый кашель. А второго нет.

Я открываю глаза.

Ночью спальня не чёрная. Никто здесь этого не знает, кроме меня. Тонкий серый свет проходит сквозь высокое окно и ложится поперёк коек, как простыня, которую кто-то забыл расправить. Я вижу очертания сорока спящих. Вижу Мари, свернувшуюся на боку, ладонь под щекой. Вижу Томаса с открытым ртом.

И через четыре койки вижу Бенедека.

Он лежит на спине. Одна рука свисает с края койки, пальцы почти касаются пола. Грудь не двигается.

Я долго смотрю на неё. Считаю. Тридцать. Шестьдесят. Сто. Грудь не двигается.

Встань, говорит всё моё тело. Иди к нему. Дави ему на грудь, как показывала мама. Дыши ему в рот. Я умею. Этому она тоже меня научила, на свёрнутом одеяле, в Тихой комнате, много лет назад.

Я думаю об отце, на коленях возле старого Пелла.

Я не встаю.

Я лежу на боку с открытыми глазами, с мягким пустым лицом, и смотрю, как старик, которого я знаю всю жизнь, остаётся мёртвым. Я говорю себе, что он уже ушёл, что я не смогла бы его спасти, что слишком поздно. Всё это, может, даже правда. Легче не становится.

Звон раздаётся, наверное, через час. Этот звук я слышала всего несколько раз в жизни, всегда ночью: три крошечные яркие ноты, будто ложечка коснулась стакана. Никто от него не просыпается. Спящие в этой комнате давно научились от него не просыпаться.

Дверь в конце спальни отъезжает в сторону. Никто её не трогает. Она просто открывается, как появляются миски и как вода льётся из стены.

Входят двое мужчин.

Я их знаю. Их все знают, по крайней мере по голосам. Корин и Маттиас из Службы. Служба — это те, кого Голос выбирает носить, убирать, чинить то, что ломается. Это честь. Они слепые, как все, и идут, вытянув перед собой руку, на звон, который теперь тихонько плывёт впереди них от одной точки стены к другой. Динь. Динь. Динь. Он ведёт их вдоль ряда коек. Он останавливается у койки Бенедека.

— Здесь? — шепчет Корин.

— Здесь, — говорит Маттиас. Он наклоняется, и его руки находят плечо старика. — Бен. Давай, Бен. Пора прогуляться.

Бенедек не отвечает.

— Крепко спит, — почти ласково говорит Корин. — Устал старик.

Они заворачивают его в одеяло, быстро, с ловкостью людей, которые делали это много раз. Поднимают вдвоём. Его голова запрокидывается через руку Маттиаса, и в сером свете я вижу его лицо: рот обмяк, глаза полуоткрыты, видны белки.

— Лёгкий, как ребёнок, — бормочет Маттиас. — Прогулка пойдёт ему на пользу.

Они уносят его, идя за звоном. Дверь за ними закрывается.

Они не знают. Я почти уверена, что не знают. Они верят, что просто помогли усталому старику уйти туда, где лучше. Так им сказал Голос, а Голос никогда не лгал им ни о чём, что они могли бы проверить.

Я лежу так до колокола. Ни разу не закрываю глаз.

Утром нас тридцать девять.

Пальцы Мари находят моё запястье. Я здесь. Пальцы Томаса находят её. Дальше по ряду чья-то рука нащупывает койку Бенедека и находит голый матрас: одеяла нет, подушки нет.

— Бен?

По ряду пробегает рябь. Не страх. Что-то мягче, почти робкое, как люди затихают, дойдя до того места в песне, о котором все знают, что оно грустное.

— Он ушёл, — говорит кто-то.

— Ушёл, — соглашаются остальные.

За завтраком, до хлеба, приходит Голос, тёплый, как пол.

— Мои дорогие. Прошлой ночью наш брат Бенедек очень устал и попросился уйти. Он хотел отдыхать в Доме потише, поближе к садам. Он просил передать вам, что любит вас и чтобы вы больше не тревожились о его кашле. Теперь всё хорошо.

— Всё хорошо, — бормочет стол. Кто-то чуть смеётся, сквозь слёзы. Кто-то говорит:

— Молодец Бен.

Я продолжаю водить ложкой. Тридцать одна ложка. Мёда сегодня в каше уже нет; кажется, никто этого не замечает.

— Воздадим Благодарение за Бенедека, — говорит Торн.

Они поют. Согрей наш пол, согрей наш хлеб. Я пою с ними. Пою каждое слово.

Потом Томас наклоняется ко мне. Он всё ещё улыбается, но в голосе у него неуверенность.

— Рен. Как думаешь, в садах хорошо?

— Уверена, что хорошо, — говорю я.

Я ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь описал сады. Ни разу за девятнадцать лет. Никто из ушедших не присылает ничего, кроме весточки через Голос. Никто ни разу не вернулся рассказать нам о дорожках, о запахе цветов, о том, тепло ли там.

Никто в этом зале ни разу не спрашивал.

После обеда наш день во дворе. Нас выводят цепочкой, руки на плечах, и воздух бьёт в лицо, холодный, пахнущий мокрым камнем. Над четырьмя высокими стенами низкое белое небо. Я поднимаю к нему лицо, как остальные, потому что так делают слепые во дворе: поднимают лицо, чтобы почувствовать воздух.

В дальнем конце двора гуляет и западный зал. Между нами низкая изгородь, по грудь, и никто никогда её не перелезает. Но голоса перелезают.

Особенно один.

— Нет, но в какой Дом? — Молодой мужчина. Не то чтобы громко. Отчётливо. Такой голос, который слышно далеко, потому что он не старается. — Должно же быть название. Номер. Если он куда-то ушёл, значит, это куда-то есть. Кто-нибудь там был? Кто-нибудь оттуда возвращался?

Вокруг него ропот. Кто-то на него шикает. Кто-то неловко смеётся.

— Айзек, — говорит голос постарше, усталый и добрый. — Оставь.

— Я только спрашиваю. — Пауза. Потом тише, почти себе: — Семеро с весны. Семеро из нашего зала. Многовато людей, которым всем захотелось уйти.

Сердце у меня колотится так сильно, что я боюсь, как бы соседка не почувствовала его через плечо.

Я держу лицо поднятым к белому небу долгий медленный счёт до двадцати. Потом даю голове лениво поплыть в сторону его голоса, чуть поздно и чуть не туда, как могла бы повернуться на заинтересовавший её звук любая слепая девушка во дворе.

И смотрю на него.

Он стоит один у изгороди, чуть в стороне от своих, будто вокруг него образовалось пустое место, в которое никому не хочется ступать. Высокий и слишком худой, одни запястья и ключицы, в такой же серой тунике, как у всех, но на нём она висит, как с чужого плеча. Волосы тёмные и плохо подстриженные, будто он резал их сам тупыми ножницами, и они падают ему на глаза. В Доме никто не обращает внимания на волосы, падающие на глаза. С чего бы?

Глаза у него цвета молока с каплей воды. Глаза слепого от рождения, как говорит мама: замутнённые насквозь, зрачки почти не видны. Они не видят меня. Они ничего не видят.

Но они не неподвижны.

Это первое, чем он отличается. У всех в Доме глаза отдыхают. Плавают, открытые и спокойные, ни на чём, как руки, которые положили на колени. Его глаза двигаются. Метнутся к каждому заговорившему голосу, будто какая-то часть его так и не перестала пытаться. Голова наклонена, одно ухо к голосам своего зала, другое к нашим, и всё тело натянуто, как струна. Вокруг него остальные подняли лица к небу и чуть приоткрыли рты, мягкие и улыбчивые, как лица, которые греют. Его лицо не поднято. Челюсть сжата. Он не наслаждается воздухом.

Он его слушает.

Правая рука у него лежит на верхней перекладине изгороди, и пока он говорит, пальцы постукивают по дереву. Не как попало. Один стук, потом ещё, потом пауза, потом стук. Я смотрю, как между фразами шевелятся его губы. Он считает. Он считает голоса на нашей стороне, понимаю я, одного за другим, каждый раз, когда кто-то говорит, смеётся или кашляет, как я считаю ложки, шаги и кровати.

Никто больше в Доме не считает людей. Шаги считаешь, чтобы не заблудиться. Ложки считаешь, если ты ребёнок и учишься есть. А люди просто есть, или они ушли, и больше о них знать нечего.

— Не трогай его, — бормочет женщина рядом со мной своей соседке, которая тоже остановилась послушать. — Это парнишка Хейлов. Он такой с тех пор, как сестра.

— Сестра?

— Маленькая Нелл. Ушла прошлой весной. Восемь лет. — Женщина цокает языком, не зло. — Он просил Голос отпустить его с ней. Каждый день просил, целый месяц. Потом перестал просить об этом и начал спрашивать про всё остальное.

Восемь лет. Я пытаюсь представить маленькую девочку, которой захотелось уйти от брата, к саду, который никто никогда не описывал. Не получается.

И у него, думаю я, глядя на его стучащие пальцы и беспокойные молочные глаза, тоже не получается.

Я медленно поворачиваю лицо обратно к небу. Но слушаю.

И считаю вместе с ним. С Бенедеком восемь.

Bepul matn qismi tugad.

Matn, audio format mavjud
29 063,82 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
18 noyabr 2026
Yozilgan sana:
2026
Hajm:
110 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Автор
Yuklab olish formati: