Kitobni o'qish: «Я дрался на КВ и ИСах. Тяжелые танки в бою»

© Драбкин А. В., 2024

© ООО «Яуза-каталог», 2024

Кашицын Лев Петрович

Я родился в 1926 году в городе Ульяновске. Дед мой, Иван Егорович Кашицын, где-то 1870 года рождения, был наполовину мордвин. Работал в селе Алатырь в Мордовии учителем в церковно-приходской школе. В 1905 году, когда произошла революция, в школе был ремонт. А раз ремонт, все вынесли на чердак. И вот кто-то сказал батюшке приходской школы: «Иван Егорович не оказывает подобающего уважения к царской особе – портрет Николая II забросил на чердак». И все – деда моего выгоняют. И он со своей семьей переезжает в Ульяновск, устраивается на работу в Крестьянский банк, где трудится до 1943 года.

Отец у меня с 1904 года, гимназию окончил. В 1923 году вступил в партию, окончил совпартшколу в Ульяновске. Преподавал в школах, техникумах. В 1941 году ушел на фронт, а в 1943-м, в ноябре, от него перестали приходить письма. И уже только в декабре пришло извещение – письмо в конверте не из военкомата, написанное на русско-украинском языке.

Читаем: «На наше село наступали немцы. Капитан с солдатами в сарае отстреливались. Немцы после боя обезображивали трупы танками. Нам удалось его труп и еще нескольких солдат спрятать в навоз…» Вот он при таких обстоятельствах погиб.

Потом, когда немцев выбили, местные их откопали. У каждого военного в нагрудном кармане была капсула с личными данными. Когда они их нашли, сообщили родным. А написал письмо священнослужитель этого села. Я потом, в 1970-е годы, когда уже служил в Москве, приезжал туда. Житомирская область, Черняховский район. Когда приехал, священник уже умер, но его сыновья служили в Советской Армии. Я их тоже нашел.

Там братская могила есть. Капитан, мой отец, похоронен и 16 солдат.

Кстати, насчет этих капсул, медальонов. Мне ветераны рассказывали, что многие не носили, а многим даже и не выдавали. А вы сами-то носили?

У меня уже не было. Дело в том, что в 1943–1944 годах уже и связь наладилась, и учет личного состава, не было уже такой необходимости.

Лев Петрович, а каким было ваше детство?

В школу, в подготовительный класс, я пошел в 1933 году, когда мне было шесть с половиной лет. Там учили арифметике в основном так – два прихлопа, три притопа, как в детском саду. Я до 1 января 1934-го проучился, поехал на каникулы домой. Возвращаюсь обратно, а мне говорят: «А нулевого класса больше не будет, и ходить в школу не надо». Я устроил скандал: «Как это так?!» Я хорошо читал, способный был, и меня взяли сразу в первый класс. У меня мать-то была библиотекаршей, так что я, можно сказать, вырос на книжной полке. Никаких трудностей в обучении в первом классе у меня не было. Ну, немножко там по математике были, но я быстро разобрался и начал хорошо учиться, так что год сэкономил.

У нас очень хорошо была поставлена физкультура, с первого класса. Кидали гранату, на лыжах ходили. Я вот, например, с пяти лет. Когда были подростками, каждое воскресенье в лес на лыжах отправлялись вместе с врачом, у которого слушали радио. Он у нас старший, а мы, пацаны, вокруг него. Мы там часа три катались.

Было и военное дело в школе. Мы знали, что такое пулемет, винтовка, и до войны. Собирали и разбирали. Пулемет «максим» был. Очень хорошо было налажено шефство войсковых частей. В школы они приходили, к себе приглашали. На заводе Володарского был батальон охраны, который охранял завод и мост. Там был командиром капитан Устинов. А сын его учился со мной. Только он на год моложе был. И мы ходили в этот батальон. Нам показывали, рассказывали.

А когда началась война, стали учиться и стрелять из винтовки. С боеприпасами было сложно, но два раза в год стреляли – весной и осенью. Стреляли все – и девочки, и мальчики. Значки «Ворошиловский стрелок» и ГТО – «Готов к труду и обороне» – давали.

Девочки и женщины вместе ходили на подготовку к санитарному делу… Мать моя, сестренка старше меня на год, тетка – все ходили. Всех обязательно учили перевязку делать. Тренировались. Это обучение было поставлено очень хорошо.

Школьников в то время привлекали к работе на производстве?

Да. В том числе и к работе на патронном заводе имени Володарского. Завод с поселком – пригородом Ульяновска организовался в 1918 году, после революции. Сюда был эвакуирован из Петербурга один из цехов Путиловского патронного завода, потом производство многократно выросло. Всю войну наш завод держал переходящее знамя Комитета труда и обороны.

Зимой на каникулах и в свободное от занятий время нас привлекали к работе на заводе. К станкам нас не подпускали, считали, сортировали и укладывали патроны в железные коробки. Мы работали, по-моему, в субботу и воскресенье по 2, иногда и по 4 часа.

В 1941 году ввели сельскохозяйственные предметы, трактор колесный изучали. Летом был колхоз – прополка картошки, уборка урожая. Сначала убирали вручную, а в 1942 году весной работали уже прицепщиками, потому что это тоже мужская работа. Деревни же опустели. Были такие, в которых остался один мужчина-калека, вернувшийся с фронта.

Ульяновское танковое училище тоже привлекали к сельскохозяйственным работам. В селе, где тогда работали, были двое мужчин: 17-летний юноша, который женился, и еще один калека. Все! Мужиков больше нет. Всех поголовно брали.

А обычные предметы – историю, литературу, русский язык как в школе преподавали?

Блестящие преподаватели были. Математик Софья Яковлевна Бондарчук, по литературе Кашко Екатерина Павловна. Ее уроки интересные были. Читали много. Короче говоря, основу воспитания и нравственности закладывала литература. Учили не просто так. Куда он пошел, Печорин. Вот он совершил поступок. Оцените его. Литературу изучали с точки зрения нравственной позиции литературного героя. Нравственные начала, которых я придерживаюсь, заложены были литературой.

Что говорили на уроках истории про Петра I, Ивана Грозного? Мне рассказывали, что про Николая II в основном негатив шел. А про других только хорошее.

Не только хорошее, изучали факты. Подавление восстания Пугачева тоже описывалось. Николай II, конечно, котировался ниже всех. Честно говоря, я, верующий человек, не понимаю причисления Николая II к лику святых. Он и как человек, и как царь совсем никакой был.

Подавление шествия в 1905 году, когда люди шли к Николаю II, а царские войска их перестреляли – это вообще позорная страница истории всегда была. Она везде описана. Это слабоволие его. Дальше царь потерял авторитет из-за Распутина. Про царицу ничего плохого никогда нигде не говорили. Она женщина, была обеспокоена болезнью сына. А Распутин – авантюрист.

Первым отвернулась от царя знать, офицеры военно-морского флота. Российский флот со времен Петра I был местом почетной службы. Представители большинства российских знатных родов князей, дворян шли куда? На флот! И флот был самой образованной частью русской армии. И он себя оправдывал везде.

Поражение в Крымской войне кончилось тем, что Россия на Черном море потеряла флот. А потом флот-то появился. Почему? Это же непростое дело! И проигрыш в Цусимском сражении офицеры флота восприняли как позор, в котором виноват был прежде всего царь. Они отвернулись от него. И когда над царем стали сгущаться тучи, ни один флотский офицер пальцем о палец не ударил, чтобы спасти его, то есть царь потерял авторитет среди тех кругов, которые его раньше поддерживали. От царя отвернулась и буржуазия. А то, что трудовые слои населения царя не любили, так это очевидно. Он был никчемный человек.

И кстати, все должны знать, что царя-то свергли не коммунисты. К нему пришли генералы и сказали: «Ваше величество, вам нужно уйти!»

Интересно, а что рассказывали про Александра III? Во время революции 1917-го года его очень сильно недолюбливали, вспоминали плохо, насколько я знаю.

Правильно, потому что первые организованные ростки революционной борьбы появились при Александре III. Он был очень жесток в плане подавления революционного движения. Александр III был царь, враг трудового народа. Все цари были враги трудового народа. И даже военные заслуги Петра I не делали его другим. Он был жесток с уральскими рабочими. Цари были классовые враги. Никакого снисхождения к ним нигде и никогда не делалось.

Лев Петрович, а что вы чувствовали, думали в 1941 году, 22 июня, когда объявили войну?

Было так. У меня приятель был, дипломатом стал потом. Мы в воскресенье любили слушать приемник СВД-9, игру на аккордеоне на болгарском радио. Транслировали часто. Собрались, сидим, слушаем. И вдруг передача прерывается – важное правительственное сообщение. Ну все! Война! Сразу по местному радио объявляется, что то ли в 12 часов, то ли в 13 часов дня на стадионе митинг. Пришли. Там военный представитель выступает и говорит: «Товарищи! Вот началась война. Мобилизация. Военное положение».

Все конечно понимали, что это будет трудная война. Но никто не ожидал, конечно, такого провала. И самая радостная весть была – это наступление под Москвой. Здесь уже все сразу: «Войну мы выиграем!» И все понимали, что Сталинград – это последнее немецкое испытание. И потом, когда я уже учился в академии, мы это все изучали по первоисточникам. Если бы наши войска были в должном положении, в 1941 году немцы не дошли бы и до Смоленска. Войска Западного фронта были дезорганизованы. Это хорошо и в кино показано. А оборону немцев под Москвой прорвали войска Сибирского военного округа. С первого же дня войны сразу пошли эшелоны с войсками с востока. Я видел это в Ульяновске.

Кстати, над Ульяновском вы не видели немецких самолетов-разведчиков? Тревоги воздушной не было?

Мост в Ульяновске имел стратегическое значение – самый короткий путь из Владивостока до Москвы. Во время войны для его охраны были присланы зенитные части. Разведчик пролетел над мостом в 1941 году в декабре. Один ночной налет немцы пытались совершить, но был такой сильный заградительный огонь, что они больше не рискнули. Ни одной бомбы немцы так и не сбросили!

Как вы, мальчишки 15–16 лет, объясняли наше поражение в 1941–1942 гг.?

Ну как?! Мы верили, что это из-за того, что напали неожиданно, а потом распространялись слухи и говорили, что командование Западного фронта не справилось с задачей. Всех тонкостей мы тогда не знали. Позже стало известно, что генерал Павлов ни при чем.

Что эта вина целиком ложится на Сталина. Кто же тогда мог знать и говорить. Потом стало ясно.

А как вы вообще относитесь к Сталину?

Сталина нельзя описывать одной краской. Он был великий и в положительных делах, и в прегрешениях. 27 миллионов потерь в войне – это целиком на совести Сталина. И в то же время Сталин взял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой. Это его заслуга.

Авторитет Сталина в армии всегда был очень высоким. Его могли любить или не любить, но одно могу сказать: его уважали. А после победы под Москвой, после Сталинградской битвы и особенно после Курской авторитет Сталина был непререкаем.

Там, где вы жили, были люди, которых репрессировали?

В нашем доме, на одной с нами лестничной площадке жил скромный такой бухгалтер Мицкевич, поляк. В 1941 году его арестовали. И в то же время на заводе Володарского до 1934 года очень много немцев работало, из Германии. Это были грамотные инженеры, помогавшие налаживать производство. Я жил в доме, который назывался «немецким».

Почему?

Потому что там в основном эти немцы жили. И у нас в подъезде жила немецкая семья, старуха-немка. У нее было две дочери: Эмма Яковлевна, которая учила нас немецкому языку, и… А другую вот не помню, как звали. Она тоже преподавала немецкий. А сын был в Красной армии. Потом, в начале войны они куда-то уехали.

Вы хорошо знали немецкий язык?

Когда был в Германии, я разговаривал.

В годы войны чувствовалась помощь союзников?

Роль союзников нельзя отрицать. Я на заводе Володарского (завод № 3) рос. Это был самый крупный после Тульского патронный завод. Понимаете, что такое пули? Их миллионы штук надо. А их делают из металла и меди. Но поскольку у нас в основном металлургические заводы были на Украине, захваченной немцами в 1941 году, наладили быстро американскую поставку латуни для проката металла. Мы и школьниками, и курсантами ходили на Волгу. Помогали разгружать баржи для завода Володарского. Завод работал круглые сутки без выходных. Вот так вот. У меня тетка работала там. Отпускали женщин только на воскресенье, помыться. Питание там скудное было. Хлеб только.

Почему решили поступить в танковое училище?

Воспитание было такое в школе. Нашими героями кто был – Чапаев, Карацупа, пограничник такой, Чкалов. Мы с приятелем хотели быть летчиками. Купили книгу «Ваши крылья», где в популярной форме описываются все принципы пилотирования. Мы изучали ее, но по зрению ни я, ни он не могли попасть в авиацию – у меня от рождения был астигматизм, у него – близорукость. Приятеля взяли 23 февраля 1942 года в училище связи, а мне связистом быть не хотелось.

В мае 1943 года, после окончания десятого класса, аттестат получил в школе и сразу пришел в Ульяновское танковое училище вместе с пятью одноклассниками. Начальником училища был прославленный генерал Кашуба. В Финляндии он потерял ногу. Замечательный человек. Герой Советского Союза. С первого раза никого не взял. Потом, при втором заходе к нему, пятерых взял, а меня не берет, потому что мне только 16 лет. Ну какой я солдат! А ребята за меня заступились.

Я ростом повыше остальных, был командиром класса по военной подготовке. Физически был хорош и учился хорошо. Помог адъютант генерала. Приняли меня.

Вместе со мной сюда поступили и мои одноклассники – Лева Серебряков, Юра Жидков, Паша Зимин, Коля Сафронов и Захаров. С Серебряковым мы после училища попали в один полк. Они были с 1925 года, а я с 1926-го, трое в 1945 году погибли на фронте, а трое остались живы, окончили академию.

Я общался с танкистами, которые учились в 1941–1942 годах. И они рассказывали, что даже ни одного снаряда не выпустили, а их учили на командиров! Только теория. А интересно, как учили в конце войны?

Учились мы на КВ-1С, на командира танка, все шестеро были в одном учебном танковом экипаже. На первых же экзаменах наш экипаж занял первое место в училище. Хотя здесь в основном были фронтовики, школьники – это редкий случай. Преподаватели же все были пожилые люди, не воевали. А когда позже я учился в академии, там уже преподавали молодые люди – фронтовики.

И когда я пришел в танковое училище, нас каждое воскресенье с первым снегом на лыжи ставили. Сначала преодолевали дистанцию на километр, потом на 3, 5, 10… и так до 20 километров. Некоторым было тяжело, а мне это в удовольствие. Мы, шесть человек из нашего класса, сразу заняли первые места по всем видам спорта.

Ульяновское гвардейское танковое училище было образцовым, ведущим танковым училищем. Принцип обучения состоял в том, чтобы после учебы человек не только знал, но и умел. Даже командиров танков обучали разбирать и собирать все агрегаты ходовой части, заменять торсион, балансир на всех видах танков. Заменить гусеницу, каток, отрегулировать зажигание, топливный насос – такие вопросы были и на государственных экзаменах. Мы все это могли сделать своими руками. Поэтому эксплуатация танков во время войны никаких трудностей для нас не представляла. Изучали и немецкую бронетехнику.

Водили очень много. И не только танки КВ, а все танки, которые были в училище: Т-26, БТ-7 и немецкие Т-3 и Т-4. Так что с техникой мы обращались на «ты».

Куда вас отправили после окончания танкового училища?

Мы должны были закончить в мае 1944. Но в декабре 1943 – начале 1944 года выпускают танки ИС-2, и нам добавили еще два месяца для того, чтобы мы их изучили, поэтому закончили только в сентябре 1944 года. 1 октября мне, несовершеннолетнему, присвоили звание младшего лейтенанта. Я был самым молодым офицером.

В октябре в Челябинске сформировали экипажи, и каждый получил танк ИС-2. И тут же выехали под Москву. Прибыли и здесь организовали 89-й отдельный гвардейский танковый полк с четырьмя ротами по пять танков, я попал во вторую. Неделю мы там были, стреляли из ИС-2. Потом нас отправили в распоряжение Первого Белорусского фронта.

Когда ехали на фронт, была своя полковая охрана – сидели в начале эшелона и в конце, и все было организовано, как положено, на всех железнодорожных станциях. Когда перевозили технику зачехленной брезентом, никто не сидел в танках. В середине был вагон, где сидели экипажи.

7 ноября проехали Киев и дальше в леса Белоруссии. И там уже наш танковый полк вошел в состав 5-й ударной армии. Нас приняли очень хорошо, потому что мы были одними из первых, прибывших на ИС-2.

А у вас ИС-2 был с лобовой броней под уклоном? Ствол пушки на марше закрепляли?

Под уклоном – это танк ИС-3. Их мы получили в Германии уже в 1946-м. А в 1945 году мы еще были на ИС-2 с зенитным крупнокалиберным пулеметом ДШК. Во время войны было боевое перемещение, и пушку не закрепляли. Даже на стоянке никогда не фиксировали. Танк же беспомощным тогда становится, а мало ли какая обстановка бывает!

И когда был ваш первый бой?

Первый бой мы приняли в январе 1945 года. Мы в обороне стояли еще. Честно говоря, никого не боялись. А вот интересный случай был. Я в числе первых переходил польско-немецкую границу. И в это время приехал корреспондент. Исторический момент, говорит: немецкую границу перешли. И фотографирует. Подходит начальник особого отдела, капитан и говорит: «Лев (меня всегда везде звали Львом), я тебя сегодня в бою видел. Давай сфотографируемся на память. Ты молодой, генералом будешь…» И сфотографировались. Еще рядом стояли Зуев Коля и советский поляк Матиаш. Со мной учился. И вот мы – три младших лейтенанта и начальник особого отдела сфотографировались.

Особист по фамилии Данилюк был мужик хороший, справедливый и умный.

А что можете сказать о политработнике?

Заместитель командира полка по политической части хороший был. Еще был агитатор полка. Вот два человека, которые рассказывали, что там, как. Мы же газеты не читали!

Лев Петрович, как проходило продвижение наших войск по территории Польши и Германии?

Только мы перешли границу нам задача – на Одер. И вот мы по Польше шли, как немцы в 1941 году. Махина танков идет. Наши танки дивизия не удержит. Ни в какие бои не ввязываемся – некогда! Нас боялись. У Жукова написано, что проходили за сутки до 70 километров. И 29 января 1945 года мы вышли к реке Одер. Подошли, а переправы-то нет.

1 января 1945 года

Немцы все время бомбили возводившуюся переправу на Одере. И мы, чтобы не было прицельного бомбометания, поставили дымовую завесу. Там действительно ничего не было видно. А строителям как работать? Это был тяжелейший труд – забивать сваи в дно реки вручную. Построили первый мост. Десять Т-34 прошли. ИС-2 тяжелее. Но мы, пять танков, переправились. Создали плацдарм, а буквально через три дня лед тронулся, и мост снесло. А снаряды-то каждый день надо. И начали строить второй. А немцы не прекращали бомбить. Это стоило жизни целой бригаде саперов.

А плацдарм-то полтора километра в ширину. Мы там несколько домов заняли. Затем начались бои по расширению плацдарма. После одного боя, который закончился ночью, приехала кухня, стоит. И вдруг в эту очередь подходит немецкий солдат с котелком. Когда бой был, он, видимо, где-то прятался. А тут слышит шум-гам и сам пришел. Потом отправили его в тыл.

При расширении плацдарма погиб мой командир роты. А получилось так. Значит, пять Т-34 из 220-й отдельной танковой бригады и наших пять танков по дороге решили наступать. А немецкие дороги знаете, какие? Никуда – ни вправо, ни влево не свернешь. Связь невозможная. Из-за этого авиация не поддерживала. А в январе вся Польша – сплошное болото. И вот мы по дороге, значит, наступаем, а немцы передний танк подбили, и колонна встала. И все! Дальше никуда. А старшим группы был командир роты Николай Максимов, старый прокурор из Смоленской области. Хороший мужик был. Он мне говорит: «Лев, на рации сиди. Давай я пойду, посмотрю!» Пошел, и его убили.

Передним танком Т-34 управляла механик-водитель Валя Грибалева. И ей оторвало ногу. Она, когда увидела это, – застрелилась на сиденье. А впереди немцы. Ну, кое-как ее вытащили. Вот такой вот случай.

Прорвались потом. Пехота помогла. И на немецкой территории командира роты похоронили, на кладбище. А потом пришла команда перезахоронить на польском берегу, где организовали специальное кладбище. Вот сейчас поляки его и ликвидируют.

Сколько снарядов вы брали в танк?

28 положено, но я брал 40, каждый по 25 с лишним килограммов. Свое сидение выкидывал, сиденье заряжающего – снаряды-то нужны. Если израсходовал половину боевого запаса, нужно сообщать командиру роты и действовать в зависимости от обстановки. В основном мы штурмовали. Раз штурмуешь, он говорит: «Подожди». Он же знает, когда могут подвезти боеприпасы! Если ты контратаку отбиваешь, то тут, конечно, никаких ограничений.

Катера идут к плацдарму, но к берегу-то не подходят. У них осадка метр-полтора минимум. И они останавливаются в 30 метрах от берега. Надеваешь комбинезон, ватник, и в воду. Таскали все, кроме механиков-водителей. Их никогда к работе не привлекали.

Придешь, вся одежда мокрая. Но никто не болел. Хоть бы насморк был у кого! Никто даже не чихнул, потому что сильное напряжение было на фронте. Выпьешь спирта трофейного, сколько есть, и все. А его было сколько хочешь. Когда пошли в наступление, это уже был не вопрос. Единственное, чего всегда боялись, – отравы. Обходилось! Медики там помогали.

Вот был случай тяжелого заболевания, когда мы сфотографировались с начальником особого отдела. Нас из города сразу вывели в лес. И в лесу стояла немецкая бочка на колесах с вином, не замерзшим до льда, но температура-то наверняка нулевая! И Коля Зуев выпил сгоряча стакан этого вина, и ему стало плохо.

А вы как считаете, водка на войне – это хорошо или плохо?

Из всего можно сделать хорошо, из всего можно сделать плохо. Водка не должна быть самоцелью. Это средство поддержания физической кондиции. Во всяком случае, у танкистов было не принято идти в бой пьяным. А в гвардейских стрелковых полках это приравнивалось к дезертирству. У меня наводчик Седых, с 1925 года, ни капли не пил. Потом, когда мой танк подорвался, дали другой, и новый экипаж получил. Тогда наводчиком у меня был узбек Мухамед Карабаев.

А моего механика-водителя Ваню Львовского из Ивантеевки, что на Дальнем Востоке, командир полка забрал, на свой танк. Когда мы приехали в Челябинск получать танки, Ваня там был инструктором по вождению.

Чем еще вам запомнились бои в Германии?

А еще я был свидетелем применения немцами зараженных пуль. Начальник разведки полка у нас был капитан Николай Огурцов. Подорвались танки. И командир полка ему говорит: «Давай, узнай. Сказали, что вроде поле разминировано, а танки наши подорвались». И капитан мне: «Лев, давай!» и меня взял. Я был молодой, шустрый. Мы по полю идем, и вдруг самолет немецкий появился и начал стрелять. Колю ранило в ногу, он упал и сразу как-то побледнел. Старшина-санитар говорит: «Пуля только задела. Ранение легкое». Кровь идет, а он посинел. Ну, короче говоря, на бронетранспортер его и на тот берег Немана. Я один пошел выполнять задание.

А на следующий день говорят: «Огурцов-то умер». Как умер?! От такого ранения?! И командир полка посылает начальника особого отдела Данилюка разобраться. Тот возвращается и говорит: «Умер от заражения отравленной пулей!»

Кстати, в основном использовали бронебойные снаряды или осколочно-фугасные? Или 50 на 50?

Наполовину. Фугасные снаряды были двух типов: осколочный с колпачком и осколочный без колпачка. Смысл в чем. На конце снаряда колпачок. Если его отвернуть, то при ударе снаряд взрывается сразу. Его применяли против живой силы, потому что бронебойным снарядом по дому стрелять бессмысленно. Он его прошьет насквозь и все. А осколочный без колпачка ударился и снаружи взорвался. А чтобы снаряд взорвался внутри здания, колпачок оставляют на месте.

Приходилось уничтожать бетонные дзоты?

Да. Когда брали Кюстрин в Германии, там дзоты были. Там только бронебойные снаряды использовали.

Применяли ДШК против воздушных целей?

Нет, не применяли. Чтобы использовать ДШК против воздушных целей, нужно заранее подготовиться. Когда самолет уже появился, не успеешь прицелиться, а он уже пролетел. А против пехоты использовали три пулемета. Один был у командира танка сзади.

С немецкими танками, самоходками часто сталкивались?

Когда мы были в Германии, немцы уже не имели большого количества танков. Был такой случай. Мы держали оборону. Пехота говорит, что у немцев танк иногда стреляет, а где именно – не видно. И получилось так, что пехотинцы увидели, где стоит этот танк, и говорят: «Вот танк стоит!» Я посмотрел в прицел – хорошо видно. Танк стоит. Что он там делает? Я прицелился и выстрелил. Оказывается, это был тяжелый танк. Попал я ему в борт, взорвалось внутри и башню снесло. Вот такой был случай.

А в другом бою мы подбили две немецкие самоходки. Получилось так, что после ночного боя плацдарм расширили и танк поставили в саду. И все, спать легли. А утром туман как раз растаял, и совсем близко, в метрах 500, увидели немецкие самоходки. Мы сразу две подбили, и они загорелись, а у третьей пушку повредили, но она до этого успела мой танк подбить, и он сгорел. Мы вовремя успели выбраться из него. А после боя дали другой танк. Не новый, конечно.

В наградном листе написано, что вы еще уничтожили девять противотанковых пушек…

Я прошел боевой путь от Польши до Берлина. Сколько чего подбили, разве кто-то считал?! Записали в штабе, что подбил девять немецких пушек, а сколько их было на самом деле, кто знает?!

А вы помните примеры героизма? Как пример: танк горит, а наводчик продолжает стрелять.

Когда танк горит, куда стрелять-то можно? Там ничего не видно и дышать невозможно. Если танк боеспособен, ты бросать его не имеешь права, а если бросил, то ты дезертир. Но у нас в полку таких случаев не было. А если танк горит, то имеешь право его покинуть. Для этого приказ не нужен.

Немцы часто в ваши танки попадали? Большие были потери в роте из пяти танков?

Попадали, но броню не пробили. Ав меня осколок попал – пробил ватник, и у меня шрам остался. Но в медсанбат не пошел. Стыдно было. Какое это ранение?! Перебинтовали, и все. Да и не хотелось из полка уходить. Война-то заканчивалась, на Берлин шли.

В общем, у меня один танк сгорел, другой подорвался. В полку всего были уничтожены четыре танка, по-моему, и гусеницы снарядом не срывало, стреляли в лоб. Вообще, тяжелые танки редко подбивали. Тяжело. Вот Т-34 подбивали значительно чаще.

Один нелепый случай произошел. Был у нас парень-еврей из Киева. Хороший. Когда мы к границе подошли, обстановка была неясной. Никого нет, пехоты нет. Куда идти? Впереди горы. Стоим, ждем.

В нашем полку была рота автоматчиков. В роте было четыре взвода. И вот на каждую танковую роту давали взвод. Короче говоря, 4–5 солдат на танке сидели. Они во время боя спрыгивали. Солдат за танком прячется сбоку, а на танке во время боя сидеть опасно.

Я двоим солдатам сопровождения говорю: «Пойдем посмотрим, что там». Пошли в поле. Смотрим, а там три солдата немецких спят пьяные. Забрали их. Возвращаемся к танкам, а там киевлянин погиб, когда немецкий «мессершмитт» вдоль колонны пролетел и очередь дал. Он сидел на месте командира в танке. Через люк его убило. Вот такой нелепый случай… Жалко было.

А вообще потерь личного состава в полку почти не было, и поэтому пополнение не присылали.

В конце войны у пехоты были большие потери?

По-всякому было. 13 января 1945 года у нас была произведена разведка боем на плацдарме. Разведка боем имеет одну главную цель: вызвать огонь на себя и выявить огневые точки врага. Пустили роту штрафников. Задачей отряда, как всегда, являлся выход на переднюю позицию. В окоп наши прыгнули, а выпрыгнуть не могут, потому что он выше нормы – глубокий был, и, оказалось, все было пристреляно. Немцы открыли огонь из минометов.

Мы на следующий день пошли в наступление. Я на своем танке проезжал через этот край и видел эту ужасную картину, разорванные тела…

В 1945 году немцы уже были не те, что в начале войны?

Нет, немцы были все те же. Про солдата немецкого сказать, что он плохо воевал, нельзя. Они были верны присяге до последнего.

А были немецкие листовки, сбрасывали с самолетов? И что там было написано?

Были, но мы их не читали. Ну зачем смаковать это д*рьмо?! Вот листовка лежит. «Смерть, кровь, преступление – вот путь, по которому вас ведет Сталин». Сдавайтесь, и все такое. Ну кому это нужно?!

С власовцами приходилось встречаться во время войны?

Нет.

Лев Петрович, вы, как командир танка, закрывали люк или он был у вас всегда открыт? Высовывались вообще?

Да, только все это кончилось, когда я подорвался на мине. Мы еще не дошли до Берлина. Приказали наступать по полю. Я говорю: «Оно же заминировано!» Майор был такой: «Что? Боитесь?!» Стали наступать. Я вышел на дорогу между двумя озерами. Только туда хотел спуститься, а СУ-76 впереди меня метров, наверное, на 10 обогнал. Как грохнет взрыв, и от этого СУ-76 только куча лома осталась. Оказалось, этот проход был заложен фугасными бомбами.

Я сразу командую: «Назад!» Куда идти? Справа – поле чистое, а слева – болото. А впереди метрах в 800, наверное, видна железная дорога. И вдоль нее вырыто ограждение. И немцы нахально бегают и показывают кулак. Майор говорит, что надо наступать туда. Я говорю: «Товарищ майор, наверняка поле заминировано. Видите, как они себя ведут?» «Давай!» – говорит. Ну на своем танке и поехал. Никто не стрелял, и я поехал с открытым люком. Метров 50 проехал и подорвался на мине. Один опорный каток сорвало, механика-водителя здорово оглушило и меня контузило. Танк тягачи вытащили. Потом мне другой танк дали.

Вам, наверное, очень нравился ИС-2. Вы чувствовали его преимущество по сравнению с Т-34, потому что у вас-то 120 мм броня передняя лобовая? А вот не досаждало раздельное заряжание, что медленно?

Какая разница? Соревнование по стрельбе что ли?!

Какова была дальность стрельбы? Полтора или два километра?

С двух километров плохо видно, надо еще нужное поле обзора иметь. А боевая дальность где-то километр.

А «фаустники» вам не досаждали?

«Фаустники» – это бойцы ближнего боя. А тяжелый танк для ближнего боя не предназначен, и его в таком бою не используют. Почему? Потому что он не столь поворотлив, как Т-34. Да и цель его не по мухам стрелять. Поэтому, когда мы прорвали оборону и вышли на окраину Берлина, то тяжелые танки в Берлин не пошли. Туда пошли самоходки.

И вы на окраине Берлина стояли?

Мы на окраине стояли, потому что наше командование знало, что армия Венка существует. И задача Венка – прорваться. Мы перекрыли южную границу Берлина, чтобы Венк не дошел. Если бы он дошел, то его авиация бы разбила.

А наша авиация весной 1945 года вас поддерживала?

Вот такой случай. Это было на плацдарме. Держали мы оборону и пустили разведку боем – несколько Т-34. И только они вышли, сразу два танка подбили. Оказывается, где-то в километре, в кустах фольварка – польской усадьбы был зарыт немецкий тяжелый танк «Тигр». «Тигр», зарытый в землю, – оружие очень сильное. Благодаря мощной пушке и хорошей оптике. Два Т-34 горят. А его не видно, где он там. И вот надо же такому хорошему случаю случиться. Летят два наших штурмовика Ил-2, а мы стоим и смотрим. А радист пехоты сидит, связь держит и вдруг слышит, как наши летчики между собой разговаривают. Кто-то сказал: «Ну-ка, скажи им, что немцы», и он тут же передал: «Ребята, вот немецкий танк подбил наших». Там ведущий ведомому: «Ты слышал?» Тот говорит: «Да». «Может эта какая-то провокация?» Радист все слышит: «Да нет, ребята. Вот дом с красной крышей и там впереди сад фольварка. Там немецкий танк „Тигр“ стоит. Он две 34-ки подбил». Ведущий ведомому говорит: «Ну-ка, проверь». Тот пролетел: «Да, зарыт». Командир говорит: «Ну шлепни его». И все для немцев кончилось!

А вы наблюдали воздушные бои с истребителями?

Нет. Не видели. А когда стояли на Одере и ждали, когда построят мост, то там стычки бывали между «мессершмиттами» и нашими самолетами. Но мало было, потому что аэродромы были далеко.

Вам пехотинцы помогали?

Да. Самое главное целеуказание зеленой ракетой, красной все время, потому что, если к лесу подходишь, без пехоты идти нельзя. Вот у нас был такой случай. Подъезжаем к лесу, а пехота лежит. А как в лес идти без пехоты? Там нас в лесу разделают, и все! И мне ротный дает команду: «Лев, иди узнай, в чем там дело». Я бегу через поле. До леса осталось, наверное, метров 100. Бегу, значит, меня обстреливают. Подбегаю. В руках держу пистолет. Думаю, я сейчас, как офицер, подниму пехоту в атаку.

Подбежал к окопу. Ужас! Стоит пулеметчик наш на четвереньках, и у него внутренности распороты. Я только хотел сказать: «Что с тобой?» Смотрю, лежит старшина, и он мне говорит: «Что ты, младшой, раскричался?» Я говорю: «Слушай, а что вы в лес-то не идете?» Он говорит: «А ты не видишь?» А этот старшина раненый лежит. Он говорит: «Вон видишь там вот дзот? Он чешет нас до леса метров, наверное, за 50. Мы не добежим. Нас всех положат». Я говорю: «Так почему же вы не дали сигнала? Красная ракета есть?» Нашли. Я говорю: «Ну давай. Прямо туда». Только красную ракету дали, я обратно не успел возвратиться. Один-два выстрела из танка, и пехота встала и пошла. А этот раненый старшина говорит: «На, младшой, тебе на память!» и дал мне маленький такой пистолет немецкий, дамский. Я его всю войну берег. Потом после войны в Москву приехал, и пришлось от него избавиться.

Что вы можете сказать о командире полка?

Подполковник, потом полковник Жила Михаил Лукич и начальник штаба полка Трубачев Константин Спиридонович замечательные были люди.

А вы представляли к награждению как командир танка?

Своих подчиненных да. Да и командование-то видит, кто активно бой ведет. Мой наводчик получил «Славу» III степени. Потом и орден Красной Звезды тоже.

Вы до конца войны были командиром танка, не командиром танкового взвода?

– Кем можно быть в 18 лет?! Что вы спрашиваете. Там люди по 35 лет и старше были.

Вам выдавали махорку? Вы курили тогда?

Я не курил.

Обменивали махорку на сахар? Как с кормежкой было?

Ни на что не меняли. У нас была полковая кухня на колесах. А раз колеса есть, значит, все есть. Каждый день на обед нормальная горячая еда, а утром и вечером готовили в котелке. У нас было хорошее питание и снабжение. И трофеи были. Один из наших танкистов в Польше в немецкой кожаной куртке ходил. И белье было шелковое.

Спали в основном в танке?

Только в танке. А где же еще?

Как вы встретили День Победы 9 мая 1945-го?

9 мая мы стояли под Берлином в лесу. Ранним утром бежит дежурный по полку, бежит и кричит: «Война закончилась! Вот, сообщили из штаба дивизии». Все выскочили и давай холостыми патронами палить. Командир полка прибегает и говорит: «Вы что?! Прекратите!» – Ему отвечают: «Товарищ полковник, война закончилась!»

Лев Петрович, как вы думаете, почему мы смогли выиграть войну? Сейчас некоторые «историки» утверждают, что «мы их трупами закидали». По моему мнению, мы все-таки умом победили, потому что невозможно было победить такую махину, как гитлеровская Германия, трупами.

Конечно, это глупости, что трупами закидали. В основном тяжелые потери были в 1941 году. Сталин совершил стратегическую ошибку, что не поверил донесению о том, что Гитлер готовится к войне.

Немцам удалось создать сильную армию. И, в конечном счете, войну проиграл прежде всего германский генералитет. Потому что стратегия Гитлера, она в принципе была авантюрна. Германия победить Советский Союз никак не могла. Всю ситуацию 1941 года и войну можно описать так: спит богатырь, подошла шпана. Ему в глаза насыпали песку. Пока он протирал глаза, они его били. Богатырь глаза протер и всех разогнал.

Немецкий потенциал промышленности не был рассчитан на длительный период ведения войны. Ну, дошли немцы до Москвы. Немцев 90 миллионов, а нас 195 миллионов было. Территория огромная, и потенциал какой!

Во время войны немцы не смогли создать и запустить в производство ни одной пушки. Когда немцы вынуждены были создавать тяжелый танк «Тигр», они не смогли сделать его конкурентоспособным с нашими тяжелыми танками. Немцы хорошо вооружили свой танк. Из-за этого он во многом проиграл, потому что получился длинный очень, неповоротливый, слишком тяжелый.

У нас новых пушек, как мне известно, было больше десяти, и каких! Один только «Уралмаш» сколько пушек создал! Смотрите. У нас 76-мм пушка была. Потом мы сделали 85-мм, 122-мм, 152-мм орудия. Это все потом пошло на танки и самоходки. Я воевал на ИС-2. Что для меня самое главное было? Чтобы мне найти немецкий танк, и все. Мы искали и пехота, которую мы поддерживали. Мы, единственное, просили: «Ребята, покажите только, где цель, и все!» Потому что мы на «Тигров» прямо охотились. Они от нас бегали.

Мы прошли Польшу и вышли победным маршем, потому что все было предусмотрено и было превосходство в силе.

А что вы можете сказать насчет немецких Т-3 и Т-4? Некоторые говорят, что у Т-3 мягкий ход…

Слабенькие. Причем тут мягкий ход?! Мощь танка определяется толщиной брони и калибром пушки. Главные его задачи: выстоять против огня противника и поразить собственным огнем. А эти немецкие танки были как транспортные средства, где сидела пехота. Вступать в бой с нашим Т-34 они просто не могли. 34-ка своим огнем их прошибала насквозь. Вот так вот! Так что немцы в танкостроении отставали очень сильно, несмотря на то что броня у них была качественная. Двигатели у них были слабенькие. Первый серьезный танк у немцев – это «Тигр», но и он имел ряд недостатков, из-за которых не мог соревноваться с нашими тяжелыми танками. Достаточно сказать, что решающее значение в такой крупной операции, как Ясско-Кишиневская, сыграл маневр советских танковых войск и немецких. Шел спор: кто раньше достигнет рубежа, где они столкнутся. И немцы из-за слабой проходимости своих танков, в том числе и «Тигров», не успели к месту сражения, и операция ими была проиграна. Это очень наглядный пример превосходства советских танков.

В «Тиграх» что нравилось – очень сильная оптика. Потом мы начали делать такую же оптику после войны. После войны советская промышленность преуспела. Немецкие инженеры работали на нас.

Как в Германии относились к вам местные жители?

Очень хорошо. Надо было им себя хорошо вести.

Вы видели, как раздают еду, хлеб немецкому населению? Они же там все голодные были.

Это было. Полевые кухни для них еду готовили.

Как вы оцениваете фильмы про войну?

Смотришь фильмы и думаешь: почему же мы четыре года воевали, если немцы такие дураки?! Немцы были очень умные. Ну просто мы умнее были. Почитайте Жукова. Вот в киноэпопее «Освобождение» все хорошо показано. Это единственный правильный фильм. Потом уже «Горячий снег». Вот она – настоящая война! «Живые и мертвые» тоже правильный фильм, но он не касается солдат. Это верхов касается.

С союзниками во время войны или после приходилось общаться?

Нет. С союзниками никогда не общался. На Одер вышли, там и ночью такой шум стоял! Это были американские самолеты. Сотни самолетов летали ночью. Когда эта армада летела, ни один немецкий прожектор не зажигался – боялись, что разбомбят. После войны видел, как американцы вели себя высокомерно.

А поляки к вам нормально относились?

Поляки встречали очень хорошо. Как только завидят танк, бегут, протягивают бутылки с водкой. Они же были на грани уничтожения как нация. Но польское политическое руководство, пришедшее к власти, не было достаточно лояльным к советской власти. Это началось не сегодня.

Но у нас же были 1-я и 2-я польские армии, которые воевали за нас…

Польские войска, во всяком случае, к концу войны в основном состояли из русских и украинцев. Там только офицеры были поляками. Например, у меня сосед по дому с моей сестрой старшей учился. Он в польской армии был.

После войны вы долго были в Германии?

Мы сначала стояли в Потсдаме, а потом в Крампнице. Я хорошо стрелял из танковой пушки и был первым в полку, а полк занял первое место во 2-й армии. После этого в 1946 году меня назначили командиром учебного взвода.

Потом вы поступили в академию.

Да, в 1948 году сдал экзамены и поступил на инженерный факультет танковой академии. 6 лет учился. На последнем курсе была специализация. Нужно было выбирать: или ты специализируешься как ремонтник, или как эксплуатационник. И дальше специализация была по вооружению и связи. Я вот специализировался по вооружению и оптике. В 1950-х годах проходил практику на военных заводах, выпускающих оптику.

В 1961 году я был в Алма-Ате и встретил там свою будущую жену. Она окончила Военный институт иностранных языков, преподавала английский язык.

Лев Петрович, какие у вас награды за боевые действия во время войны?

За боевые заслуги после первых боев командир полка представил меня к ордену Отечественной войны I степени. А наверху прочитали и решили: «Да ему 18 лет! Обойдется и так!»

Лев Петрович Кашицын

Я считаю себя обычным тружеником войны. Свой воинский долг исполнил, за что награжден орденами Отечественной войны II-й степени и Красной Звезды. Очень доволен жизнью, хотя очень болею за нашу страну и счастье ее народа, поэтому все неурядицы и весь негатив я тяжело переживаю. Я ничего уже не боюсь. Мне никто не страшен. Могу говорить на любом уровне. Я просто иногда выключаю телевизор, когда слышу, что несут какую-то ахинею.

Интервью: К. Костромов

Лит. обработка: Н. Мигаль

Иван Шапорев

Родился я в Алтайском крае, в семье крестьянина. В школу пошел рано, в шесть лет. И закончил бы среднюю школу в 16 лет, но два года крепко болел. Когда я учился в 7-м классе, отца перевели в другой поселок. Знания я имел прерывистые, потому что мне приходилось часто уходить с уроков. Как только начинали синеть ногти, я знал, что сейчас у меня начнется температура, меня будет трясти, и я уходил с уроков. Пришлось просить папу оставить меня на второй год и нормально закончить 7-й класс. Отец не возражал. Таким образом, я еще раз отучился в 7-м классе и поступил в 8-й класс в зеленогорскую среднюю школу. По-моему, классе в 9-м мы с ребятами хотели поступить в летную школу в Барнауле. И тут как назло я заболел ангиной. Всю комиссию прошел нормально. Под конец захожу к отоларингологу, а тот говорит: «Ну какой же из тебя летчик? Там же морозы!» В общем, меня не взяли, и правильно сделали.

Ребята после 9-го класса в основном пошли на работу учителями в начальные классы. Меня это не привлекало. Я хотел связать свою жизнь с армией. Сначала хотел поступать в военно-морское училище, но приема в 41-м году уже не было, и в военкомате мне порекомендовали танковое училище. В общем, в Ульяновское танковое училище я поехал специально, осмысленно…

В ноябре 41-го я получил письмо от мамы, что мой отец без вести пропал под Москвой. Я тут же написал рапорт начальнику училища. Им был полковник Кашуба, Герой Советского Союза, крепкий мужик, потерявший ногу на Финской войне. Он на мою записку никак не отреагировал. Через какое-то время я вторично написал рапорт. Помню, я дежурил дневальным по роте, и он ночью приходит. Докладываю: «Такой-то, такой-то», – «О, сынок, это ты меня рапортами бомбардируешь? Давай-ка, поговорим. Ну вот что ты пойдешь, рядовым? Какой толк? Ты давай сперва нормально закончи училище. Война эта будет долгая. Успеешь еще, навоюешься».

Через шесть месяцев состоялось досрочное окончание училища. В основном выпустили старослужащих – тех, что поступали в училище, уже прослужив несколько лет сержантами и старшинами. В общем, я попал в эту команду младшим лейтенантом.

Касательно училища, могу сказать, что учили нас хорошо. Все лишнее отметалось, в основном изучали тактику, строевую подготовку, военное дело и материальную часть. То есть все то, что крайне необходимо: личное оружие, винтовка, автомат, пушка, танковый пулемет. Вообще, Ульяновское танковое училище не зря считалось одним из лучших в Советском Союзе, и не зря оно стало гвардейским. За подвиги выпускников училище награждено орденом. А в наше время, к сожалению, его закрыли, так же как и ракетное училище. Закрывают все подряд. Ладно, не будем об этом…

Итак, военным училищем я выпущен младшим лейтенантом и отправлен в запасной 10-й танковый полк, где в апреле месяце мы в маршевой роте получили танки. 1942-й – год тяжелый. Наши заводы на западе уже не работали, а на востоке они еще только разворачивали производство. Поэтому техники было мало. Формировались отдельные танковые батальоны. Не полки, не бригады, а именно батальоны. На фронте, скажем, в 11-й армии первые бои нами еще как-то управлял командир бригады, а потом и его не стало видно. Занятный момент – когда пошли официальные празднования битвы за Москву, на каком-то торжестве я говорю: «Так я тоже участник, 471-й танковый батальон». А мне в ответ: «Что ты тут городишь! Никаких танковых тогда батальонов не было». Как это не было, если я лично воевал в батальоне? И ничего не докажешь, медали «За оборону Москвы» у меня нет.

Значит, с марша в бой. Мы погрузились в эшелон в городе Горьком, предварительно получив танки в Сормово. Машины нам достались хорошие, «тридцатьчетверки». Эшелоном прибыли в Москву. Рано-рано утром нас разгрузили в Москве, и мы колонной прошли по Москве, очевидно, чтобы показать мощь, и снова встали на погрузку. Голова нашего отдельного батальона формировалась в Москве. В частности, нашего военврача взяли прямо из парикмахерской. Он был приписан к другой части, но его кинули к нам. Техническую часть взяли прямо с закрытого автозавода в столице. Итак, погрузились и прибыли в Вышний Волочек в Тверской области. Прямо со станции сделали 100-километровый марш. Утром заняли оборону и приготовились вступить в бой. Нашему взводу из трех танков поставили задачу ударить по левому флангу обороны немцев. На рассвете мы выдвинулись на исходную позицию для атаки. В заданную точку пришел только один мой танк, остальные машины остались позади по невыясненным причинам. В результате взвод в неполном составе пошел в наступление.

Туманчик. Впереди кустарник такой, метра под три. Мы продвигаемся. Вышли на позиции наших минометчиков. Но мы-то не знаем, что они наши… обходим их и двигаемся еще немного вперед. Даю команду: «Стоп!» Немножко начинает светать. Впереди какие-то фигуры. Нужно добавить, что экипаж-то у меня уже участвовал в боях. А их командиру, то есть мне, еще только-только исполнилось 18 лет в декабре! И вот они хором: «Командир, стреляй!», – «А если это наши? Как мы будем выглядеть? Отставить! Вот сейчас откроют огонь, тогда будет ясно, кто есть кто». Снова двигаемся потихонечку. И тут пулеметный огонь, мины стали рваться. Говорю: «Вот теперь все понятно». Закрываю люк и пошел вперед.

В общем, мы их (немцев) выгнали на открытое поле. Милое дело: два пулемета, пушка… набили много. Остальные же танки батальона наступали в лоб. Два танка сгорели. Наш экипаж, ударив во фланг, спутал их оборону. Таким образом, мы заняли деревню Никольское. В этом бою мы выполнили одним танком задачу взвода.

Помню, пошел смотреть на результаты проделанной работы. В поле лежат здоровые парни, ветер колышет волосы. Я остановился, мне стало жутко. Все-таки пацан еще, 18 лет. Думаю: «Что ж это? Они все мертвые. И все это натворил я!» У меня возник страх перед убитыми людьми, убитыми мною! Кроме меня некому, ведь я шел без пехоты…

После боя мы подобрали раненых и вышли на сборный пункт. Танк остановил наш комбриг, расспрашивал, что, где и как мы делали, записывая данные. За этот бой я получил Красную Звезду, сопляк…

Как я оцениваю свои действия? Боялся ли? Нет, не боялся. Просто считал, что выполняю свою задачу. У меня такое свойство характера. В критические моменты у меня не наступает паника или нервозность, я становлюсь более спокойным и более трезво принимаю решения. Поэтому в работе у меня никогда не бывало авралов. То есть я знаю свою задачу и спокойно планирую процесс: сегодня я буду делать то, что я должен делать сегодня, а то, что должен делать завтра, – пока подождет. Помню, когда наше военное училище закрыли, к нам (в институт) оттуда перевелись офицеры. Один полковник стал начальником учебной части. И вот у него: «Давай, давай, давай…» Я не выдержал, говорю ему: «Слушай, как ты до полковника дослужился? Почему у тебя всегда авралы? В армии разве так можно? Это же нервозность подчиненным».

Как оцениваете действия вашего экипажа в первом бою?

Очень хорошо. Мы писали такую рапортичку, в виде отчета, на тему того, что ты сделал в бою, что уничтожил и так далее. Там ты обычно даешь характеристику действий экипажа и техники. Я написал, что экипаж готов к выполнению любой поставленной задачи, и мы нуждаемся только в пополнении боекомплекта и ГСМ. Когда возвращались на сборный пункт, у меня заглох мотор – кончилось топливо. Танк заглох, а в остальном вроде бы все в порядке. Ну тут ночью доставили ГСМ, пришли снаряды. Мы перезарядили пулеметные диски, укомплектовали боеукладку.

Утром нам снова выходить на исходную позицию. Получаем команду и начинаем выдвигаться. А ночью прошел мелкий дождик. Танк стоял немножко под уклон, и внутрь попала вода. Механик докладывает: «Командир, вода в танке!» Спрашиваю: «Ты жалюзи хорошо закрыл?», – «Хорошо!» – «Так, наверное, все-таки плохо, раз вода. Давай, разворачивайся, пошли назад». Пару сотен метров проехали, он опять говорит: «Командир, греется мотор, зашкаливает!» Стало понятно – потек радиатор, мы его как раз водой заливали. Говорю ему: «Ладно, сейчас будет ключ, там зальем воду». Залили, проехали немного – опять течет. Тут два решения: или стоп машина, или потихоньку до переднего края, а там что будет, то будет. Я выбрал первое – стоп машина…

Подхожу – командир части, комиссар, замполит и политрук завтракают. Докладываю им, что машина к бою не готова по техническим причинам. Командир части майор Карась потянулся за пистолетом и пытается открыть кобуру… я выхватил свой револьвер: «Прекратите истерику!» Вмешался комиссар: «Ну чего ты? Расстрелять мы его всегда успеем. Надо разобраться. Ты ж ему сам вчера давал рекомендацию в партию.» И действительно ведь давал – меня приняли кандидатом. Подходит компотех, спрашивает у меня: «Ты сам-то как считаешь?» Я подумал, говорю ему: «Одно из двух: или текут дюриты, соединяющие патрубки, или пробит радиатор. Возьмите с собой к танку хотя бы один радиатор». Быстро собрались, подъехали, полезли на танк, добрались до радиатора и… появляется начальник особого отдела. Надо сказать, он вообще-то мужик неплохой, хотя и СМЕРШевец. Смотрим – в радиаторе несколько осколков. СМЕРШевец говорит: «Ваня, это тебя спасло». Я матом… Спрашивает меня: «Как вы определили, что потек радиатор? К нему же не подступиться. Где ты спал?», – «Спал в башне. Ты о чем вообще? Подозреваешь экипаж? Это экипаж мой, и я за него беру ответственность!» В общем, этот радиатор вытащили, второй поставили, и я снова пошел в бой. А им бы сразу расстрелять. Расстрелять легко, умники…

Это Северо-Западный фронт, Демянский мешок. Там тяжелые бои шли. Первое крупное окружение немцев! Мы поддерживали бригаду морской пехоты возле села Великое. Помню, уговаривал и командиров, и матросов: «Ребята, ну оденьте вы хотя бы каски! Я прошу вас, поберегите вы себя. Мы ж с вами одногодки. Ну это ж война, не кино, честное слово.» Они в ответ: «Нет, мы моряки!» Что в лоб, что по лбу: бушлат бросил, каску бросил, бескозырку закусил и в атаку. Столько их погибло… зря. Эта бравада – традиция, и старая традиция. В какое-то время, может быть, и была хорошей традицией, когда из винтовок стреляли, а на автоматы и пулеметы – это, знаешь.

Когда вас в первый раз подбили?

Бригада постоянно несла потери. Довоевались до того, что наш батальон отправили на переформирование. Моя же машина осталась целой. Ну меня с танка снимают, ставят заместителем командира роты. А вместо меня садят кого-то – и танк мой ушел (в другую часть). Мы же едем к Валдаю, чтобы погрузиться в эшелон и ехать в тыл. Но по дороге нас заворачивают в укрепрайон в районе Валдая. Смотрим – стоят танки БТ-5, БТ-7. Неужели нам? И это в конце 42-го года! Это считай, октябрь месяц. И точно, вдруг поступает сообщение, что немцы перешли в наступление в районе станции Лычково (между Старой Руссой и Валдаем. – Прим. С. С.) Мне приказывают возглавить танковую атаку, сбить наступающих немцев, и по возможности взять станцию.

Немцы держат оборону по железной дороге. Мы двинули на БТ-шках… а там немцы устроили укрепрайон, сплошного фронта не было. Мы их постреляли, сбили с места и погнали. В какой-то момент подставились под крупнокалиберный пулемет немцев, подошли на дистанцию поражения наших тонких бортиков. Первый танк у меня загорелся – экипаж выскочил. Я пересел в другой и снова наступаю. Загорелся второй… от пулемета же – они, видать, по мне зажигательным крупнокалиберным. Тут я уже сам горел: лицо и руки обгорели, контуженый… Короче говоря, станцию мы взяли, хотя и потеряли большое количество танков, их сгорело очень много.

Попал я в лазарет. Врач, которая сопровождала нас, хотела меня отправить в санбат, но начальник медсанчасти сказал: «Нет. Мы его заберем и сами вылечим». А мне ни возразить, ни добавить – наверное, недели две я не говорил, а мычал. У меня как таковых сильных ожогов не случилось, но были огромные пузыри. Знаете, как это после ожога бывает.

Тогда все подряд лечили стрептоцидом. Знаете, многие тысячи солдат остались живы благодаря этому красному и белому стрептоциду. Что они делали? Они на ночь меня привязывали, чтобы я во сне все это не содрал. И вот взгляните на мое лицо. До сих пор я не могу бриться опасной бритвой, потому что у меня борода растет пучками в разных направлениях, и всю жизнь я бреюсь электробритвами.

В тыл снова ехали через Москву. Тут я надумал погулять по Москве. Ко мне пристал командир взвода моей роты лейтенант Жучков. А он такой рыжий-рыжий:

– Командир, я с тобой!

– Ну пошли…

Мы с ним сутки по Москве гуляли. А там сплошные проверки. У меня-то документы в порядке, а у того документов нет, он их, чудила, оставил в эшелоне. Ладно, погуляли, приехали на станцию в Подмосковье. Говорю ему: «Застегнись…» Да, кстати, у нас были такие черные полушубки, подарок от пермяков. Говаривали, немцы нас за эти полушубки окрестили черными пантерами. В общем, пока я пробился к коменданту, узнал, где наш эшелон, пока он мне сказал, что нам надо на станцию Костерево, а потом в лес… выхожу, а электричка только хвост показала. Ладно, я сходил на базар, купил на оставшиеся деньги кусок хлеба, сметану, позавтракал. Прихожу на вокзал, ко мне подходят два милиционера: «Ваши документы!» Я предъявляю и знаю, что у меня все в порядке. Они: «Пройдемте с нами!» – «Ну пошли».

Один садится напротив меня, другой – встал сбоку справа, а слева от меня – угол. Зажали:

– Т-а-ак, тут написано, что у вас имеется личное оружие.

Думаю: «Ни хрена себе заявки. Значит, меня хотят арестовать!» Я у него удостоверение свое вырвал и встал в угол. Говорю им:

– Вот что, мужики, шутки кончились. То, что там написано, я имею. В правом кармане у меня лежит трофейный парабеллум. Вызывайте комиссара, с вами я разговаривать не буду.

– Сегодня выходной день.

– Ничего не знаю. Вы хотите меня арестовать? За что? На каком основании?

Приехал комиссар, высокого роста, худощавый, похоже, списанный после ранения с фронта. Он только взглянул:

– Сынок, пойдем со мной.

Один рыпнулся – комиссар обрезал:

– Отставить!

Он пошел вперед, я за ним. Сели:

– Откуда, чего, как?

Я рассказал ему:

– Слушайте, почему меня задержали? Почему я под подозрением?

– Вы же были не один?

– Так точно.

– Как только электричка выехала, последовала проверка документов. А у твоего дружка ничего нет – его тут же сняли. Где сняли? В Петушках. Я, кстати, сейчас туда позвоню…

– Не звоните, я его сам возьму.

В общем, мы с ним как-то по-доброму поговорили. Он вызывает этих двух милиционеров:

– Извинитесь перед командиром, накормите его, купите билет. До свидания, товарищи…

Тут я тоже немного высказался:

– Ну что, мужики, ведь можно было все по-хорошему обговорить. А вы хотели меня арестовать, фронтовика.

Появился я в Петушках, дверь открываю ногой:

– Твою мать, где этот?!

– А-а, а-а, а твоего дружка все, закрыли.

Короче говоря, я его нахрапом выхватил оттуда, никому ничего не предъявляя, и быстро на станцию. Подходит какой-то поезд. Мы садимся, проехали одну станцию и там ушли кустами. Добрались до Петушков в лагерь уже затемно. Там о нас никаких данных:

– Кто такие?

– Танковый батальон… у вас стоим. Дайте мне пароль, я пойду поищу расположение.

Самое интересное, нам дали пароль. Я пошел смотреть, точно – грузовые машины наши. В землянку сунулся – наши ребята. Нашел свой батальон, получил пять суток – все нормально. Не, ну действительно… когда я еще побываю в Москве?

Ну что, прибыли на переформировку. Какая-то станция недалеко от Петушков. Стоит танковый лагерь: парк, столовая. Присвоили нам звание гвардейского 28-го отдельного тяжелого танкового полка прорыва. Меня назначили командиром тяжелого танкового взвода.

Говорить нормально я не мог. Для начала нужно было хотя бы выругаться… получалась речь. И помню, дежурю по базе. А там, чтобы пройти в столовую, нужно было обходить парк, где стояли танки. Смотрю – прямо через стоянку в столовую идут наши солдаты. Я выругал их… Новый командир части подполковник Калинин мне за это объявил пять суток ареста. А начальник штаба, который знал меня с первых дней на фронте, сказал, что человек контуженый и говорить нормально не может, заикается. А чтоб не было заиканий, начинает с мата. Командир части пригласил меня, извинился… но приказ, сказал, отменить не сможет. Оказалось, мы с ним земляки. Он из Новосибирска, а я из Алтайского края. В общем, нормальный мужик.

Нам должны были вручать знамя гвардейского полка. Приедут гости, а чем их угощать? Нечем. Кому-то надо ехать в Москву, добывать угощение. Командир части спрашивает, кого отправим? Майор, начальник штаба говорит: «Так кого-кого, Шапорева конечно!» Поручили мне поехать на завод «Красный Октябрь» с письмами. Но на этот раз я им сказал, что один не поеду, просил еще офицера в сопровождающие. И запросил командировочных на двое суток.

На завод приехал – морда вся синяя после ожогов, опухшая. Старичок, директор завода, и пожилая секретарша профкома смотреть на меня не могут – отводят глаза. Пригласили меня в кабинет, почитали письма. Директор помолчал:

– Сынок, я все понимаю. Но и ты меня пойми, ведь война…

– Вот именно, что война. И я не в гости еду. Вручают знамя, гвардейские знаки. А чем мы их кормить будем? Надо хоть по рюмке налить.

Тетушки поговорили со мной, расспросили, сколько лет, откуда родом, что у меня с лицом. Что тут скажешь: «Горел», – говорю. Покивали головами: «Ты выйди, сынок. Мы переговорим тут…» Вышел я, минут через пять-десять: «Заходи!» В общем, выдали они мне все, чего душа изволит… ну не то чтобы все, но накормить теперь было чем. Я машину с сопровождающим отправил, а сам… еще погулял по Москве.

Потом начались беспрерывные бои. Под конец уже все выдохлись – и мы, и немцы. И помню, в какой-то день машины три или четыре пошли в наступление. Моя машина командирская, то есть я веду эту группу. Наша «34-ка» подрывается на мине, отлетает гусеница. Сидим внутри втроем… тут дело в том, что четвертого, радиста-пулеметчика у нас забрали – он крепко заболел. Так они нам на замену прислали женщину! Два дня она с нами воевала, а потом мое терпение лопнуло. После боя я пошел разбираться – «Мать-перемать, что ж вы делаете? Ведь это же форменное издевательство!» Ну вот если нас прижало по-маленькому, то мы в гильзу и выбросили ее. А женщине каково? В общем, в этот бой мы пошли втроем.

Значит, подорвался наш танк. Как уже сказал, мы сидим внутри. К этому времени просочились немецкие автоматчики и начинают нас обстреливать разрывными пулями. Говорю артиллеристу: «Ну-ка, пугани их! А то нас, как куропаток, перебьют и танком завладеют». Тот поднялся, дал осколочным несколько раз, поработал пулеметом. Смотрю – с наблюдательного пункта к нам кто-то бежит. Прибежал младший лейтенант:

– Ты чего приперся?

– Так посмотрели… командирский танк же. Вот послали меня.

Один трак разорвало. Мы его набросили, все собрали. Теперь надо было вставить «палец». Он вставляется с внутренней стороны. Его еще нужно так пошевеливать туда-сюда, и он заходит. В общем, мы этот «палец» загнали, но никак не могли зашплинтовать. Слева сидит лейтенант, справа механик… и тут метрах в трех-четырех разрывается мина. Нас разбросало… контузией это назвать нельзя, но шум в ушах есть. Механик поднимается: «Живой?» – «Так точно». Смотрю, а лейтенант лежит. Я так его прихватил под затылок. Мать моя, мозги! Ты посмотри, пришел за своей смертью! Может, это была моя смерть? А я видишь, подвинулся! Вот так… парень погиб, а мы пошли выполнять свою задачу.

После торжественного вручения знамени полка и гвардейских знаков мы получили танки КВ-1 от Дзержинского района города Москвы. Сформировался полк добровольцев-чекистов «Дзержинец». Танки строились на средства, собранные жителями этого района. Пополнение в основном прибыло только младший сержантский состав, ядро командного состава осталось наше, из кадровых. Меня назначили командиром взвода тяжелых танков и досрочно по тревоге погрузили в эшелон на Сталинград. Это был конец января – начало февраля. Пока мы ехали, там, под Сталинградом, все закончилось. Поэтому нас развернули на орловское направление.