Kitobni o'qish: «Опричник»

Посвящение

Посвящается моему деду Николаю Теплову, офицеру Советской армии, отдавшему многие годы своей жизни самоотверженному служению родине – России.

от автора

Люди не всегда говорят правду. А правда не всегда лучше лжи. Истинные же чистые души пытаются найти в этом мире правду, любовь, справедливость и веру в светлое. Но не всегда этот мир добр к таким чистым душам, и порою им приходится выбирать между Тьмой и Светом…

Гей, славяне, гей, славяне! Будет вам свобода,

Если только ваше сердце бьется для народа.

Гром и ад! Что ваша злоба, что все ваши ковы,

Коли жив наш дух славянский! Коль мы в бой готовы!

Пусть нечистой силы будет более сторицей!

Бог за нас и нас покроет мощною десницей!

Устоим одни мы крепко, что градские стены!

Проклят будь, кто в это время мыслит про измены!

Боевой клич славян

Пролог. Святой Грааль

Париж, замок Тампль,

1307 год, Февраль

– Ты вовремя, мой мальчик, – произнес хриплым голосом магистр Жак де Моле, поднимая глаза на вошедшего в зал молодого рыцаря в кольчуге и доспехах.

– Мессир, – с почтением вымолвил тот, поклонившись головой седому магистру Ордена Храма. Они говорили по-французски, с бургундским акцентом.

– Пройди, – велел магистр тамплиеров Жак де Моле, и его голос разнесся глухим эхом по каменной округлой комнате. Они находились в небольшой мрачной зале, расположенной в подземельях замка-крепости.

Молодой человек приблизился к высокой сухощавой фигуре магистра и почтительно замер, ожидая дальнейших слов де Моле. Магистр оторвался от изучения некой древней книги, лежащей перед ним на высоком столе и, обратив усталый мрачный взор на рыцаря Рено де Шартра, тихо сказал:

– Рено, послушай меня внимательно, – Жак де Моле сделал небольшую паузу, словно ему было трудно говорить, и продолжил: – Ты один из немногих, кому я могу доверять как себе.

– Благодарю вас, мессир.

– Слушай и запоминай, – продолжал магистр. – Я вижу будущее и знаю, что скоро для нашего Ордена Храма наступят тяжелые времена. Наши богатства вызывают лютую зависть не только у Ордена Иоаннитов, но и у самого короля Франции Филиппа IV и даже папы. Скоро наш Орден подвергнется опале, так я недавно прочел в древней книге…

– Но ведь мы управляем всеми финансами королевства, – начал Рено.

– Вот именно! Через руки братьев нашего Ордена идут все денежные потоки не только Франции, но и других государств. Но я позвал тебя не за этим, мой мальчик.

– Слушаю вас, мессир.

– Ты станешь хранителем нашего главного сокровища. Бесценной и тайной реликвии. Самой ценной, которая не имеет цены.

– Я не понимаю.

– Не перебивай и выслушай до конца, – заметил магистр де Мале. – Я отдам тебе некую древнюю реликвию, драгоценность, владельцем которой был сам Спаситель! Эта древняя Чаша, на которой остались следы Его крови, и оттого она бесценна. Эта Чаша чудотворна, ибо своему владельцу она может принести несметные богатства, вселенскую мудрость и даже бессмертие. Эта Чаша святого Грааля! Наши рыцари добыли ее в битвах, в Иерусалиме, сто пятьдесят лет назад. С тех пор мы, магистры Ордена, храним ее как великое чудо! В тайне, в наших подземельях. Если Орден падет, и король завладеет нашими богатствами, к нему в руки попадет и эта чудесная Чаша, которой не должны владеть простые смертные. Потому что святой Грааль может принести как огромное богатство и благоденствие, так и жуткие беды и несчастья, если простой человек, не понимающий ее сакрального действа завладеет ею и захочет могущества. Это Чаша мудрости и откровения, и служить она должна только великим мудрецам, которые понимают ее предназначение и будут использовать ее для блага людей!

– Но я никогда не слышал об этой Чаше, – вымолвил благоговейно Рено де Шартр.

– Ибо это великая тайна, которая не должна быть открыта непосвященным. И именно тебе, Рено де Шартр, выпала честь охранять нашу бесценную реликвию. Ты должен увезти чашу Грааля из Франции, чтобы она не досталась нечестивцам, жаждущим только обогатиться, не имея высшей цели!

– И куда же я должен отвезти святую Чашу?

– На восток. В земли, которые еще неподвластны святой инквизиции…

– Что я должен сделать с Чашей? – спросил тихо, но твердо Рено де Шартр.

– Ты наш исинный рыцарь Храма. Ты должен спрятать ее в далеких землях и охранять до того времени, пока не станет безопасно в нашем королевстве, и только тогда ты можешь вернуться домой…

– Я исполню волю Ордена…

Спустя месяц Жак де Моле, магистр Ордена тамплиеров, или храмовников, как называли Орден в простонародье, был арестован, как и остальные рыцари Ордена. Их обвиняли в предательстве Христа, в дьяволопоклонстве и колдовстве. Настоящая цель свержения могущественного Ордена рыцарей-тамплиеров тщательно скрывалась и состояла в том, что король Филипп IV жаждал завладеть огромными богатствами и землями храмовников. После многочисленных жестоких пыток, в течение пяти лет, сотни рыцарей Ордена были замучены в темницах или сожжены на кострах. Во время своей казни последний магистр Ордена, Жак де Моле, заявил о невиновности Ордена. Задыхаясь в пламени костра, магистр тамплиеров проклял короля Филиппа до тринадцатого колена и папу Климента, призвав их на суд Божий в ближайший год.

Спустя месяц при невыясненных обстоятельствах умер папа Климент, а спустя полгода отдал Богу душу и король Франции Филипп IV. В течение двадцати лет все трое сыновей Филиппа IV Красивого также скончались, и династия Капетингов прервалась. Следующие представители правящих династий Франции, родственники Капетингов, такие, как, Валуа и Бурбоны, также пережили много бед, и многие из королей умирали насильственной смертью на протяжении многих веков. Последний представитель рода Бурбонов, Людовик XVI, был обезглавлен на гильотине в 1793 году во время Французской революции. Существует свидетельство о том, что, когда голова последнего монарха Франции Людовика XVI скатилась, некий человек из толпы прыгнул на помост и, окунув руку в кровь казненного монарха, закричал:

– Жак де Моле, ты отмщён!

Чаша Грааля, про которую знали лишь немногие посвященные рыцари Ордена тамплиеров, более не была найдена и исчезла навсегда, вместе с последним магистром Жаком де Моле…

Глава I. Воевода

Русское царство, г. Суздаль

1572 год, 10 мая

Рассвет едва занимался, когда Мирон Сабуров и его брат Василий достигли первых деревянных изб города. Печи в домах горожан уже дымили, выпуская через беленые трубы серые столпы, и округа только просыпалась после холодной промозглой ночи.

Суздаль – довольно крупный по тем временам город, расположенный в двухстах верстах к северу-западу от Москвы, некогда столица Ростово-суздальского княжества, теперь слыл торговым и военным центром Русско-Московского царства. Стоящий на полноводной реке Каменке, с деревянными и белокаменными церквями, монастырскими подворьями, военным гарнизоном, многочисленными богатыми дворами бояр и высоким частоколом, город являл собой великолепно приятное зрелище для проезжающих путников, несмотря на накрапывающий нудный дождь.

Два опричника на взмыленных конях, в темных одеждах, с оружием и в подбитых мехом чугах, стремительно преодолевали улицы, проулки и производили на немногочисленных горожан, неприятное и даже жутковатое впечатление. Опричников царя не любили. В народе говорили, если они пришли на твой двор – жди беды и немилости государя.

Опричное войско царь Иван IV Васильевич сформировал из служивых людей еще семь лет назад. Устав от неповиновения бояр, заговоров и темных дел за своей спиной, царь решил немедленно карать неугодных бояр и князей, которые смели не подчиняться ему и вершить за его спиной свои козни.

К сему времени опричники составляли шеститысячное войско, личную гвардию царя, занимались поиском, выявлением, арестами и подавлением неугодных и неблагонадежных людей по всей стране. Опричникам дана была безграничная власть, и без суда и следствия они могли засечь человека насмерть только за одно неверно сказанное слово в сторону государя. Хотя у дворян имелись привилегии от произвола, и опричники могли только арестовать и привести неугодного на царский двор для дальнейшего суда. Но и бояре, и князья все равно побаивались этих лихих хранителей царской власти, на которых не было управы.

Оттого, проезжая верхом по улицам Суздаля, молодые опричники невольно отмечали, как некоторые из прохожих недовольно сплевывали им вслед, а бабы испуганно крестились, прижимаясь к избам, едва завидев их.

– Что–то не очень рады видеть нас здесь, Мирон, – обратился Василий к брату, нагоняя его на своем караковом жеребце.

– Мы не сами вызвались сюда, – отозвался сухо Мирон, пожав плечами. – Сейчас к воеводе доедем, да и узнаем, зачем он нас вызывал.

Лишь однажды, спросив дорогу ко двору боярина Никанора Романовича Ртищева, молодые люди уже спустя полчаса остановили своих уставших коней у высокого частокола с дубовыми воротами. Мирон, спешившись, подошел к двери-калитке и громко постучал железным кольцом. Им открыли не сразу, и молодые люди стояли некоторое время под дождем, недовольно сплевывая воду с лиц. Наконец калитка отворилась, и едва некий мужик узнал имена и чины прибывших, как немедля отворил им дубовые ворота, услужливо кланяясь. Какой-то мальчонка уже убежал в высокий терем, и спустя несколько минут к опричникам вышел сам Никанор Романович в длинном кафтане на боярский лад.

Гостей проводили в самую большую, светлую горницу терема. Вся дворня была поднята на ноги, и через четверть часа молодые люди уже сидели за широким столом со всевозможными яствами напротив хозяина дома и с жадностью поглощали вкусную пищу. Утолив первый голод, Мирон поблагодарил боярина за гостеприимство и осведомился:

– Так зачем ты посыльного в наш монастырь отрядил, уважаемый Никанор Романович?

– Как же, Мирон Иванович? – тут же ответил боярин с окладистой бородой и темными глазами. – Знаю, что ваши братки, что в «Волчьей сотне» состоят, с нежитью управиться могут.

– Могут, – кивнул Василий.

Дело в том, что семь лет назад по тайному указу царя Ивана из рядов опричников была сформирована тайная сотня, так называемая «Волчья». Туда брали молодых, самых умелых воинов, которые хорошо поддавались научению тайным знаниям и готовы были осваивать магические умения. Сто самых отборных и лучших витязей «Волчьей сотни» воспитывались и тренировались в тайном Сторожевском монастыре в пригороде Москвы под надзором семи старцев-монахов, владеющих древними тайными знаниями руссов. Витязи сотни обучались бороться и побеждать нечисть и нежить, которая часто доставляла беспокойство в разных уголках Руси. И теперь слава о деяниях «Волчьей сотни» достигла даже окраин страны, так как умением победить или изничтожить темные колдовские силы мог похвастаться далеко не каждый.

– Дорога у нас есть, на выезде из города. Так проклятая дорога-то. Вот нам и нужна ваша помощь, Мирон Иванович и Василий Иванович, – продолжал воевода. – Самим нам никак не справиться. У меня уже два десятка солдат сгинуло на этой проклятой дороге, да и вдоволь крестьян поумерло, и все за последние два месяца.

– Дорога? И где она? – спросил Мирон. – И что странного на дороге той, отчего люди умирают?

Боярин как-то судорожно сглотнул и вымолвил:

– Дорога та в сторону Ростова идет. Там упыри поселились, в том месте, где плутает она через ельник густой. Люди пропадают, и все боятся туда соваться. Приходится вокруг, через деревню Ольховку ездить, а это, почитай, почти десять верст кругом будет.

– Упыри, говорите? – переспросил Мирон.

– Вот святой крест! – кивнул с боязнью в голосе Никанор Романович, перекрестившись на икону. Смотря в суровое лицо Мирона с серыми внимательными очами, боярин продолжал: – Мужики, которым спастись-то удалось, такую жуть рассказывают! Что сидят эти зеленые упыри – чудовища – на деревьях и нападают на всех. Кровь пьют и живьем людей едят.

– Мда, и впрямь жуть, – заметил безразлично Мирон, чуть поморщившись.

– А откуда взялись то они? – удивился Василий Сабуров.

– А мне почем знать? – ответил Ртищев.

– Скажите Никанор Романович, а кладбище местное цело? Никто его не разорял? – задал вопрос Мирон.

– Нет. Все там хорошо было. Вчера хоронили там одну бабку.

– А колдуны, которые по ночам ходят на кладбище, таких не знаете?

– Колдуны? Да свят-свят, Мирон Иванович! – воскликнул с ужасом воевода, опять перекрестившись. – Не знаю я про таких. Какие страшные слова вы говорите.

– Понять мне надо. Упыри ниоткуда не возьмутся, насколько мне ведомо, – объяснил Мирон, задумавшись. – Упырей или вызывает кто-то, или сами они успокоиться не могут в могиле. Вот и рыщут по лесам.

– А как же это узнать? – спросил, замирая от страха, боярин.

– Вот мы и узнаем, – добавил Василий.

– Сказывайте подробно, где это место? – произнес Мирон, вставая. – Теперича и поедем.

– Я с вами поеду, покажу, – кивнул воевода.

– Хорошо.

Боярин Ртищев и молодые люди уже через час запрягли лошадей и выехали с широкого двора воеводы. Дождь уже прекратился, и стало ветрено. Солнце хоть и взошло, но серые тучи покрывали небо, наводя сумрачность на всю округу. Проехав две версты по пустынной дороге, всадники остановились у леса, куда далее уходила дорога.

– Теперь прямо езжайте, дорога-то тут одна, – сказал Никанор Романович, обращаясь к Мирону и Василию. – Не заплутаете. Ельник, наверное, через версту будет. Удачи вам, да помощи Богородицы.

– А вы с нами не поедете Никанор Романович?

– Нет, ребята. У меня срочные дела есть. А коли подсобите и справитесь с нежитью, щедро награжу вас, за это не беспокойтесь.

– Добро. Увидимся, – кивнул Мирон, хлопая своего жеребца по холке, чтобы успокоить. Молодой человек ощущал, что конь волнуется и явно чует что-то нечистое.

– Как справитесь, приезжайте ко мне на двор. Буду ждать! – выкрикнул, уже отъехав, Ртищев и, быстро пришпорив коня, направил своего жеребца в сторону Суздаля.

Переглянувшись, Мирон и Василий, направили своих коней на лесную дорогу. Шпор, которые теперь входили в обиход всадников, молодые люди не носили. Мода на железные резцы на сапогах, которыми понукали коней, пришла из Европы несколько десятков лет назад и не нравилась Сабуровым. Конь был их другом, который порой в пылу боя мог спасти им жизнь, умело выведя из опасности. И всаживать железные острия в его бока, чтобы указать путь, молодым людям казалось неправедным делом. Часто, полюбовно шепча своему четвероногому другу на ухо повеления-просьбы, молодые люди верили, что они с конем одно целое, друзья и товарищи. Животные понимали все это и слушались беспрекословно, ибо жеребцы были воспитаны молодыми людьми еще с жеребячьего возраста, считали Мирона и Василия своими братьями и были преданы им. Сабуровы очень ценили преданность коней и могли подозвать их к себе не только жестом, но и свистом, который жеребцы слышали почти за версту.

Они ехали бок о бок.

Еще при выезде со двора воеводы Сабуровы облачились в кольчужные доспехи и шлемы. Сбоку у каждого из братьев на поясной портупее крепился двухсторонне заточенный палаш, напоминающий своим видом меч, только более короткий и узкий. За спиной, через плечо висел короткий бердыш, топор с длинным топорищем. Короткий топорик и нож, дополняли вооружение. На луке седел, справа, у Мирона и Василия были надежно прикреплены берестяные тулы со стрелами. Огнестрельного оружия Сабуровы не носили. Оно было несовершенно: часто давало осечки и долго перезаряжалось. Гораздо надежнее в бою становились безотказные стрелы.

Слева на луке седла красовалась небольшая метла. В народе говорили, что метлами опричники выметали государственных изменников. Но смысл этого символа у «Волчьей сотни» был иной. Метла означала колдунов и нечисть, с которыми витязи сотни вели свою непримиримую войну. Головы же собак, которые вешали на шеи своих лошадей другие опричники Ивана IV, не прикреплялись воинами «Волчьей сотни», потому что сотенцы полагали, что собаки и волки их друзья, животные, которые преданны человеку и охраняют его. Ибо на Руси издревле считалось, что собака брат волка, а волк всегда был помощником в битве с темными потусторонними силами, порой своим воем пугая нежить или открывая местонахождение логова нечисти.

Сначала дорога была довольно открытой, и деревья не заслоняли ее. Но через некоторое время лес стал более густым, и солнечный свет скрылся за высокими кронами деревьев.

– Испугался воевода, – сказал вдруг Василий, озвучив мысли обоих.

– Так и есть, – согласился с ним Мирон, кинув на худощавую фигуру старшего брата понимающий взор. – Если бы не боялся, давно бы сам эту нежить вывел из леса. И нас бы не звал.

– Уж точно, – кивнул Василий и, смерив широкоплечую фигуру Мирона внимательным взглядом, спросил: – Ты боишься, братец?

– Боюсь, – вымолвил, не раздумывая, Мирон, сосредоточено осматривая ветви деревьев и замечая сильно сломанные, как будто по ним прошелся некто, ломая их. – Только дураки не бояться.

– Ты прав.

– Главное, вовремя понять, что делать надобно.

– Как там отче говорит? – добавил Василий, понукая коня ногами и пытаясь не отставать от брата. – Твоя мысль управляет тобой. Не та мысль, не то сделаешь – и голову потеряешь.

– Всему потустороннему объяснение есть, – заметил Мирон, отмечая, что птиц стало невидно, а в ноздри врывалась жуткая вонь. – Нечисть и нежить только там разводятся, где людишки местные просто боятся и не хотят понять, отчего это взялось…

– Да уж, – ответил Василий, оглядываясь по сторонам, и словно констатировал: – Тихо, как в могиле.

Они ехали какое-то время молча, напряженно держа руки на поясах с оружием.

– Ну и вонь, – не выдержав, процедил Василий.

– Знать на верном пути. Только упыри могут так вонять мертвечиной, – добавил Мирон.

Корявая дорога стала совсем узкой, и ельник начал преобладать над сосновыми деревьями. Глухая и петляющая дорога, среди мрачного ельника, нагоняла страшные мысли на путников. Гробовая тишина не добавляла светлых красок в окружающую картину, и оттого уже спустя некоторое время Василий заметил:

– Что за жуткое место.

– И не говори, Васятка. Не зря же воевода сказывал, что раньше здесь разбойничье логово было.

Через миг на небе вдруг стало сумрачно. Черная туча скрыла солнце, которое до этого хоть немного освещало путь. Стало жутко темно, хоть глаз выколи. Не видя брата и только ощущая его присутствие, Василий немного заволновался.

– Мечислав! – выпалил Василий, это было боевое имя Мирона. – Ты где?

– Здесь я. Тише! – отозвался над его ухом Мирон глухим шепотом, прижимаясь во мраке конем к крупу жеребца брата.

Глава II. Проклятая дорога

В следующий мгновение что-то просвистело над ухом Мирона, и тот, инстинктивно почуяв неладное, отклонил голову чуть вбок. Стрела с широким наконечником ударилась в кожаную луку седла и отскочила.

– Пригнись! – велел Мирон, отклонившись. Он стремительно вытащил палаш, пытаясь рассмотреть хоть что-то в кромешной тьме. Следующую стрелу он ощутил нутром и, успев увернуться, стремглав поймав ее рукой.

– Не видать ничего! – прокричал Василий, оборачиваясь и не видя стреляющего по ним противника. Он остановил своего коня и пригнулся к его холке. Мирон также замер на своем жеребце. Братья, верхом на конях, прижались к друг к другу конями.

– Погодь! – выкрикнул Мирон и, отшвырнув пойманную стрелу, протянул свободную руку вверх и сосредоточился. Уже через минуту темные облака, закрывающие солнце, начали свой ход, и неяркий свет озарил дорогу. Зорким глазом увидев среди ветвей нечто живое, Мирон стремительно убрал в ножны палаш и, умело выхватив из налучи стрелу, метнул ее с невероятной скоростью. Раздался хриплый вой, и нечто зеленое, бесформенное упало с дерева.

Вдруг что-то завизжало, и Мирон ощутил, как нечто прыгнуло позади него на лощадь и схватило его за голову, пыталось удушить. Понадобилось мгновение, чтобы Мирон умелым движением выхватил длинный нож и всадил его по рукоять в нежить сзади. Стремглав Мирон со всей силы вышвырнул упыря со своего коня на землю. Тот был невысокого роста коренастый, голый и зеленый, покрытый язвами и меховой шкурой. С его копыт стекала болотная жижа.

В одночасье два упыря с топорами, такие же зеленые, кинулись с деревьев на Василия. И тот лишь смог отбросить умелым ударом бердыша одного. Второго прямо по хребту ударил палашом Мирон, держа холодное оружие в правой руке. Нежить завизжала и, упав с коня, скатилась в канаву.

Мирон вынужден был чуть отъехать от брата, метнув короткий топорик в одного из противников, что сидел на дереве. Топор достиг нужного места, разрубив упыря, который свалился с дерева. Сразу же из-за кустов на Мирона выскочил еще один упырь, с оскаленной зубастой мордой, целясь укусить молодого человека за ногу. С яростным порывом Мирон выкинул ногу в кожаном сапоге в морду зеленого чудища и отшвырнул нежить с такой силой, что поганец отлетел на десять аршин к хилой березе и, ударившись со всей мочи головой, затих.

Конь Василия неистово заржал, и Мирон, обернувшись, увидел, как один из упырей впился в ногу жеребца брата, пытаясь сосать из нее кровь. Мирон метнул стрелу с серебряным наконечником в хребет нежити, зная, что драгоценный металл убийственно действует на нежить. Уже через секунду упырь резко оторвался от лодыжки коня и, оскалившись окровавленными зубами, бросился в сторону Мирона. Направив жеребца вперед, Мирон налетел на вурдалака и с размаху отрубил палашом нежити голову, которая покатилась по земле.

Василий уже бился бердышом с другим упырем, который пытался запрыгнуть на его лошадь. Хотя у того уже не было одной лапы, но, он все равно со злобной решимостью бросался на Василия, пытаясь вцепиться ему в глотку. Василий же острым наконечником бердыша, напоминающим топор, рубил по упырю, что было мочи.

Оценив обстановку и видя, как из-за кустарника появился еще один упырь, Мирон быстро поскакал туда и, сконцентрировав энергию в своей руке с палашом, одним мощным ударом с размаху разрубил нежить от шеи до пуза. Упырь осел на землю, но в то же миг Мирон увидел, как с земли встает зеленый, которому минуту назад он отрубил голову. Отчего-то башка вновь притянулась к его волосатому телу, в том месте, где зияла глубокая рана. Зеленое чудище зашевелилось и оскалило свои клыкастые зубы. Мирон напрягся и отметил, что и второй упырь, которого он практически разрубил надвое, зашевелился, и его тело начало срастаться.

Уже через некоторое время оба упыря, оскалив клыки, словно собаки, на четырех лапах бросились к нему, и Мирон, выставив перед собой палаш и длинный нож, начал рубить вражин с безумной жестокостью, осознавая, что нежить бессмертна. Какая-то сила поднимала их вновь и вновь, затягивая их раны. Краем глаза Мирон видел, как Василий бьется с двумя упырями, которые скакали вокруг его жеребца, как дикие кошки, пытаясь укусить коня и стараясь волосатыми лапами выбить у брата топор. Но Василий отменно владел бердышом и бил по зеленой нежити со всего размаху и умело. Упыри зло визжали и то и дело отпрыгивали от него, вновь возвращаясь.

Всего четверть часа кровавой бойни Мирону понадобилось, чтобы осознать, что есть что-то или кто-то, кто восстанавливает живучесть упырей. И биться нежить может хоть часами, но одолеть ее все равно не удастся. В тот миг, когда на него сверху, с дерева, прыгнул еще один упырь, Мирон свободной рукой схватил его за мохнатый загривок. Направив своего коня к дереву, Сабуров проворно припечатал упыря к еловому стволу и подставил к горлу зеленого чудовища длинное острое лезвие палаша. Мирон видел, что сотоварищи упыря лежат на земле, распластанные и окровавленные от его оружия. Но потихоньку их раны начинали срастаться, а отрубленные конечности притягиваться к туловищу. Сабуров понимал – у него есть всего несколько минут до того момента, как эти двое, валяющиеся на земле, восстановятся и вновь бросятся в атаку на него.

– А ну, говори, упырь, откуда ты взялся? – вымолвил грозно Мирон, вжимая лезвие палаша в слизкое зеленое горло нежити. Упырь ужасно визжал и попытался длинными лапами с острыми когтями достать до лица Мирона, чтобы выцарапать ему глаза. Его морда с длинными клыками, словно у дикого зверя, была отвратительной. Но молодой человек держал нежить крепкой сильной рукой за плечи, не позволяя ему поранить себя. – Ну, говори, а то изрублю всего!

– Дай мне твоей крови испить, смертный! – похрипел нечеловеческим басом упырь, на корявом языке, на котором разговаривали лешие и вурдалаки. Мирон понимал его и повторил свой вопрос уже на языке нежити, также низким басом, добавив:

– А ну, говори, упырь! Или голова с плеч!

Оскалившись в лицо Мирона, упырь ударил лапой молодого человека по плечу, длинными когтями пытаясь разорвать плоть человека. Кольчуга смягчила удар и спасла плечо Мирона от повреждения острыми когтями нежити. Он разозлился и вдавил лезвие палаша в горло упыря, да так, что голова оторвалась от тела на треть. Упырь закричал от боли и начал биться в руках Мирона, пиная его короткими конечностями. Один из ударов пришелся в жеребца, и тот жалобно заржал. Мирон отвел оружие от горла нежити и рукоятью палаша ударил упыря в живот, чтобы тот немного присмирел. Вновь прижав зеленое существо к дереву и, удерживая его за мохнатую шерсть рукой, так что туловище и ноги монстра болтались в воздухе, Мирон процедил на языке нежити:

– Откуда взялись вы, нечистые?!

– А ты людишек местных спроси, которые по осени убили нас, – прошипел упырь.

– Кого это вас? – задал вопрос Мирон.

– Сгинь, смертный!

– Говори, упырь! Или сейчас тебя в колодезную воду опущу, и тогда боль тебе великая будет. Тут как раз один колодец неподалеку есть!

– Нет! – взмолился упырь, зная, что колодезная проточная вода хуже ножа будет резать его зловонное тело.

– Будешь говорить? – процедил Мирон.

– Разбойниками мы были. А людишки Суздаля убили нас по осени, да тела-то наши выбросили не отпетыми в овраг, оттого мы и не можем уйти на тот свет и крови жаждем.

С силой отшвырнув от себя зеленого упыря, Мирон окликнул Василия, который также бился с одним из нежити.

– Володар! – закричал брату, позвав его боевым именем, младший Сабуров. – Тела их убиенные надо найти и сжечь! Они через них воскресают!

Василий обернулся к нему и, понятливо кивнув, выпалил:

– Я, кажись, знаю, где они. Мы, когда ехали сюда, в пролеске в полуверсте отсюда так мертвечиной воняло, что жуть! Туда поехали!

Устремив взор на упыря, который, оскалив волчьи зубы, вновь приготовился к нападению, Мирон хладнокровно велел:

– Скажи своим выродкам, чтобы перестали биться. Обещаю, что через час свободны будете! Слово даю! Знаю, как избавить вас от оков земных!

– Врешь, смертный! Я крови твоей хочу испить да мясцом заесть! – прохрипел упырь и оскалился на Мирона. Сабуров же вновь сильной рукой схватил зеленую нежить за горло с неистовой силой и, подняв над землей, процедил:

– Дело говорю! Пойди прочь! Иначе свяжем вас да в колодезную воду опустим. Вот вам мука будет безмерная на веки вечные!

Упырь злорадно оскалился и выдохнул:

– У тебя час, смертный! Если не поможешь нам, так мы биться неделю с вами будем, ведь силы у нас неиссякаемые, так все равно вас раздерем, потом в город пойдем, да там всех покусаем!

Проворно отшвырнув упыря подальше от себя, да с такой силой, чтобы он хорошенько ударился о дерево и потерял сознание, Мирон громко крикнул:

– Поехали, Володар! В пролесок тот!

Спустя час Сабуровы стояли у яркого костровища, куда были скинуты шесть трупов некогда убитых разбойников. Смрадный запах от горения тел распространялся на всю округу. Мирон и Василий, не морщась, мрачно смотрели на догорающие тела разбойников и молчали. В какой-то момент, не выдержав, Василий глухо возмутился:

– Что похоронить их не могли?

– Лучше бы сожгли их еще по осени, – ответил брату Мирон, не поворачивая лица и взирая на пляшущие языки пламени. – Тогда бы, догорев, их души сразу же в Ирий ушли.

– И не говори, Мирон. Глупые люди, не ведают, что творят.

Из костра вдруг вылетела душа упыря и, приблизившись к Мирону, оскалилась и прохрипела жутким голосом:

– Сдержал ты слово, смертный! Значит, твою кровь пить не буду! Прощай!

Тут же зеленый упырь превратился в зловонное зеленое облако и взмыл вверх. Мирон проследил за ним взглядом и тяжело вздохнул.

Спустя два часа, когда тела разбойников-упырей догорели и кости превратились в золу, Мирон обернулся к Василию и сказал:

– Поехали, брат, в город. Доложим воеводе, что все сделали.

Было около трех часов пополудни, когда братья приехали к дому боярина Ртищева. Отчего-то ворота были распахнуты, а вокруг на дороге толпилось много местного народу. Весть о том, что братья Сабуровы приехали биться с упырями, вмиг разлетелась по селению, и горожане, горланя, ждали возвращения молодых людей.

Мирон и Василий, уже сняв кольчужные доспехи и шлемы, в одних только темных кафтанах с непокрытыми головами, остановили коней у распахнутых ворот. Крикнули одного из мальчишек. Мирон велел ему позвать воеводу. Преодолев живую изгородь из расступившихся людей, Сабуровы приблизились к дому воеводы и остались стоять у белокаменной лестницы. В это время все пришедшие жители притихли и с интересом рассматривали братьев Сабуровых. Все ожидали воеводу. Когда Никанор Романович вышел во двор к молодым опричникам, Мирон громко во всеуслышание заявил:

– С упырями покончено. Более они вас не побеспокоят. Сожгли мы их тела час назад, и души их ушли к предкам.

– А вы сами-то не пострадали, братцы? – выкрикнул кто-то из горожан.

– Нет. Живы, здоровы! – ответил Василий, подмигивая стоящей неподалеку румяной девушке с длинной светлой косой.

После этого жители начали громко благодарить опричников, желая им доброго здравия. Некоторые дородные мужики-горожане, похожие на купцов, даже похлопали молодых людей по спине и обняли их в знак братания. Воевода, довольный и румяный, пригласил Сабуровых вновь к себе на трапезу, однако Мирон вежливо, но твердо отказался, заявив, что им с братом нужно возвращаться на службу. Этому воевода противиться не стал, а только тихо велел:

– Вы, Мирон Иванович, зайдите в дом. Сочтемся, как я и обещался.

Прекрасно понимая, что воевода намерен отблагодарить их, молодой человек прошел за ним по высокой лестнице в дом. Получив из рук Ртищева довольно увесистый мешочек с серебряными копейками, молодой человек чуть оскалился и сказал:

– Благодарствую, Никанор Романович. Куплю новое седло да сбрую для коня своего, а то моя совсем худая стала.

– Добро. Будете проездом в Суздале, обязательно ко мне на двор заезжайте, приму вас с братцем, как гостей дорогих, – добавил воевода, похлопав Мирона по плечу.

– Может, и заедем, коли дорога будет, – кивнул Мирон и, видя, как дворовые слуги глазеют на них со стороны хозяйственных комнат, столпившись в проходе, уже тише, чтобы никто не слышал, добавил: – Упыри-то те были людишки лихие, которых ваши солдаты убили, а хоронить не стали. Вот они и шастали неприкаянные. Совет вам дам. В следующий раз хороните всех, как надобно, или сжигайте. Не смотрите, что разбойник или нехристь, вам же в городе спокойнее будет. Души-то, они у всех души. Да и прибрать там в лесу надо, останки людей везде валяются. Как бы опять упыри не завелись.

– Понял я, Мирон Иванович. Спасибо вам за помощь.

Мирон вышел на улицу и отметил, что горожане так и не расходятся со двора воеводы. Все оживленно обсуждали упырей и, видимо, их с Василием. Брат же его стоял рядом с некой румяной девицей, с которой перемигивался полчаса назад, и что-то говорил ей. Девица в синем сарафане крутила пальцами конец косы и смущенно кокетливо бросала на Василия взоры и улыбалась. Мирон направился к своему коню и, проходя мимо брата, хлопнул его по плечу.

– Опять девкам зубы заговариваешь? – беззлобно спросил Мирон Василия и, уже обращаясь к девице, сказал: – Он ведь не только до упырей охоч, но еще и до девок. Смотри, одурачит тебя.

Девица вмиг перестала улыбаться и принялась переводить непонимающий взгляд то с Мирона на Василия, то обратно.

– Да ты что, Мирон! – выпалил Василий. – Не слушайте его, Ульяна Ильинична.

– Поехали, – велел Мирон. – Воевода три рубля серебром дал. К упряжнику заедем, сбрую да седла новые купим.

Василий быстро распрощался со своей новой знакомой и поспешил за братом.

В толпе возбужденно говорящих горожан и зевак, которые толпились во дворе и на улице возле ворот воеводы, стояла молоденькая девушка с длинной темной косой. С интересом следя за всем происходящим, она вдруг обратилась к старику-ремесленнику:

– А что, дедушка, случилось? Отчего вы так благодарите этих опричников?

– Дак они упырей лесных извели, которых жуть как все боялись.

– Упырей? – опешила девушка и округлила яркие глаза.

– А ты что, девка, не знала, что нежить-то у нас на дороге Ростовской водится?

– Нет, дедушка. Я не местная, из соседнего села. К бабке одной за снадобьем приходила.

– А, ну тогда понятно, отчего не знаешь. Наш воевода специально Мирона Сабурова из Москвы вызвал, чтобы он разобрался тут. Так они с братцем молодцы, за полдня все и сделали. Теперь упырей нет, и все хорошо.

– А что, этот Сабуров – такой умелый вояка? – не унималась девушка.

– Еще какой. Он, почитай, самый умелый из сотни волчьей, которая за нечистью гоняется. Прошлой весной только Мирону Сабурову удалось изловить в Новгороде вредную колдунью, которая воду в реке травила, а людишки болели от этого язвами всякими.

– А куда они сейчас путь держат?

– Дак, к царю батюшке. Они в войске опричников состоят, личные охранники царя и семейства его, – сказал старик и, как-то подозрительно взглянув на девицу, спросил: – А че это ты, девка, все выспрашиваешь-то?

– А я, дедушка, люблю всякие сказки слушать. А вы так чудесно рассказываете про упырей и другое.

– Это не сказки, девка, это быль.

– Спасибо, что объяснили, дедушка, пойду я.

Девушка засуетилась и уже через миг исчезла в толпе. Старик проводил ее стройную невысокую фигурку в темном плаще прищуренным взглядом и сплюнул на землю.

Сабуровы приблизились к своим привязанным лошадям, и дворовый мальчишка услужливо подал им короткие плетки. Мирон поблагодарил и, расправляя вожжи, запутанные в черной гриве жеребца, искоса посмотрел на брата.

– Видел бы старец Радогор, как ты девкам приветы расточаешь. Враз бы выгнал тебя из монастыря, – тихо бросил Мирон через плечо, намекая на то, что все витязи, которые состояли в «Волчьей сотне», на время службы давали обет целомудрия и не могли ни жениться, ни завести семью. Потому что их наставники, семь старцев-монахов, полагали, что женатые витязи не смогут достичь совершенства в изучении тайных знаний и военных умений.

– А откуда он узнает? Ты расскажешь? – надулся Василий, оправляя седло у своего коня, и добавил: – Служба когда-нибудь кончится. А я пока жену подыщу. Я же не ты, бирюк бесчувственный. Вообще не пойму, отчего на тебя девки смотрят, когда тебе они вовсе не нужны. У тебя одни игры с оружием на уме.

– Завидуешь, что ли? – по-доброму оскалился Мирон, умело вскочив в седло.

Василий промолчал на это заявление брата. Мирон же, отметив, что Василий также взобрался на коня, поднял руку, чтобы горожане обратили на него внимание, и громко произнес:

– Прощайте, люди добрые. Дай Бог, еще свидимся!

Понукая своих жеребцов, Сабуровы стремглав выехали со двора воеводы и, пустив коней в галоп, устремились по мокрой дороге.

Глава III. Царица

Пригород Москвы, Саввино-Сторожевской

тайный мужской монастырь,

1572 год, 18 мая

Едва завернув за угол невысокой деревянной бани, которая располагалась в череде бань у восточной части каменного забора, Мирон резко остановился. Перед ним предстал старец Радогор. Облаченный в простое монашеское одеяние, в схиму, с корявой палкой, на которую опирался, старец вскинул на молодого человека цепкий взор и строго вымолвил:

– Тебе же велено сегодня к покоям царицы явиться, Мирон. Почему до сих пор здесь?

– Я собирался ехать туда, отче, – ответил Мирон, нахмурившись и стараясь отвести глаза, ощущая себя неловко. Уважение и бескрайнее доверие к старцу Радогору глубоко сидели в сердце Мирона.

– Ступай немедля! – чуть повышая голос, велел старец. – Не дай Бог, царь узнает, что новоявленная царица без охраны!

– Да не привык я по теремам женским слоняться. Мне бы в поле куда, да в сечу, побиться с нечистью какой.

– Прекрати. И ступай, куда велено.

– Иду, отче, – тихо ответил Мирон и, развернувшись, направился в сторону конюшен.

– Иди уже, мальчишка, – произнес тихо ему вслед старец, провожая высокую, широкоплечую фигуру молодого человека строгим взглядом. – Теперь главное – царицу в животе сохранить…

Александровская слобода,

резиденция царя Ивана IV Грозного

1572 год, 18 мая

Последние красноватые лучи заходящего солнца озаряли дымчатое небо, когда Мирон въехал на своем вороном жеребце в слободу. Направляя коня по пыльной дороге в сторону Александровского кремля, который виднелся вдалеке, Сабуров не мог отделаться от гнетущих мыслей. Сегодня он нес службу на царском дворе, и эта служба была ему не по душе. Дозор, как охранника у покоев государыни, в женском тереме выпадал несколько раз в месяц каждому из ратников-волков, как называли себя между собой воины «Волчьей сотни». Но Мирона эта служба особенно тяготила. Более по душе ему было сопровождение царского семейства на богомолье в один из монастырей или в путешествии в другой город. Но он не мог ослушаться и не явиться в распоряжение царского воеводы, ибо об охране царицы Иван IV просил лично старца Радогора.

Последние семь лет царь Иван Васильевич в Москве не жил. Устав от произвола бояр и дворян, которые не только «тащили» царскую казну, но и «измены делали», царь поселился в Александровской слободе, которая находилась в сотне верст от Москвы.

Построенный еще его отцом, Василием III, в 1513 году, как загородная резиденция для царского семейства, в эту пору Александровский дворец являл собой белокаменный кремль. Деревянные укрепления, возведенные еще при его отце, Иван Васильевич велел выложить кирпичом от земли до бойниц. И сейчас белокаменный дворец-кремль, опоясанный по периметру неприступной стеной ограждением, красовался высокими башнями и церквями, теремами-дворцами царя и царицы, конюшенным двором.

В описываемые нами времена Александровская слобода стала фактически новой столицей Руси, и ее доходы стояли на первом месте среди других русских городов.

На территории Александровской слободы располагались и царская книгописная палата, и печатная мастерская, выпускающая книги, и монетный двор. В слободе находились боярская дума, с преданными царю дворянами-боярами, и основные государственные учреждения – приказы, в ведение которых входило управление всеми сферами жизни государства от военных до ремесленных дел. Сюда прибывали посольства и послы из других стран, здесь царем Иваном принимались законы, подписывались указы, именно здесь была утверждена опричнина.

Около десяти вечера Мирон сменил предыдущего опричника у дверей царицы. Едва заняв свой пост, он невольно вздохнул и, чуть прислонившись к стене у дверей покоев государыни, приготовился к скучной бессонной ночи.

– И что это за служба у бабских спален? – бубнил сам себе по нос Мирон, вынув из ножен длинный клинок, внимательно рассматривая его. Он достал из-за пазухи шелковый лоскут ткани и начал с любовью протирать холодное оружие, чтобы хоть как-то занять себя.

Вот уже две недели, как царь Иван Васильевич в третий раз обвенчался. Невесту, выбранную через смотр, звали Марфой, и происходила она из неизвестного боярского рода Собакиных. Две предыдущие супруги царя Ивана умерли непонятым образом. Молодые и без видимых болезней, они просто начинали чахнуть, а через несколько недель их находили мертвыми. Царь, который жаждал иметь множество наследников, подозревал, что цариц изводят специально, чтобы он не оставил после себя потомства, а русский престол перешел бы в управление другого, не менее знатного русского боярского рода. Тайный заговор бояр против него и его семейства чудился царю постоянно, и с целью напугать и найти всех предателей Иван IV создал армию опричников, которые и должны были выявлять неблагонадежных бояр, жаждущих поменять престолонаследие на Руси.

Оттого, женившись в третий раз, царь безумно опасался за жизнь новоявленной девятнадцатилетней супруги, именно поэтому перед ее горницами еще за два месяца до свадьбы, когда она переселилась в царский терем, Иван Васильевич приказал поставить охрану, чтобы никто чужой не имел ходу до царицы Марфы.

Закончив с ножом, Мирон убрал его и невидящим взором уставился в противоположную стену, размышляя, как лучше показать определенный удар с уложением на землю противника своему новому ученику, парнишке четырнадцати лет, которого поручили ему месяц назад.

Уже через час невыносимой службы, состоящей только из охраны двери, в которую никто не входил и не выходил, молодой человек прислонился к стене плечом. Стемнело, и в царских хоромах стало совсем тихо. Уже никто не ходил по коридорам, и было пустынно. Служба же Мирона заканчивалась лишь завтра днем. Сильнее привалившись к стене, он расслабился и чуть прикрыл глаза, ощущая, как после многочасовой вечерней тренировки с мечом в монастыре мышцы устали и просили покоя. Он сильнее сомкнул глаза, воображая и вспоминая свое детство, когда матушка брала его на руки и с любовью укачивала на своих коленях, пока он не засыпал.

Проснулся он резко, около полуночи, от некоего дуновения воздуха. Ни шороха, ни звука не было слышно, лишь невнятный порыв воздуха задел его лицо. Распахнув глаза, Мирон осоловелым от сна взором заметил край черной сутаны или плаща, который стремительно скрылся за поворотом коридора. Всего миг – и незнакомец или незнакомка в темном одеянии исчез в темноте.

– Эй! Кто здесь?! – воскликнул низким хриплым ото сна голосом Мирон и, быстро сжав руку на рукоятке ножа, устремился в сторону темного поворота, где только что скрылся человек. Он резко повернул за угол и тут же столкнулся нос к носу с седовласым дворянином. Явно напугав своей горячностью окольничего, следовавшего по терему, Мирон остановился как вкопанный и, удивленно уставившись взглядом на знакомое лицо, выдохнул:

– Батюшка! Это вы?

Дворянин, одетый в длинный, почти до пола темно-зеленый кафтан, вышитый по краям серебряной нитью, в короткие красные сапоги, с окладистой бородой и добрыми светлыми глазами, удивленно посмотрел на молодого человека и сказал:

– Ты это отчего, Миронушка, бегаешь? Тебе, насколько я знаю, велено у покоев царицы стеречь.

Отец Мирона, Иван Михайлович Сабуров, окольничий Ивана Васильевича, состоял в совете Боярской думы и безвылазно находился при царе.

– Батюшка, простите, а вы здесь никого не видели сейчас? – задал вопрос Мирон, заглядывая за спину отца и пытаясь хоть что-то рассмотреть во мраке узкого коридора. Большие свечи, вставленные в железные подсвечники, закрепленные на стенах, находились на большом расстоянии друг от друга и оттого давали мало света. Молодой человек не увидел ничего подозрительного и, не удержавшись, спросил отца: – Некоего человека? В черном плаще?

– Нет, не видел.

– Странно, – задумался Мирон. – Может, мне привиделось спросонок?

– Ох, выдумщик, – с любовью заметил Иван Михайлович Сабуров и, обойдя сына, прошествовал к покоям царицы. Мирон последовал за ним. – Я к царице. Мне поговорить с нею надобно. Царь желает узнать о ее здоровье.

– Да, конечно, проходите, батюшка, – произнес Мирон, поклонившись ему. Он услужливо открыл перед отцом дверь в покои царицы, отметив, что в первой горнице, которая предваряла покои государыни, находятся несколько сенных девок, старица и мать царицы Марфы. Кивнув русой головой в знак приветствия всем женщинам, Мирон быстро закрыл двери, отметив, как отец вошел в спальню царицы.

Старый Сабуров вышел спустя полчаса в хмуром расположении духа, словно о чем-то напряженно размышляя.

– Царица-то совсем плоха, – вымолвил невольно себе под нос Иван Михайлович и, не обращая внимания на сына, прошел мимо него, пробубнив: – Как бы не преставилась она, горемычная…

– Что вы сказали, батюшка? – спросил его Мирон, следя за ним.

Старший Сабуров, как будто очнулся от своих дум и, обратив взор на младшего сына, раздраженно заметил:

– Не твоего ума дело, Мирон. Ты воин царя, вот и неси свою службу, как велено.

– Простите, батюшка.

Окольничий приблизился к молодому человеку, поднял руку и, благословив сына крестным знамением, велел:

– Не забудь на днях матушку проведать. Уж больно она печалится о тебе. Давно ты не был у нас.

– Непременно заеду, – кивнул Мирон. Будучи одним из самых бесстрашных и суровых воинов, Мирон Сабуров в то же время еще с детства до судороги в ногах боялся и уважал своего отца. Оттого с неким благоговением вымолвил вслед родителю, который уже направился по едва освещенному коридору. – Доброго здравия вам, батюшка!

Услышав реплику сына, Иван Михайлович замедлил шаг, а затем, даже не обернувшись, последовал дальше.

Именно в этот момент двери, ведущие в покои царицы, распахнулись, и в коридор выбежала одна из сенных девок царицы.

– Помогите! Помогите! Царице плохо! – заголосила она.

Вмиг обернувшись на истеричные выкрики девицы, Мирон и Иван Михайлович стремительно последовали в спальню Марфы Васильевны.

Нечленораздельный стон царицы вновь наполнил комнату, когда они вошли, и Марфа Васильевна неистово изогнулась на постели, судорожно хватаясь руками за покрывало. За ними в небольшую полутемную спальню вбежали мать царицы и другие сенные девки. Обступив Марфу вкруг, все с испугом смотрели на нее. Светловолосая, белая, словно полотно, царица изгибалась на постели, корчилась в муках и жутко стонала. Ее рубашка и распущенные светлые волосы намокли от пота.

Мирон первым бросился к молодой царице и наклонился над нею, пытаясь рассмотреть и понять, что происходит.

– Что с вами, государыня? – спросил взволнованно он.

Царица провела по молодому человеку невидящим болезненным взором и вновь начала неистово корчиться на постели, словно ее кто-то мучил. Мирон попытался удержать ее, чтобы она нечаянно не упала на пол, с силой схватив за плечи. Она как будто задыхалась и смотрела на него дикими, красными от боли глазами. Лицо и шею царицы покрывали неестественные красные шероховатые пятна, и Мирон невольно скользнул взглядом по небольшим жемчужным серьгам, единственному украшению, которое было на царице. Марфа вновь судорожно скорчилась и жутко прохрипела. В следующий миг она замерла и безжизненно обмякла, упав на постель и прикрыв глаза. На ее губах выступила кровавая пена.

– Отравлена! – выпалил невольно Мирон и отшатнулся от царицы, отпустив ее плечи. Кровавая пена, смертельная бледность и страшные красные пятна, покрывающие ее горло и руки, а также красные белки глаз, которые он увидел ранее, подтверждали его чудовищную догадку.

– Пречистая Богородица! – выкрикнула в ужасе одна из сенных девок.

Мирон перевел взгляд на девицу и невольно заметил сбоку неясный отсвет. Резко повернув голову к подножью кровати царицы, молодой человек похолодел. У постели, в ногах ложа, стояла прозрачная фигура царицы в белых одеждах, с неясными очертаниями. Со спокойным лицом и распущенными волосами, недвижимая, она была похожа на прекрасную статую. Мирон осознал, что это душа царицы и она уже отошла от тела. Понимая, что царица умерла, раз ее душа оказалась отдельно от тела, Мирон медленно выпрямился, уставившись на призрак. Он отметил, что более никто, кроме него, не видит призрак – душу Марфы. Душа царицы обратила на него взор и пропела приятным голосом:

– Проклятый ангел все знает…

Призрак сделал ударение именно на первый слог в слове «проклятый», пытаясь, видимо, уточнить значение слова. Мирон понимал, что, опять же, слова призрака слышит только он, ибо и его отец, и бабы с девицами, которые толпились у постели, стояли, замерев над телом царицы, даже не смотря в сторону призрака. Дикими глазами, взирая на неподвижную прозрачную душу Марфы, Мирон одними губами, чтобы никто не услышал, прошептал:

– Проклятый ангел?

Призрак, душа царицы, медленно кивнул и чуть прикрыл глаза в знак согласия. Привидение быстро развернулось и устремилось прочь, взмыв вверх, и уже через минуту исчезло.

– Преставилась! – громко произнес Мирон и услышал, как окружающие: мать царицы и сенные девки, – истошно заголосили и запричитали. Окольничий Иван Михайлович же замер у изголовья кровати, словно не мог поверить во все происходящее.

– Иван Сабуров отравил царицу! – вдруг дико вскричала старица, которая находилась при матери Марфы Васильевны.

Стремительно развернувшись и вперив убийственный взор в сухую неприятную старуху, Мирон смертельно побледнел.

– Да ты что, спятила, старая?! – прохрипел молодой человек, испепеляя серым взглядом старицу, которая дрожащей рукой указывала на его отца и вся тряслась.

Иван Михайлович стоял с бледным каменным лицом и смотрел на всех окружающих. Ни одно слово не слетело с его уст…

В тот же день окольничий Иван Сабуров, отец Мирона, был арестован. На основании того, что был последним, кто видел царицу до смертельного приступа, Ивана Михайловича обвинили в государственной измене и в отравлении государыни. По указу взбешенного царя Сабурова-старшего заточили в самую страшную тюрьму Москвы, посадив в «каменный мешок», камеру, вырытую в земле, промозглую, влажную и темную. В этом жутком «мешке» человек мог прожить не более полугода, медленно умирая.

Мирона и Василия Сабуровых спасло от опалы и ареста только заступничество старца Радогора, который на коленях несколько часов убеждал царя Ивана Васильевича в невиновности молодых людей и в том, что они не были в сговоре со своим отцом. Лишь благодаря этому, Мирон и Василий остались на свободе. Но по царскому указу им навсегда запретили появляться не только в Александровской слободе, но и перед очами государя.

Ивана Михайловича Сабурова приговорили к пожизненному заточению, и спасти его могло только чудо…

Глава IV. Пес

Москва, Пушкарская слобода

1572 год, 20 мая

– Куда прешь, чумовой! – закричал истошно мужик с телеги, когда вороной жеребец Сабурова почти налетел на серую кобылу, которая тяжело тянула телегу с пушечными ядрами.

Кобыла испуганно заржала, потому что конь Мирона со всей силы лягнул ее копытами по боку. Резко осадив вороного, Мирон пришел в себя. Пребывая в своих мрачных думах, он гнал коня галопом, не разбирая дороги, и не увидел телегу, которая пересекала ему путь. Сабуров проворно отвел своего коня в сторону, пропуская повозку с грузом.

– Прости, сердешный, не заметил, – произнес хмуро Мирон, обращаясь к вознице.

Мужик как-то зло зыркнул на молодого человека и начал стегать кобылу, чтобы та тянула воз дальше.

– Нету управы на вас, душегубов! Псы царские! – выплюнул мужик в лицо молодого человека, проехав на телеге мимо всадника.

Слова его задели Сабурова, но на его душе было так гадко и тошно, что он промолчал, не желая связываться с этим злым мужиком, которому, видимо, не понравился его вид опричника в черном коротком кафтане и темных сапогах.

Телега наконец проехала, и Мирон, потрепав коня по холке, чуть надавил каблуками сапог на его бока и направил вороного дальше в сторону Белого города. Там, в центральной части Москвы, располагались дворы и усадьбы самых родовитых и богатых бояр и дворян. Сабурову предстояла незавидная участь – он должен был сообщить матушке и сестрам о печальной доле, которая постигла отца. Мирон был вторым сыном в большом семействе Сабуровых. Кроме него, отец с матерью родили еще двух сыновей и трех дочерей. К этому времени в живых остались только они с Василием и две сестренки, десяти и тринадцати лет.

Погоняя ногами жеребца, Мирон скакал дальше, невольно взирая по сторонам. Он видел, как практически во всех дворах, простых и побогаче, идет строительство. Зеленые деревья и кустарники, выжившие после страшного пожара, прикрывали некоторые еще не тронутые пепелища, и обозримая картина не была такой плачевной, как прошедшей зимой. Новые деревянные хоромы с теремами и избы красовались уже почти повсюду, и жители города потихоньку втягивались в привычное жизненное русло. Однако окружающие картины навевали на Мирона трагичные и жуткие воспоминания о прошлом годе.

Тогда, в мае 1571 года, на Москву был совершен набег крымского хана Девлет-Гирея. Это был карательный поход с целью захватить ясырей, пленных, которых угоняли в рабство. Царские военные походы царя Ивана IV на Казанское ханство с целью его завоевания и порабощения уже давно раздражали крымских ханов, а долгое отсутствие «поминок» – дани в виде денег и пушнины – вконец разозлило царствующего крымского хана Гирея.

Хитростью обойдя оборонительные русские войска, которые ждали его под Серпуховом, хан Девлет-Гирей со своим сорокатысячным войском приблизился к Москве со стороны Угры, до этого переправившись через Оку. Разбив немногочисленный пограничный отряд воеводы Волынского, крымский хан направился к пригородным посадам и усадьбам, окружавшим Москву. Убивая, грабя и поджигая села и деревни, крымское войско устремилось к городу. К этому времени основные войска русских также ворвались в Москву, обороняя ее. В ходе ожесточенного боя войска хана оттеснили русских. Но к этому времени огонь с окрестных посадов, которые крымские янычары запалили еще ранее, перекинулся на Москву. Деревянный город заполыхал и полностью сгорел дотла за несколько часов. Единственным безопасным местом остался каменный кремль. Бегущие от пожарища горожане, пытаясь укрыться от огня у Москвы-реки, создали страшную давку, в которой погибло множество народу.

Видя полыхающий город, хан Девлет-Гирей решил его не штурмовать, а направился по рязанской дороге домой, по пути опустошая и грабя окрестные земли и уводя за собой многочисленных пленных…

Итогом этого дикого, разрушительного набега крымского хана и чудовищного пожарища стали около сотни тысяч русских воинов, погибших от ран в бою, тысячи горожан, сгоревших и задохнувшихся в пожаре, семьдесят тысяч русичей, угнанных ханом в рабство. В самой Москве трупов было так много, что их скидывали прямо в реку, ибо хоронили только тех, у кого остались родные.

Мирон и Василий Сабуровы в числе опричного войска Василия Темкина также бились с ханскими янычарами, бок о бок с другими русскими войсками. Тот бой был жуткий и кровопролитный. И много часов подряд Сабуровы рубились с неприятелем на Васильевском лугу и окраинах города, но русские проиграли ту битву.

Трагедии и смерти в тот страшный день не обошли стороной и семейство Сабуровых. Старшая дочь окольничего и сестра Мирона и Василия, Ольга, была насмерть зарублена прямо на улице одним из янычар, когда возвращалась из церкви. Боярыня, мать Мирона, с тремя младшими детьми, едва завидев ворвавшихся в город ханских воинов, пыталась укрыться в своей усадьбе вместе с дворовыми людьми. Но, когда начался жуткий пожар, который стремительно захватил весь Белый город, они вынуждены были бежать со всеми горожанами в ближайшее поле. Однако, покидая горящий терем, младший брат Мирона, восьмилетний Данилка провалился в полыхающий погреб и погиб.

Усадьба Сабуровых сгорела не полностью. Остались стены главных хором, потому что были каменными, и еще две каменные хозяйственные постройки. Остальное добро было спалено дотла. Удалось спасти всего несколько лошадей, остальные задохнулись от дыма в конюшне. В живых осталась только половина дворовых людей. Но эти трагедии были не такими ужасными, как во дворах и усадьбах других горожан.

Тот май Мирон страшился вспоминать. Он и Василий винили в смерти сестры и брата себя. Старшие Сабуровы думали о том, что если бы они смогли приехать и защитить своих родных во время набега, то, возможно, Данилка и Ольга остались бы живы. Но время было не повернуть вспять, и оттого утешить матушку и осушить ее слезы оказалось им не под силу. Почти за год она не оправилась от смерти детей, а теперь Мирон ехал к ней с новым трагичным известием о заточении мужа.

Проезжая по одной из улиц, он невольно заметил ватагу мальчишек, которые мучали пса. Короткой веревкой привязав животное за шею к столбу, мальчишки семи-десяти лет стегали его короткими плетками, что-то громко крича. Пес серой масти, довольно большой, пытался увернуться от плетей и жалобно выл, когда кожаные ремни били его по мохнатым бокам. Не в силах смотреть на это изуверство, Сабуров направил коня прямо к мальчишкам.

– А-ну отпустите пса! – выпалил Мирон, подъезжая, и, резко осадив коня, процедил: – Вот поганцы!

Увидев грозного всадника в одеянии опричника, остановившегося рядом с ними, мальчишки перестали быть животное и с испугом посмотрели на Сабурова, который быстро спешился.

– Зачем вы его истязаете? – спросил Мирон, грозно сверкая на них глазами. Пес, угадав передышку, упал на землю, пытаясь отдышаться от боли.

– А это волк! Он куриц хотел украсть! – вымолвил один из мальчишек.

– Какой же это волк? – опешил Мирон, смотря на серого большого пса с темными умными глазами. – А даже если и волк, что с того? Отпустите его!

– Ага, а он опять к нам заберется, – добавил второй.

– Дак, он голодный, поди, дайте ему поесть, и все, – предложил Мирон.

– Нет. Мамка сказала не давать ему ничего и прогнать, – добавил третий мальчишка.

Окатив негодников предостерегающим взглядом, Сабуров обратил взор на пса, который, окровавленный, лежал на земле и тяжело дышал. Глаза пса, умные и большие, молили его о чем-то и вызвали в душе Мирона трепетное чувство жалости к этому существу.

Сабуров знал, что не может взять пса с собой, так как старцы никогда бы не позволили держать собаку в монастыре, но также понимал, что оставь он пса здесь – того просто забьют до смерти. Он не мог отдать животное на расправу этим глупым мальчишкам. Приняв решение, Мирон наклонился и быстрым движением ножа перерезал веревку, которая удерживала животное. Присев на корточки перед псом, молодой человек тихо вымолвил:

– Пойдешь со мной?

Мирон немного владел умением чувствовать и понимать животных и настраиваться на их волну. Этому учил его старец Лесьяр в монастыре. Но высшего совершенства, говорить на языках многих животных, Мирон еще не достиг. Этими знаниями владел в их монастыре только старец Лесьяр. И Сабуров сейчас пожалел, что не уделял должного внимания занятиям по тайному умению – говорить на языке живности. Однако кое-что он все же знал. Оттого протянул к зверю руку и положил свою большую теплую ладонь на загривок пса и, чуть прищурившись, начал мысленно говорить с ним, убеждая его поехать с ним. Мирон осознавал, что пес уличный и наверняка дикий, он вполне мог укусить. Но именно нужное внушение о том, что он его друг, могло успокоить пса и сделать ручным. Непосредственно этим умением Мирон часто пользовался, говоря со своим жеребцом. Он убеждающе и по-доброму смотрел прямо в темные глаза пса и мысленно увещевал.

Пес взирал на него в ответ своими внимательными глазами. Вдруг он дернулся и лизнул вторую кисть Мирона, которая лежала на согнутой коленке молодого человека. Подав голос, пес попытался встать. Но ослабленные израненные лапы подвели его, и он вновь упал на землю. Молодой человек облегченно вздохнул, поняв, что пес согласился идти с ним. Мирон бережно взял его на руки и поднялся на ноги. Выпрямившись, Сабуров направился к своему жеребцу, через плечо кинув мальчишкам:

– Могли бы сделать его своим другом. А вам куска хлеба жалко…

Москва, Саввино-Сторожевский

тайный мужской монастырь,

1572 год, 21 мая

В монастырь Мирон вернулся только на следующий день, ближе к вечеру. Пробыв в тереме у матушки и двух сестриц около суток, он все еще был под гнетущим впечатлением. Плач и слезы трех родных женщин, да еще и вкупе со стенаниями сенных крепостных девиц, были для его психики тяжелым испытанием. Да, Мирон тоже глубоко в сердце переживал за отца и, возможно, даже больше, чем все эти бабы с их слезами, но не показывал этого, стараясь быть сильным и держать разум свободным от жажды мести или необдуманных поступков. Теперь ему надо было сосредоточиться и думать, как помочь отцу, а дома, рядом с матерью и сестрицами, он этого сделать не мог. Почти сбежав из родительской усадьбы сегодня после полудня в монастырь, Мирон наконец-то свободно вздохнул.

Он привез пса с собой. Дворовая знахарка матушки немного полечила его вчера и промыла раны. Но пес до сих пор не поднимался на лапы, и ему явно нужны были уход и еда. Оттого, несмотря на предполагаемое недовольство старцев монастыря, молодой человек все же решил взять пса с собой. Мирон намеревался как можно скорее найти Василия, чтобы он осмотрел страдальца и полечил его своими мазями. У него было всего полчаса до занятий у старца Светослава, который неистово лютовал, если кто-то не приходил или опаздывал на его обучение.

Оставив пса в своей келье, Мирон вышел в боковой правый двор монастыря. Оглядевшись, безразлично прошелся взором по двум дюжинам парнишек лет двенадцати, которые резвились на дворе под руководством старца Онагоста, отвечающего за боевую военную подготовку витязей. Старец Онагост не очень-то походил на старца. Семидесятилетний, моложавый, с сухой невысокой фигурой, с короткой бородой, он был одет в короткий легкий кафтан, штаны и сапоги, без головного убора. Стоял рядом с мальчишками, понукая их окриками и наставлениями. На поясе старца красовался всего один нож, и этого ему было достаточно, потому как Мирон знал, что старец Онагост владеет такими техниками ведения боя, в которых даже безоружным можно выиграть в схватке с несколькими вооруженными противниками.

Мальчишки были новобранцы, которых привезли в монастырь всего два месяца назад. Теперь у них шла игра-бой «стенка на стенку», где каждый отряд из дюжины человек должен был вытеснить своих противников за условную черту, проведенную палкой на пыльной земле. Мальчишки с силой наваливались на противников, нанося удары противоположным бойцам, ударяя только по телу и рукам. Ударять в лицо и бить ногами категорически запрещалось. За это боец выводился из строя, и отряд получал недовольные окрики от старца Онагоста, который руководил всем этим действом.

Мирон знал, что через две недели эти новобранцы будут подвергнуты очень суровому испытанию, называемому «солярный солнцеворот», и лишь несколько из них, пройдя эту проверку, состоящую из нескольких десятков трудных заданий, смогут преодолеть себя и выполнить все, что им будет велено. И только эти несколько получат от волхвов-старцев новое боевое имя и право на дальнейшие тренировки духа и тела в тайном монастыре. А после двухлетней подготовки вступят в ряды их «Волчьей сотни». Сначала учась под руководством более опытного напарника, потом, возможно, и сами станут ведущими.

Многие воины так и оставались запасными или подручными, ибо более определенного уровня мастерства в магии и ратном деле не могли достигнуть. Но они всегда были верными помощниками и союзниками более опытных витязей. Таким оказался, например, его брат Василий, который был старше Мирона на три года, но все же более знал заговоры и травы, чем ратное дело. Оттого именно Мирон, которому едва исполнилось двадцать два года, был вожаком в их двойке, принимал стратегические и боевые решения и очень часто положительный исход боя с нечистью зависел именно от него, Мирона. Однако в битве помощники все же становились сильным подспорьем более опытным воинам. Да, они были менее умелыми, но все же даже самые слабые витязи из «волчьей сотни» на голову превосходили в ратном мастерстве любого царского опричника или стрельца.

Глава V. Волчья сотня

Мирон получил свое боевое имя в четырнадцать лет. До этого он и не знал про тайный монастырь, где воспитывалась сотня воинов-ратников. И ранее несколько лет подряд состоял в дружине у своего двоюродного дяди в Муроме, куда в одиннадцать лет его отправил отец, как буйного и неуправляемого мальчонку, который бредил войной. Под предводительством дяди, умелого витязя, который повидал не одну сечу, Мирон достиг совершенства в бою. Попав же в тайный монастырь, начал заниматься больше своим боевым духом и тайными знаниями, такими, как медитация, гипноз и энергия.

В четырнадцать лет пройдя обряд имянаречения, он получил имя Мечислав, что означало «Славный меч». Его боевое имя знали только трое: брат и старцы Радогор и Онагост. Будучи толковым, выносливым и имея задатки к обучению магическим способностям, Мирон быстро выбился в самые искусные ученики монастыря, став любимцем настоятеля, старца Радогора. Самым таинственным знаниям и умениям Радогор лично обучал только некоторых ратников-волков. В их числе был и Мирон. Уже спустя год Мирон получил свое первое дело по выслеживанию тайных лазутчиков крымского хана и их устранению. Сабуров в числе пяти бойцов с блеском выполнил порученное им задание, разделавшись с дюжиной ханских лазутчиков, и одного им удалось даже взять в плен.

Теперь «Волчья сотня» насчитывала восемьдесят ратников, потеряв в последнем сражении за Москву в прошлом году почти двадцать товарищей. Да, воины сотни могли сражаться сразу с несколькими противниками, в чем была немалая заслуга старцев монастыря, и один ратник-волк стоил нескольких стрельцов или опричников царя, но все же и они понесли потери.

Сейчас в тайном монастыре за обучением и наставлением восьмидесяти воинов следили семь старцев-монахов. Все они были уже в летах, и самому молодому миновало семьдесят. Каждый из старцев владел определенным слоем древних знаний и практических навыков в той или иной сфере и обучал этому витязей сотни. Так же на территории монастыря проживали старый мельник, кузнец и поп.

Пройдя до первой конюшни, Мирон замедлил шаг, высматривая глазами брата Василия. Но его не было видно на дворе. В этот момент к нему подбежал взбудораженный мальчонка, видимо, один из тех, которые чуть ранее бодались «стенка на стенку». И, почти налетев на высокого Мирона, выпалил:

– Мирон Иванович, мы верх одержали!

– Чего кричишь, как сорока? – осадил паренька Сабуров, поморщившись. У Мирона на душе скребли кошки, и детская радость мальчишки раздражала его.

– Простите, – тут же сдулся парень и, подняв глаза на Мирона, который в этот миг оправлял на поясе длинный нож, сказал: – Я бы хотел попросить вас кое о чем, Мирон Иванович.

– Да? – спросил Мирон, бросив взор на парня.

– Все старцы и мудрый Радогор говорят, что вы самый умелый и сильный среди братьев.

– Врут они все, – хмыкнул Сабуров и, вытянув руку, показал парнишке страшный шрам на запястье левой руки и мизинец с отрубленной фалангой. – Был бы умел, не красовался бы таким.

– И все же! – не унимался мальчик, устремив на суровое обветренное лицо Мирона свои ясные голубые глаза. – Мне помощь ваша нужна, вернее, подсказка.

– Да говори уже, не томи, – выпалил Мирон. Мальчик довольно улыбнулся тому, что неприступный суровый Сабуров не только продолжил с ним говорить, но и согласился помочь.

– Через три дня у нас испытания будут в лесу. На этого, как его, – мальчик замялся, подбирая забытое слово. – Ну, лежать надо тайно.

– Пластуна? – помог ему Мирон, прочитав мысли мальчонки. Иногда, когда перед ним была совсем чистая душа, очень часто детская, Мирон мог почти безошибочно считывать мысли. В основном это были люди, которые не умели лгать, и их сознание не покрывалось мутным облаком, которое прятало мысли от проникновения. Именно старец Добран учил сотников этим умениям, а также гипнозу и успокоению духа.

– Ага, на него. А я не знаю, как мне не оплошать, – вздохнул мальчонка.

– И что же, старец Онагост не учил вас, как надобно?

– Учил. И в лес мы с Митькой каждый вечер бегаем, чтоб получилось-то. И грязью обмажемся, и в мох зароемся, и лежим по несколько часов, не шелохнувшись.

– Ну и верно, – кивнул Мирон.

– А он, заяц-то, все равно боится нас и не подходит более чем на четыре аршина. Боится, видать. А нам велено, лежа, как «пластун», ждать, пока проходящий заяц не подойдет, и поймать его! И кто поймает, тот выдержит испытание.

– А…

– А я очень хочу поймать! – выпалил мальчик. – Но никак не выходит. А ведь я хочу, как вы, тоже в сотне быть! Подскажите мне, Мирон Иванович, хитрость какую.

Наклонившись к мальчику, Мирон показал ему рукой приблизиться к его лицу. Паренек чуть привстал на цыпочки, и Мирон шепотом сказал:

– Говорю только тебе, – Мирон знал, что уже назавтра вся ватага парней будет знать эту хитрость. Но Мирон лишь усмехнулся. Все-таки, если эти мальчишки будут знать это все, возможно, в будущем знание спасет им жизнь в бою. – Ты дыхание свое усмири, как будто спишь. Да так, чтобы твой выдох даже траву не шевелил. Глаза не закрывай и смотри в оба. Тело свое, словно вкопанное сделай, чтобы оно срослось с землей, и представь, что ты трава. Тело чуть расслабь, а мысли свои в напряжении держи. Как заяц подойдет, сразу не хватай его, пусть освоится около тебя и травку пощиплет, и только тут и лови его. Да за уши хватай, они у него большие.

Отодвинувшись от паренька, Мирон по-доброму оскалился и вновь посмотрел на двор. Василия так и не было видно.

– Ох, спасибо вам, Мирон Иванович!

Времени искать Василия уже не было, и Мирон быстро направился в свою келью, чтобы переодеться для занятий. Сегодня были учения по энергетической защите у старца Светослава, а Мирону это учение очень нравилось, и он не хотел опоздать на него. Все-таки только некоторые из ратников-волков сподобились проходить данное обучение, только те, у кого выявились к этому определенные энергетические способности. Девяностолетний старец Светослав сам отбирал таких парней и юношей, а потом брал в обучение. Мирон был одним из дюжины таких ратников и очень дорожил этим. Ведь старец, обладая такими сакральными, древними знаниями предков, передавал их им. К сожалению, его брат, Василий, не обладал нужной энергетикой и не имел способностей в этой области тайных знаний.

Мирон едва приблизился к въездным воротам монастыря, как его окликнул один из двух парней, которые разгружали приехавшую телегу с зерном.

– Эй, браток, подсоби! – позвал его парень. Мирон обернулся к нему, и парень добавил: – Петр-то слег у нас в горячке сегодня, а еще двух в царскую слободу вызвали. Мы с Гришкой вдвоем до утра тягать будем, мешки-то.

Понимая, что точно опоздает на занятие, Сабуров все же остановился. Возможно, старец Светослав даже выгонит его взашей, не пустив после опоздания, так уже бывало с другими братьями, но в просьбе парню он не мог отказать.

– Хорошо, Никита, помогу, – кивнул Мирон.

Проворно подойдя к бревнам, лежащим у белокаменного забора, Сабуров начал стягивать с широких плеч черный кафтан, а затем рубашку. Одежда была дюже дорогая, и пачкать ее пыльными мешками с рожью он не хотел. Парни, таскающие мешки, не боялись испачкаться, ибо их облачение состояло из старой заштопанной рубахи и штанов. Оставшись в одних штанах и сапогах, с голым торсом, Мирон устремился к телеге. Прохладная погода не испугала его, так же, как и нахлынувший холодный ветер, и он немого поежился, зная, что сейчас согреется, ведь таскать трехпудовые мешки было нелегким делом. Подойдя к телеге, Мирон бойко взвалил на плечи увесистый мешок и устремился через двор к погребу, куда носили мешки парни.

Дело в том, что слуг и крепостных в монастыре не было. И все работы, будь то на мельнице, на кухне, в пекарне или ткацкой мастерской, исполняли сами братья-волки. Каждому из воинов давалось свое послушание. Монастырь полностью обеспечивал себя, лишь только зерно и овощи закупались в соседнем селе, все остальное необходимое для проживания братья делали сами. Привезенные рожь и пшеницу молотили, пекли хлеб. Шили одежду, разводили кур и уток, делали оружие. Уборка территории и келий монастыря также входила в обязанности братьев. В основном все послушания исполнялись до обеда, а после, когда солнце стояло в зените, начинались различные занятия у старцев. Ближе к вечеру воины сами выбирали себе дело, а после ужина вновь были послушания до самой ночи.

Послушание Мирона заключалось в помощи кузнецу. Бывший воин, хромой кузнец жил при монастыре уже шесть лет. И Мирон помогал ему ковать сабли, кольчуги, палаши, топоры, подковы и другие изделия. Работы было всегда полно, и порой Мирон и Егор Иванович, так звали кузнеца, трудились в кузне бок о бок. Свой палаш Мирон выковал сам, еще два года назад. Легкий, немного более аршина длиной, он был поистине умелым творением. Чуть гнущийся, тонкий, но невероятно прочный, палаш спасал Мирону жизнь, и не однажды. Палаши братья монастыря носили все. Это было отличительной особенностью именно ратников-волков. Длинные копья «волки» в битвах не применяли, из-за неудобства в ведении боя на близком расстоянии.

Мирон влетел на открытую площадку у церкви около пяти часов, опоздав почти на полчаса. Десять ратников-волков уже выстроились в шеренгу на другом конце небольшой поляны, а старец Светослав выбирал тупые стрелы с круглым наконечником из большой корзины, откладывая нужные на полено, лежащее перед ним.

– Ты где шатался, беспутный? – строго спросил старец Светослав, заметив появление Сабурова. Светослав слыл самым ворчливым и вспыльчивым из старцев. Порой даже мог отвесить оплеуху. Остальные шесть старцев редко повышали голос, даже Онагост, который обучал военному делу.

– Я парням помог мешки выгружать.

– Вставай в строй. На подготовку времени у тебя нет. Так отбивай!

Мирон понятливо кивнул и, сразу же встав крайним из одиннадцати, вытащил свой палаш из ножен. Взяв обеими его внизу за рукоять и опустив руки вниз, поставил оружие перед собой острием вверх. Конец палаша оказался на уровне переносицы молодого человека. Эфес и самый кончик клинка были посеребренными, именно это давало необходимый эффект. Мирон сосредоточился и начал концентрировать нужную энергию в кистях рук. Вначале энергия скапливалась в руке, потом передавалась в рукоять палаша, который выступал катализатором, и вокруг оружия начинала образовываться защитная энергия – поле, невидимое простому глазу. Для видения этой энергии дюжина сотоварищей Мирона и он сам почти полгода специально тренировались. А для создания этой защиты, точнее, для успешной концентрации энергии в руке, требовалась определенная разминка, которую как раз и пропустил Мирон.

Уже через минуту старец Светослав начал метать из лука в каждого из ратников стрелы с круглым наконечником. Защитное поле необходимо было создать вокруг палаша и такого размера, чтобы оно выступало за концы клинка не менее чем на пол-аршина. Именно это энергетическое поле защищало от стрел старца. Если поле прерывалось или было недостаточно прочным, стрела пронизывала его и ударялась в грудь ратника, а те были в одних рубахах. Да, такие стрелы с круглым наконечником не были опасны, но сильный болезненный удар оставлял синяк на теле.

Мирон все же успел создать поле и, когда первая стрела старца Светослава достигла его, защита сработала отменно – и стрела, отскочив от его защитного поля, упала на землю. Мирон облегченно выдохнул. Он знал, что старец жаждет, чтобы они достигли в этом совершенства и могли бы поднимать поле мгновенно, едва возникала опасность. Но высшим умением, по словам Светослава, являлся бой, когда воин окутывал себя защитной энергией и в то же самое время бился с противником.

Глава VI. Старец

Прошло четыре дня с того времени, как Ивана Михайловича бросили в «каменный мешок», а Мирон так и не находил себе места. Несколько раз он ездил в тюрьму-крепость, но по указу царя к пленнику никого не пускали, мало того, даже не позволяли передать еду. Ежедневная мука за отца не давала Мирону покоя. Сегодня он встал, когда пропели первые петухи. Попив немного колодезной воды и умывшись, Мирон потрепал по загривку серого пса, который лежал на крыльце, отмечая, что животное почти поправилось. Мази и целебное питье Василия сделали свое дело, и раны Серого, как стал называть его молодой человек, затянулись. Пес немного хромал и не мог еще бегать. Сильный ушиб правой лапы, по словам Василия, не давал животному нормально двигаться, но это было делом времени.

В то утро Мирон прямиком направился в кузницу к Егору Ивановичу и до обеда бок о бок с мастером ковал кольчужные доспехи. На это занятие требовались долгие часы и даже дни. Сначала выковывали длинную проволоку, затем скручивали из нее колечки, а после склепывали концы. На один кольчужный доспех порой уходило до двадцати тысяч колечек. Уже к обеду, когда зазвонил колокол, оповещающий братию о начале трапезы, Сабуров вышел из кузни красный от жара и уставший. Однако ни утренняя тяжелая работа, ни трапеза, ни занятие по успокоению духа и медитации у старца Добрана, совсем не остудили его яростные гнетущие думы.

Мирон нашел Василия на открытой площадке, когда тот упражнялся в метании небольшого топорика в кусок дерева.

– Васятка, опять топор у тебя три разворота делает, – прямо с ходу начал Мирон, приближаясь к брату. – Говорил тебе, два надо. Так ведь и не попадешь лезвием-то, а все палка в чурбан летит.

– И че ты меня учишь-то? – насупился Василий. – Словно старший ты мне!

– Да переживаю я. Что не разрубишь вражину, а оглушишь только обухом-то.

– Слышь, Мирошка, ты не в духе, как я посмотрю, так не задирайся, – заметил наставительно Василий.

– Да все о батюшке думаю, – объяснил Мирон. – А как вспомню матушкины слезы, так вообще тошно делается, оттого что ничего сделать-то не могу! Все сердце по батюшке изнылось. Думаю, как вызволить его из темницы?

– Мне и самому тошно, третий день спать не могу.

– Слышь, Васятка, пойдем, «дуболома» покрутишь мне, хоть отвлечемся немного.

– Ладно, – кивнул Василий и, подхватив топорик, пошел вслед за братом.

Уже час Мирон прогибался и уворачивался от деревянного массивного снаряда. Это был высокий поворачивающийся столб в пять аршин, по бокам которого горизонтально приколочены на различной высоте узкие дубовые бревна. Вращение столба делал Василий, который ходил по кругу вокруг столба, тягая за собой на лямке длинную железную жердь, торчащую из земли. Железный прут соединялся под землей со столбом и приводил его в движение. Василий, идя по кругу, производил впечатление человека, который тянет плуг вместо лошади. Мирон же, стоя на одном определенном месте и, не сдвигаясь даже на аршин, то наклонялся, то подпрыгивал, чтобы увернуться от появляющихся у него на пути деревянных бревен.

– Слушай, Мирон. Я уж версты две вспахал, – через час вымолвил устало Василий, подтягивая на плече кожаную лямку, которая крепилась к железной жерди. Он упорно шел вперед, уже изрядно устав, но видел, что брат, как заведенный, без устали перемахивает и наклоняется, еще ни разу даже не получив удара опасным бревном по телу или лицу. – Устал я. Я ж тебе не конь.

– Да не могу я устать, Васятка. Батюшку вспоминаю, – выпалил Мирон с легкой отдышкой.

– Вечерять пошли, – сказал властно Василий, останавливаясь и стягивая лямку с плеча. – Там и покумекаем. Темнеет уж.

Мирон отошел от снаряда и направился вслед за Василием. Нагнав его, Мирон приобнял брата за плечо и вдруг тихо произнес:

– А ты знаешь, я ведь видел призрака в черном плаще, до того как царица померла.

Тут же остановившись, Василий уставился на брата.

– Как призрака?

– Да так, – добавил Мирон, кивнув. – И вот все думаю, а может, этот призрак царицу нашу и извел?

– Да прям. Что за глупость, – сомневаясь, ответил Василий и снова зашагал дальше. Мирон пошел рядом, замолчав. Когда они почти достигли главной трапезной, Василий сказал: – Я тут все думаю…

– О батюшке?

– О нем-то постоянно. Но еще об одном. Может, мне в Суздаль съездить?

– Зачем это? – поднял брови младший Сабуров.

– Ульяну Ильиничну проведать, – объяснил Василий. – Она сказывала, что ее отец ремесленник по дереву, живет на Кузнечной улице.

– Тьфу ты! – выругался Мирон. – У тебя все одно на уме. Одни девки!

– Не девки. А одна девка, – поправил его Василий.

– И что это сейчас так важно? Сейчас об отце думать надобно, – недовольно сказал Мирон и зашагал дальше.

– Я думаю об отце, – насупился Василий, идя вслед за ним. – А сердцу все равно не прикажешь.

Остановившись, Мирон обернулся к брату и осуждающе посмотрел на него.

– Нет, я все равно не пойму, и что в этой девке такого? – спросил он.

– Не любил ты никогда, Мирон, оттого и не знаешь, как это, тосковать по кому-то.

– Ну и езжай, я с тобой точно не поеду, – отмахнулся Мирон.

– А я и не прошу, – спокойно ответил Василий. – Ты только мою отлучку прикрой. А?

Мирон долго смотрел на брата пощуренным взором. Приятное лицо Василия с живыми карими глазами и темными вихрами было до боли родным и любимым. Но он все равно не мог понять, как это, из-за какой-то там первой встречной девки мотаться почти двести верст туда и обратно, только чтобы повидаться. Нет, он не понимал Василия.

– Ладно, – кивнул Мирон. – Пошли трапезничать. Наверняка Ждан наварил перловой каши с салом. А то мне еще после в банях убирать надо. Я сегодня там за мойщика.

На рассвете следующего дня, когда занималось ярко-оранжевое солнце, Мирон проворно направился в высокую двухэтажную избу старцев. Накануне они долго говорили с братом, и глубокой ночью Мирон принял непростое решение, которое в этот момент казалось ему наиболее правильным. Поднявшись в полутемный терем, молодой человек направился к келье настоятеля монастыря, старца Радогора, намереваясь решить все сегодня же. Едва молодой человек приблизился к келье, как увидел, что она открыта. Он прошел внутрь. Старец Радогор стоял напротив двери и быстро вскинул глаза на молодого человека. В длинном темном монашеском одеянии, с непокрытой седовласой головой, он вызвал у Мирона благоговейный трепет своим пронзительным, горящим взглядом.

– Я ждал тебя, Мирон, – произнес старец.

– Правда? – удивился Сабуров.

– Отчего-то знал, что ты придешь, оттого и посылать за тобой не стал.

– Я хотел поговорить с вами, отче.

– Дверь прикрой, – велел Радогор. И молодой человек повиновался. Старец отошел к окну, отвернувшись от него. Смотря на улицу, Радогор спокойно заметил: – Видел, ты пса приблудного привел.

– Отче, он не будет мешать, – воскликнул порывисто молодой человек. – Он даже не лает. Болеет он, едва не помер. Позвольте, он будет в моей келье жить.

– Не дело это, – сказал строго Радогор, так и не поворачиваясь к молодому человеку и смотря в окно.

– Привязался я к нему, отче. Он хоть немного радости мне приносит, – не унимался Мирон.

Радогор долго молчал и лишь через некоторое время повернулся к молодому человеку и разрешил:

– Хорошо, пусть живет.

– Благодарствую, отче! – выпалил Сабуров довольно. Но тут же, нахмурившись, добавил: – Только недолго мне осталось жить в монастыре.

– Вижу, ты хмур, – заметил старец. – Ты не должен отчаиваться.

– Как же быть, отче? Если отца обвиняют в измене и приговорили к мучительной смерти?!

– Я как раз хотел поговорить с тобой об одном деле, – тихо сказал старец, но Сабуров перебил его:

– Мне нужна свобода. Я хочу уйти с царской службы.

– Отчего же? – спросил строго старец.

– Я нужен теперь отцу. Должен оправдать его! И найти истинных убийц царицы.

– Да, это твой долг, Мирон. Однако послушай меня, – начал увещевательно Радогор.

– Вы будете меня отговаривать, отче. Но я не стану вас слушать! Я уже все решил! – порывисто заявил молодой человек.

– Ты самый искусный и уникальный витязь «волчьей сотни», сынок, – заметил Радогор печально. – Мне будет жаль, если ты уйдешь со службы.

– Зачем мне эта служба, ежели государь не хочет оправдать моего отца?

– Послушай…

– Что слушать? Я не хочу служить царю, который так жесток с нашим родом. А мы ведь верой и правдой – и батюшка, и мы с братом – служили ему. А он, негодный, только крови нашей жаждет, видимо!

– Замолчи! – в ужасе прикрикнул на него Радогор. – Услышат. Потом пожалеешь, что так говорил.

Как-то весь сжавшись от окрика старца, Сабуров замолчал, поджав губы, и устало бухнулся на лавку, стоящую сбоку. Обхватив ладонями виски, молодой человек опустил буйную светло-русую голову на грудь и прошептал сам себе:

– А что ж делать, ума не приложу…

Медленно приблизившись к Мирону, старец встал над ним и, будто у непослушного дитя, спросил:

– Уйдешь со службы, что делать будешь? Ты ведь воин.

– Наймусь к какому-нибудь боярину беречь добро.

– И что, как пес, будешь зерно сторожить? – опешил Радогор. – Я не затем тебя столько лет полировал, словно яхонт самоцветный, чтобы ты вот так свои тайные умения и уникальное мастерство витязя в грязь закинул.

– Красиво вы говорите, отче, – отозвался хмуро Мирон, поднимая голову. – Только проку нет в том.

– Послушай меня, сынок. Я научу тебя, как отцу твоему помочь, – сказал тихо Радогор и сел на лавку напротив молодого человека. – Дело одно есть. Трудное и опасное дело. Оно лишь тебе под силу, так я разумею. Вот и попомни мое слово, если справишь его, как надобно, заслужишь почести у царя-батюшки.

– Служил я ему уже и кровь за него не раз проливал. И что же? Теперь даже на порог своих хором меня не пускает, а отца родного в «каменном мешке» держит! – раздраженно заявил Мирон и отвернулся от старца.

– А ты не горячись, – наставительно и спокойно велел Радогор. – Вот я и думаю, что должен ты свое недовольство да злость в дело это трудное вложить. Если добудешь для царя, что ему надо, он враз твоего отца пожалеет и выслушает, а может, и помилует. Вижу это. А ты знаешь, будущее не особо скрыто от моих глаз.

Старец замолчал, по-отечески тепло взирая на молодого человека. Мирон также молчал, отвернув лицо чуть в сторону и упорно смотря в сторону окна. Настойчиво созерцая профиль Сабурова, Радогор невольно остановил взгляд на неприятном шраме, который пересекал лицо Мирона от виска до подбородка, нарушая поросль короткой густой бороды. Шрам был давний и почти белесый, но все же портил и без того строгое, жесткое лицо Сабурова. Старец видел внутреннюю борьбу, которая шла в молодом человеке, тот явно не мог разобраться в себе. Старец терпеливо ждал, надеясь на мудрость и умение найти единственно правильное решение, которые всегда были присущи Мирону.

Перебирая все слова старца Радогора и мучительно размышляя, Мирон чувствовал, что голова начала гудеть. Он не знал, как поступить. Когда пришел в монастырь, он сразу же отдал свою судьбу и жизнь в руки старцев. И тогда он не боялся и знал, что старцы Радогор и Добран верно выбрали и утвердили его жизненный путь. Путь воина, который несет свет и спокойствие в мир. А теперь он стоял на распутье и боялся смотреть в будущее. Боялся того, что отец сгниет заживо за решеткой, и он ничего не сможет сделать для его спасения. Для человека, который подарил ему жизнь. И Мирон знал, что если отец умрет в тюрьме, то в его сердце навсегда поселится затаенная горечь, которая будет отравлять ему жизнь. В какой-то момент Мирон медленно повернул голову к Радогору и глухо спросил:

– Какое дело-то, отче?

Чуть прищурившись, Радогор в очередной раз отметил про себя, что отлично знает своего ученика и может заставить его выполнить приказ царя. Потому что государь жаждал получить желаемое как можно скорее.

– Вот и хорошо, сынок, что одумался. На днях я был у государя, – начал старец. – И он поведал мне одну тайну. Не знаю, откуда Ивану Васильевичу известно про это стало, но он очень хочет отыскать некую волшебную вещь.

– Волшебную? – опешил Мирон. – Что за сказки?

– Ты слушай. Не сказки это, как и то, что владеет этой вещью нечисть, а может, даже и нежить потусторонняя. Это неведомо. Знаю я только, что давным-давно некий рыцарь из Франции привез одну древнюю Чашу сюда, на нашу землю и спрятал ее у местной нечисти. А нечисть та пообещала схоронить Чашу на века, пока некие колдуны-чародеи из братства Храма не потребуют ее обратно.

– Чаша?

– Да. Некая Чаша Грааля. Последние три дня, как мне стало о ней известно, я пытался найти об этой Чаше хоть что-то в древних книгах. И думается мне, что эта Чаша проклятого Ордена французских тамплиеров, которых сожги на костре, еще двести с лишним лет назад.

– И что, царю нужна эта Чаша?

– Он жаждет ее получить. И обещает сделать многое для того, кто добудет ее.

– Почему именно я должен ее искать? – нахмурился Мирон, совсем не желая браться за это мутное и непонятное дело.

– Думается мне, что нечисть просто так ее не отдаст. Ибо побоится потерять свое могущество, ведь наверняка темные колдуны-франки заключили с нашей нечистью договор. Иначе не стали бы упыри наши прятать ее у себя. А ты единственный, кто может попытаться ее добыть. Если тебе не под силу это будет, то другим братьям и подавно. А если не добудем Чашу эту, царь очень осердится. Он мне даже пригрозил, сказал, что сомневается в нашей верности ему и в том, нужен ли наш монастырь.

– Вот как? Так, может, ему самому нежить по болотам поискать? – выпалил Мирон. – Или пусть вурдалаки по полям скачут и кровь из людей сосут?

– Мирон, замолчи. Крамольные слова говоришь. Вот добудешь Чашу и царь увидит, чего мы стоим, да и за отца сможешь попросить.

– Интересно, и чем же эта Чаша так волшебна? – задал вопрос Сабуров.

– Царь не сказывал. Но вчера в древней книге я вычитал, что может Чаша эта древняя подарить богатства и славу и даже бессмертие своему владельцу.

– Ого! Сразу и бессмертие. Тогда точно надо искать ее, – усмехнулся Мирон.

– Ты что зубоскалишь, Мирон? – недовольно нахмурился старец Радогор.

– Простите, отче, само вырвалось, – потухшим голосом сказал Сабуров и уже более спокойно добавил: – Но у какой нечисти ее искать? И вообще, как Чаша то эта выглядит?

– Мне неведомо ее обличие. Но царь сказывал, что в полночь, если Чашу поставить под лунный свет, она начнет переливаться радугой. Только так и проверить.

– Ясно.

– Известно также, что нечисть, которая прячет Чашу, объединилась в некую шайку «Тайный схорон».

– «Тайный схорон»? – уточнил Сабуров. – Это хоть что-то. Только вряд ли нечисть и нежить будет на лбу у себя клеймо ставить, что состоит в «схороне» этом. Не пойму, какую нечисть искать-то, у которой Чаша?

– Единственное, еще ведаю, что один из колдунов или упырей этих обитает в посаде, что Сергиевым зовется, в семидесяти верстах к северу от Москвы. Так царь сказал. Помню, как по молодости я бывал в том посаде и слышал, что живет там некий старый воевода, который в свое время был обвинен в казнокрадстве – и вырвали язык у него за это и отстранили от службы. Так вот, когда я в посаде том находился, тот воевода уже совсем старый был и жил на окраине. А все людишки того селения боялись даже смотреть на его дом с черными ставнями. Поговаривали, что старый воевода связался с темными силами и каждую ночь из-за ограды его дома слышны глухие стоны. Еще тогда я подумал, что воевода тот колдун. Но теперь царь, как сказал, что один из «схорона» живет в Сергиевом посаде, так я и думаю, что это он. Так что, сынок, тебе оттуда надо начать поиски.

– Благодарствую, отче. Туда и отправлюсь.

– Доброй дороги. Надеюсь, найдешь ты Чашу эту и добудешь перед царскими очами прощение для батюшки.

– Завтра поеду. С Василием, – кивнул Мирон, вставая.

– Может, тебе еще кого в помощь надо?

– Да нет. Что ж мы с одним колдуном не справимся?

– Ну, тебе виднее, сынок…

Глава VII. Сергиев Посад

Москва, Саввино-Сторожевский

мужской тайный монастырь,

1572 год, 25 мая

Светало. Облачившись в удобную одежду: в короткий темный кафтан, штаны и легкие сапоги, – Мирон умелым движением надел перевязь, на которую крепился палаш и нож. За спину он перекинул бердыш, острием вверх. Попив перед дорогой лишь колодезной воды, он надел невысокую шапку из темного сукна и направился к двери. Но у выхода ему загородил путь Серый, который встал перед дверью. Чуть оскалив зубы, пес один раз гавкнул и уставился на Сабурова настойчивым взором темных глаз.

– Ты, Серый, со мной хочешь? – спросил удивленно Мирон. – Нет, так не пойдет.

Пес не сдвинулся с места и, видимо, не собирался отходить. Василий выходил пса снадобьями и мазями, и тот уже бегал, но все равно немного прихрамывал на одну лапу. Пес оказался на редкость умным. Он никогда не лаял и понимал все с полуслова.

– Отойди, говорю. Все равно не возьму с собой.

Пес имел упертый нрав, прямо как сам Мирон. Спустя несколько минут, не выдержав, Сабуров присел на корточки рядом с ним.

– Ну, ты что, друг? – вымолвил он, гладя по загривку пса. – Я ведь на дело еду. Как там будет, не знаю. А ты болен. Разве ты сможешь мне помочь больной?

Пес немедля снова подал голос. И Мирон понял, что он действительно хочет помочь. Итак, Серого он все же взял с собой.

Русское царство, Сергиев Посад

1572 год, 25 мая

Провинциального городка они с Василием достигли после полудня. Пес бежал всю дорогу сам, чуть прихрамывая, но не отставая. Чтобы он успевал, Мирон вел коня медленной рысью. Оттого в посад они въехали, когда улицы были полны народу. Зная имя наместника селения, Сабуровы останавливались пару раз, спрашивая у местных людей, как им найти усадьбу боярина Адашева.

Расположенный вокруг Троице-Сергиева монастыря посад разрастался с каждым годом. Уже насчитывая почти триста дворов, он занимал обширную местность, где жили пахари, купцы и просто служивые люди. Изначально в округе селились лишь отшельники и иноки, но затем, в начале шестнадцатого века, сюда потянулись и мирские жители, которые обеспечивали монастырь кожами, железом, конями и другой утварью. Теперь в посаде, стоящем на зеленых покатых холмах вокруг неприступных монастырских стен, кипела бурная жизнь и торговля.

Сабуровы без труда отыскали усадьбу боярина Федора Адашева, поскольку она стояла на главной улице, на самом высоком месте. Их пустили на двор, и мужик, одетый в старенький кафтан василькового цвета, провел молодых людей в передние палаты хором. Шепелявя и угодливо улыбаясь, старый слуга осведомился:

– Как о вас доложить, господа пригожие?

– Братья Сабуровы из опричного приказу, – коротко сказал Василий, постукивая плеткой по бедру.

– Будет доложено. Обождите здесь, господа хорошие, – кланяясь, ответил слуга и быстро засеменил к выходу из горницы.

Только через полчаса в комнату, где ожидали молодые люди, вошел боярин в домашнем длинном кафтане пурпурного цвета и простых сапогах без украшений.

– С чем пожаловали, люди царские? – спросил боярин Адашев Федор Григорьевич, сверкая глазами и явно предчувствуя дурные вести из Москвы. Сабуровы переглянулись, отмечая, что боярин явно напуган их визитом, но вида он не подавал.

– Опричники мы, из сотни волчьей, – объяснил Мирон. – По указанию государя нечисть ловим и изводим. Где такая водится. Наслышаны мы, что в вашем посаде некий колдун завелся, который людей пугает да козни свои строит.

– Ох. Как говорите, вы зоветесь? – выдохнул Адашев с облегчением.

– Мирон и Василий Сабуровы, из волчьей сотни.

– А, что-то слыхивал. Так вы, братцы, нечисть ищите?

– Да. Хотим вам помочь. Есть же у вас колдун, воевода бывший? – сказал Мирон.

– Ох! Вы прямо как в воду глядите! И как вовремя приехали, – довольно вымолвил боярин. – Только вчера у меня хлебопашцы были. Всю душу мне вымотали. Заладили, что колдун этот им рожь губит, и все! И так каждый год!

– Вот про него, колдуна, я и говорю, – кивнул Мирон.

– Может, вы голодны? – предложил Адашев. – Пройдите в трапезную горницу. Отобедаем. А там и поговорим за чарочкою.

С сердца боярина упал тяжелый груз, ибо с перепугу он подумал, что опричники приехали его арестовать. А они, оказывается, по душу колдуна явились, который уже который год наводил страх на всю округу. Это весьма обрадовало боярина, и он почти час сидел за дубовым столом, заставленным щами, соленьями и булками, и все пытался налить молодым людям некоего заморского вина, чтобы порадовать и задобрить их.

– Не пьем мы вина, благодарствуем, Федор Григорьевич, – уже в пятый раз повторил твердо Мирон, наливая себе в деревянную чарку холодного квасу из глиняной расписной крынки. Сабуров прекрасно знал, что после вина сознание и дух его помутнеют, и он не сможет мыслить разумно. А им еще колдуна искать надобно было. – Вы лучше расскажите нам про колдуна вашего. Знаем мы, что он воеводою раньше был, да его и разжаловали за казнокрадство.

– Так и есть, – кивнул Адашев, подливая себе вина, и добавил: – Давно это было, почитай, уж сто лет минуло.

– Как сто лет? – опешил Василий.

– И этот воевода до сих пор жив? Сколько ж ему лет? – поддержал брата Мирон.

– Явно больше сотни, – тихо сказал боярин, словно боясь своих слов. – Я еще мальчонкой был, а его уж колдуном звали, и жил он на отшибе в доме с черными ставнями. А теперь мне уж шестьдесят минуло. А этот колдун все не помрет. Явно водится с темными силами. Не может простой человек столько жить.

– Расскажите подробно, что еще знаете о нем? – попросил Мирон.

– Еще в том веке, при царе Иване III, его поймали за то, что он царскую казну воровал, да и плетьми высекли и язык отрезали. Потом, правда, выпустили из застенка, но он уж более на службу царскую не вернулся. Жил один, бобылем на окраине. А потом вообще исчез из города. А сейчас один раз в неделю появляется у купца Шелякина и заказывает у него снедь всякую для пропитания. А еще говорят, что он поля с зерном портит. То зерно, что растет на западных полях, какой год засеваем, а оно то под солнцем сгорит, то водой его затопит. Явно колдовство черное. Люди сказывают, именно там колдун обитает. Только жилища его никто не видел. А еще на этих полях иногда крестьяне пропадают. Никто их найти не может, ни живыми, ни мертвыми. Может, на них колдун порчу наводит и в свое логово утаскивает?

– Так арестуйте колдуна этого, за чем же дело стало? – предложил Василий.

– Не могу.

– Отчего же? – удивился Мирон.

– Опасаюсь я, – опять тихо и боязливо произнес Адашев. – Он того наместника, который ему язык отрезал, проклял! И семья-то наместника потом вся сгинула. Кто сам помер, кого убили. Все за десять лет померли. У нас в посаде все об этом знают. Вот я и боюсь. А вдруг он порчу и на мое семейство наведет? А у меня семеро ребятишек.

– Что за бред? Пошлите туда солдат, и дело с концом, – не выдержал старший Сабуров.

– Ага, пошли! Все боятся, и никто туда идти не желает. Проклятья боятся! – объяснил боярин.

– Да, тяжело тут у вас, – подытожил речь боярина Василий.

– И где живет этот колдун? – спросил Мирон, не опасаясь каких-то колдовских проклятий, ибо от старца Невзора, который обучал их бороться с потусторонней нечистью, он знал несколько обережных заговоров, чтобы защитить себя от темных посылов нечисти.

– Не знаю, – искренне пролепетал Федор Григорьевич.

– Как не знаете? – удивился Мирон. – Вы же сказывали, что он в городе появляется.

– Ну да. По пятницам. У купца Шелякина. А люди купца-то ему через два дня все привозят и в условленном месте у леса оставляют. А где живет этот колдун, никто уже лет тридцать не видел. Раньше, когда он воеводой был, так на Земской улице жил. А теперь не ведаю.

– Погоди, боярин, как же он приходит и у купца заказ делает? У него же языка нет, – спросил Мирон, ничего уже не понимая.

– Да. Не должно быть языка. А он все же говорит. Видать, снова язык вырос.

– Это как так? – опешил Василий.

– И я говорю, бесовщина, – округлив глаза и перекрестившись на красный угол с иконами, боязливо выпалил Адашев.

– Погодь, – начал опять Мирон. – Он приходит в город, а затем уходит. Что ж не последили за ним, куда он девается?

– Следили. Но он в чащу уходит, а потом пропадает. Сколько ни посылал я людей, не могут мои стрельцы его берлогу найти.

– Дак они, поди, так оружием бряцают, что все птицы улетают, не только колдун, – заметил ехидно Василий.

– Уж не знаю, что вас так забавляет в этом, Василий Иванович, но люди-то наши напуганы как, просто жуть. И землепашцы мне житья не дают. Вот бы у вас получилось с ним справиться и арестовать колдуна-то этого. А еще лучше убить, чтобы он порчи не успел навести. А то живой, в застенке, он более опасен. Колдовать может.

– Вас послушать, это прям не человек, а привидение какое-то. Дома не найти, куда уходит – неведомо. Еще и порчу наводит, – сказал Мирон.

– Так и есть. Привидение, только гораздо страшнее.

– Хорошо. Вы сказали, колдун по пятницам в посад приходит?

– Да.

– Сегодня среда. Вот в пятницу и будем его ждать. У дома купца вашего Шелякина, – твердо заметил Мирон. – И еще, будьте добры, грамоту мне справьте, по которой мы арестовать его сможем.

– А может, все-таки его по-тихому, ну… – намекнул боярин на расправу над колдуном.

– Нет, – отрезал Мирон. – Не дело это просто так человека губить, даже если это и колдун, – сказал младший Сабуров. – Сначала разобраться надо. Может, он и не виноват ни в чем?

Итак, Сабуровы остались жить у боярина в хоромах. Им выделили небольшую горницу в северной части дома. Ели они вместе с Адашевым и его тремя сыновьями. Весь день Мирон и Василий проводили в ближайшем лесу, тренируясь в ратном деле между собой и дожидаясь пятницы.

Еще на заре, в пятницу, в тот день, когда должен был появиться колдун, Мирон и Василий заняли свои наблюдательные посты у соседствующих с домом купца изб. Они сидели – один у старой бабки в сарае, второй у поленницы – почти до обеда, когда на улице появился колдун. Не узнать его было невозможно. Одетый в длинную черную пыльную рясу наподобие монашеской, без головного убора, с длинной черной косматой бородой, он медленно шествовал по многолюдной улице, опираясь на палку. Люди шарахались от него в стороны. Едва он зашел к купцу в лавку, Мирон сделал знак рукой Василию, который сидел напротив. Молодой человек кивнул в ответ, и, когда спустя четверть часа колдун вышел, Василий обождал и только потом последовал за ним. Мирон же проследил, чтобы Василий отошел на довольно большое расстояние и, потрепав Серого за ухом, проворно поднялся в лавку купца на несколько мгновений, а затем последовал вместе с псом за Василием. Братья разделились специально, так как двоих преследующих колдун мог заметить быстрее.

Василий шел за колдуном на довольно большом расстоянии. Он не знал, видит ли его колдун или нет, но старался слиться с посадскими людьми. Когда колдун вышел из города и направился тропой через поле, Василий осознал, что более следить за ним не удастся, ибо на открытом месте тот мог легко заметить преследователя. Василий остановился у крайнего забора, следя издалека за удаляющимся колдуном и ожидая брата. Вскоре появился Мирон и Василий бросил ему:

– Не пошел дальше. Точно увидит меня и сгинет куда-нибудь.

– Верно сделал. По следам найдем, – кивнул Мирон.

Он вынул из-за пазухи пустой мешочек и, наклонившись, дал понюхать его Серому, который стоял рядом. Мешочек был из-под серебряных монет, которые оставил колдун купцу. Последние два дня, что они провели в посаде, Мирон ежедневно по несколько часов кряду учил Серого брать нужный след. Сообразительный пес, вспомнив недавние уроки, тут же гавкнул и устремился в сторону леса, выслеживая следы колдуна. Сабуровы последовали за животным и, наверное, час петляли по лесу, а затем вышли на огромное поле, которому не было видно ни конца, ни края. Земля здесь была заброшена и явно не пахалась много лет. Пес вдруг потерял след и завертелся на одном месте. Остановившись и оглядываясь, молодые люди пытались понять, где находятся. Вокруг было пустынно. Только пустое поле с едва пробивавшейся травой и вдалеке лес.

– Смотри, вон там! – выпалил Мирон. Василий согласно кивнул, также заметив невысокий частокол на окраине поля. Они приблизились и остановились в пятидесяти шагах от него. Частокол оказался в четыре аршина высотой, и за ним не было видно строения. Едва различимая калитка с замком находилась впереди них. Они остановились, чтобы решить, что делать дальше.

– Я вот думаю, если у колдуна правда есть эта Чаша, это объясняет, почему он так долго живет, – заметил Мирон, обернувшись к брату. – Ведь отче Радогор сказывал, что Чаша может подарить бессмертие.

– А язык-то ему тоже Чаша вырастила? – усмехнулся Василий.

– Это уж мне неведомо, – пожал плечами Мирон, оправляя за спиной бердыш, чуть съехавший набок от быстрой ходьбы. – То ли Чаша, толи силы темные.

– И теперь что, Мирон? – спросил Василий, смотря на высокий частокол, срубленный из сосновых бревен.

– Идем, – велел твердо Мирон.

Проворно направившись к калитке, Сабуровы прошли не более десяти шагов, как вдруг земля задрожала у них под ногами.

Мирон лишь услышал глухой вскрик брата и, резко обернувшись, заметил, что Василия нет рядом. Замерев на месте, Мирон увидел сбоку, перед своими ногами пропасть. А точнее, глубокую яму, которая разверзлась под ногами Василия. Стремительно наклонившись, Сабуров увидел, что Василий лежит на земле на дне, на семиаршинной глубине и не двигается. Его висок и волосы были в крови. По краям ямы, на половине пути вниз торчали дубовые бревна, о которые, видимо, падая, ударился головой Василий. Наверняка специально сделанные для того, чтобы попавшийся потерял сознание.

– Вот напасть! – выругался Мирон и вздрогнул, так как бревна в яме вдруг задвигались.

Уже через минуту они ушли в земляные края, исчезнув, а сверху вылезла железная решетка, закрывающая упавшему путь к свободе. Мирон остолбенел, понимая, что колдун расставил капканы у частокола, а они, как глупые юнцы, попались. Он видел, как брат лежит внизу земляной ямы, не двигаясь, и понимал, что достать его будет непросто. Рядом залаял пес, также склонившись над ямой.

– Не бойся, Серый. Сейчас, – выпалил Мирон, понимая, что брата надо немедленно вытащить.

Осторожно обойдя яму по контуру, он встал в безопасное место, с той стороны, с которой они пришли. Ухватившись руками за железные прутья решетки, молодой человек попытался выдернуть их из земли. Но прутья были прочно вклинены в землю и не двигались. Мирон нахмурился и понял, что без силовой магии здесь не обойтись. Ощущая, что его существо полно энергией, Сабуров чуть прикрыл глаза и сосредоточился. Уже через несколько минут он ощутил в руках огненный поток и силу, как учил его старец Светослав, и со всей мочи дернул. Решетка выскочила из земли в одном месте и поднялась. Мирон немедля напряг руки и вновь дернул. Через минуту он откинул железную решетку в сторону, осматривая сверху все такое же недвижимое тело Василия.

Быстро измерив глазами глубину, Мирон повис на руках на краю ямы и спрыгнул вниз. Умело приземлившись рядом с ногами брата, он приложил руку к горлу Василия. Тот был жив, только без сознания. Кровь из его раны на виске уже перестала сочиться. Облегчено выдохнув, Мирон вытащил из заплечного мешка веревку и короткий топорик. Без промедления привязав веревку к топорищу, выкинул его вверх, чуть закрутив, и острие, застряв в мягкой почве на поверхности, замерло. Натянув веревку, Мирон проворно открыл перевязь, которая удерживала оружие и, вытянул ее сильнее, а затем пристегнул ею тело неподвижного брата к своей груди. С силой подтянувшись несколько раз по веревке на руках, он вытянул Василия из ямы и осторожно опустил брата на едва пробивавшуюся весеннюю траву. Василий так и не приходил в себя. Серый был уже рядом и начал лизать лицо Василия. Мирон повернулся к псу и, оправляя перевязь с оружием и скручивая веревку, велел:

– Оставайся здесь с ним, Серый. Я один пойду.

Сабуров понимал, что ждать, пока Василий придет в себя, времени нет, и он должен, видимо, один пройти в логово колдуна.

Пес внимательно посмотрел на него и сердито зарычал.

– Нет. Ты ему более нужен. Охраняй, – скомандовал Сабуров.

После этих слов пес как-то скис, улегся рядом с Василием и замер.

– Вот и молодец, – кивнул Мирон, окидывая взором частокол с широкими неказистыми бревнами, стоящий впереди. Пройти оставалось всего шагов пятнадцать, но Мирон чувствовал, что ловушка была не одна. Медленно приблизившись к краю уже открытой ямы, он присел на корточки. Приложив руку к земле, сосредоточился. Слева от ямы, куда провалился Василий, чуть сбоку он ощутил пустоту. Поняв, что это очередной капкан, Мирон быстро надавил на землю в нужном месте и отскочил. Почва слева провалилась, и он криво усмехнулся:

– Все явно, колдун.

Между ямами образовался узкий проход в полсажени шириной. Но этого Мирону оказалось достаточно. Видя перед собой калитку в частоколе, он, осторожно ступая по узкой земляной тропе между ямами, достиг калитки. Довольно выдохнув, он едва прикоснулся к частоколу рукой, и тут земля под его ногами вновь зашевелилась.

Испуганно озираясь, Мирон подумал, что сейчас сам провалится в яму, но увидел, как высокий частокол, который сотрясал землю, зашевелился и начал подниматься. Калитка также потянулась вверх. Когда бревна остановились, Мирон, уже окончательно помрачнев, угрюмо окинул взглядом пятнадцатиаршинную высоту частокола. Сосновые бревна замерли и более не шевелились. Мирон понял, что такой забор преодолеть обычному человеку примерно в два с половиной аршина ростом невозможно. Но он не был обычным.

– Ладно, колдун, – процедил Мирон. – Это меня тоже не остановит.

Глава VIII. Колдун

Смотря на высоченные колья-бревна, он вновь снял заплечный мешок и достал оттуда определенную веревку. Она была тонкой в два пальца толщиной, но очень длинной, почти семнадцать аршин. Затем, из тула он вытащил железную стрелу. Их Мирон носил на всякий случай. Он редко ими стрелял, ибо они были тяжелы. Но всегда выручали его в таких случаях, как сейчас. Привязав веревку к оперенью, он достал лук и со всей силы выстрелил вверх. Когда железная стрела перелетела частокол, Сабуров резко натянул веревку, и железное острие врезалось в дерево с другой стороны. Чуть подергав веревку, молодой человек убедился, что стрела крепко вошла в дерево. Мирон огляделся и, не заметив никого, кроме лежащего на земле Василия и Серого, сидящего рядом с ним, начал взбираться по веревке вверх, подтягиваясь на руках.

Через четверть часа, практически достигнув верха частокола, он ощутил, что веревка начала подозрительно сползать. Инстинктивно чувствуя опасность, Мирон, повиснув на одной руке, второй стремглав вытащил из тула еще одну железную стрелу и со всей силы всадил ее в дерево рядом. Стрела вошла как в масло, и Сабуров ухватился за нее рукой. В этот момент веревка начала падать назад, поскольку первая стрела, пропоров древесину, выпала. Мирон едва успел схватить падающую веревку, повиснув на руке, держась за железную стрелу. Он замер и прислонился лбом к дереву, понимая, что был на волосок от падения и вполне мог разбиться об землю.

Но времени на раздумья не оставалось. Собравшись с духом, молодой человек намотал веревку на руку и вытащил из тула третью железную стрелу. С силой выдохнув, он чуть подтянулся и всадил третью стрелу в дерево на аршин выше второй стрелы, на которой висел. Перехватившись рукой за третью стрелу, он опер колено о вторую стрелу и, достав четвертую железную стрелу, всадил ее еще выше.

Удерживая равновесие, он подтянулся и перехватился снова, уже опершись ногой о нижнюю стрелу, а коленом о вторую. Держась рукой за верхнюю стрелу, он вновь подтянулся на руках и ухватился за край частокола. Проворно взобравшись на него, он уселся между кольями. В этот миг забор вдруг снова зашевелился, и Сабуров что было силы вцепился в заостренную часть ближайшего бревна, обхватив его руками. Частокол стремительно начал опускаться, с диким воем раскачиваясь и врезаясь в землю. Спустя пару минут бревна остановились, возвышаясь всего на четыре аршина над землей. Мирон, который с силой держался на этом подвижном заборе, чтобы не упасть, вновь выругался:

– Вот окаянный! Да сколько можно!

Чувствуя, что частокол вроде не движется, молодой человек спрыгнул с забора на траву с другой стороны, во двор колдуна, видя впереди невысокую покосившуюся избу. Поспешно сделав несколько шагов, он резко остановился, потому что невольно наткнулся взором на сидящего на завалинке седовласого старика в темных одеждах. Быстро направившись к нему, Мирон громко спросил:

– Это ты колдун?

Старик не ответил и даже не посмотрел в его сторону. Мирон приблизился к старику, видя, что он не похож на колдуна, которого он видел в посаде. Старик сидел неподвижно и смотрел перед собой невидящим взглядом. Он казался чуть прозрачным. Молодой человек глухо выдохнул, понимая, что перед ним призрак или дух. Сабуров сделал еще пару шагов к избе, не обращая внимания на старика и, дернув ручку, распахнул дверь. Вдруг прямо на него вылетели пугающие кричащие твари в виде зубастых птиц, прозрачные и большие. Мирон пригнулся. Но они как будто пролетели сквозь него. Поняв, что это тоже привидения, он, выдохнув, наконец вошел в избу.

Здесь царил полумрак и слышались голоса. Пройдя крытые сени, Сабуров увидел две закрытые двери. Одна, довольно странная, вся тряслась и переливалась. Поняв, что это очередное привидение, Мирон толкнул с силой вторую дверь. Войдя в просторную горницу, он вмиг замер. Изба была наполнена привидениями. В основном они находились у стен, полупрозрачные, разного размера, похожие очертаниями на людей, они тихо причитали разными голосами. Некоторые смотрели на него, некоторые размахивали прозрачными руками, а некоторые летали по горнице. Окинув полупустую избу взором, Мирон отметил на полу много человеческих костей. Поняв, что привидения – это души убиенных здесь людей, молодой человек поморщился от зловонного трупного запаха.

Не понимая, откуда тут убитые, если у колдуна не было даже охраны при входе, Мирон осмотрелся внимательнее.

– Где колдун? – спросил он у привидений, почти не надеясь, что они его поймут.

Те, естественно, не услышали и продолжали кто пищать, кто летать, а кто просто тупо смотрел на него. Мирон нахмурился и прошел далее в горницу. Вдруг привидения замолчали и тихо жалобно завыли. Призраки мгновенно превратились в светящиеся шарики и опустились к своим убиенным телам, зависнув над головами трупов. Странный жалобный вой приведений навел Мирона на мысль, что кто-то приближается.

И тут он увидел, как из всех щелей в полу полезли некие твари. Черные, тонкие и шипящие. Змеи начали приближаться к Мирону. Он стремительно вытащил палаш и нож. В тот момент, когда первая гадюка бросилась на Мирона, он разрубил ее пополам палашом. Быстро запрыгнув на лавку, молодой человек приготовился к атаке. Гадюки начали прыгать на него, раскрывая пасти и пытаясь укусить. Но Сабуров умело убивал их ударом ножа или палаша, не позволяя ни одной добраться до себя. Он знал, что от укуса гадюки вряд ли можно умереть, но более дюжины человеческих трупов на полу свидетельствовало о том, что, видимо, именно эти твари, наверняка напичканные колдовским ядом, жалили насмерть. Теперь Мирон осознал, кто был охраной.

Разрубив пополам очередную змею и отшвырнув ее, Мирон отметил, что справился почти со всеми, но из щелей лезли и лезли гады. Казалось, их бесчисленное множество. В короткую передышку он невольно вспомнил об одном навыке, которому обучал его старец Лесьяр, который знал все тайны о живых существах. Отбив очередную гадюку, Сабуров чуть приоткрыл рот и начал голосом на низких частотах издавать гортанные звуки, походившие на рев медведя или низкий вой волка.

Применяя низкие частоты, Мирон выдавал невидимые звуковые волны. Это был напев угрозы и силы, внушающий ощущение смертельной опасности. Он знал, что эти звуки слышны только животным и птицам, и редко применял это мастерство, потому как животные всегда были его друзьями. Но сейчас эти жалящие гадюки явно жаждали умертвить его, а он не собирался на тот свет, по крайней мере, сейчас. Продолжая выводить низкие звуки, молодой человек уже через пару минут заметил, как змеи перестали двигаться, а через какое-то время быстро уползли обратно в щели.

Гортанная атака на черных гадюк удалась, и Мирон, облегченно выдохнув, опять спрыгнул на пол.

– Эй, несчастные, – обратился он к привидениям, души которых так и висели маленькими прозрачными шариками над трупами. – Скажите, где колдун?

И вдруг он заметил, как одно привидение-шарик приблизилось к нему и, ударившись о землю, превратилось в мальчика лет десяти. Отлетев чуть в сторону, ребенок показал рукой следовать за ним. Мирон подчинился, и призрак привел его за печь, указав прозрачной рукой на кусок стены. Там не было двери, но привидение показывало именно туда. Решив, что, скорее всего, стена как-то отодвигается, Мирон достал из-за перевязи бердыш и со всего размаху ударил по ней. От его мощного удара тут же вылетело несколько кусков древесины, и образовалась дыра, за которой зияло большое темное пространство. Бойко проделав бердышом проход, достаточный, чтобы пролезть, молодой человек убрал бердыш за спину и обернулся к привидению.

– Спасибо тебе, паренек, – по-доброму вымолвил Мирон. Прозрачный мальчик как-то безразлично смотрел на него, как будто забыв о присутствии человека рядом. Сабуров вдруг спросил: – Как помочь вам?

Безразличный взор мальчика обратился на его лицо, и привидение задрожало. Паренек открыл рот и что-то сказал, но Мирон не услышал ни звука. Привидение снова попыталось сказать, и опять ничего не было слышно. Видимо, душе не хватало энергии, чтобы воспроизвести слышимый звук, и Мирон только по губам мальчика-привидения, который с упорством твердил некое словно, догадался:

– Огонь? – подсказал Сабуров.

Привидение согласно закивало, и Мирон согласился:

– Хорошо. Разберусь с колдуном, спалю тут все. Чтобы более никто не умирал.

Молодой человек быстро сделал несколько факелов из обрубков досок и старых тряпок, найденных в избе, и зажег огнивом первый. Сунув остальные факелы за пояс, он протиснулся в деревянный вырубленный проход и устремился по земельным ступеням вниз.

Колдун почувствовал его, когда Мирон появился на пороге его огромной каменной кельи. Резко обернувшись, темный колдун выкинул руку вперед, и в молодого человека полетел яркий огненный шар размером с кулак. Мирон успел увернуться, и опасный обжигающий шар врезался в каменную стену за его спиной, горящим потоком сползая вниз. Вмиг Мирон выхватил свой палаш с посеребренными рукоятью и острием на конце и, мгновенно сконцентрировавшись, как учил его старец Светослав, поставил вокруг палаша перед собой защиту. Влетев внутрь странного каменного шестиугольного зала с окнами-бойницами, которые зияли в потолке, Мирон попытался приблизиться к колдуну. Вновь два огненных шара один за другим полетели в сторону молодого человека. И колдун чуть попятился, отступая к стене. На его страшном, словно маска, желтом лице светились лишь черные глаза. Мирон умело отразил энергетическим щитом огненные шары, и они стекли по его защите, упав на каменный пол, рассыпавшись горящими угольями.

– Заканчивай, колдун! – выкрикнул Мирон, неумолимо приближаясь к колдуну, а тот пятился от него по кругу залы. Помещение было пустым, только стол со свечами и сундук находились в нем.

– Умри, приблудок! – процедил хрипло колдун, засыпая Мирона все новыми и новыми огненными шарами. Не в состоянии подобраться к колдуну, ибо ему приходилось отбивать каждый огненный шар, Сабуров топтался на месте. В какой-то момент один из огненных шаров, низко летя, обжег лодыжку молодого человека, и тот ощутил жгучую боль. Штанина молодого человека вспыхнула, и Мирон стремительно упал на каменный пол, вниз горящей штаниной, и пару раз перекатился. Огонь затух, но обожженная нога болезненно заныла. Тут же еще один опасный шар пролетел у него над головой, и Сабуров едва успел пригнуться.

– Ну все, колдун, хватит! – прорычал Мирон, окончательно разозлившись, и, стремглав поднявшись на ноги, проворно достал небольшой топорик и метнул его прямо в колдуна. Холодное оружие рассекло воздух и широким лезвием с недюжинной силой врезалось в запястье той руки колдуна, которой он метал огненные шары. Топор обрубил руку по локоть и ударился в стену. Отрубленная кисть колдуна упала на пол, и он истошно заголосил нечеловеческим голосом. Мирон уже оказался рядом и, схватив его за рясу на груди сильной рукой, прохрипел в лицо:

– Все, колдун, игрища кончились, теперь поговорим!

Колдун уже хрипел, прижимая к обрубку здоровую руку, пытаясь остановить кровь.

– Я тебя не звал и говорить с тобой не буду, – выдохнул невнятно колдун, скрипя зубами от боли, и Мирон едва разобрал его слова.

– Хочешь жить, будешь говорить. Иначе умрешь от крови, – с угрозой бросил Мирон.

– Чего тебе надобно, опричник?! – проскрежетал колдун. Было заметно, что язык старика странно шевелится, будто плохо слушался его, и Мирон подумал, что к выращиванию языка колдуна явно приложил руку нечистый.

– Мне Чаша нужна, кою тебе Храмовники завещали.

– Не тобой оставлено, не тебе получать, – выплюнул колдун.

– Нет, колдун. Ты по-хорошему отдай. Тогда, может, оставлю тебе жизнь.

– А ты что, Христос, чтобы решать, кому жить? – съязвил колдун, корчась от жестокой боли, потому что с обрубка его руки стекала кровь.

– Нет, – процедил Сабуров, стягивая рясу на груди колдуна, словно хотел удушить его. – Но у меня есть грамота, чтобы привести тебя на боярский двор к наместнику. Жаждет он тебя в тюрьме видеть.

– Так я и пошел, – взвизгнул зло колдун.

– А может, лучше, как боярин велел, тайком покончить с тобой, чтобы люди посадские более не боялись мимо полей на кладбище ходить?

Колдун оскалился, понимая, что Мирон не оставил ему выбора, и прищурился.

– Есть у меня эта Чаша, – сказал тихо колдун. – Только она не здесь. Идти надобно за ней.

– Ясно, – кивнул Мирон и отпустил колдуна, понимая, что тот сдался. Молодой человек отошел от сидящего на полу старика и огляделся, ища, чем бы перевязать руку колдуну. – Есть тряпье какое? Перевяжу тебя.

В следующее мгновение внутренним чутьем услышав знакомый свист, рассекающий воздух, Мирон резко отклонился, и кусок железа с ладонь длиной, похожий на острие ножа, пролетел мимо и врезался в стену. Стремительно обернувшись, Мирон увидел, как сидящий на полу колдун откуда-то из-за пояса быстро вытаскивает острые железные чешуйки и со злобным остервенением кидает в него с такой скоростью, что Мирон вмиг упал на пол, спрятавшись за дубовые ножки стола. Одно из острых лезвий все же задело Мирона, попав ему в левое запястье. Выдернув острие из своей руки и увидев, как из раны хлынула кровь, Сабуров, разозлившись, в бешеном порыве вытянул из ножен длинный нож и метнул его в колдуна. Тот взвыл, и лезвия перестали лететь. Мирон приподнялся, вытянув голову из-за стола, и увидел, что клинок его длинного ножа угодил колдуну прямо в правый глаз, врезавшись с силой в его голову и пробив ее до затылка.

– Вот едрена бабушка, – выругался Мирон, вставая на ноги, понимая, что не рассчитал удар, и, как это бывало в бою, по привычке сразу же отправил нож в глазницу, убивая врага наверняка. Колдун безжизненно привалился спиной к каменной стене. Понимая, что убил колдуна, не узнав самого главного, где находится Чаша, молодой человек помрачнел. Мирон приблизился к колдуну и осмотрел его. Вынув нож из глазницы, откуда сразу же хлынула кровь, Мирон обтер холодное оружие о длинное одеяние колдуна.

– Издох, – процедил Сабуров. – Хотел ведь я по-хорошему.

Наклонившись над мертвым стариком, он начал осматривать его и не нашел ничего интересного, кроме связки ключей, висящих у колдуна на поясе. Забрав их, Мирон выпрямился, напряженно думая, где теперь искать Чашу.

Он огляделся и тут ощутил, как ноет рана на руке. Быстро стянул кафтан и аккуратно бросил его на стол, отмечая, что дыра от лезвия совсем небольшая, потому можно заштопать вещь, которая стоила почти рубль серебром. Вынув длинную рубашку из штанов, молодой человек оторвал от нее снизу узкий холщовый лоскут и проворно перетянул запястье, чтобы рана не кровоточила.

Мирон вновь осмотрелся. Где искать Чашу было неведомо.

И тут до его слуха донесся слабый голос:

– Помогите…

Вмиг обернувшись, Мирон осмотрелся. И снова, уже громче, раздался женский стон:

– Помогите…

Зов слышался от крайней дальней от него стены. Нахмурившись, Сабуров пошел на звук и увидел, что стена не глухая, а имеет каменный выступ. Точнее, каменная кладка как бы шла второй стеной от пола до верха. Просящий голос раздался вновь, и молодой человек без промедления бросился в просвет и увидел впереди темный проход со ступеньками, спускающимися вниз. Именно оттуда вновь послышался слабый голос. Он быстро вернулся обратно в каменную горницу колдуна и взял со стола свечу. Направляясь по ступеням вниз, Сабуров освещал себе путь свечой, а вторую руку держал на эфесе палаша, чувствуя что-то неладное.

Проворно преодолев ступени, Мирон оказался в мрачной большой комнате без окон. В дальнем углу на полу сидел человек. Тонкая фигурка в черном одеянии явно принадлежала женщине. Два тускло тлеющих факела почти не освещали каменное холодное пространство. Сидящая прямо на каменном полу незнакомка смотрела в его сторону. Приблизившись, молодой человек увидел, что это девица в черном монашеском одеянии: длинном подряснике и апостольнике. На ее запястье виднелись черные оковы, от которых шла цепь, вмурованная в каменную стену.

Пленница, подняв на молодого человека бледное юное лицо, смотрела на него, не отрываясь, и пересохшими губами вновь взмолилась:

– Помогите мне. Я чую, вы добрый человек.

– Ты кто? – выдохнул непроизвольно Мирон, удивленным взором рассматривая девушку. Апостольник наполовину скрывал ее темные волосы, открывая миловидное лицо с яркими зелеными глазами. Высокий лоб и видневшиеся пряди блестели в отблесках свечи, и Сабуров отметил, как тонки ее запястья, одно из которых опоясывал жуткий железный капкан-браслет. Она показалась ему невозможно жалкой и несчастной. На вид девице было не более шестнадцати-семнадцати лет. Едва он заговорил, как ее очи оживились, и она, судорожно сглотнув, тихо пролепетала:

– Людмила. Я монахиня Покровского монастыря…

Глава IX. Монахиня

– Монахиня? – опешил Мирон, не понимая, как могла оказаться монахиня в логове колдуна. – Погоди, сейчас. – Он начал осматривать железную цепь и ее оковы, чтобы освободить девицу.

– Я слышала шум. Вы бились с колдуном? – спросила девица, следя за мимикой молодого Сабурова.

– Да, – кивнул Мирон, отмечая, что железные кандалы на запястье девушки плотно прилегают к коже и вытащить ее тонкую руку невозможно.

– Вы же убили его? – пролепетала монахиня, не спуская напряженного зеленого взгляда с сурового лица молодого человека. Отмечая недлинные светло-русые вихры волос и короткую густую бороду, покрывающую большую часть лица, Людмила осознала, что пришедший молод, лет двадцати-двадцати пяти, не более. Ибо его серые строгие глаза светились юношеским задором и простодушием.

Бросив на девицу в темном подряснике недовольный взгляд, Мирон глухо вымолвил:

– Не хотел. Убил ненароком. Хотел его к боярину, наместнику, доставить.

Он отвернулся, осматривая цепь, и с силой дернул ее, обдумывая, как освободить девицу из капкана, чтобы не поранить ее. Людмила видела, как он пытается скрыть смущение, то ли от ее близости, то ли потому, что она пытала его об убийстве колдуна.

– Зачем колдун поймал тебя? – спросил Мирон, вновь обратив на нее взор.

– Хотел выпить мою кровь, а потом убить, так он сказывал. Полнолуния ждал.

– Мерзость, – поморщился Сабуров, бросив на девушку быстрый пронзительный взор и опять перевел внимание на цепь.

– Я девственна. Оттого моя кровь чиста, так он сказал.

Приблизившись к облезлой каменной стене, Мирон начал осматривать ее поверхность, простукивая каменную кладку вокруг места, куда уходила цепь.

– И как колдун тебя из монастыря выманил? – не удержавшись, спросил он.

– Я сама сбежала. Брат у меня сильно болен. Почти не ходит. Я к знахарке одной в посаде ходила. Но она совсем не помогла мне, сказав, что болезнь брата тяжелая. И тут этот колдун появился у меня на пути. Заявил, что знает снадобье, которое могло бы вылечить брата. Я и пошла с ним. А он обманул меня и на цепь посадил.

– Наивная ты девица, – нравоучительно заметил Сабуров.

Отвернувшись от девушки, он обхватил цепь двумя руками и попытался выдернуть ее из каменной кладки. Однако та надежно крепилась к камням. Мирон сильнее ухватился руками за цепь и, опершись ногой о стену, сосредоточился. Уже через миг он дернул железо с недюжинной силой и вырвал цепь из стены. Часть каменной кладки повалилась следом, и девушка, вскрикнув от испуга, невольно отпрянула, отползая подальше.

Вырванная Мироном цепь оканчивалась круглым железным ядром, тяжелым и мощным.

– Погодь, – сказал Мирон и быстро направился обратно по ступеням вверх в горницу колдуна.

– Вы куда? – боязливо пролепетала Людмила ему вслед, так и сидя на каменном полу.

Молодой человек вернулся спустя несколько минут, держа в руке свой бердыш, который оставил в коридоре, до того как ворвался в каменную залу к колдуну. Длинным изогнутым лезвием бердыша Мирон пару раз ударил по цепи со всей силы. Та порвалась, оставив на запястье девушки кандалы с обрывком железных звеньев.

– Не переживай, сходим к кузнецу, снимет он с тебя этот «браслет», – попытался успокоить девушку Сабуров.

– Спасибо вам. Как ваше имя? – спросила Людмила, обратив на него благодарный взгляд и всматриваясь в его мужественное лицо. Он ответил ей прямым честным взором и вымолвил:

– Сабуров Мирон Иванович. На службе в опричном войске царя состою.

– Вы ранены! – выпалила вдруг Людмила, указав перстом на его левую руку, на которой от натуги выступила алая кровь, намочив повязку. Отмечая, что правая нога молодого человека черна от копоти, она добавила: – И ваша нога!

– Колдун ожег. Пройдет, – отмахнулся Мирон, даже не взглянув на раны.

Он наклонился над девушкой и попытался поднять ее на ноги.

– Не надо! Я сама! – воскликнула Людмила, отталкивая руку молодого человека и тяжело поднимаясь на ноги.

– Идти-то сможешь? – подозрительно спросил Мирон. – Поди, голодом морил колдун тебя? Худая ты больно.

– Давал мне хлеб с водой. Да я всего здесь три дня.

Он направился по ступеням вверх, а монахиня пошла за ним. Едва они ступили в горницу, где лежал убитый колдун, Людмила невольно боязливо прикрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Глаз колдуна вытек, а отрубленная его рука лежала рядом. Кровавое зрелище испугало девушку, и она перевела ошарашенный, словно осуждающий взор на Мирона. Тот устыдился и тут же отчего-то разозлился. Ясное дело, она была девицей, да еще монахиней, и, конечно же, такая жестокость по отношению к колдуну казалась ей чрезмерной и жуткой. Он видел ее дикий взор, направленный прямо на него.

– И чего глазеешь? – процедил он недовольно. Отчего-то осуждающий взгляд этой девицы задевал Мирона за живое, и он выпалил: – Может, его пожалеть надо было? Чтобы он все же попил твоей кровушки?

– Нет, – пролепетала она тихо. – Я не осуждаю вас…

– Как же! – вымолвил он, отметив, как она отошла от колдуна и приблизилась к выходу. И окликнул ее: – Погодь! Надо мне взять кое-что, за чем пришел.

– Что же? – спросила девица.

– Вещь одну, – бросил Мирон, осматривая каменную залу, но не видя ничего похожего на Чашу. На столе лежало несколько потертых временем книг, стены оказались пустыми, а единственный сундук был проворно открыт Мироном. Там хранилась одежда и несколько серебряных мешочков с монетами.

– Вы деньги ищите? – поинтересовалась монахиня, подходя к Мирону, который рылся в сундуке, увидев, как он взял в руку один из двух мешочков с серебряными монетами, которые колдун спрятал на дне сундука.

– Нет. Чашу, – нехотя буркнул Мирон, кинув мешочки с серебром обратно в сундук и захлопнув его. Он чуть отошел, вновь осматриваясь по сторонам.

– Чашу? – удивилась Людмила, а сама открыла сундук и спросила. – А если вам серебро не нужно, могу я его взять?

Обернувшись к монахине, Мирон усмехнулся.

– Первый раз вижу монахиню, которая до денег охоча!

– Колдун мертв, серебро ему ни к чему, – объяснила Людмила. – А я в монастырь копейки серебряные принесу, мать-настоятельница довольна будет. Оклад золотой новый на икону Спасителя сделаем.

– Бери, – отмахнулся от нее Мирон и вновь начал шарить глазами по комнате. – И называй меня на ты. Я же не старик какой.

– А как выглядит, эта ваша Чаша? – заинтересовалась Людмила и тут же поправилась: – Твоя Чаша? – Девушка достала мешочки с серебром и проворно спрятала серебряные копейки себе в потайной карман, который висел у нее на кожаном черном поясе. Она захлопнула сундук и подошла к столу с древними книгами. Взяв одну из них, отметила, что почерк писца, выводившего эти строки, очень красив. Она вновь подняла глаза на молодого человека и спросила: – Золотая она, что ли? Чаша эта?

– Не знаю, вряд ли, – пожал плечами Мирон.

– Зачем тогда она тебе?

– Колдун по-хорошему отдавать ее не хотел. Видать, и впрямь волшебная Чаша, раз бился насмерть. Говорят, она может бессмертие подарить или еще что там сделать. Не знаю точно. Грааль какой-то, – добавил молодой человек, наклонившись и осматривая столешницу снизу.

– Чаша Грааля, которая может исполнить любое желание? – выпалила вдруг в воодушевлении девушка, которая пораженно уставилась на широкую спину Сабурова. Он выпрямился.

– Желание? Про желания не ведаю. А ты почем знаешь о Чаше? – поднял удивленно бровь молодой человек.

– Одна старица в нашем монастыре рассказывала о ней. Ее тамплиеры, рыцари-франки, привезли на Русь уже давно и спрятали. Эту Чашу ты ищешь?

– Вроде оную, – буркнул Мирон, совершенно не желая говорить на эту тему со странной монашкой с яркими изумрудными глазами, которая смотрела на него теперь таким пронизывающим взором, что он смутился.

– И у колдуна была эта Чаша? – вымолвила она.

– Да. Мне велели добыть ее для одного человека, – уклончиво сказал Сабуров.

– И куда ты ее повезешь?

– Тому, кто приказал.

– И ты даже не загадаешь желание?

– О чем ты толкуешь, девица? – произнес Мирон, делая вид, что ему неинтересны ее слова. Он отвернулся, вновь осматриваясь. – Найду Чашу, а затем отвезу тебя в монастырь, пока с тобой еще чего не приключилось. Про Чашу не твои заботы.

Бросив искоса на девушку взгляд, он увидел, как ее взор чуть потух, и она обиженно поджала губы. Отвернувшись, Людмила вновь начала рассматривать книги колдуна, лежащие на столе. Но Мирон не чувствовал своей вины. Так как не собирался обсуждать свои дела с этой девицей. Он и так рассказал ей много лишнего.

– Только не ведаю, где искать, – пробубнил молодой человек сам себе под нос.

Вдруг Людмила тихо произнесла:

– Я голоса слышала в подземелье. Мне кажется, где-то здесь еще есть пленники.

– Неужели? – обернулся к ней Мирон. – И где же?

– Там, за стеной, видимо, из коридора.

– Призраки, поди, тут полно их.

– Нет, голоса людей. Тихие. Слышала, когда на привязи сидела.

– Да. И где? Пойду, осмотрю здесь все, – сказал Сабуров.

– Я с тобой, – воскликнула девушка. Рядом с Сабуровым ей было как-то спокойнее, не так страшно.

Проворно выйдя из просторной каменной горницы колдуна, Мирон взял со стены короткий горящий факел и направился осматривать подземное жилище нечестивого. Все подземное хозяйство состояло из семи комнат, которые в основном были пустыми, с малым количеством мебели, и холодными. Одна оказалась спальней, потому что там стояла кровать, еще одна походила на трапезную. Все комнаты были без окон и производили впечатление неких склепов, так как каменные стены не давали тепла. Людмила следовала за Сабуровым по пятам, боясь отстать. Достигнув самой дальней двери, Мирон толкнул ее, и они вошли в широкое темное помещение. Скорее всего, это была большая кладовая с разными припасами, которые находились в мешках и на деревянных полках.

Оглядываясь и пытаясь разглядеть в куче припасов хоть что-то, молодые люди заслышали приглушенные голоса. Они слышались за еще одной дверью, которая была напротив входа, откуда они пришли. Переглянувшись, Мирон и Людмила проворно направились к двери. Открыв тяжелую деревянную створку, они попали в просторную горницу с окнами-бойницами, в потолке с натянутым паюсом, который еле пропускал дневной свет. У печи стояла старуха, которая что-то мешала в глиняном горшке, на лавке рядом сидел мальчик лет десяти. Грязный и обросший. В углу комнаты лысый горбун шил кожаный мешок толстой иглой.

Глава X. Узники

Когда Мирон и Людмила появились на пороге горницы, все три пары глаз испуганно уставились на них.

– Ох, вы кто такие? – первой нашлась старуха, проскрежетав. На вид ей было лет семьдесят.

Людмила прямо с порога, указав на Сабурова, протараторила о том, что Мирон убил колдуна и освободил ее.

– Я не видела тебя, девка, – сказала старуха. – Или ты в темном месте в его келье сидела?

– Да, именно там, бабушка, – кивнула Людмила.

Все трое: старуха, мальчик и немой горбун, – оказались пленниками колдуна, которые прислуживали ему. Он держал их в своем логове и не выпускал на свободу. Едва пленники осознали, что Сабуров покончил с колдуном и теперь они свободны, бабка просеменила к Мирону и, гладя его по руке, вымолвила:

– Вот спасибо тебе, соколик! Избавил нас от этого ирода нечистого! Почитай, кучу лет я в услужении у него. Как поймал, так на волю не выпускал. Думала, здесь помру.

– Вы же без цепей, отчего не ушли? – спросила Людмила.

– А это видели? – возмутился мальчонка десяти лет, который встал с лавки и показал свое запястье, на котором красовался черный кованный тонкий браслет. – Едва мы от логова чуть дальше отходим, чем колдун велел, так дышать не можем. Заколдованный браслет.

– Дак снимите его, – велел Мирон.

– Ага, колдун сказал, если снимем, сразу и помрем, – проскрежетала старуха. Горбун так же отложил свое занятие и тоже приблизился к ним, как-то по-собачьи преданно смотря на Сабурова.

Мирон протянул руку к браслету мальчика и начал прощупывать энергию, которая явно наполняла колдовскую вещь. Черный браслет излучал странную, едва уловимую энергию. Сабурову показалось, что она вроде бы слабеет с каждым мигом, но он не был уверен.

– Так это вы таскали еду с условленного места в лесу, что люди купца привозили? – догадался Мирон.

– Мы, соколик. Егорка с Михеечем таскали. Колдун проклятый с ними в тайный ход ходил и следил, чтобы не сбегли, – объяснила старуха.

– И давно вы у колдуна в пленниках? – задала вопрос Людмила, проходя, и, увидев в деревянной миске пироги, спросила: – Можно, бабушка, я пирог съем? А то есть больно хочется.

– Кушай, сердешная, – кивнула бабка и, вновь обернувшись к Мирону, ответила: – Я уже почти тридцать лет тут. Михееч десять, он немой с рождения. А Егорушку он в том году поймал.

– Думаю, с вашими браслетами старец Радогор разберется, – сказал Сабуров. – Свезу вас к нему, авось снимет заклятье. Ты лучше, бабушка, скажи, нет ли места какого тайного, где колдун свое добро прятал?

– Нет, соколик, не ведаю о таком. Ни разу не видела.

– А может, сундук какой есть, к которому вам запрещено было прикасаться? – спросила Людмила, с жадностью засовывая себе в рот последний кусок пирога.

– Нет вроде, – задумалась старуха. – Везде я прибирала раз в неделю.

– Как же, бабушка, а в спальне его? – вдруг выпалил Егорка. Бабка перевела взор на мальчика и закивала:

– И правда, внучек. В спальне своей колдун никогда не разрешал прибирать. Даже близко к комнате не давал подходить.

– И где спальня эта? – тут же воодушевился Мирон.

– Самая последняя дверь по коридору.

Сорвавшись с места, Мирон устремился, куда указала старуха. Он ворвался в комнату и огляделся. Стены были выложены бревнами, но без окон. В углу находился большой сундук, посередине стояла кровать, устланная медвежьим мехом. Балдахина на кровати не было, и лишь мощные широкие черные столбы по краям кровати говорили о том, что когда-то возможно он и был.

Людмила тоже появилась на пороге спальни колдуна вслед за молодым человеком. В этот миг Мирон уже простукивал стены кулаком, ища пустоты. Он искал тайник, как догадалась девушка. Она прошла внутрь и начала следить за действиями Сабурова, который сверху донизу упорно стучал по дереву. Монахиня молча стояла у кровати и не спускала взгляда с Мирона, надеясь, что он все же найдет тайник. Спустя полчаса Сабуров закончил, так и не найдя пустот, и в запале выдохнул:

– Ничего не слыхать!

– А может, нет здесь тайника? – спросила девушка.

– Ага. А Чаша тогда где?

– Не знаю.

– Вот тогда и помолчи! И не говори под руку, – рыкнул на нее Сабуров, продолжая свое дело.

Наверное, еще через полчаса, когда Мирон так и не нашел ни одной пустоты в комнате, он уставился на деревянный пол. В этот момент в спальню пришли Егорка со старухой и спросили Людмилу, что им делать. Девушка попросила их обождать в горнице с печью или идти наружу. Старуха ответила, что им боязно идти одним, и они будут дожидаться их. Бывшие пленники ушли, а Людмила, устало облокотившись о деревянную стойку кровати, напряженно и печально посмотрела на Мирона, который упорно стучал уже по полу. Отчего-то она подозревала, что все напрасно, и Чаши здесь нет. Увидев, как молодой человек взобрался на сундук и уставился на деревянный потолок, она не выдержала и хмуро спросила:

– Ты и потолок, Мирон Иванович, смотреть будешь? Вряд ли колдун туда ее спрятал. Может, еще в других комнатах поищем?

– Ты, девка, не понимаешь, – произнес, ощетинившись, Мирон. – Мне эта Чаша, как воздух нужна. Без нее не пойду отсюдова. И, если понадобится, все это логово разворочу и по бревнам раскидаю. Но Чашу добуду! Чую я, здесь она где-то!

Замолчав, он принялся простукивать потолок. Людмила устало оперлась о деревянную широкую стойку кровати и вдруг ощутила странную вибрацию под щекой. Словно в дереве было сердце, и оно отбивало глухие удары. Опешив, девушка приложила руку к деревянному столбу и почувствовала ладонью едва ощутимую пульсацию. Почти незаметную, еле уловимую.

– Мирон Иванович! – выпалила Людмила ошарашенно.

– Чего? – обернулся он к ней.

– Здесь в столбе что-то бьется, навроде сердца в груди.

– Что за бред говоришь? – нахмурился Сабуров.

– Ты сам руку приложи!

Стремглав спрыгнув с сундука, молодой человек приложил руку к тому месту, куда указала Людмила. Уже через миг он вперился в девушку опешившим взглядом и, быстро сжав кулак, со всей силы ударил по деревянному столбу. Тонкая панель треснула, и вывалился кусок древесины. Мирон приник лицом к дыре в столбе, а затем проворно сунул руку внутрь. Он вытащил небольшую выкованную из тонкой меди чашу, которая была чуть зеленоватого оттенка. Потертая, размером немного более мужской ладони, она была вся испещрена диковинными рисунками, выгравированными на ее поверхности внутри и снаружи. Мирон начал вертеть вещицу в руках, осматривая и чувствуя, как в его душе растет ликование. Чаша, от которой зависела жизнь его отца, была найдена, оставалось только свезти ее царю. Людмила стояла рядом с молодым человеком, тоже с интересом и восхищением разглядывая реликвию, почти не веря в то, что им удалось найти ее.

Ощущая, что Чаша действительно странно необычно пульсирует, будто в ней бьется маленькое сердце, Мирон понял, что это явно волшебная вещь, которую он искал. Все-таки не зря же колдун спрятал ее здесь и никого не пускал. Оставалось лишь проверить ее при лунном свете на радугу и можно отправляться в Москву.

– Благодарствую тебе, Божечка! – выдохнул Мирон воодушевленно, вертя Чашу в руках и радуясь словно мальчишка. На его губах заиграла улыбка, которая редко появлялась на его лице, и он чуть отошел от девушки к факелу, горящему на стене, пытаясь рассмотреть Чашу получше. – Вот, спасибо тебе.

Опешив от такой непосредственной искренней радости молодого человека, девушка приблизилась к нему и, внимательно глядя на Чашу, прищурилась.

– Зря радуешься, Мирон Иванович, – вдруг произнесла тихим голосом Людмила. – Без яхонтов самоцветных и обручей, золотом кованных, не будет Чаша волшебной.

Он не сразу осознал ее слова, но спустя миг перевел взор на ее лицо и спросил:

– Что ты сказала, девица?

– То и сказала, что Чаша эта пустая. Только оболочка, без сакральных частей.

– Ну-ка, объясни толком, – выпалил недовольно Мирон, и улыбка исчезла с его лица. – Ничего не пойму.

– Вот, смотри, – ответила Людмила, указывая тонким пальцем на основание Чаши. – Видишь, четыре углубления на ножке, явно для самоцветов, которые раньше здесь сияли. А светлые две полосы по контуру у основания и в талии Чаши. Точно здесь драгоценные обручи были.

– Ты откуда это поняла? – опешил Мирон, видя явное подтверждение словам девицы. – Это тоже тебе старица-монахиня рассказала?

– Да, – кивнула девушка. – Чаша должна украшаться четырьмя яхонтами самоцветными, по частям света. Да двумя золотыми обручами с рисунком сакральным. Иначе не будет Чаша выполнять желания. Так мне старица наша сказывала.

– Что это еще за желания, о которых ты все время толкуешь?! – вспылил Мирон.

– Чаша может выполнить любое желание владельца, который взял ее в руки и сказал, что она его. Но только одно желание и самое заветное…

– И что, я должен поверить в это? – буркнул Мирон, ощущая, что девица говорит такие сказки, которые не вписываются в его реальное понимание мира.

– Можешь не верить, но это так, – пожала плечами девушка и, устремив на него яркий горящий взгляд изумрудных глаз, тихим шепотом добавила: – А я очень в это верю! Но для этого Чаша должна быть полностью собрана воедино.

– Ты что же хочешь сказать, монашка, что еще надо искать камни самоцветные и некие обручи для этой Чаши? – наконец сделал неприятный вывод молодой человек, смотря на нее сверху вниз, ибо Людмила была ниже его на голову.

– Да.

– Провались все под землю! – выругался Сабуров в отчаянии, отвернувшись от нее. Он начал ходить по комнате, словно зверь в клетке, причитая и ругаясь. – Что за напасть! Едрена вошь! Прямо сил нет. – Людмила тихо стояла у стены с факелом и следила за ним, ожидая, пока запал молодого человека не иссякнет и он немного успокоится. Так и вышло. Уже через несколько минут он резко остановился и, устремив на нее тяжелый взор, процедил: – И где ж искать все части Чаши-то этой проклятой? Старица тебе не сказывала?

– Нет. Но, думается мне, что у нечисти какой, где-то тоже хранится. Возможно, колдун и передал эти части кому.

– Точно! У «схорона» этого тайного! – выпалил вдруг Мирон и тут же осекся.

– У «схорона»? Что это? – переспросила девушка.

– Не твоего ума дело. Сам все узнаю, – буркнул он и, проворно убрав Чашу в заплечный мешок, устремился к выходу из комнаты.

Быстро обойдя девушку, Сабуров направился по коридору в сторону горницы, где их ждали пленники колдуна. Людмила устремилась за ним и, догоняя, обиженно произнесла:

– Все же какой ты недоверчивый человек. Я тебе тайну открыла о Чаше и помогла найти ее, а ты не хочешь мне ничего рассказать.

Слова девицы задели Мирона, и он резко остановился, обернувшись к ней.

– За то, что про Чашу рассказала, спасибо тебе, – кивнул он. – Но про этот «схорон» не моя тайна. Не могу тебе ее открыть!

– А если бы рассказал мне все, может, я еще тебе что открыла бы.

– Ох, хитрюга! – уже недовольно сказал молодой человек. – И чего привязалась? Ладно, скажу. Только одно еще знаю. Старец Радогор сказывал, что Чашей этой владеет некая шайка нечисти, которая обитает здесь, на русской земле. «Тайный схорон» зовется. Вот их-то, наверное, и надо искать, чтобы самоцветы, про которые ты сказывала, добыть. Я ведь думал, колдуна отыщу и Чашу заберу, и дело с концом. А вишь, как вышло.

– Надо найти эту нечисть из «схорона».

– Так просто у тебя все! – вымолвил в сердцах Мирон. – А где их найти-то? Про колдуна известно было, а остальных где искать? Никто не ведает.

Он вновь направился дальше, а девушка чуть отстала. Пройдя в горницу, Мирон велел пленникам:

– Собирайтесь. На волю пойдем.

– Мы уже давно готовые, – кивнула старуха.

Через некоторое время на пороге появилась Людмила, которая только пришла из каменной залы, где лежал колдун. Все пленники уже собрали свои немногочисленные пожитки и были готовы идти. Монахиня быстро подошла к молодому человеку и тихо спросила:

– Могу я поговорить с тобой?

Кивнув, Сабуров отошел с девушкой в дальний угол.

– Ну? – спросил он.

– Возьми меня с собой, я помогу тебе собрать все части воедино, – попросила Людмила.

– Еще чего выдумаешь? – ощетинился Мирон, хмуро смотря в ее юное приятное лицо. – Мне и без тебя теперь дел будет невпроворот, чтобы отыскать эти камни-то.

– А я знаю, как найти нужную тебе нечисть.

– Да прям! – сомневаясь, буркнул Мирон.

– Вот, смотри, – быстро произнесла Людмила, показывая ему небольшую черную книжку. – Она у колдуна на столе была. Я ее сразу заприметила, – девушка раскрыла книгу в определенном месте и велела: – Вот, смотри здесь.

Сабуров с интересом взглянул, куда указывала девушка, и спросил:

– И что смотреть-то?

– Чаша нарисована, не видишь, что ли? – напряженно выпалила девушка, указывая на первую страницу книжки в черной кожаной обложке.

– Ну, чаша, и что? – нахмурился Мирон, уже понимая, к чему клонит девушка.

– Про тайную Чашу книжка-то!

– И что? Дай-ка сюда, – велел Сабуров и, забрав у девушки книгу, начал рассматривать первые письмена, которые были выведены неведомой рукой под рисунком. – Ничего не понятно. Что за корявый язык ни одного слова не разобрать?

– Это древний язык. Санскрит называется, – объяснила монахиня.

– Да, слышал про такой, – кивнул Мирон. Людмила вновь забрала у него книгу и, указав пальчиком на одну из первых строк, промолвила:

– Смотри, написано здесь вот что…

– Ты что, понимаешь этот язык, девица? – удивился Сабуров.

– Немного. В монастыре у нас есть несколько книг, на нем писаных. Я и читала их немного. Да и теперь попыталась прочесть эту книжку колдуна.

– Ну и что ты поняла?

– Пока ничего. Но, – Она перевернула лист, и молодой человек увидел нарисованную пером шестиконечную звезду. У каждого конца звезды был изображен причудливый знак, как и в самой середине. А под рисунком написаны некие два слова. Людмила указала пальчиком них и тихо выпалила: – Вот эти два слова означают «тайна» и «спрятаться»! «Тайный схорон»! Вот наверняка здесь написано все о шайке этой нечистой!

– Да не может быть, – сомневаясь, вымолвил Сабуров.

– Да точно! – воскликнула Людмила и, вновь перевернув на первую страницу, с горячностью произнесла: – Разобрала я первые слова здесь. Издревле… кровь… тамплиеры… преемник… бессмертие… Чаша… Эти слова я поняла.

– А вместе что?

– То и значит, что Чаша эта рыцарей-тамплиеров, которых сожгли почти триста лет назад.

– Ты, девица, и впрямь умно говоришь, как и наш отче, – выдохнул Сабуров, всматриваясь в черные строки, но ничего не понимая.

– Говорю, возьми меня с собой, – не унималась монахиня, сверкая на него очами. – Я книжку помогу тебе понять. Наверняка в ней написано, где искать нечисть-то.

– Не возьму я тебя, – отрезал Сабуров. – В монастырь тебе надо.

– Я в монастырь не вернусь.

– Не глупи. В походе девка? Еще чего. И вообще, не пойму, зачем тебе это надо?

– Брат у меня сильно болен, – с горечью сказала Людмила. – Соберем Чашу, и, если ты позволишь, я желание загадаю, чтобы брата исцелить.

– О, какая скорая. Я что же нечисть искать должен, чтобы ты желание загадала?

– Да, – кивнула Людмила. – Ты и сам загадаешь. Чаша же у каждого может исполнить.

– Да прям, – засомневался Сабуров, в душе ощущая, что девица говорит очень искренне.

– Точно тебе говорю, только один раз. Так старица сказывала.

– Что-то не верю я, – уже колеблясь, произнес Мирон.

– А ты поверь! – выпалила она громким шепотом. – Мне очень брата надо исцелить! Поможешь мне, а я тебе помогу.

– И какой от тебя прок? С нечистью тебе все равно не совладать.

– Я книжку эту разгадаю и все расскажу тебе. Чувствую, что в ней все тайны Чаши написаны и про нечисть нужную.

– Ладно говоришь, только, чую, не к добру! – заметил он и, поморщившись, бросил взор на свою ногу, которая была обожжена и адски болела.

– Больно? – участливо спросила Людмила.

– Да, жуть как саднит. Промыть ее надо да перевязать.

– Сейчас у бабки попрошу воды и помогу тебе, – кивнула девушка и уже обратилась к старухе: – Бабушка, а вода чистая у вас есть?

Уже спустя четверть часа Мирон сам промыл рану на ноге, оборвав штанину, не позволив ни старухе, ни девушке помочь ему. А затем перевязал ее чистыми тряпками, которые дала ему старуха. Когда он закончил, Людмила подошла к молодому человеку, сидящему на лавке, и подала ему крынку с водой, чтобы напиться, и вымолвила:

– Сейчас лучше стало?

– Пока не чую, – искренне ответил Мирон, и она протянула ему воду. На ее правом запястье так и висели оковы с обрывком цепи, будто напоминая о ее пленении колдуном. Молодой человек жадно отпил из крынки и, подняв на нее взор, встал: – Ох и лиса ты хитрая, – заметил он хмуро, понимая, что она так и пытается его задобрить. – Обдумал я все. Видать, взять тебя с собой все же придется. А то книжки этой не понять мне самому.

– Спасибо! – выпалила довольно девушка.

Нахмурившись и совсем не разделяя ее радости, Мирон поставил крынку на стол и подошел к Егорке.

– Дай-ка руку, малец, посмотрю еще раз браслет твой, – велел Сабуров, и мальчонка протянул ему ладонь. Проведя по поверхности черного браслета, Сабуров сказал:

– Так я и думал. Энергия ушла с браслета. Колдун умер, оттого заклятие его не действует теперь. Еще час назад немного энергии было на нем, а сейчас нет.

– Какой такой энергии, дяденька? – спросил мальчик.

– Неважно. Давай браслет сниму, ничего тебе не будет.

– А если помру?

– Нет, – утвердительно заявил Мирон.

– Может, соколик, с меня сначала снимешь? – вмешалась старуха, подходя к ним. – Я хоть пожила на свете и помирать не страшно.

– Хорошо, – кивнул Сабуров и, просунув два пальца под браслет старухи, с силой дернул его и порвал. Бабка замерла, как и все присутствующие. Через минуту всеобщего молчания молодой человек посмотрел на старуху. – Ну что?

– Ничего вроде, пока жива, – прокряхтела старуха. – Но надо обождать немного еще.

– Хорошо, обождем, – кивнул Мирон и велел: – Наверх пойдемте, а то тут дышать нечем, – и, обведя всех присутствующих внимательным взором, скомандовал: – Идите к выходу, я пока кафтан захвачу.

– Туда, где ход подземный, который в лес ведет? – спросила бабка.

– Нет, не в лес, а в поле, – объяснил Мирон.

– Мы только через лес ходили, – сказала бабка.

– Так, бабка, пойдем, покажешь, – велел Сабуров.

Когда все приблизились к тайному проходу, увидели, что его закрывает монолитная каменная кладка – стена, без ручек и каких-либо выступов, чтобы ее открыть.

– Ох, еще вчерась не было тут энтого, – всплеснула руками старуха. – Колдун ее редко закрывал. И чего это сейчас вдруг надумал?

– Опасность, видать, почуял, вот и закрыл, – сделал вывод Мирон.

– Вот здесь мы выходили, – объяснил Егорка, указывая на камень.

Времени на разгадку еще этой тайны не было, и Мирон сказал:

– Хорошо, пойдем через тот ход, которым я пришел.

Они направились в одну из пустых комнат в логове колдуна, и Мирон указал на прорубленный в деревянной стене проход, который вел из комнаты в темный туннель. Подойдя к одному из затушенных факелов, которые крепились по углам комнаты, Сабуров быстро огнивом разжег его. Приблизившись к Людмиле, которая с опаской смотрела на зияющую дыру, открывающую темное пространство за комнатой, протянул ей факел на длинной палке.

– Держи, – велел молодой человек. Она взяла факел из его руки. Обведя всех взглядом, он властно велел: – Туда ступайте. Наверное, четверть часа идти. Не заплутаете, там один проход. Как дойдете до другого такого же деревянного выруба, который в избу, остановитесь. И не выходите, меня обождите. Я догоню вас, через избу вместе пойдем.

– А вы с нами не пойдете, Мирон Иванович? – выпалил с опаской мальчик.

– Нет. Мне надо кафтан да бердыш забрать. Да еще и сжечь колдуна, чтобы не воскрес. Задымит тут все, дышать нечем будет. Потому одни и идите пока. Я скоро догоню вас.

– Хорошо, – боязливо сказала монахиня, приближаясь к проходу первой. Старуха взяла паренька за руку, подойдя к Людмиле, а горбун едва сделал пару шагов в сторону прохода. Было видно, что все боятся идти в темный коридор, из которого воняло сыростью и тухлятиной.

– Да ступайте уже! – приказал уже грубо Мирон, отойдя к выходу из комнаты и нетерпеливо ожидая, когда они пойдут.

Людмила боязливо обернулась на него и, поджав губы, вновь развернулась к проходу. Она сделала шаг вперед и вдруг дико вскрикнула.

Глава XI. Братья

– Свят, свят! – закричала бабка испуганно, ибо в зияющей прорубленной дыре неожиданно возникла высокая темная фигура с факелом в руке. Пленники колдуна шарахнулись от прохода, и в комнату из мрака влетел Василий с топором в правой руке и горящим факелом в левой. Вмиг остановившись, старший Сабуров уставился на всю честную компанию, проводя по всем изучающим взором.

– Ну ты, брат! Напужал всех! – выпалил Мирон, улыбаясь и подходя к Василию. Хлопнув его по плечу, Мирон посмотрел на запекшуюся рану на его виске.

– Думал, колдун твои косточки уже доедает, – пошутил Василий, оскалившись белыми зубами.

– Не дождется. Сам колдун и сгинул, – парировал Мирон и, хлопнув себя по мешку за плечами, улыбаясь в ответ брату. – Добыл я Чашу-то!

– Вот молодец! – похвалил брата Василий.

– Так он живой? – пролепетал мальчик, видимо, решив, что Василий призрак. И тут же вскрикнул. – Ой!

Пес Серый, который тоже вбежал в комнату вслед за Василием, лизнул мальчику руку.

– Не боись, малой, – объяснил младший Сабуров. – Это мой пес, не тронет. А это брат мой, Василий.

С опаской смотря на Василия, пленники промямлили слова приветствия, и Мирон сказал:

– Слышь, Василий, выведи этих блаженных наружу. Я пока колдуна спалю и догоню вас.

– Добро, брат, – кивнул Василий и, быстро оглядев всех, произнес: – Пошли!

Он первый прошел в проход, Серый побежал за ним. Паренек пошел следом, держа за руку бабку, за ними последовали Людмила с факелом и горбун.

Когда Мирон вышел в поле из верхней избы, что стояла над логовом колдуна, он отметил, что Василий вместе с бывшими пленниками отошел подальше от больших ям, которые так и зияли в земле. Они были в безопасности. Вернувшись в избу, Мирон захватил с собой немного сена из сеней, раскидал его по углам горницы, видя, что привидения висели маленькими шариками над головами трупов. Обрубки и трупы змей также валялись по всей избе. Запалил сено, после чего пламя вмиг захватило все пространство, молодой человек вышел наружу.

Кафтан и бердыш были надежно прикреплены за его спиной, и Мирон быстрым шагом направился к Василию и остальным. Когда он приблизился, бабка, паренек и горбун сидели на траве. А Василий стоял рядом с Людмилой, которая осматривала его рану на виске.

– Сейчас пока не надо трогать рану. Грязь занести можно, – услышал последние слова монахини Мирон. – Вода нужна.

– Жуть там такая и змеи кругом мертвые лежат, – причитала бабка.

– Запалил я там все, бабушка, не переживай. Огонь все очистит и души заберет на небо, – отозвался Мирон, подходя к ним.

– Ох, спасибо вам, соколики, – проскрежетала старуха.

– Ну как, жива еще? – по-доброму спросил Мирон, устремив взор на старуху.

– Жива, соколик. Благодарствую!

– Вот и живи еще сто лет.

– Ох, куда столько! И десятка хватит.

– Ну что, малец, будем браслет темный ломать? – ухмыльнулся Мирон.

– Да, дяденька! – вымолвил мальчик, вскакивая на ноги и протягивая ему руку. Мирон быстро разорвал браслет. – Спасибо вам, дяденька, и за то, что спасли нас.

– Помолись, малой, за меня как-нибудь, я рад буду, – улыбнулся ему Мирон, потрепав мальчика по волосам.

Горбун тоже подставил руку, и Мирон так же освободил его.

– Вижу, колдун хорошо тебя обработал, – заметил Василий, подходя к брату и видя его раны, перевязанные ногу и запястье молодого человека. – Придем к боярину, травы соберу, настой сделаю.

– Добро, – кивнул Мирон и, обращаясь ко всем, сказал: – Ну что, родимые, в посад пойдем?

Сориентировавшись по солнцу, Мирон указал нужный путь. Они направились через пустынное поле. Мирон так и шел в одной рубаке с засученным рукавом и в оборванной до колена штанине. Сабуровы двигались впереди, и Мирон кратко рассказал Василию о том, как одолел колдуна, и про пленников. Выслушав брата, Василий высказал сожаление, что совсем не помог брату, на что Мирон заявил:

– Главное, ты жив, братец. А это уж такая радость, что не передать.

Через час путники вышли к окраине Сергиева посада. Остановившись сбоку небольшого пролеска, за которым стояли первые избы и дворы, все начали прощаться.

– И куда вы сейчас? – спросил Мирон бабку.

– К сестре моей пойдем, с ней жить будем. Она одинокая, на Лесной улице живет. С Михеечем да с Егоркой отныне не пропадем, так, милок?

– Так, бабушка, – кивнул мальчик, который был сиротой.

– Бабушка, вот возьмите, – сказала Людмила, доставая два мешочка с серебром, которые забрала из сундука колдуна, и протягивая им.

– Ох, да что ты, девка, не надо! – воскликнула старуха.

– Берите. Я у колдуна их взяла. Пусть хоть после смерти серебро его добро сделает. Может, хоть немного он душу свою обелит…

Обнявшись с молодыми людьми, бабка, мальчик и горбун направились в сторону ближайших изб. Проводив их долгим взглядом, младший Сабуров обернулся к Людмиле.

– Теперь, девка, надо кузнеца найти, чтобы твой «браслет» снять. Мне не под силу это. А потом коня тебе купим, иначе как с нами-то поедешь?

– Как с нами? – обернувшись к ним, удивился Василий.

– Мирон Иванович меня с собой берет, я помогать ему буду, – объяснила девушка, прижимая к груди черную книжку колдуна и довольно сверкая глазами.

– Чего? – удивился Василий. – Погоди, девица.

Василий приблизился к брату и, как-то подозрительно глядя на монахиню в черном длинном подряснике, которая смотрела на него чистым изумрудным взором, на ухо Мирону вымолвил:

– А ну отойдем немного.

Схватив Мирона за рукав здоровой руки, Василий оттащил его на довольно большое расстояние к крайним деревьям пролеска и выпалил:

– О чем это она толкует? Куда это ты ее берешь?

– С нами поедет, – твердо сказал Мирон брату.

– Как с нами? До кудова? – не понимая, спросил Василий.

– Нечисть искать.

– Зачем это? – вконец опешил старший Сабуров. – Ты ж сказал, что она монашка. Вот пусть и идет в свой монастырь. Нам-то она зачем?

– Затем, что Чаша оказалась с секретом, – объяснил тихо Мирон. – Не будет она волшебной, пока все камни от нее и обручи не добудем. А девица эта помогать нам будет. Она про эту Чашу лучше нашего старца Радогора ведает. А еще книжку колдуна хоть немного понимает, там как раз про нечисть, что Чашу охраняет, написано.

– Неужели?

– Дело тебе говорю, брат. Потому девка эта с нами поедет. Только лошадь ей купить надо.

Закончив свою речь, Мирон посмотрел на девушку, отмечая, что она, открыв черную книжку колдуна, изучает ее, всматриваясь в строки, словно пытается разобрать письмена.

– Ты что, Мирон, ополоумел? Да ее убьют при первой же стычке! – пророкотал Василий, не понимая, отчего брат решил взять с собой эту странную темноволосую девицу. Если бы Василий не знал, что Мирон на дух не переносит девиц, подумал бы, что брату понравилась эта краля, ибо ее стройная фигурка в темном одеянии и приятное миловидное лицо с большими зелеными очами были весьма привлекательны.

– Не убьют. Уж я позабочусь о том, не боись, – успокоил брата Мирон.

– Ты явно не в себе! Околдовала она тебя, что ли?

– Да ты что, сбрендил? Она ж монахиня! – выпалил младший Сабуров, сверкая недовольно глазами на брата. – Да пойми ты, Васятка, она тайну про Чашу знает, именно она мне открыла, что собирать ее надобно. Сам бы я не додумался. И еще книжку колдуна обещала разобрать и понять. Нам без нее ни в жизнь не отыскать нужную нечисть.

– Поедем по городам и деревням и сами найдем эту нечисть.

– Ага! Городов сотни и сел тыща. Да этой нечисти полно по Руси. Как мы нужную найдем? Мы что, всю жизнь искать будем? А отец сгниет заживо в «каменном мешке», да? Времени у нас в обрез, Васятка. А она обещает помочь. Она нам точно нужна. Иначе отец умрет в тюрьме.

– Да опасно это, убьют ее. Она, поди, даже нож держать не умеет.

– А я тебе говорю, что охранять ее буду, пока она эти каракули колдуна разбирает, – уже раздраженно вымолвил Мирон. – На стычки с нечистью брать ее не будем. Просто пусть говорит, где и кого искать.

– Мирон Иванович! – послышался рядом звонкий голос Людмилы, она приблизилась к ним.

– Ну? – неприветливо буркнул Мирон, оборачиваясь к девушке. Ему самому было не по душе таскать эту девицу за собой. Но выхода, похоже, не было.

– Я разобрала пару строк. Тут сказано, что нечисть из «схорона» имеет темно-бордовую ауру, а на голове и в ногах черную.

– Ну и что? – поднял брови Мирон.

– Вы не знаете, что такое аура? – опешила девушка, переводя взор то на одного брата, то на другого.

– Знаем мы, что это, – ответил Мирон. – Но как увидеть ауру нечисти или человека-то? И определить, что именно он в «схороне» этом?

– Точно! Простые люди ауру не видят, – кивнул Василий. – У нас в монастыре только старец Радогор видит, а он уже совсем слепой.

– Я тоже вижу, – тихо пролепетала девушка.

– Врешь! – выплюнул Василий.

– Не вру, – насупилась Людмила.

– Да не может простой человек ауру видеть, – заметил Мирон, сомневаясь в словах девушки. – Для этого тренироваться определенным образом надо и дожить до ста лет, как наш старец Радогор, у него этот дар открылся только после девяноста.

– А я родилась такая…

– Ты ведьма, что ли? – спросил вдруг Василий.

– Я ведьма?! – рассмеялась звонко Людмила и, быстро став серьезной, добавила: – Ведьмы колдуют и ворожат. А я все свои восемнадцать лет прожила при монастыре. Только книжки читала, языки изучала да молитвы пела. Или вы думаете, я в монастыре, когда псалтырь читаю, сразу и ворожу, и колдую?

– Да глупость он сказал! – вымолвил Мирон и, обернувшись к Василию, добавил: – Ты это, брат, за речами следи. Не надо болтать что ни попадя. А в то, что дар какой-то врожденный может у человека быть, я верю. Вот у нас в монастыре старец Добран дар имеет – мысли людей читать умеет, разве не знаешь?

– Знаю я, – буркнул Василий.

– То-то же. А я на коне уже в три года держался без стремени. Да и стреляю с двухсот шагов в яблочко. Разве это не дар?

– Ну, начал, – пробубнил Василий, чувствуя себя неловко оттого, что назвал девушку ведьмой.

– У вас, Василий, тоже наверняка какой-нибудь дар есть, – по-доброму сказала девушка.

– Травник он! – воскликнул Мирон. – Мои раны так умело лечит своими снадобьями.

– Правда? – опешила Людмила. – А с параличом калеку вылечить можете?

– Нет, – ответил Василий. – От этого травы не помогут.

– Простите, я так и думала. Брат у меня лежачий, – добавила она тихо, опуская взор на свои руки.

– А ты, Людмила, взаправду ауру видишь? – спросил Мирон.

– Да, – кивнула она, подняв на него взгляд. – У тебя ярко-фиолетовая аура, у Василия голубая.

– Ох, и вправду видит. Отче Радогор так же сказывал, – пролепетал пораженно Василий.

– И ты сможешь нужную нечисть показать, у которой аура эта бордово-черная? – задал вопрос Мирон.

– Думаю, да, – кивнула Людмила.

– Ну, девица, если книжку колдуна разгадаешь и нечисть нужную увидишь, тогда и я не против взять тебя с собой, – произнес Василий, улыбаясь.

– Вот, спасибо! – выпалила девушка. – Я очень стараться буду.

– Хорошо, на том и порешим, – добавил Мирон. – Сейчас к боярину на двор пойдем. Отдохнем немного, а потом коня тебе покупать отправимся.

– И называй меня тоже по-простому по имени. Все же вместе нам долгий путь предстоит, – добавил Василий.

Девушка улыбнулась в ответ Василию и кивнула.

Глава XII. Вещая гадалка

Русское царство, Сергиев Посад

дом боярина Адашева

1572 год, 27 мая

Узнав, что Сабуровы одолели колдуна, да еще и не привели его живым, боярин Адашев впал в невероятно благодушное настроение и, поглаживая окладистую седую бороду, заявил молодым людям:

– Вот порадовали вы меня, братцы. Ох, уж порадовали. Просите, молодцы, чего надобно вам! Постараюсь наградить за труды ваши!

– Спасибо, боярин, но много нам не надо, – ответил Мирон, улыбаясь и показывая глазами на оборванную штанину и окровавленную рубаху. – Одежу бы нам новую, в баньке попариться как следует да пару дней отдохнуть, пока раны не затянулись.

– И всего-то? – поднял брови Адашев. – За этим дело не станет, оставайтесь, сколько надобно. А одежу завтра справим на вас. С моим ключником на базар пойдете, да и возьмете, что пожелаете. Он заплатит.

– Благодарствуем, Федор Григорьевич, – так же подхватил Василий и, указав взором чуть в бок, где на лавке в углу тихо сидела Людмила, добавил: – Еще девица с нами монастырская, нам бы для нее лошадь какую подобрать, а то ей с нами дальше ехать.

– Да за чем дело стало? – кивнул Адашев. – Любого коня из моей конюшни выбирайте, кроме моего Храбреца. Я скажу конюхам, они вам и седло, и сбрую к нему подберут. Да и поселим вашу монашку в отдельной горнице, чтобы вам сподручнее было.

– Вот и спасибо, – кивнул Мирон.

Как и обещал боярин Федор Григорьевич, Сабуровых поселили в просторную горницу на втором этаже высокого терема. Людмила заняла небольшую свободную комнатку на третьем этаже под крышей, где располагались горницы девиц – дочерей боярина. На следующий день Мирон и Людмила отправились с ключником Адашева на широкий многолюдный базар, расположенный неподалеку от стен Троицкого монастыря. Поначалу ключник и молодые люди ходили вместе. Но вскоре, видимо, присмотрев, что ей нужно, Людмила выпросила несколько рублей серебром у ключника и отправилась по базару сама.

Пока Мирон примерял новые темные холщовые штаны с кожаной внутренней вставкой, чтобы не натирать ноги во время долгой езды верхом, и две рубашки изо льна, ключник боярина терпеливо дожидался его у одежной лавки. Когда Мирон появился в обновках, он увидел Людмилу, которая уже была приодета. Пройдясь удивленным взором по девушке, Мирон отметил, что ее монашеский узкий подрясник разрезан снизу на четыре части вдоль до бедер, а из-под него виднеются темные плотные мужские штаны, облегающие ноги. Сапожки светло-серого цвета и длинный черный женский плащ с капюшоном дополняли ее наряд. Он промолчал, отмечая ее необычный наряд, и Людмила отдала оставшееся серебро ключнику.

Когда же они направились обратно к дому Адашева, Сабуров невольно покосился на разрезанный подрясник девушки, который, если она стояла, выглядел целым, и только когда Людмила двигалась, его полы поднимались, и становились видны ноги в штанах. В какой-то момент она обернулась и сказала:

– Так верхом удобнее ехать.

– Да понял я ужо, – буркнул Сабуров и наконец отвел взгляд от странного одеяния девушки.

– Только дома подошью иглой подрясник, чтобы не крошился, – добавила Людмила.

На следующий день, уже под вечер, в горницу к Сабуровым постучали. Было темно, и Василий спал, а Мирон, мучимый болью в обожженной голени, бодрствовал. Он сидел на своей кровати с зажженной свечой и пытался читать в полумраке рукописный псалтырь, чтобы хоть немного отвлечься от ноющей раны. Босой, в одних штанах, Мирон распахнул дверь, и уставился на приятное лицо Людмилы. Она была, как и обычно, в своем черном подряснике и апостольнике, который открывал треть ее темных волос. В руках у нее была черная книжка колдуна.

Девушка невольно уперлась взглядом в обнаженный торс Сабурова, вмиг отметив на его груди и плечах многочисленные рубцы и шрамы от давнишних ран.

– Вы еще не спите? Я не хотела помешать, – выпалила Людмила, смутившись и опуская глаза.

Отойдя от девушки, Мирон подошел к сундуку и, проворно взяв рубашку-косоворотку на мужицкий манер, натянул ее через голову на тело. Обернувшись к девушке, которая так и топталась в дверях, поманил ее рукой:

– Заходи, коли уж пришла.

Отметив спящего Василия, который похрапывал во сне, девушка аккуратно закрыла тяжелую дверь, стараясь не шуметь, и, тихо ступая, приблизилась к Мирону, усевшемуся на кровать. Обратив внимание, как он морщится при движении, Людмила безошибочно определила, что обожженная голень не дает ему покоя. Штанина на ноге молодого человека была закатана до колена, а обширная, почти на всю голень, страшная красная рана отражалась в свете свечи какой-то зеленью, явно намазанная травами Василия.

– Сильно болит? – участливо поинтересовалась девушка, приближаясь.

– Да, – кивнул Мирон, обратив на нее мрачный взор. – Так зачем пожаловала?

– Хотела рассказать про звезду с шестью концами. Думаю, я поняла, что она означает.

– Правда?

– Да, – кивнула девушка и, усевшись рядом с ним на постель, раскрыла книжку в том месте, где нарисована была большая шестиконечная звезда. Она указала пальчиком и объяснила: – Каждый луч звезды – это нечисть или нежить некая, которая часть от Чаши скрывает. Всего их шесть, похоже. А посередине звезды колдун, которого ты убил. Вот, смотри, Чаша в середке звезды нарисована.

Мирон заинтересованно наклонился над книжкой и, действительно, увидел маленький рисунок Чаши в середине шестиконечной звезды.

– Смотри, а по краям-лучам еще нарисовано что-то, – вымолвил он.

– Да. Здесь цветок, здесь меч, а здесь похоже на животное какое. И всего шесть. Четыре яхонта и два обруча.

– Точно! – обрадованно закивал Мирон, просветлев лицом. – Значит, каждый луч – это нечисть, которая хранит что-то. Только как найти эту нечисть?

– Вот над этим я и думала почти три дня. Ведь про звезду-то я еще раньше догадалась. Так вот, лишь сегодня и поняла кое-что.

– И что же? – нетерпеливо выпалил Мирон так громко, что Василий заворочался во сне и перевернулся на другой бок. Потому молодой человек уже тише спросил: – Что ты поняла?

– Вот, дальше смотри, – продолжала Людмила. – В книжке через две страницы наверху листка цветок нарисован. Точно такой же, как у луча звезды. На ромашку похожий.

– Да, вижу.

– Так вот, на этой странице с цветком странные слова написаны. Словно песня какая или тайный слог. И я думаю, эти слова про одного из нечистых сказаны, который яхонт или обруч золотой укрывает.

– Это песня-то? – указывая на непонятые слова на странице с цветком, спросил Мирон.

– Да. И только сейчас я поняла последние слова этой песни-сказа и к вам пришла.

– Говори, – нетерпеливо велел Сабуров, не спуская взора с девушки.

– Слова такие:

«Блаженная пряха в Ростове живет,

На рунах гадает и тихо поет.

Ее не найти по утрам во степи,

А ночью она воздает за грехи…»

– Именно так написано? В Ростове? – переспросил Мирон.

– Да, – кивнула девушка. – В Ростов ехать надобно.

– Как ты сказала? «На рунах гадает»? Гадалка, видимо.

– Наверняка гадалка, я тоже так думаю.

– Ростов и гадалка, – кивнул довольно Мирон. – Завтра собираемся и поедем.

Кивнув, девушка протянула руку ко лбу молодого человека, ибо во время всего разговора невольно отмечала пот, который выступал на лице Сабурова.

– У тебя жар, Мирон! – произнесла она. – Нельзя завтра ехать. Тебе лежать надобно.

– Да пустяки это, – отмахнулся он. – Вот увидишь, завтра поутру не будет жара. Медлить-то нельзя. Мы и так уже третий день в посаде этом сиднем сидим.

Бравада младшего Сабурова закончилась на утро, когда его состояние ухудшилось. Раненая нога воспалилась сильнее, и жар таким сильным, что он не смог даже подняться на ноги. Василий снадобьями и травами лечил рану брата и отпаивал его несколько дней подряд, никого не пуская в горницу. Только через четыре дня жар у Мирона спал, а второго июня после полудня молодые люди выехали со двора боярина Адашева и направились на северо-восток Русского царства в сторону Ростова.

Путь предстоял не близкий и не далекий, почти сто пятьдесят верст. Но быстрым ходом ехать молодые люди не могли. Людмила была непривычна к многочасовой скачке, к тому же Мирон и Серый также еще не до конца поправились. Потому путники держались неторопливой рыси и пару раз делали остановки. Во время коротких привалов Людмила слезала со своей мышастой, серебристого окраса лошади с темно-серой гривой и сидела на траве, чтобы дать покой ногам от напряжения. Кобылу, которую боярин Адашев подарил девушке, звали Черноглазка. Она имела спокойный нрав, сразу же приняла Людмилу и довольно хорошо слушалась ее. Сабуровы по дороге учили девушку, как следует обращаться с кобылой, чтобы та была покладистой и верной спутницей.

Погода стояла душная и жаркая. На небосводе не наблюдалось ни одного облачка. После полудня путники остановились на сухой тенистой поляне, у небольшого ключика, который бил прозрачной водой из-под земли. Умывшись прохладой и напившись свежей воды, они решили немного подкрепиться блинами, которые дала им в дорогу жена Адашева.

Достав из своей заплечной котомки снедь, Людмила раскрыла холщовую ткань и протянула первый блин Мирону, который стоял у своего вороного жеребца. Конь жадно пил воду из ключика. Молодой человек поблагодарил девушку, с жадностью засовывая золотистый блин в рот. Серый лежал рядом на траве, уже напившись, и тоже получил кусок блина из рук Мирона. Василий в это время сидел на траве и, стянув с ног сапоги, по-новому перетягивал ступни тряпками. Когда девушка подошла к нему, протягивая блины, Василий взял один и, упорно разглядывая стройный стан девушки в темном подряснике, усмехнувшись, заметил:

– Интересно получается. Два ратника, девица, да еще собака-волк. У нас прям целый отряд собрался. Всю нечисть сразу победим.

Рассматривая диковинную бабочку с черно-оранжевым окрасом на своей ладони, которая, видимо, совсем не боялась его, Мирон криво оскалился, осознавая, что брата явно забавляет вся эта ситуация. Оттого он промолчал. Однако слова старшего Сабурова задели Людмилу, и она, обернувшись к Василию, спокойно ответила:

– Я понимаю, Василий, ты не рад видеть меня в ваших рядах. Но, раз уж так вышло, тебе придется потерпеть мое общество какое-то время.

– Это какое же? – продолжал лезть под кожу Василий. – Ты ж, девка, первая сбежишь, едва увидишь какого-нибудь оборотня клыкастого.

– Не сбегу.

– Да неужто? Ты, поди, в своем монастыре, кроме кошек диких, никого и не видела страшнее?

Насупившись, Людмила отвернулась от молодого человека, который явно хотел задеть ее.

– Не надо, Василий, – остановил его Мирон и, обернувшись к старшему брату, строго заявил: – Прекрати. Нравится тебе это или нет, но мы вместе, пока не найдем всю эту проклятую Чашу. Смекаешь, о чем я говорю?

– Да, – бросил, усмехнувшись, Василий и, надев сапоги, поднялся на ноги.

– И более не начинай, – уже предостерегающе добавил Мирон. Василий как-то недовольно фыркнул на брата и отошел к своему коню, проверяя седло. Младший же Сабуров, видя, что Людмила, обиженно поджав губы, укладывает остатки блинов в свой заплечный мешок, решил ободрить ее. – А ты, Людмила, давно постриг приняла?

– Два года уже как. Сначала я послушницей при монастыре была. Почти с семи лет. Я сирота. Монахини воспитывали меня с младенчества, имя дали.

От слов девушки совсем не веяло радостью, и Мирон решил более не продолжать разговор.

Не доехав до Ростова сорок верст, молодые люди были вынуждены остановиться на ночлег в одном из селений по дороге. Приветливый хозяин одной из изб, стоящих на окраине села, за пару серебряных копеек пустил их переночевать в сарай на сеновал, а вечером накормил холодными зелеными щами с репой. Только на следующее утро, едва пропели первые петухи, путники отправились дальше.

Глава XIII. Ростов

Ростов Великий,

1572 год, 03 июня

Утро давно прошло, а солнце стояло в зените, когда молодые люди достигли первого городского посада, расположенного в устье реки Пижермы.

Духота и палящее солнце измотали Людмилу, и она еле держалась в седле, ощущая, что все тело ломит от боли и усталости. Не имея привычки ездить так долго верхом, девушка с утра чувствовала, как болят все мышцы спины и ног. Но терпеливо молчала, боясь вызвать неудовольствие Сабуровых, и крепилась, не показывая, как тело ноет от каждого движения лошади.

Величественные белокаменные храмы города, зелень огородов и яблоневых садов, высокие избы мирян красовались впереди. Молодые люди направляли своих лошадей по пыльной сухой дороге, осматриваясь по сторонам. Дорога шла по течению широкой реки, которая в некоторых местах образовывала тихие заводи с высоким камышом.

Созерцая прозрачную водную гладь, Людмила с жадностью смотрела на реку, от которой веяло прохладой. В какой-то момент, не выдержав, девушка все же упросила Сабуровых пустить ее умыться к воде. Не обращая внимания на косой ехидный взор Василия, который словно намекал на ее слабость, Людмила после позволения Мирона быстро спешилась и, оставив свою Черноглазку на попечение молодых людей, устремилась к реке. Она проворно спустилась к самой воде и, засучив рукава черного подрясника, прямо в кожаных сапожках вступила в реку. Чуть склонившись, она с удовольствием начала умывать лицо и руки, наслаждаясь прохладой.

Сабуровы остались на дороге, сидя в седлах, и терпеливо ждали спутницу, обсуждая, где лучше остановиться на ночлег в городе и с чего начать поиски гадалки. По этой окраинной дороге ездило и ходило мало горожан, оттого Сабуровы, пару раз спросив проходящих, не знают ли те какую-нибудь гадалку в Ростове, получили отрицательный ответ.

Через некоторое время по дороге проехала телега, груженая сеном. Мужик, понукающий молодую лошадь, внимательно оглядев молодых людей и девушку, находившуюся неподалеку у береговых камышей, чуть придержал свою кобылу.

– Доброго здравия вам, господа хорошие, – обратился мужик к Сабуровым.

– И тебе, добрый человек, здравия, – обернулся к нему Василий.

– И чего это ваша девка в воде плещется? – удивился мужик. – Не боится, что ли, водяного?

– Водяного? – удивленно переспросил Мирон.

– Что, разве не слыхивали про него? Который уже, почитай, год людишек в реку затаскивает и жизни лишает. Наши бабы по одной к реке теперь не ходят белье полоскать.

– Мы приезжие. Не знаем про то, – ответил Мирон.

– И что, много людей пропадает? – поинтересовался Василий.

– Дак, каждую неделю какого-нибудь мужика мертвым находят.

Мирон немедля обратил взор на Серого, который топтался рядом, и указал ему головой на Людмилу. Поняв без слов, пес побежал к девушке.

– И что же, не можете, что ли, выловить этого водяного? – спросил Василий.

– Как же выловить? Его никто и не видывал. Это же дух водный, – сказал боязливо мужик.

В очередной раз Людмила зачерпнула ладонью живительную влагу и с наслаждением отпила. Она невольно оборачивалась на высокие камыши, которые росли рядом. Ей очень хотелось зайти туда, скинуть свою теплую одежду и искупаться в реке. Но она опасливо косилась на Сабуровых, которые разговаривали у дороги с неким мужиком, и даже не дерзала попросить молодых людей о такой милости.

Тут рядом раздался странный шорох, и Людмила резко обернула голову в сторону камышей. Зеленая поросль неожиданно зашевелилась, как будто там кто-то был. Людмила перестала черпать воду и замерла, пытаясь понять, показалось ей, или в камышах действительно кто-то был. Заслышав с другой стороны легкие шаги по песку, девушка обернулась и увидела Серого, который подбежал к ней. Рядом с псом ей стало спокойнее, и она вновь обернулась к воде, опустив кисти в прохладу проточной воды.

Шаги человека или существа рядом раздались опять, и Людмила, резко вскочив на ноги, устремила взор на камыши. Там явно кто-то был.

– Кто здесь? – вымолвила девушка, и вдруг Серый залаял и побежал в сторону камышей. Девушка последовала за ним, пролепетав:

– Ты куда, Серый?

Пес остановился у зарослей и продолжал лаять, не решаясь пойти дальше.

Оглядываясь на заливающегося кобеля, Сабуровы увидели, что Людмила отчего-то устремилась к камышу, а в следующий миг она закричала в их сторону:

– Скорее! Сюда!

Проворно спешившись, Мирон и Василий оставили лошадей у дороги и поспешно спустились к воде. Молодые люди быстро достигли камышей, где находилась девушка, и первым выдохнул над ухом Людмилы Василий:

– Что такое?

– Смотрите! – выпалила она, указывая куда-то вперед, в заросли. Из зеленых стеблей виднелись чьи-то ноги в красных сапогах. Человек тот явно лежал телом в воде и не двигался. Рядом появился и мужик с телеги, и, когда Мирон раздвинул камыши, все увидели мертвого молодого парня. Довольно крепкого телосложения с серым лицом и странными кровавыми порезами по всему телу. Синюшная шея говорила о том, что его задушили.

– Утопленник! – вымолвил мужик.

– Не похож на утопленника, – сделал вывод Мирон, наклоняясь к неподвижно лежащему парню и прикладывая руку к его горлу, надеясь, что тот все же жив. – Более похоже, что его убил кто. Вон сколько порезов и кровищи по телу.

– Мужиков все время таких и находят, всех израненных и избитых, – пояснил мужик. – Но отчего у реки непонятно. Вот мы и думаем, что это водяной творит свои делишки.

– Места у реки тихие, да и камышей много, не всегда видно, что тут, – сделал вывод Мирон.

– И все время мужиков находят? – вмешалась в разговор Людмила.

– Ну да. Только мужиков. И не только простых крестьян, но и дворян или купцов иногда. Вот этот явно чей-то богатый сынок был, – добавил мужик. – Одежа больно дорогая.

– А где именно находят? Здесь, в этом месте? – спросил Василий.

– Нет, в разных местах у реки, но обычно в заводях да в камышах, – пояснил мужик. – Сначала это все рыбаки мертвые были, так они теперь на заре не ходят к реке. Боятся. А только когда уже светло станет, сети ставят и ходят по несколько человек.

– Странно все это, – сказал Мирон. – Отчего наместник городской не велит найти душегуба?

– Кого искать-то, яхонтовые? – опешил мужик. – Все же знают, что это водяной делает.

На это заявление мужика Сабуровы переглянулись и промолчали.

– Подсобите мне, братцы. Отнесем горемычного ко мне на телегу, – попросил мужик. – Я его в приказ городничий доставлю, пусть там разбираются, кто он такой.

– Хорошо, – кивнул Мирон и уже подошел к убитому с головы, как заметил, что Людмила наклонилась и что-то подняла с земли. – Нашла чего? – спросил ее Мирон, видя в ее руках что-то алое.

– Лента девичья, наверное, река прибила сюда, – ответила девушка, показывая недлинную мокрую ленту.

Сабуровы переложили мертвого парня на телегу к мужику. Далее оставаться у реки никому не хотелось, и Василий спросил мужика, который уже уселся на сено:

– Скажите, любезный, а не знаете ли вы какую-нибудь гадалку в вашем городе?

– Гадалку? И зачем вам она? – удивился мужик.

– Зачем? Про будущее узнать хотим, – объяснил Василий.

– Есть парочка теток, – кивнул мужик. – Женка моя уж больно охоча до этих гадалок, оттого и знаю о них. Все моя Аленка наперед знать хочет. А по мне, так врут они только.

– И вы можете показать, где они живут? – поддержал брата Мирон.

– Одна старуха на отшибе живет. Ведьма древняя. Моя женка к ней часто ходит. Она хорошо ей предсказывает. Если поедете со мной, покажу ее дом.

– И все? Больше не знаете?

– Отчего же? Еще одна есть, – продолжал мужик. – Девка молодая, но она юродивая, не в себе немного, с родственниками своими живет. Но она не гадалка, а как бы это сказать… на руку смотрит. И что там, на руке, разглядеть можно? Не пойму. Моя женка один раз у нее была, так та ей ничего толком не сказала. Потому Аленка моя к старухе-то и ходит.

– Тогда покажете нам дом старухи?

– Покажу. Я как раз мимо избы ее проезжать буду.

Сабуровы и Людмила последовали верхом за телегой. Едва они отъехали от реки, Василий, подведя своего жеребца к вороному брата, тихо спросил Мирона:

– И что, брат, ты в водяного этого веришь? Странно все как-то.

– И не говори, – кивнул младший Сабуров. – Не думаю, что водяной такие порезы на коже оставляет. И видно, что руки у парня все в крови. Словно он дрался кулаками с кем-то.

– То-то и оно, – добавил Василий. – И непонятно, отчего только мужики гибнут, этот парень очень крепкий был. И видно, что руки у него сильные. И дрался, мне думается, тоже с каким-то сильным мужиком, а может, и с двумя. Раз они его порешить смогли. Нет, не водяной это точно…

Спустя час мужик указал им на нужный дом, и Сабуровы и Людмила, привязав лошадей у ворот, прошли в избу. Старуха встретила их подозрительным взглядом, прямо с порога спросив:

– Чего вам, касатики?

– Говорят, вы, бабушка, гадать умеете? – первым нашелся Мирон, держа руку на рукояти палаша, зная, что если эта ведьма связана с нечистью, то надо быть наготове и действовать очень скоро. Видимая немощность старухи не могла усыпить его бдительность, так как старик-колдун, которого он убил, бился с ним не хуже любого искусного воина.

– Умею, – кивнула старуха. – Ежели серебром заплатишь, погадаю.

Достав из мешочка пару серебряных полушек, Мирон протянул их старухе.

– Ох, касатики! Проходите, всем погадаю, – обрадованно проскрежетала бабка.

Старуха прошла в конец избы и достала с высокой полки вырезанную из дерева фигурку. Налив в берестяную миску воды и поставив ее на стол, она велела Мирону первому сесть напротив нее. Опустив деревянную фигурку в воду, старуха начала мешать ее рукой, что-то приговаривая. Мирон подозрительно смотрел за гадалкой, так и не убирая ладони с палаша. Он видел, что старуха живет очень бедно, и где искать самоцвет или обруч золотой, было непонятно. Остановив руку, старуха посмотрела в упор на Мирона и проговорила:

– Воином ты будешь всю свою жизнь долгую и помрешь в девяносто три года.

– Ух, бабушка, – опешил Мирон. – Вот так сразу всю жизнь мне и предрекли. А еще что скажете?

– Детишек у тебя много будет да женка одна. Все это вижу.

Еще задав пару вопросов, Мирон отошел от ведьмы, осматриваясь по сторонам. Его так и подмывало спросить в лоб гадалку о Чаше, но он опасался того, что, если старуха не состоит в «схороне», он откроет ей тайну, которую та не должна знать.

– Иди гадай, я пока покумекаю, что делать, – велел Мирон Василию.

К младшему Сабурову подошла Людмила, которая до этого молча сидела на лавке в стороне.

– Это не она, – тихо сказала девушка, Мирону на ухо.

– Правда?

– Аура у нее бледно-золотистая, не бордовая. Ведьма она просто и вряд ли про «схорон» ведает. Да и по глазам ее видно, что не делает она людям зла.

– Ты уверена, девка? – нахмурился Мирон.

– Да.

Они быстро покинули дом гадалки, едва Василий закончил свое гадание и тоже вышел к ним.

– Поедем, наверное, прямо и спросим, где Кузнечная улица, мужик про нее сказывал, – сказал Мирон. Спорить с ним никто не стал.

Глава XIV. Ждана

Раскинувшийся на правом берегу реки Пижермы и ограниченный пресноводным озером Неро, Ростов слыл одним из самых древних поселений на Руси. Известный своими славными делами еще с IX века, теперь город насчитывал более двух тысяч жителей. Ремесленники, военные, купцы, просто мирские жители населяли многочисленный город, на возвышенностях которого красовались белокаменные храмы. На центральной площади Ростова раскинулась большая ярмарка с торговыми рядами, на которую съезжался люд со всех окрестных земель. С несколькими монастырями, многочисленными рынками, деревянными церквями, утопающий в зелени и окруженный водами пресноводного озера и реки, город производил впечатление райского места на земле. Являясь некогда бывшей резиденцией митрополита, город до сих пор хранил былое церковное величие, славясь своими отшельниками и иноками.

Многовековая славная история Ростова охватывала многие века. Было время, состоял он в Ростово-Суздальском княжестве, затем был главою княжества Ростовского, пока наконец не присоединился к Московскому. Ростовские витязи и воины, собранные из ратных дружин города и окрестных сел, участвовали в знаменательных для Руси битвах и на реке Сить в 1238 году и в Куликовской битве 1380 году, защищая русскую землю от полчищ и набегов недругов.

Найдя указанный двор гадалки, молодые люди остановились на дороге. Чтобы не пугать домочадцев, Мирон подошел к воротам только с Людмилой. Им открыла осанистая полная баба в русском сарафане.

– Чего надобно вам? – спросила она приветливо.

– Моя сестрица погадать хочет у вашей дочери, если можно, – произнес Мирон, заглядывая через покосившуюся калитку.

– Можно, отчего ж нельзя. Проходите на двор, люди добрые, – кивнула баба, открывая калитку и запуская Мирона и девушку. – Только не дочка она мне, а племянница троюродная. Из милости у меня живет. Вот лишь гаданиями своими и помогает мне хозяйство поддерживать.

Баба провела их в избу и далее в небольшую горницу с одним окном. На лавке сидела девушка в длинной рубахе и сарафане, босая, с длинной светлой косой, и как-то странно раскачивалась из стороны в сторону.

– Вот, Жданушка, гости к тебе. Девица эта погадать хочет, – заявила баба с порога, обращаясь к светловолосой девице.

Ждана подняла взор на вошедшую Людмилу и тетку и посмотрела на них пустым ничего не выражающим взглядом.

– Ты слышишь меня? – спросила баба племянницу.

– Ага, ага, ага, – затараторила девица и судорожно закивала.

Мирон, стоящий в дверях горницы, подозрительно посмотрел на девку-гадалку. На вид той было не более двадцати лет. И ее лицо, красивое и бледное, то и дело неестественно подергивалось.

– Вот, на лавку рядком присаживайтесь, дорогая, – велела баба Людмиле и, достав из сундука мешочек с деревянными костяшками, рунами, сунула его в руку племянницы. – Ждана ее зовут.

– День добрый, Ждана, – сказала Людмила. – Люди говорят, гадать вы умеете?

– Да, – кивнула светловолосая девушка и в упор уставилась на Людмилу голубым взглядом. – На рунах могу, – тихо добавила Ждана и снова как будто замерла на миг, а затем, вновь посмотрев на Людмилу, глупо заулыбалась и промямлила: – Да, да могу.

Отметив, что Ждана развязала мешочек и выложила руны перед собой на лавку, тетка отошла к выходу из комнаты, чуть прикрыв дверь. Мирон, который стоял у входа, посторонился, пропуская бабу и, подозрительно глядя на светловолосую девицу, вымолвил:

– Вы, матушка, скажите, девка-то ваша странная какая-то?

– Да и впрямь странная она, – кивнула баба, согласившись с Сабуровым. – Она сильное горе пережила. Никому не пожелать того! Четыре года назад всю ее семью, отца с матерью и сестер младших, убили людишки местные.

– Убили? – спросил участливо Мирон.

– Да, зверски убили всех. Одна она цела осталась.

– Отчего же так? – произнес, бледнея, Мирон.

– Колдунами их звали, брата-то моего троюродного. Но они ведь ничего плохого не делали, – начала баба. – А людишки посадские все равно их ненавидели. Вот и расправились. Всех поубивали, даже малых девок, а дом сожгли. А Жданушка-то после смерти всех одна осталась. Вот мы с Катенькой, дочкой моей, и взяли ее к себе. С тех пор она и живет у нас печальница. А еще в тот день, когда семью-то братца моего растерзали, мужики местные, охальники окаянные, снасильничали над Жданушкой. Вот с того дня-то она и не в себе, несчастная. Помешалась умом.

– Ясно, – кивнул Сабуров, холодея душой от всей этой страшной истории, жалея о том, что начал расспрашивать бабу обо всем.

Пытливо глядя на белокурую девицу, Людмила протягивала ей свою ладонь. Рассматривая светлые, пшеничного окраса волосы Жданы, девушка пыталась хоть что-то прочитать на ее бледном красивом лице.

– Не понимаю ничего, – вымолвила тихо Ждана, вглядываясь голубым ясным взором в руку Людмилы, пытаясь читать ее судьбу по ладони. – Линия судьбы у тебя оборвана, словно мертва ты давно.

– Что ты сказала, девица? – переспросила Людмила.

– Прости, но кажется мне, что не смогу почесть у тебя ничего, – закивала упорно Ждана и, откинув руку монахини, начала раскачиваться из стороны в сторону.

Братья Сабуровы ожидали Людмилу на улице, обсуждая, что делать дальше, понимая, что вновь нашли не ту гадалку. Ведь эта блаженная девица не могла быть связана с нечистью, ибо вид у нее был уж слишком хилый и немощный. Людмила появилась во дворе спустя четверть часа и, подойдя к братьям, тихо возбужденно вымолвила:

– Она это!

– Девка эта? – опешил Мирон. – Да она ж юродивая да тихая! Неужто она может быть в «схороне» этом темном? Сразу видно, безобидная она – и кошки не обидит.

– Она это, говорю вам! – выпалила Людмила нервно.

– Ты уверена? – спросил Василий.

– Внешность обманчива. Аура у нее бордовая с черным в голове и ногах, – добавила девушка.

– Что-то не верится мне, – сомневаясь, произнес Мирон.

– А может, она только камень хранит от Чаши? Оттого и тихая такая, – предположил Василий.

– Вполне возможно, – кивнула монахиня. – Только я не видела у нее камня. Ни на шее, ни колец никаких у нее нет.

– Ты уверена, что это она? – вновь спросил Мирон.

– Да, – твердо сказала Людмила. – И на рунах она гадает, а про это в песне в книжке колдуна написано. А та первая бабка не гадала на рунах.

– Давай проследим за ней, брат, – предложил Василий. – Ты, Мирон, на постой попросись к бабе этой, на несколько дней. Скажи, серебром заплатишь. Вон у них рядом во дворе еще одна изба есть.

– Василий верно говорит, – поддержала его Людмила. – Тетка сказывала, что им деньги нужны.

– Ладно, пойду, поговорю с этой теткой, – согласился младший Сабуров.

На удивление Мирона, тетка Марья, так звали хозяйку, быстро согласилась взять их на постой на несколько дней, пока не поправится Василий, у которого, по лживым словам Мирона, был жар. Оттого путники не могли ехать дальше, пока старший Сабуров не поправится. Мирон заплатил рубль серебром за неделю проживания в соседней избе, стоящей в том же дворе и когда-то служившей жильем для семьи умершей сестры хозяйки, а также за пропитание. Тетка Марья, правда, не пообещала разносолов молодым людям, но заверила, что они будут есть за одним столом. Мирон, согласившись с условиями проживания, заметил, что они неприхотливы и будут довольствоваться тем, чем питаются домочадцы.

Итак, Сабуровы поселились в пустующей избе, а Василий стал изображать больного. На следующий день Мирон на улице во дворе, сидя на низкой поленнице, чистил свое оружие и почти полдня следил за юродивой, которая большую часть времени сидела у открытого окна и, тихо напевая себе под нос, что-то вязала. Она не смотрела на него и, чуть покачиваясь, смотрела только на свое рукоделье. Вечером пришли одни посетители, молодая девка и парень, которые также погадали у Жданы и ушли. За трапезами, обеденной и вечерней, тетка, ее дочь Катя, Ждана, а также Мирон и Людмила собрались за столом, и Мирон все пытался разглядеть в гадалке хоть что-нибудь от нечисти. Но она вела себя добродушно, тихо и как-то по-детски наивно, говоря как девочка семи лет.

В итоге они прожили у тетки Марьи три дня, но ничего не обнаружили. Ждана целыми днями сидела у окна и вязала, отвлекаясь лишь на немногочисленных приходящих, чтобы погадать. Тетка занималась домашними делами, а ее дочка Катерина ходила на работу в дом к местному зажиточному дворянину, который проживал на соседней улице. Мирон все дни напролет или чинил сбрую или точил оружие или помогал тетке Марье по хозяйству. Он таскал воду с реки, которая протекала в близости от дома, колол дрова. Даже залатал деревянную крышу у старого амбара, которая протекала. Свою помощь он предлагал с одной целью, чтобы получить возможность следить за блаженной девицей. Тетка Марья была рада и все нахваливала его, какой он умелый и сильный. Василий играл роль больного. Но лежание в кровати давалось ему тяжело. Людмила постоянно изучала книжку колдуна и помогала тетке Марье готовить еду. Уже через день Мирон, не выдержав, спросил у тетки Марьи:

– А вы не видели у Жданы вашей камень самоцветный, в кулоне или в кольце каком?

– Нет. Откуда у нее? – искренне удивилась баба. – Она ведь после смерти родителей даже без избы осталась. Люди-то злые все спалили у них.

Юродивая Ждана совсем не вызывала подозрений. И через четыре дня после приезда в Ростов, после вечерней трапезы, когда Мирон и Людмила вышли из хозяйской избы, молодой человек произнес:

– Ошиблась ты, видимо, Людмила. Не верю я, что Ждана эта какое-то отношение к нечисти имеет.

– А может, напрямую спросить ее? – предложила Людмила.

– Я уж спрашивал, еще в первый день. Нет ли у нее украшения какого. Она даже не поняла, о чем я говорю, и промолчала, – вымолвил Мирон. Людмила нахмурилась, и Сабуров добавил: – Тетка Марья мне рассказала, где ее изба раньше была, которую посадские сожгли. Завтра схожу туда, осмотрю там все.

Понятливо кивнув, Людмила вошла в избу, которую они занимали, а за ней и Мирон. Увидев молодых людей, Василий, который в этот момент отжимался от пола, заявил:

– Надоело мне сиднем сидеть.

– Так выйди, погуляй, – предложил Мирон. – Завтра я схожу к бывшей избе Жданы. А ты на завалинке посиди, последи за нашей белокурой девкой. Скажем, что лучше тебе стало.

– Добро, брат, – кивнул Василий. – Что-то чувствую, зря мы здесь столько времени околачиваемся.

– И я так чую, – кивнул Мирон.

На это заявление Сабуровых Людмила отвернулась от них и отправилась к своей кровати в соседнюю маленькую горницу, которая находилась за печкой. Но Людмила не сомневалась, что Ждана та самая, из «схорона», потому что ее аура светилась бордово-черным. Монахиня знала, что она не та тихоня, за которую себя выдает. Но Сабуровы, похоже, сомневались, и это было печально осознавать.

Та душная ночь не давала спать всем троим. Серый начал лаять еще до рассвета, подняв на ноги Мирона и Василия. Старший Сабуров даже вышел во двор, пытаясь успокоить пса, который пребывал в каком-то возбужденном состоянии. Когда Василий вернулся в избу, Мирон, лежащий на койке, уставившись в потолок, спросил в темноте:

– Что там?

– Да ничего вроде, – ответил Василий, укладываясь на свое ложе. – Только показалось мне, что по двору кто-то ходил. Шаги слышал.

– И кто? – спросил невольно Мирон.

– Не знаю. Словно фигура в белых одеяниях в огороде вдалеке. Может, спросонья привиделась?

– Наверное, – кивнул в полумраке комнаты Мирон. – Спать ложись. Уж скоро петухи кричать будут.

Утром следующего дня Людмила, вернувшись с ведрами с реки и войдя во двор, увидела Мирона и Василия, которые пытались поднять и укрепить столбы у покосившейся крыши, подпирающие избу. Девушка устремилась к ним.

– У реки опять мертвеца нашли! – выпалила Людмила, ставя ведра на землю. Тетка Марья в это время вешала стираное белье и, обернувшись к ней, произнесла:

– Опять мужик?

– Да, – кивнула Людмила. – Там, у соседних изб, что ближе к реке, народ собрался.

– Пойдем-ка, сходим к реке этой, – предложил Мирон, и Сабуровы быстро вышли со двора.

Вернулись они спустя час в каком-то удрученном и хмуром настроении. Людмила пыталась расспросить их, но Сабуровы не желали говорить. В тот день за обеденной трапезой Василий впервые присутствовал в избе хозяйки, и все время косился на Ждану, которая так же сидела за столом. Когда после трапезы Сабуровы вышли во двор, Василий толкнул брата в плечо.

– Что ж ты не говорил мне, что девка та эта, Ждана, красавица писаная? – воскликнул Василий.

– Мне-то что до ее красоты? – удивился Мирон.

– Понятно. Девок ты в упор не видишь, – сделал вывод Василий. – А она уж очень хороша. И глаза такие светлые лазоревые, как небо ясное.

– Ты чего это, Василий? А вдруг все же она с нечистью дружна? А ты уже нюни развел?

– И ты веришь в это? – спросил Василий. – Не может такая лапушка, да еще тихая такая, быть с нечистыми. Видимо, ошиблась монашка твоя.

– Мне тоже так думается. Я вот что думаю. Обождем еще пару деньков и, если ничего не заметим подозрительного, другую гадалку будем искать.

– Верно, брат.

Глава XV. Кувшинка

Ближе к вечеру Мирон, помогая тетке Марье, рубил на дворе дрова. Тетка носила и складывала их в поленницу у небольшой баньки. В какой-то момент Мирон, не выдержав, спросил у нее:

– А Ждана-то ваша украшения любит?

– Украшения? – удивилась баба вопросу. – Да у нее отродясь их не было.

– Даже бус или колечка какого нет? – продолжал Мирон.

– Нет. Мы ведь бедно живем. Где уж нам кольца да бусы носить. Да и Жданушка сиднем целыми днями дома сидит. Куда ей бусы-то? К тому же она все постоянно теряет. То ленточки для волос, то нитки для вышивания.

Мирон зашел в избу в тот момент, когда Людмила и Василий опять спорили.

– Тетка сказывает, нет у Жданы никаких украшений, – сказал Мирон, тем самым прервав спор между молодыми людьми. – Ни каменьев, ни еще чего. Да и теперь, днем, я ничего необычного не нашел на пепелище, где когда-то Ждана с семьей жила. Там ни следов, ни ям каких зарытых тоже не видать. Правда, может, еще в избе тетки поискать?

– Да ничего не найдешь, думается мне, – ответил Василий, который почти целый день провел во дворе, наблюдая за юродивой девушкой. И пару раз тихая красавица даже ласково говорила с ним, что, видимо, вызвало в сердце Василия некоторые надежды. – И Ждану я не позволю напрасно обижать, ибо невинная чистая душа она. А вам лишь злыдни везде мерещатся.

Выслушав братьев, Людмила отвернулась и ушла в свою комнатку. Мирон проследил за ней взором, понимая, что ее раздосадовали их слова.

– Ты обиделась? – спросил тихо Мирон, входя в ее горницу и прикрывая за собой дверь, чтобы их разговор не услышал брат. Девушка, сидящая на лавке, отвернулась от него и вновь уставилась в книжку колдуна. Молодой человек нахмурился и примирительно заметил: – Ты на Василия не держи обиды. Он же, как только красивую девку увидит, так горой за нее становится. Охоч он до девок-то.

– Ты, похоже, также охоч до этой Жданы, – буркнула Людмила. – Раз тоже мне не веришь.

– Стараюсь я верить, – напряженно сказал Мирон. – Но как-то не получается.

Они оба замолчали, и Людмила снова начала рассматривать книгу.

– Ну как? Разгадала что новое? – спросил участливо Сабуров.

– Да. Немного. Вторая нечисть где-то в лесу живет, – ответила она тихо.

– Первую бы найти, – заметил он по-доброму. – Трудно разгадывать-то?

– Трудно. Приходится вспоминать слова, что они означают. Ведь надо понять каждую строку, а вдруг я что-нибудь важное пропущу?

– Ладно, понял я, – кивнул Мирон и быстро вышел из горницы девушки.

Прошло два дня. В тот вечер, после трапезы и бани, Василий долго находился во дворе и пытался разговорить Ждану, которая сидела у окна, перебирая свои ленточки. Мирон и Людмила отчетливо видели, что красавица со светлой косой, тихая и печальная, которая постоянно вязала на деревянных спицах, явно нравилась Василию. Оттого, когда начало темнеть, Мирон и Людмила ушли в свою избу отдыхать, а Василий еще засиделся на улице, любуясь тонким прелестным профилем Жданы.

Уже совсем стемнело, когда Людмила с нехорошим предчувствием вышла из своей горницы и заглянула в комнату, где обитали молодые люди.

– Василий так и не вернулся? – спросила взволнованно Людмила.

Мирон окатил ее недовольным взором:

– Нет, – безразлично буркнул он и, сонно зевая, растянулся на кровати.

– Ты бы проверил, где он.

– Еще бегать за ним буду? Придет. Спать ложись, – велел Мирон.

Недовольно зыркнув на молодого человека, девушка опять ушла в свою горницу. Она прикрыла дверь и затушила свечу. Спать ей отчего-то не хотелось. Она подошла к открытому окну и долго смотрела на начинающие мерцать на ясном небосводе звезды, думая о многом.

Мирон также ворочался без сна, смотря в бревенчатый потолок, и размышлял о том, что они уже неделю находились в Ростове и не продвинулись в своих поисках ни на шаг. Через четверть часа он перевернулся на бок и промямлил:

– Уж почти полночь. И где его носит?

В комнату вдруг заглянула Людмила и встревоженно произнесла:

– Я только что Ждану видела в белом одеянии. Она через кусты в сторону реки побежала.

– Побежала? Эта чахлая? – удивился Мирон и, тут же прочитав сильное волнение на лице монахини, не на шутку встревожился. Поняв Людмилу с полуслова, он проворно накинул на себя рубаху и натянул сапоги. Выскочил на двор. Василия нигде не было. Прочесав еще раз двор, Мирон начал звать Василия по имени, но никто не отзывался.

– Отчего вы кричите, Мирон Иванович? – недовольно отозвалась тетка Марья, появившись на крыльце своей избы.

– Вы брата моего не видели? – задал вопрос Мирон.

– Видела. Он вроде к реке пошел, какую-то кувшинку искать, что счастье приносит.

– Чего? – опешил Мирон. Во дворе появилась Людмила. – Какую такую кувшинку?

– Он вроде так сказывал, – кивнула тетка Марья. – Жданушка ему еще днем нагадала про эту кувшинку. Только ее надо в полночь сорвать, иначе счастья в любви не будет.

– Ты что, тетка, говоришь? – выпалил Мирон в исступлении, приблизившись к крыльцу, где стояла тетка Марья, и сверкнув на нее глазами. – Какая кувшинка в полночь?! Три дня назад на реке опять мертвеца нашли! А ну, пусти! – Сабуров, оттолкнув бабу, ринулся в избу.

– Ты куда, Мирон Иванович? – воскликнула тетка Марья.

Людмила побежала за ним. Дочь тетки Марьи, Катерина, также поднялась с кровати, едва Мирон влетел в избу и устремился к горнице гадалки. Когда Мирон выбил закрытую на замок дверь Жданы и влетел в ее комнату, то увидел, что в горнице никого нет. Ставни окна были распахнуты, а в окно светила луна.

– И где моя девочка? – опешила тетка Марья, замерев на пороге пустой горницы вместе с Людмилой и Катериной.

Мирон перевел взор на Людмилу и прочитал в ее глазах то же, о чем подумал сам.

– Ешкин кот! – выругался Мирон и обернулся к тетке Марье: – Говори, тетка, где эти кувшинки растут?! Наверняка кто из них говорил!

– Нет, не говорили. Но братец ваш что-то вроде про мост твердил, что в полуверсте отсюда.

Мирон жутким взглядом посмотрел на бабу и кинулся обратно в свою избу. Уже через минуту он вылетел с бердышом, палашом и ножом на бедре. Даже не взглянув на трех женщин, Сабуров бросился прочь со двора.

Подойдя к деревянному мосту, перекинутому через реку, Василий огляделся. Было пустынно и светло. Луна освещала пространство у водной глади, и молодой человек быстро спустился к реке. Еще издалека он заприметил кувшинки и, решив, что, наверное, уже полночь, приблизился к воде. Ясные лазоревые глаза Жданы стояли перед его взором, и молодой человек уж очень хотел угодить ей. Ведь она сказала, что любит кувшинки, и, если добыть одну из них в полночь, она точно принесет счастье в любви.

Река в этом месте у моста чуть сбавляла движение и здесь образовалась небольшая заводь. Именно потому тут росли кувшинки, а немного поодаль высокие камыши. Василий ступил сапогами в воду, наклонился над белой кувшинкой с еле различимым сладковатым запахом, которая росла у берега. Неожиданно раздался странный писк птицы, похожий на приглушенный вой. И вода в реке едва заколыхалась. Василий не обратил на это внимания и ухватился рукой за стебель. Вытащив острый нож, он собрался уже обрезать цветок, как вдруг раздался жуткий вой. В следующий миг из воды прямо на него выпрыгнуло некое существо, вцепившись в его грудь.

Инстинктивно отпрянув, Василий увидел перед собой страшные красные глаза и искаженную гримасой морду, обросшую по бокам перьями, с острыми клыками. Невольно ударив по рукам или лапам нечисти, которая впилась в его кафтан на груди, Василий с силой отшвырнул чудище от себя. Существо упало на землю рядом, и Василий, резко вскочив на ноги, уставился на непонятную нечисть. Это была большая фурия с мощным торсом, белыми крыльями за спиной и огромными птичьими лапами вместо ног. С перьями на голове, на когтистых лапах и с длинным лысым хвостом.

Жуткое существо помотало головой и, стремительно поднявшись с земли на задние лапы, повернулось к нему. Тело птицы, кроме мощных куриных лап с когтями и огромных хлопающих крыльев за спиной, казалось женским, облаченным в оборванную белую рубашку до бедер. Морда чудовища величиной в три его головы была чуть вытянута к носу, который являл собой острый клюв. Весь вид чудовищной птицы-женщины, с острыми клыками, длинными когтями, страшными кровавыми глазами и перьями вместо волос, вызвал у Василия жуткий леденящий душу страх. Когда-то давно он читал в одной из книг о неких женщинах-валькириях, которые слыли непобедимыми воительницами и были похожи на птиц. И именно такое существо, похожее на валькирию, напало на него из реки.

Чудище помотало головой и тотчас выпрямилось на своих мощных лапах, которые оканчивались огромными птичьими когтями. Аршина четыре в высоту, зловещая валькирия оскалила клыки, вытянув правую лапу со смертоносными когтями вперед, грозно вскрикнула и вновь бросилась на него, хлопая крыльями.

Кроме ножа, у Василия ничего не было, и он невольно выкинул руку с клинком вверх, пытаясь всадить лезвие в чудовище, которое налетело на него. Ему это удалось, Василий достиг ее тела, но только оцарапал кожу на мощном бедре. Она дико возопила и со всей силы ударила лапой по Василию, отшвырнув его на землю. На плече молодого человека образовалась глубокая кровавая рана. Он потряс головой и понял, что нож выпал из его руки, а правое плечо располосовано жуткими когтями крылатого существа. А то вновь готовилось к атаке, отпрыгнув от него на две дюжины шагов.

И в тот момент, когда ужасная валькирия кинулась на него, безоружный Василий попытался отпрыгнуть в сторону. Но чудовище-птица умело и живо поймала молодого человека за шею и начала душить его лапами, приподняв над землей и хлопая крыльями. Василий вцепился сильными руками в ее обросшие перьями лапы, с дьявольскими когтями, пытаясь освободиться и чувствуя, что задыхается.

Мирон приблизился к мосту в тот момент, когда у камышей перед его глазами развернулась страшная картина. Некое крылатое существо в виде женщины с лапами-ногами, поднявшись над водой, жестоко сжимало шею Василия, подняв его над водой. Мирон видел, как брат пытается сопротивляться крылатой бестии, которая была раза в два больше Сабурова, стараясь разжать ее жуткие лапы. Мгновенно оценив ситуацию, Мирон вытянул из-за спины маленький топор и с разбега метнул его в чудовище-птицу. Топор пришелся прямо по левой лапе-руке, врезавшись в плоть. Птица громко взвыла и ослабила хватку. Василий бухнулся прямо в реку на мелководье, от силы удара потеряв сознание. Мирон был уже у воды. Увидев, что птица опустилась на землю и лапой вытянула из плеча его топорик и отшвырнула его в сторону, Мирон стремглав ухватил брата за ногу и мощным движением выкинул его из воды, бросив Василия на песок, видя, что он без сознания.

Валькирия бросилась на Мирона, и он едва успел ударить острым лезвием длинного бердыша, который удерживал в сильных руках. Но промахнулся, поскольку жуткое чудовище мгновенно поднялось вверх, размахивая белыми крыльями, и, перелетев через Сабурова, приземлилось на песок с другой стороны. Зловеще оскалившись, валькирия бросилась на него, острыми лапами целясь в голову. Мирон умело и со всей силы ударил бердышом ее по левой лапе-ноге. И жуткая птица, возопив от боли, отлетела от него, вновь приземлившись на песок. Она, словно кошка, встала на четыре лапы-ноги и, повернув голову, посмотрела на свое окровавленное бедро, по которому ударил Сабуров, и из которого хлестала кровь. Воспользовавшись заминкой крылатого чудища, Мирон стремглав подбежал к Василию и, приложив руку к шее брата, удостоверился, что тот жив и лишь без сознания.

Страшная валькирия, морщась от боли, вновь повернула голову в сторону молодого человека. Мирон уже двумя руками держал острый бердыш с большим лезвием в виде изогнутого топора и, заняв боевую позицию, стоял как вкопанный, ожидая нападения. Птица- чудовище подняла голову и завыла на луну. Ее пугающий вопль, похожий на боевой клич, заставил Мирона похолодеть от животного страха, который вполз в его грудь, и на мгновение он позволил малодушию одержать верх. Но спустя миг молодой человек собрался с духом. И в тот момент, когда валькирия, взвыв леденящим кровь победным рёвом, подлетела к нему, пытаясь сильными руками-лапами вонзиться в грудь, нанес смертельный удар бердышом. И вдруг заметил нечто яркое, мелькнувшее перед его взором. Его оружие оцарапало лишь бок чудовища, тварь снова взлетела. А Сабуров резко, обернувшись к ней, вперил взгляд в лапы-руки валькирии и разглядел на последнем корявом мизинце, покрытом светлой порослью, сверкающее кольцо со светлым яхонтом.

В мгновенную короткую передышку в голове Мирона пронеслись все слова Людмилы, и, он осознал, кто эта птица и что это за кольцо. Он вперился взором в морду существа и отметил невероятное сходство валькирии c некой девицей. Ждана, а это была именно она, теперь находилась в зверском обличье чудовища-птицы с красными глазами и, видимо, жаждала убить их с Василием. А сверкающее кольцо на ее правом мизинце-когте было лишь подтверждением того, что Ждана владеет некой темной магией, и камень там явно от дивной Чаши.

Валькирия вновь накинулась на него, Мирон умело отклонился и ударил бердышом по ее крылу, обрубив часть перьев. Валькирия ужасно взвыла и, резко развернувшись, опять полетела на него. Мирон отскочил к камышам и несколько раз рубанул по птице. Однако она оказалась проворнее, и ни один из ударов его бердыша не достиг чудища.

Неожиданно молодой человек увидел тонкую фигурку, которая бойко спустилась к реке. Узнав Людмилу, Мирон побледнел, понимая, что зря она пришла сюда. Он ощутил, как дикая бестия летит к нему, и вновь рубанул ее мощным орудием, целясь в крыло, чтобы она не могла летать. Обрубив почти половину ее крыла, Мирон отметил, как валькирия упала на землю и тут же вскочила на четыре лапы, словно кошка, оскалившись и зловеще завизжав.

– Кольцо на ее руке! Светится оно! – закричала Людмила, остановившись у края дороги и боясь пройти дальше.

– Вижу! – выкрикнул Мирон, отбив очередной удар когтей крылатой бестии.

Валькирия перелетела через него и, вдруг, устремилась к дороге, где стояла Людмила. Увидев приближающегося монстра, Людмила дико вскрикнула и бросилась прочь. Разъярившись, Мирон ринулся за нечистью и уже у дороги схватил четырехаршинного монстра сильной ладонью за длинный лысый хвост. Бросив бердыш на землю, Сабуров стремительно ухватился и второй рукой за хвост валькирии, рванув ее к себе и хрипло выпалил:

– Погоди, бестия! Со мной еще не договорила!

Быстро сосредоточив недюжинную силу в руках, Мирон, дернув чудище за хвост, отшвырнул его обратно к реке. Окатив Людмилу яростным взором, он прорычал девушке:

– Пошла отсюда, дура! Сам разберусь!

Стремительно подняв бердыш, он кинулся к валькирии, которая, упав, ударилась головой о землю и на миг потерялась. Когда она подняла голову, оскалившись, Мирон уже налетел на нее и, рассчитав нужный удар, рубанул по ее правой крупной руке-лапе. Три пальца с жуткими когтями, в том числе и с кольцом, отсеклись мощным лезвием его оружия и покатились по земле. Валькирия хрипло протяжно взвыла и взметнулась вверх, хлопая отрубленными крыльями. Через секунду она рухнула на землю.

Мирон едва успел отскочить в сторону, чтобы чудовище не раздавило его, падая.

Птица-чудище замерла на земле, и в следующую секунду Мирон увидел, как она начала меняться прямо на его глазах. Отрубленные крылья и птичьи лапы стали как будто растворяться, и через некоторое время из адской птицы образовалось другое тело. Небольшое и стройное. В изодранной рубашке, с кровавыми ранами на руке и бедре, Ждана лежала неподвижно. Мирон округлившимися глазами следил за этими превращениями, стоя в пяти шагах от нее. Она вновь превратилась в хрупкую девушку. Сабуров не успел осознать все до конца, как девица с длинной светлой косой вдруг ожила и подняла голову. Мирон струхнул на миг, не понимая, как она могла с жуткой раной на бедре и без пальцев еще двигаться, а не орать от боли. Она устремила страшный красный взор на него, а потом на свои отрубленные пальцы, которые валялись поблизости.

Ее движение было предугадано Сабуровым. В тот момент, когда она кинулась, словно одержимая, к пальцу с кольцом, Мирон стремительно наскочил на нее и схватил ее рукой за длинную белую косу с алой лентой на конце. Не давая дотянуться до перстня, он носком сапога отшвырнул ее отрубленный мизинец подальше, чтобы она не достала его, натягивая ее волосы и наматывая косу на руку. Она дико заорала, и Мирон поджал губы, понимая, что надо ее отпустить. Но не мог.

В эту минуту на него налетела Людмила и начала бить его по плечам.

– Оставь ее, Мирон, прошу! – закричала в истерике монахиня, которая, видимо, так и не ушла от реки.

– Отпустить? Она брата моего покалечила. Едва не удавила! – выплюнул Мирон, натягивая волосы Жданы, а та жутко кричала. Людмила пыталась отцепить обезумевшего Сабурова от покалеченной девицы.

– Прости! Прости ее! Ведь она всю семью свою потеряла! – не унималась монахиня.

– Удавлю гадину! – цедил Мирон.

– Несчастная она. Оставь ее! Ты даже не знаешь, каково это, насильно под мужиками быть! – выпалила Людмила.

– Ты что ее так защищаешь? – зло процедил Мирон, но все же косу Жданы чуть опустил.

– Оттого, что она первая пострадала.

Не в силах сопротивляться истерике Людмилы, Мирон нехотя отпустил Ждану, и та отползла от него в сторону. Она безумным взглядом смотрела на отрубленные пальцы своей руки и на перстень, лежащий на земле. Зажимая окровавленную без трех пальцев ладонь другой рукой, Ждана, сидя на земле, с опаской глядела на Мирона и, видимо, только ждала момента, когда вновь сможет кинуться к кольцу.

– Только попробуй – и сразу голову тебе снесу! – выпалил Мирон хрипло, устремив на нее угрожающий взор. – Отдашь кольцо, ведьма, тогда оставлю тебе жизнь.

– Кольцо матушкой моей мне завещано. Не отдам! – проскрежетала непокорно Ждана низким голосом, тряхнув светлыми волосами и исказив в гримасе лицо.

– Я и спрашивать не буду! – вымолвил Мирон, чувствуя, что противостояние с этой страшной светловолосой девицей слишком затянулось. Он стремглав сделал три шага к обрубкам пальцев и, наклонившись, схватил один из них. Освободив кольцо от плоти, он зажал драгоценность в руке. – Все бестия. Кольца тебе не видать. – Сабуров отошел от Жданы и, раскрыв ладонь, стал рассматривать окровавленное кольцо. Размер голубого яхонта, сияющего в серебряной оправе, был точь-в-точь, как требовалось для одного из углублений на ножке Чаши. Размером в четверть куриного яйца, самоцвет переливался матовым светом и явно был не простой побрякушкой.

– Забирай кольцо, пес поганый, – процедила Ждана. – Всех бы вас мужиков, иродов, извела!

– Поняли мы все, – глухо ответил ей Мирон, рассматривая кольцо и даже не глядя на нее.

– Надеюсь, Темный Повелитель не проклянет меня за то, что отдала его… – тихо прохрипела как будто сама себе Ждана.

– Темный Повелитель? – обернулся к ней Сабуров, услышав ее последние слова.

Быстро поджав губы, Ждана бросила на него убийственный взор и отвернулась, явно более не собираясь с ним говорить.

К ним приблизился Василий, который только что пришел в себя и еще тряс гудящей головой.

– Ты как, брат? – спросил участливо Мирон, напряженно смотря на него.

– Да ничего вроде, – произнес Василий. – Ждана! – с ужасом выпалил старший Сабуров, увидев кровоточивые глубокие раны белокурой девушки, полусидящей на земле. Он устремился к ней. – Что с вами? Да вы вся в крови! – Ждана зло посмотрела на молодого человека, который склонился над нею, и Василий перевел взгляд на Мирона. – Что произошло?

– У своей разлюбезной дома спросишь, охотник за кувшинками, – съязвил Мирон, пряча кольцо за пазуху в потайной карман.

– Я помогу вам, – кивнул Василий, морщась от боли в рассеченном когтями птицы плече, из которого вытекала свежая кровь. Он легко поднял на руки почти невесомую Ждану. Мирон хмуро посмотрел на брата и вымолвил:

– Вот и неси свою зазнобу до дому. Там и расскажу, что было.

Глава XVI. Новгород

– Хорошо, кольцо мы у нее забрали, более она не сможет никого убивать, – произнес тихо Мирон, который шел рядом с Людмилой впереди Василия и Жданы.

– Несчастная она, – пролепетала монахиня.

– Прекрати защищать ее! – не выдержал Мирон.

– Не прекращу, – непокорно сказала Людмила, поднимая длинный подрясник выше, чтобы он не мешал идти. – Ты ведь не знаешь, каково это, насилию подвергаться. И на ее глазах убили всех ее родных. Не зря она валькирией стала.

– Хватит, – отрезал Мирон, сверкая на нее серыми очами. – Не хочу даже думать о том. Не трону я ее больше. Пусть живет.

– Вот благодарю тебя, Мирон, – ответила девушка. – А камень этот, видимо, волшебный. Как надевала она кольцо-то это, превращалась в валькирию.

– Я уж скумекал о том, – кивнул он и, обратив на нее острый взор, добавил: – Монашка ты, а смирения в тебе вообще нет. Только и споришь со мной уже битый час.

На это заявление молодого человека Людмила промолчала. Некоторое время они шли молча, и уже когда показался двор тетки Марьи, Мирон вдруг тихо вымолвил:

– Прости меня, обозвал тебя.

– Я и не в обиде на тебя, Мирон, – улыбнулась ему девушка, вспоминая тот зловещий миг, когда валькирия Ждана полетела к ней с оскаленными клыками.

– Просто боялся, что покалечит эта бестия тебя. Когти-то у нее вон какие.

– Понимаю я все. За меня опасался.

– Верно, – кивнул он. – Вон у Василия рана на плече, жуть какая.

Едва они вернулись в свою избу, Мирон достал из серебряного оклада кольца голубой яхонт и, приложив его к каждому из углублений Чаши, нашел подходящее место по форме. Драгоценный камень был чуть вытянут и искривлен вбок, и оттого одно из отверстий превосходно подошло для него. Людмила и Василий следили за его действиями. Когда же Чаша замерцала радугой в руках Мирона, и он испуганно поставил ее на дубовый стол, все трое опешив следили за этими превращениями. Древний самоцвет словно прирос к своей вмятине, а с боков отверстия вылезли небольшие серебряные лепестки, которые надежно укрепили голубой яхонт. Когда Чаша перестала мерцать, Мирон глухо выдохнул, а Людмила так и стояла, замерев, сцепив тонкие руки на груди.

– Вот чудо, так уж чудо, – вымолвил Василий с благоговением.

Вновь убрав Чашу в заплечный мешок, Мирон довольно улыбнулся и сказал:

– Наверное спать надо лечь. А то уж светает.

К юродивой Ждане еще рано поутру позвали местного знахаря, который обработал ее раны и перевязал покалеченную руку. Знахарь заявил, что Ждана поправится, только останется без трех пальцев на руке.

История про жуткую валькирию, которая убивала мужиков у реки, совсем не понравилась тетке Марье, и она, лишь зло зыркая на молодых людей, сказала, что они сотворили с ее племянницей нечто непотребное, и прогнала их в тот же день со двора.

Перед отъездом Людмила зашла к Ждане, которая лежала в кровати.

– Поправляйся, сестрица, – вымолвила монахиня, ощущая участие к судьбе Жданы, хотя та не была ей родной сестрой. – Не тронет тебя больше Сабуров.

– Отныне без кольца заветного, матушкой завещанного, не стать мне крылатой, – с сожалением вздохнула тихо Ждана, всматриваясь в яркие зеленые очи монахини. – Я ведь кольцо надевала и становилась такой, какой хочу. Словно яхонт этот самоцветный мое желание исполнял.

– Но ты совершила много зла, – произнесла Людмила. – Теперь тебе надо жить по-новому. И попытаться хотя бы немного полюбить людей.

– Не смогу я, сестрица.

– Сможешь, если захочешь.

– Возможно. И тебе обресть то, что ищешь, – сказала печально Ждана.

– Вот и спасибо на том…

Выйдя к лошадям, которые послушно ожидали их во дворе тетки Марьи, Мирон подошел к Людмиле и помог ей взобраться в седло. Похлопав по крупу светлую кобылу девушки, он, обращаясь к Людмиле, как-то по-доброму сказал:

– Ну что, милая, поедем следующую нечисть искать?

– Наверное, Мирон. Только не милая я, – ответила монахиня.

– Отчего же? Ты на мою покойную сестрицу Олюшку больно похожа. Она такая же бойкая да пригожая была. Убили ее нехристи, а ей бы теперь столько же годков исполнилось, как и тебе.

– Да, и впрямь похожа нравом, – улыбнулся Василий.

– Я ж к тебе как к сестрице обратился, не более, – сказал твердо Мирон. – А ты невесть что подумала.

На эти слова брата Василий беззлобно рассмеялся, а Мирон тоже оскалился. Усаживаясь удобнее в седле, Людмила подозрительно взглянула на Сабуровых и отвернулась, понукая ногами свою кобылу, устремившись со двора.

Нижегородская земля,

близ села Зарубино,

1572 год, 14 июня

Вторые сутки подряд Сабуровы и Людмила прочесывали лес вокруг Нижнего Новгорода. Они знали от местных, что где-то в лесной чаще есть заповедное озеро. Но люди никогда не видели его и лишь по слухам знали, что оно очень хорошо спрятано от посторонних глаз. Именно про это озеро говорилось в следующей разгаданной монахиней песне из книжки колдуна.

Звезды зажглись на небосводе, а полная блеклая луна поднялась на сумеречное ясное небо, когда Сабуровы решили остановиться на ночлег. Как и предыдущую ночь, разбив место для привала на маленькой сухой поляне, которую едва нашли в густой чаще, молодые люди развели небольшой костер.

– И где ж это проклятое озеро искать-то? – спросил Василий устало, подогревая корку хлеба, нанизанную на длинную палку, над огнем. Они сидели вокруг костра и доедали запасы съестного, взятые из деревни еще три дня назад. Он повернул лицо к девушке, которая кусала небольшую сладкую репу, и попросил: – Людмила, будь добра, сестренка, скажи еще, как говорятся те слова? Может, не так мы чего поняли?

Девушка, сидящая напротив него, через пылающий костер, невольно вздрогнула после слов молодого человека и перевела печальный взор с луны на Василия.

– Да все верно, – буркнул Мирон, поворачивая над костром палку с болотными лягушками, чтобы не подгорели. – И нижегородские сказали, что есть это озеро заповедное, только увидеть его не каждый сподобится.

– Ты слышишь, Людмила? – повторил Василий. – Снова скажи те слова.

Она кивнула и, не задумываясь, произнесла:

Заповедное озеро в сверкающей чаще той есть.

Юных девиц и парней в лесу в Ярило не счесть.

И папоротник древний колдунья лихая дает.

А в Новгороде Нижнем годами страданье идет.

– Ты уже без книжки все помнишь? – улыбнулся ей Мирон.

– Да. Вы ведь меня уже замучили с этими словами, – вздохнула монахиня.

– Прости, – извинился Василий.

– И где оно, озеро-то это? – поморщившись, спросил Василий. – И чаща лесная нигде не сверкает. Мы уже все окрестности вокруг Нижнего этого Новгорода на три раза прочесали.

– Не знаю, брат, – мрачно ответил Мирон. – Знал бы, сказал. Давай, Людмила, свой лопух. Первая твоя.

Девушка протянула уже приготовленный лист лопуха, и Мирон, обжигая пальцы, стянул с палки запеченную на огне лягушку и положил ее на зеленый круг.

Было уже темно, когда молодые люди, затушив костер, улеглись на свои сделанные из сухого хвороста и хвои ложа, которые не пропускали холод от земли. Завернувшись в плащи, Сабуровы, уставшие, после многочасового петляния по лесу на лошадях, немедля уснули. Серый и лошади тоже задремали, стало совсем тихо.

Недвижимо девушка лежала на спине и, уставившись на полный диск луны, ощущала, что нужное время уже приближается. Небо было безоблачным, а ночь безветренной и теплой. Лесная чаща почти не шумела, и птицы уснули в гнездах. Ночные сверчки убаюкивали ее, и Людмилу начал морить сон. Она чуть прикрыла веки, зная, что спать нельзя. Мирон и Василий уже громко храпели, растянувшись на хворостяной хвойной подстилке, а костер практически потух.

Вдруг девушка различила едва слышимое жужжание. Она резко распахнула глаза и напрягла слух. Уже через миг Людмила проворно села на своей подстилке и откинула плащ. Жужжание нарастало, и девушка поняла, что пора. Пробежав быстрым цепким взглядом по безмятежным лицам молодых людей и морде Серого, она торопливо и бесшумно стянула с себя сапоги и штаны. Резким движением сняв со своей головы черный апостольник, она тряхнула своей темной длиной и густой косой. Осталась в одном подряснике и нижней короткой рубахе под ним.

Босая, тихо ступая, девушка в темном подряснике устремилась прочь с поляны. Она шла в самую гущу деревьев, чуть оглядываясь и боясь, что Сабуровы или собака проснутся. Но они крепко спали. Уже спустя некоторое время, Людмила увидела впереди, среди зарослей елей, сверкающие всплески, которые то появлялись, то исчезали среди густой растительности. Она ринулась прямо в чащу, осознавая, что нужный час пришел…

Проснулся Мирон резко, от странного предчувствия. Уже светало, и третьи петухи пропели свою песню. Он сел на своей подстилке и огляделся. Отметил пустое ложе монахини и напрягся. Решив, что девушка ушла в лес справить нужду, он почти четверть часа терпеливо ждал, внимательно всматриваясь в заросли деревьев и ожидая, что вот-вот появится ее тонкий силуэт в черном одеянии. Но ее все не было. Спустя еще четверть часа Мирон поднялся и устремился прочесывать ближайшие деревья и кустарники, тихо, чтобы не разбудить Василия и Серого, окликая девушку по имени. Однако в ответ никто не отзывался. Спустя полчаса Мирон вернулся на поляну с неприятными предчувствиями и, толкнув брата за плечо, выпалил:

– Вставай. Людмилы нигде нет. Битый час ее ищу.

– Что? – напряженно спросил Василий, открывая глаза и проворно садясь на подстилке.

Сабуровы разделились и направились в чащу, то и дело выкрикивая имя монахини. Рассвет едва занимался, и братья пошли в разных направлениях.

Прошло уже два часа, как они искали Людмилу. Но ее нигде не было, и она не отзывалась на их крики. Пес Серый, бегущий рядом с Мироном, поначалу лихо шел по стопам девушки, но в какой-то момент потерял ее след. И, крутясь на одном месте, жалостливо заскулил, словно извиняясь перед молодым человеком за то, что не может отыскать пропавшую спутницу.

Теперь каждый миг казался Мирону жутким. Не понимая, что произошло ночью и куда исчезла монахиня, он нагнетал в своих сумрачных мыслях невесть что. Уже не понимая, где искать девушку, молодой человек шел, не разбирая дороги, невольно оборачиваясь и то и дело выкрикивая ее имя. В голову лезли страшные думы о том, что ее утащили лешие или анцибалы, болотные черти, и растерзали. А она даже не успела вскрикнуть, потому что была так беззащитна и легка. А нечисть наверняка зажала ей рот, когда утаскивала с поляны.

И во всем этом происшествии Мирон винил именно себя. Потому что он, как тупой боров, заснул крепким сном и не углядел за девушкой, которую обещал оберегать. Эта рассветная чаща и громкие крики птиц казались ему зловещими, и с каждой секундой Сабуров ощущал, как на душе становится до ужаса страшно, что они не найдут Людмилу и она не поможет им разгадать книжку колдуна. Но более всего в этот момент Мирон страдал и жалел о том, что невинной девушки, убитой нечистью, более нет на этом свете. И именно он позволил осуществиться этому несчастью, и теперь, видимо, его совесть и душа никогда не найдут себе покоя, страдая по убиенной монахине.

И вдруг он увидел ее. Она сидела в зарослях травы, прислонившись спиной к толстому стволу сосны. С согнутыми коленями и босыми ногами, с распущенной темной косой, она казалась недвижимой и какой-то заморенной. Голова ее также опиралась на ствол дерева, а глаза были прикрыты, и она не двигалась.

Со всех ног, запинаясь о траву и коренья, Мирон бросился к Людмиле и уже через миг склонился над нею. Она была жива, через приоткрытый рот с сухими, обкусанными до крови губами вырывалось еле заметное дыхание. Ее закрытые веки чуть подрагивали, и она словно дремала. Он отметил окровавленные обнаженные ступни и голени, которые едва прикрывал темный подрясник, сбитые о древесные коряги. Ее недвижимые руки, устало обвисли вдоль тела. Серый тоже был рядом и начал лизать лицо девушки.

– Людушка! – выдохнул над нею молодой человек, видя, что ее бледное прелестное лицо все в пыли и грязи.

Она распахнула глаза, и Мирон увидел ее потухшие изумрудные очи, уставшие, с красными прожилками. Она не ответила ему и уставилась на него каким-то обреченным и безразличным взглядом.

– Ты где была? Зачем ушла? Тебя лешие утащили? – выпалил он на одном дыхании, присев на корточки, рассматривая и ощупывая ее лицо и тело. Ран на ней вроде не было, но она вела себя как-то странно, заторможенно и тихо.

– Все хорошо, – пролепетала она хрипло монотонным голосом и чуть приподняла тяжелую голову. Ее силы были на исходе, и она едва могла говорить.

– Что случилось, Людушка? – нетерпеливо и ласково лепетал Мирон над нею, ничего не понимая.

– Не лешие это, – тихо ответила девушка и вновь уронила голову назад, опершись о дерево, и промямлила: – Мне очень плохо, надо поспать…

Она прикрыла глаза, словно потеряв сознание. Похолодев, Мирон быстро и легко поднял девушку на руки и выпрямился. Он устремился с нею прочь из этой жуткой мрачной чащи. Когда он достиг их привала, Людмила так и не пришла в себя. Мирон осторожно положил ее на подстилку и отметил, что она крепко спит. Заботливо прикрыв ее плащом, он долго всматривался в ее неподвижное лицо с распущенными темными волосами, думая о том, что сон, наверное, сейчас для девушки – лучшее лекарство, ибо во время него восстанавливались жизненные силы существа.

Мирон громко три раза прокричал куликом, напевом, напоминающим зов птицы, чтобы позвать обратно Василия. В ответ никто не отозвался, и Мирон понял, что брат слишком далеко и не слышит. Он обернулся к Серому и велел ему найти и привести его. Пес понятливо гавкнул и побежал по следу.

Когда Людмила проснулась, она увидела, как Василий мешает палкой что-то в небольшом котелке. Заметив, как девушка заворочалась, Василий тут же устремил на нее пытливый взор и, улыбнувшись, сказал:

– Как ты, сестренка, выспалась?

Действительно, чувствуя себя гораздо лучше, ибо ее тело уже не ломило от жуткой боли, Людмила печально улыбнулась и приподнялась на руках.

– Да, вполне, – кивнула она.

Людмила отмечала, что с каждым днем Мирон и Василий ведут себя с ней более по-доброму и даже по-родственному. Она понимала, что они относятся к ней как к сестре, не более того, потому что она была монахиней и явно не могла восприниматься молодыми людьми как нареченная суженая, так как уже была Христовой невестой. Людмила была этому только рада и знала, что ни один из молодых людей даже не посягнет на ее невинность, потому что за эти три недели, которые они находились бок о бок, они вели себя почтительно. Даже взглядом не намекая на то, что она как девушка интересна им. Правда, иногда Сабуровы останавливали подолгу на ней свой взор, словно изучая. Но не более. Ни действиями, ни намеками, ни поведением они не переходили грань братской заботы и уважения к девушке. И теперь Василий смотрел на нее добрыми участливыми глазами, и Людмила отметила тепло и жалость взора, которое он дарил ей, как если бы она действительно была ему сестрой. Она искренне улыбнулась в ответ и огляделась.

– А Мирон? – спросила она тихо, не видя его на поляне.

– На охоту пошел, – пояснил Василий. – Обещал тетерева подстрелить на обед, чтобы суп из него наваристый сготовить. А я пока травяной берестяной чай наварил. Будешь пить? Он сразу тебя на ноги поднимет.

– Да, Василий, буду, – вновь улыбнулась девушка.

– Что же было с тобой ночью-то? – спросил Василий.

– Плохо мне было ночью, – вымолвила, морщась, Людмила. – Рвало меня сильно. Боялась разбудить вас. Да и ушла подальше в чащу, а потом заблудилась.

– Видимо, с лягушек, – догадался Василий. – Хорошо, что нашел тебя Мирон. И сейчас вон ты уже румяная…

Глава XVII. Шутка

Младший Сабуров вернулся спустя два часа, действительно принеся на плече убитого меткой стрелой тетерева. Девушка уже совсем пришла в себя и хотела взять убитую птицу, чтобы ощипать, но Василий не позволил ей этого, заметив, что сделает все сам. А она должна больше отдыхать.

– Ты вся грязная, Людмила, – заметил Мирон ласково. – Поехали к реке, пока суп варится, искупаешься.

Опешив от его заботы, девушка тут же согласилась, ибо парилась в бане только пять дней назад. Трехдневная дорога до Нижнего Новгорода, а затем двухдневные скитания по лесу и ночные приключения сделали ее грязной и пыльной. Уже через полчаса Мирон и Людмила достигли тихой заводи низины Оки, которая протекала неподалеку от места, где они были. Здесь, в лесной глуши, не было ни души, и, оставив лошадей чуть поодаль, молодые люди спустились к воде.

– Иди вон туда, в заросли, я постерегу тебя, – кивнул Мирон.

Послушно Людмила устремилась в камышовые заросли и, едва войдя, немедленно скинула с себя пыльную одежду, оставшись в одной короткой рубахе. Распустив косу, она вошла в воду. С удовольствием окунаясь, она ощущала, как вода ласкает ее тело. Немного отплыв от берега, она увидела, что Мирон стоит на берегу, повернувшись к ней широкой спиной, как и обещал, не смущая ее.

Уже через миг она вернулась на берег и взяла мешочек с мыльным корнем. Достав корневища, потерла их в руках и начала намыливать волосы. Вода в реке была прохладная, и Людмила отметила, что корень мылится так же пенисто, как и в бане. Она умело вымыла и прополоскала длинные темные локоны, которые достигали ее бедер. Потом, задрав рубашку, намылила корнем свое тело и лицо и окунулась в воду, смывая все. Мирон терпеливо ждал ее. Он был таким правильным и совестливым, что ни разу за все время не повернулся в ее сторону и, как истукан, замерев на берегу реки, стоял к ней спиной. Его скромность позабавила Людмилу, и у нее возникло желание его подразнить. Она одернула короткую рубаху и зашла в камыши. И вдруг дико закричала:

– Помогите! Помог… – и, как будто не договорив последние слова, замолкла.

Уже через миг Мирон был рядом. Он ворвался в заросли камышей, словно одержимый, с обнаженным палашом, и увидел безмятежно плавающую в воде Людмилу. Она лежала на поверхности воды в короткой мокрой рубашке и как-то уж слишком сладко улыбалась. Мирон остановился как вкопанный, забежав в воду по колено, но видя, что девушке никто не угрожает, и она спокойно плавает.

– Что, испужался? – игриво улыбаясь, пролепетала Людмила.

Несколько раз моргнув, он опустил палаш, осознавая, что с девушкой все в порядке. Нахмурившись и только спустя минуту, видимо, придя в себя от тревоги, созерцая ее белые стройные ноги, которые были видны на поверхности воды, и тело в рубашке, Сабуров глухо выдохнул:

– Смешно тебе?

– Да, – кивнула Людмила. – Видел бы ты свое лицо теперь!

Она легко рассмеялась, довольная своей выходкой, но тут же умолкла, ибо увидела, как лицо молодого человека начало стремительно меняться и через секунду превратилось в хмурое и жесткое.

– Вот дура! Все вы, бабы, с придурью, воистину! – процедил он.

Улыбка окончательно сошла с лица Людмилы, когда Сабуров резко развернулся и ринулся прочь из камышей. Она поняла, что такие глупые заигрывающие шутки нельзя было проделывать с серьезным и правильным Мироном, который не только не оценил ее забаву, но и до крайности разозлился. Она поспешила выйти из воды, видя, как он выскочил на берег, ругаясь себе под нос и направляясь к лошадям. Людмила поняла, что он был слишком властным и суровым воином, чтобы так легко реагировать на все это. И совсем не оценил ее баловства, а лишь не на шутку озлобился.

Захватив свои вещи, Людмила выскочила на берег, видя, что спутник уже достиг своего жеребца. Она проворно стянула с себя рубашку и натянула на влажное тело подрясник. Схватив мокрую рубаху и, отжимая ее на ходу, она поспешила следом, видя, как Мирон, взобравшись в седло и отвернувшись, весь напрягшись, ждет ее. Она постаралась как можно скорее закончить свои сборы и взобраться на спину своей мышастой лошади, понимая, что теперь ей, видимо, придется просить у него прощения.

Мирон дулся на нее почти весь оставшийся день и только зло зыркал в ее сторону. Людмила уже была и сама не рада, что так опрометчиво пошутила над ним, и не знала, как загладить свою вину. Василий говорил с ней, как и обычно, однако Людмила хотела, чтобы Мирон непременно простил ее, но не знала, как задобрить его. Боялась просто подойти и попросить прощения, его злой и предостерегающий взор останавливал ее.

На поздней обеденной трапезе, на которую Василий приготовил наваристый суп из тетерева, лесных трав, кореньев и домашней сухой муки, которую они захватили с собой, Мирон ел молча, даже не смотря в ее сторону. Людмила говорила с Василием и также с аппетитом ела и все нахваливала лесного тетерева, который был довольно мясистым и вкусным, пытаясь задобрить младшего Сабурова. Но не тут-то было. Мирон все равно не смотрел в ее сторону и всем видом показывал, как он зол на нее, и она не достойна его внимания. Это задевало девушку, и она уже десять раз раскаялась в душе, что так необдуманно пошутила с ним у реки.

В какой-то момент Мирон, до того уткнувшийся взглядом в деревянную миску весь в своих мыслях, вдруг вперил взор в Людмилу и Василия, которые сидели напротив, и выпалил:

– Понял я!

– Чего? – уточнил Василий.

– Слова из песни понял! – воскликнул Мирон в исступлении. – Как там сказано? «Юных девиц и парней в лесу в Ярило не счесть». Мы думали «в Ярило» – это полдень! День световой, когда солнце в зените! Ан, нет! Это день определенный! Ярило – это день Ивана Купалы! Ведь в южных землях Руси день Ивана Купалы, Ярилин день зовут! Сдается мне, что озеро это заповедное появляется в этот день! В день Ярило солнца! В день Ивана Купалы! Оттого-то мы его никак не найдем и не видим теперь. Потому как скрыто озеро от глаз посторонних. И только в Ярилин день к нему дорога будет! Обождать надо до Ивана Купалы, и появится озеро. А Купала через шесть дней будет!

– Ого, братец, – выпалил Василий пораженно. – А ты воистину верно понял! Верно говоришь! Ибо объяснить наши пустые поиски нельзя более никак.

– Да, чую, что так и есть! Потому что озеро это заповедное видно только в этот день! На Купалу. Именно это и сказано в песне!

– Ох, братец, и вправду ты умен! – воскликнул Василий.

Людмила на все слова Мирона как-то странно посмотрела на него и тихо вымолвила:

– Я песню разгадала, а ты смысл ее…

Младший Сабуров недовольно посмотрел на нее и, промолчав, уставился в костер. Людмила поняла, что он до сих пор не простил ее.

Молодые люди понимая, что до нужного дня оставалась почти неделя, решили перебраться пока в ближайшее село и дожидаться дня Ивана Купалы там. У одного из крестьян они сняли за три рубля место и харчи на неделю и стали терпеливо ожидать нужного дня.

Еще перед отъездом из монастыря старец Радогор снабдил Сабуровых пятьюдесятью рублями серебром, чтобы они могли беспрепятственно осуществлять свои поиски. Эти деньги дал собственноручно царь Иван, желая только одного, чтобы нашли драгоценную Чашу, которую он стремился получить. Серебряные мешочки с копейками-чешуйками были прикреплены к луке седла коней Сабуровых, и те пользовались ими для оплаты постоя в селениях.

Спустя четыре дня Сабуровы и Людмила находились за широким столом у печи в единственной большой горнице крестьянской семьи на вечерней трапезе. Хозяин дома, крепкий мужик с длинной русой бородой, сидящий во главе стола, первым черпал деревянной ложкой из большой миски, стоящей посередине стола, наваристую куриную похлебку из моркови и гречи, а только потом подступалась его жена, далее Сабуровы и Людмила, а уже после шестеро детей хозяев. Все подносили под ложку широкую краюху черного ржаного хлеба, чтобы невзначай не капнуть драгоценную похлебку на стол. Ведь куриный суп крестьяне могли себе позволить по праздникам, так как забивали домашний скот по осени, а курей не чаще раза в месяц, оттого что птицы несли яйца. Но богатые постояльцы Сабуровы, которые заплатили серебром, были достойны забитой курицы, из которой хозяйка сварила суп, и еще приберегла в погребе части птицы на два раза.

Ежедневно крестьяне употребляли в основном простую пищу, растительную и молочную. Пироги были лакомством, как и творог. Основной едой оставались крупы и овощи, такие, как горох, ячмень, овес, греча, свекла, морковь, капуста да репа. Из них варили супы и каши. Молоко, квас, морсы, сметана, простокваша, яйца также были привычной крестьянской едой. Оттого наваристый мясной суп на курятине был поистине праздничным блюдом. Не многие в здешнем селении могли позволить себе есть даже пшеничный хлеб, в основном довольствовались ржаным, как эта небогатая семья.

За трапезой старшая дочь крестьянина Тихона, Наталья, спросила:

– А можно мне, батюшка, на Купалино гулянье к реке пойти послезавтра?

– Одной, что ли? – строго произнес ее отец.

– С девками соседскими. Мы гурьбой пойдем.

– С девками? – уточнил глава дома, подозрительно глядя на шестнадцатилетнюю девицу.

– Да, – кивнула девушка.

– Иди, коли не врешь. Только через костер чтоб одна прыгала. Скажут люди, что видели около тебя этого Еремку Полякова, плетьми высеку!

– Зачем вы так, батюшка? – опешила девушка. – Еремей ведь свататься ко мне еще только собирается. Вряд ли он ко мне на Купало подойдет.

– Знаю я вас молодых! Один блуд на уме! – недовольно бросил Тихон Никанорович.

– Неправда это, – ответила тихо Наталья.

– Правда. Ты, поди, девка, еще и папоротник цветущий хочешь найти?

– Нет, – сказала Наталья, окончательно надувшись.

– Папоротник? – переспросил, не выдержав, Мирон. Он отчетливо помнил, что в песне из книжки колдуна говорилось о папоротнике, потому слова хозяина заинтересовали его. За всю свою недолгую жизнь Мирон ни разу не ходил на гулянье на Ивана Купалу, хотя слышал довольно много про обычаи и обряды этого праздника. Оттого знал обо всем только понаслышке от других людей.

– Все суженые в Купалу ищут цветок папоротника, который лишь в этот день цветет, – добавила жена хозяина. – Ибо папоротник этот счастье в любви приносит. Но надо обязательно вместе с суженым искать его, иначе не найдешь.

– А одному нельзя? – спросил Василий.

– Как же одному? – удивилась жена хозяина. – Нет. Чтобы папоротник заветный найти, надо обязательно со своим суженым и через костер прыгнуть, и хороводы водить, тогда сверкающая колдунья увидит вас и наградит драгоценным цветком папоротника.

– Что это за сверкающая колдунья? – удивилась Людмила, наперед зная, что именно она и дает цветущий папоротник.

– Старуха с цветком в руках. Она каждый год ходит среди хороводов да девок с парнями. И отбирает тех, кому венчаться пора. Если заприметит тех, кто готов семьей жить, тотчас ведет этих суженых к себе на озеро и венчает их там на веки вечные.

– На озеро? – переспросил Мирон.

– Ну да, на заповедное озеро.

– А ну цыц, баба! – недовольно прикрикнул хозяин дома на жену. – Хватит языком трепать попусту!

Баба испуганно замолчала, а Мирон начал понимать, что тайна про заповедное озеро и колдунью с папоротником начинает проясняться все яснее. Он понимал, что надо найти эту старуху, о которой говорилось в песне колдуна, и о которой упомянула хозяйка дома. И наверняка эта сверкающая колдунья владеет частью Чаши, которая им нужна. Мирон осознал, что, как и в прошлый раз, Людмила оказалась права, верно разгадав загадку про озеро и место. Младший Сабуров уже предчувствовал, как заберет у нечисти очередную сокровенную частицу Чаши, как вдруг хозяин дома добавил:

– Ты, Наташка, не смей с Еремеем прыгать через костер. Поняла меня? Не дай Бог, вас колдунья эта окаянная заприметит.

– Разве это плохо, батюшка? – нервно спросила Наталья. – Говорят, она после того, как цветок папоротника подарит да на свое озеро сводит, венчает суженых тайным обрядом. А после этого они любят друг друга веки вечные и развестись не могут. Это так чудесно!

– Замолкни, глупая! – оборвал ее отец. – Сказал, не смей! – уже чуть тише и как-то с испугом добавил: – Поcчитай, почти каждый год кто-то из помолвленных пропадает на Купалу! Точно эта старуха-колдунья их изводит.

– Это же, батюшка, вымыслы, – попыталась возразить Наталья.

– Как же! – вымолвил уже раздраженно Тихон Никанорович. – В том году Иринка, Михеева дочь, и Алеша Лунев пропали после Купалы, за год до того Роман Гаринов да Елена Жданова. Все они сужеными были, да помолвлены! И до сих пор даже тела их найти не могут.

– Но говорят, что колдунья эта суженых, что пропадают, в райские земли сразу отправляет. И живут они там в радости и согласии и никаких бед не знают, – не унималась девица.

– Пусть кто другой в эти райские сады колдуньи идет. Но не ты! – заявил строго хозяин дома, сверкая глазами на дочь. – Не для того я тебе зачинал, чтобы колдунья какая-то извела!

– Вы неправы, батюшка, я думаю, – с опаской сказала Наталья, и Мирон удивился ее смелости, ибо с отцами дочери боялись спорить. А Наталья, видимо, была любимая дочь, раз уже полчаса препиралась.

– А ты не думай много, – велел грозно Тихон Никанорович. – Мала еще. Исполняй, что я велю. И добро тебе будет.

Сабуровы и Людмила слушали напряженный разговор домочадцев и ловили каждое слово, явно чувствуя, что все это им очень надо знать и они уже на верном пути поиска следующей нечисти из «Тайного схорона».

Глава XVIII. Просьба

– Прошу, Людмила, подсоби мне, – произнес Мирон, едва после вечерней трапезы младший Сабуров и Людмила вышли на двор по просьбе молодого человека. Они стояли у старой баньки, за поленницей, скрытые от посторонних глаз, так, чтобы никто не мог услышать их разговора. – Сходи со мной послезавтра на Купалу, на гулянья к реке.

– Конечно, схожу, – кивнула девушка и добавила: – Надо же будет тебе старуху-колдунью с бордово-темной аурой показать.

– Нет, ты не поняла, – помотал головой Сабуров, сверкая на нее в темноте глазами. – Ты как суженая моя сходи.

– Я? – опешила Людмила. – Нет, – замотала она головой. – Что это ты еще выдумал?

– Прошу тебя. Ведь ты ж слышала, что колдунья только к суженым подходит. А ко мне одному она не подойдет. Еще и наверняка не покажется на глаза. Ты не бойся, сыграешь свою роль: оденешься в мирское да хороводы поводишь, да и все. Мы с Василием дальше сами.

– Нет, Мирон. Я монахиня. Не пристало мне всякие хороводы непристойные у реки водить.

– Чего это непристойные? – нахмурился молодой человек. – Все там в рубашках да сарафанах девки будут, только босые, так же вроде Наталья сказывала. Тебе тоже завтра поутру на рынке рубашку да сарафан купим.

– Почему я? – уже нервно сказала Людмила, она совсем не хотела изображать эту суженую, но Мирон был настроен весьма решительно и явно давил на нее. – Вон целое село девок, выбери любую.

– Да не буду я другую девку искать. Они ауру бабки все равно не увидят. Тебя надо брать, – отрезал Сабуров уже властно.

– Грех это для монахини по гуляньям ходить, – уже колеблясь, ответила девушка.

– Грех – это с мужиком спорить и в камышах шашни свои исполнять, – буркнул, уже раздражаясь, Мирон, намекая на недавнюю шутку, которую она проделала с ним. Он вдруг предложил: – Не хочешь со мной, так с Василием ступай. А я вас стеречь буду.

– Какая разница, с Василием или с тобой идти? – пролепетала она тихо, опуская взор и понимая, что он все равно не отступится от своей задумки.

– Нет разницы, – пожал плечами Мирон. – Только Василий не так искусен с нечистью управляться, как я, погибнуть может. Хотя, если я за вами по пятам ходить буду, подоспею ему на помощь, – добавил молодой человек. Он видел, что Людмила уже почти сдалась, и начал давить на нее сильнее словами: – О брате своем подумай. Не найдем колдунью послезавтра, не найдем часть Чаши. И потом еще год надо будет ждать до нового Иванова дня. – Он помолчал и тихо добавил: – И кто узнает, что ты пошла на гулянье? В лесу переоденешься в рубашку, волосы распустишь да венок травяной наденешь. Никто и не узнает тебя. А ежели узнают, скажем, что обознались. Людмила, подумай, дело говорю, – добавил он просяще.

– Хорошо, пойду, – вымолвила Людмила после некоторого молчания.

– Вот спасибо, сестрица! – воскликнул тут же радостно Мирон. – Вот спасибо! Вовек твою доброту не забуду! А то как представлю, что батюшке в тюрьме сырой еще год томиться, так сердце кровью обливается. Для них же, для батюшки моего и твоего братца, Чашу ищем… не для своей нужды…

Нижний Новгород

1572 год, 21 июня

В день Ивана Купалы рано поутру молодые люди, распрощавшись с хозяевами, уехали со двора. Еще вчера на близлежащем рынке они купили одежду для Людмилы, а после Василий, гуляя по большому селу, расспрашивал местных жителей про бабку, которая приходит на праздник Купалы с папоротником. Большинство ни про какую бабку сказать ничего не могли, но были и такие, которые замечали на прошлых гуляньях некую старуху, рассказывая, что она ходит с кузовочком и угощает всех ягодами. Однако ее вид, видимо, был настолько отпугивающим, что мало кто осмеливался есть эти ягоды. Старуха эта редко с кем разговаривала, и никто не знал, кто она и откуда приходит.

Собираясь дожидаться вечера, Сабуровы с девушкой отправились в леса у низины местной реки Оки, ближе к месту, где нижегородцы проводили гулянья на Купалу и масленицу. Ока разделяла новгородские приграничные посады, села и сам город на возвышенность и низину, а чуть далее впадала в полноводную могучую Волгу, которая, в свою очередь, отгораживала низинную часть Нижнего Новгорода от хвойных дремучих лесов. Величавый и гордый город, основанный в месте слияния Оки и Волги в 1221 году как оборонительная крепость, форпост на востоке Владимирского княжества, на протяжении XIV века активно развивался, заселялся, прирастал значительными территориями и даже по своей значимости соперничал с Москвой. Теперь многонаселенный Нижний Новгород с недавно возведенным белокаменным кремлем, отдавший свои пограничные обязанности новой выстроенной крепости на речке Суре, с благородным достоинством входил в состав Русского Московского государства, являясь поистине жемчужиной русских восточных земель.

Вечером, когда начало смеркаться, оставив лошадей на попечение Серого в укромном месте в лесу, Мирон, Василий и Людмила отправились на широкое гулянье на поляну у реки.

День Ивана Купалы, Ярилин день, Купайло, отмечали всенародными гуляньями в русских селениях и городах с незапамятных времен. Этот день летнего солнцестояния был одним из четырех самых почитаемых древних праздников на Руси. Его любили не меньше, чем зимнего Коляду или жирную Масленицу или красочный плодородный Таусень. Многие тысячелетия древние обряды этих празднований не забывались русским людом. Даже несмотря на крещение Руси и недовольство церкви, которая на протяжении нескольких веков пыталась запретить и искоренить эти массовые народные сборища, простой люд все равно устраивал гулянья, не собираясь забывать древние обычаи прадедов.

Красочный сакральный Купало – ликование солнца, Света, любви, плодородия и чистоты, знаменовал собой победу Света над Тьмой. Еще с утра самого длинного дня в году, когда Ярило-солнце пребывало на небосклоне почти полные сутки, все славянские города охватывало ликующее предчувствие вечерних игрищ на реках и озерах. На заходе солнца жители деревень и городов разжигали огромные высоченные костры, водили певучие длинные хороводы, плели венки из цветущих обережных трав, загадывали желания, купались в реках, прыгали через огонь, выбирали себе суженых и восхваляли верховенство Солнца. Власти городов и сел, несмотря на наветы церковников, довольно лояльно относились к этому празднику воды и огня, и закрывали на гулянья народа глаза, опасаясь вызвать недовольство местного люда.

Мирон с Людмилой приблизились к реке, когда совсем стемнело. На широкой благоухающей травами поляне была сооружена дюжина пылающих высоченных костров, сложенных в виде шалашей и устремленных огненным потоком в небо. В этом месте Ока была тиховодной и неглубокой, что было удобно для дальнейшего купания и традиционного бросания венков в воду. Там было множество разномастного народу, жаждущего очистить свою тело и душу огнем и водой.

Оглянувшись на брата, который, как и было условлено, держался чуть поодаль от них, Мирон повернулся к девушке, стоящей рядом. Младший Сабуров до сих пор не мог привыкнуть к виду Людмилы в длинной светлой плотной льняной рубахе, с вышитыми красной нитью сакральными символами по вороту и подолу внизу. Повязанный на ее тонкой талии плетеный кушак, распущенные темные волосы и босые ноги дополняли образ. Ее голову уже венчал сплетенный венок из благоухающих трав и цветов, таких, как иван-да-марья, полынь, богородская трава, лопух и толокнянка. Фиолетово-желтые соцветия ивана-да-марьи красиво оттеняли большие зеленые очи девушки, и Мирону уже битый час казалось, что рядом с ним совсем не монахиня, а совершенно другая девица. Устремив на Людмилу внимательный взгляд, Сабуров велел:

– Пошли!

Она кивнула в ответ, тоже отмечая весьма странный облик молодого человека, который обычно ходил во всем черном. Теперь младший Сабуров, босой, в простых штанах, светлой косоворотке, подпоясанный плетеным вышитым поясом, походил на простого деревенского парня, со взлохмаченной русой гривой и короткой густой бородой.

Мирон быстро взял Людмилу за ладонь, устремившись к длинным хороводам. Шум древних песен и общего гомона голосов оглушил молодых людей, едва они подошли к реке. Мирон, оценив ситуацию и поняв, что надо влиться во всеобщее гулянье, чтобы не вызывать подозрений, увлек Людмилу в первый попавшийся хоровод, встав между двумя девушками. Около четверти часа молодые люди водили хороводы, темп которых то убыстрялся, то замедлялся, и Сабуров острым взором напряженно рассматривал окружающих людей.

В основном вокруг виднелись молодые парни и девки от тринадцати до двадцати пяти лет. Но также присутствовали люди и постарше, с отроками детьми, и даже старики. Уже немолодые горожане стояли рядом с кострами и редко входили в хороводы, но с удовольствием подпевали и подбадривали молодежь.

Некоторые молодые парни стояли чуть в стороне и зазывали в круг девушек, которые, сидя в траве, еще плели себе венки. Считалось, что девушка без венка не может войти в хоровод и вообще появиться на Купале, ибо именно обережные травы, такие, как полынь и толокнянка, вплетенные в венок спасают в этот день от нечистой силы. Люди верили, что в ночь на Ивана Купалу тонкая грань миров стиралась, и по земле бродило много разного вида чертей, кикимор, водяных и леших. Зеленый же венок не только оберегал от нечисти, но и напоминал своим видом круглый диск солнца, символизируя вечность и бесконечный круговорот жизни.

Всеобщая атмосфера радости, веселья и ликования была завораживающей. Молодые люди водили хороводы, смеялись и пели песни. Все ожидали, когда сгоревшие костры рухнут, и можно будет прыгать через очищающий огонь. В какой-то момент Мирон повернул голову к Людмиле, которую держал за руку в хороводе, и спросил:

– Видишь кого?

– Нет, – отрицательно ответила девушка, так же, как и он, изучая людей вокруг. Благо хороводов было много, и они, перемещаясь вокруг нескольких костров, охватывали разные части огромной поляны.

Вскоре костры рухнули. Народ гурьбой с криками и прибаутками начал прыгать через огненные языки пламени, которые не обжигали, если быстро через них перемахнуть. Сначала на это решились самые смелые парни и мужики, ибо едва рухнувшее костровище еще было очень широким и пылающим, для людей опасным. Ведь можно было свалиться прямо в него, не рассчитав длину прыжка.

Но уже через полчаса и девицы, и даже дети начали перепрыгивать через костры, немного разбегаясь и приземляясь на другой стороне пылающих бревен, веселясь и радуясь. Все понимали сакральную и физическую подоплеку, перепрыгивая через огненную стихию. Огонь и дым во время прыжка окутывали на несколько мгновений тело человека и очищали, сжигали многие болезни тела. А также различные черноты тонкого тела души, которые не были видны, но про которые все хорошо знали. Люди считали, что тот, кто не прыгает через костер, или колдун, или водится с нечистой силой.

В основном все прыгали по одному, но женатые или суженые брались за руки и разбегались вместе, как и молодые мамки с отроками-детьми, чтобы те не боялись. Приближалась полночь и скорое всеобщее купание в реке с киданием венков и загадыванием желаний.

Глава XIX. Купала

Мирон и Людмила стояли рядом у костра. Каждый из них уже в одиночку прыгнул через огонь несколько раз, и они все теми же внимательными взорами глядели по сторонам уже который час подряд, ища ту самую колдунью, за которой пришли на Купалу. В какой-то миг Людмила схватила Мирона за руку и выпалила:

– Смотри!

Он обернулся к девушке, и та показала яростным взором за огненные поленья напротив них. Мирон устремил взгляд на другую сторону через костер и увидел, как среди людей перемещается странная старуха, единственная среди всех присутствующих одетая в черное. В платке, сильно сгорбленная, с сухим лицом и телом, она производила неприятное впечатление. Ходила мимо людей и что-то им предлагала, протягивая небольшой кузовок. Люди взирали на нее с опаской, но отказывались, стараясь отойти подальше от горбатой старухи.

– Отсюда вижу ее бордовую с черным ауру, – воскликнула Людмила. – Вот кого мы искали.

Мирон понятливо кивнул и велел:

– Давай руку и подыграй мне!

Он проворно увлек девушку к костру. Поняв его с полуслова, Людмила вместе с Мироном разбежалась и, вцепившись пальцами в широкую ладонь молодого человека, прыгнула с ним через костер, перелетев на другую сторону. Оказавшись на земле, Мирон, рассмеявшись, мгновенно увлек девушку в сторону странной старухи. Он остановился неподалеку, отмечая, что старуха говорит с одним из молодых людей. Сабуров принялся что-то громко рассказывать Людмиле, то и дело смеясь, изображая веселость. Для пущей достоверности он чуть приобнял девушку за талию, склоняясь над нею, играя роль. Людмила, косясь в сторону и отмечая, как старуха невольно обернулась на них, придвинулась к Мирону поближе. Они начали изображать влюбленных, которые радовались празднику и друг другу.

Мало веря в удачу, молодые люди уже через четверть часа увидели рядом с собой старуху-колдунью в темном одеянии.

– Весело вам, милочки? – проскрежетала бабка неприятным голосом, улыбаясь им ртом с гнилыми зубами. Мирон и Людмила обратили на нее взоры и поздоровались. Вблизи старуха оказалась еще более неприятной и страшной. С морщинистым, бледным, словно полотно, лицом с бородавками, она тут же протянула им небольшой кузовок с ягодами и предложила: – Испробуйте моих ягодок лесных. Я вчерась насобирала.

Видя темный нимб над головой старухи, Людмила отказалась, а Мирон, улыбнувшись бабке, кивнул и, сунув руку в кузовок старухи, достал пригоршню ягод.

– Благодарствую, бабушка, – сказал молодой человек, закладывая угощение себе в рот. Людмила сжала его ладонь, что было мочи, но промолчала, дикими глазами смотря на Сабурова и понимая, что нельзя есть эти ягоды. Видя ее испуганные глаза, Мирон проворно приобнял девушку и, прижав губы к ее щечке, долго поцеловал ее рядом с ухом.

Старуха как-то подозрительно поглядела на них и вымолвила:

– А что, милые, давно вы вместе-то?

– Второй месяц обручены, – произнесла Людмила давно заготовленную фразу, посмотрев на старуху. А потом перевела тревожный взор на молодого человека, который странно улыбался и молчал. Она чувствовала, что вот-вот от этих ягод ему станет плохо. Ну не могла эта колдунья дать никому ничего хорошего. И девушка тихо добавила: – Скоро уж свадьба у нас.

– А у меня есть цветок заветный, который счастье в любви приносит. Хотите, я подарю вам его, как благословление на любовь вечную? – предложила старуха.

– Цветок? – спросила Людмила.

– Да, цветущий папоротник. Если сорвете его вместе, любить будете друг друга веки вечные. Только вы должны пойти со мной, милочки. Он лишь около моей избы цветет. Пойдете?

Мирон быстро отвернул девушку от старухи, встав к колдунье спиной, и наклонился над Людмилой, словно что-то обсуждая. Но реально не произнес ни слова. Он лишь чуть приоткрыл губы, и девушка увидела во рту его красные ягоды, которые он не проглотил и начал тихо сплевывать, чтобы старуха не заметила. Облегченно выдохнув и вмиг поняв, что делать, Людмила выглянула из-за плеча Сабурова и пролепетала:

– Мы пойдем с вами, бабушка.

Мирон также уже обернулся к старухе и кивнул:

– Ну, пойдем, бабка, за цветком, коли не шутишь.

– Пойдемте, пойдемте, милочки, – довольно заскрежетала старуха. – Уж дам я вам цветок самый лучший.

Едва старуха засеменила вперед, отвернувшись от молодых людей, Мирон немедля выплюнул изо рта оставшиеся ягоды. Людмила прижалась к нему и тихо прошептала на ухо:

– Я и вправду решила, что ты съел их.

– Что я, по-твоему, совсем полоумный? – ответил он ей так же шепотом. – Только парочку ягод проглотил ненароком.

– Правда? – испуганно выпалила девушка.

– Не боись. Пару отравленных ягод переварю как-нибудь.

– Ты что-то сказал, милок? – вдруг спросила старуха, оборачиваясь к ним.

– Нет, бабушка, – ответил тут же Мирон, догоняя старуху и таща за руку Людмилу. – А цветок-то ваш правда счастливую любовь приносит?

– А как же, – кивнула старуха и устремилась в непролазную чащу, где деревья переплетались ветвями. Мирон чуть замелил шаг, чтобы немного отстать от старухи, и в какой-то момент сложил губы и приглушенно прокричал как кулик. Людмила повернулась к нему, и молодой человек проворно повторил гортанный звук, изображая птицу. Уже через минуту, в ответ послышался такой же ответ птицы, и Мирон, оскалившись девушке, тихо выдохнул:

– Идет за нами братец…

Шли они за старухой довольно долго, петляя между деревьями и густыми кустарниками. Ночь была так светла, что все хорошо просматривалось, будто сумеречным вечером. Спустя некоторое время старуха свернула на поляну, заросшую васильками, и тут Мирон и Людмила увидели впереди небольшое озерцо, в некоторых местах заросшее камышом и рогозом.

– Что-то голова у меня мутная, и словно в сон клонит, – сказал тихо Мирон девушке, следуя за старухой.

– Не надо было ягоды бабкины глотать, – прошептала ему на ухо Людмила.

То и дело оглядываясь, старуха проверяла, идут ли молодые люди за ней. И семенила в шагах двадцати впереди.

– Слышишь, будто плачет кто-то, так жалобно? – спросил Мирон у Людмилы, едва они подошли к озеру.

– Нет, – ответила она.

– Знать, показалось.

Молодые люди начали различать заунывные мелодичные песни и, уже приблизившись к озеру, увидели несколько дюжин парней и девок, которые сидели по берегу небольшого имеющего изогнутую форму озерца. Босые, иссиня-белые лицом и телом, заторможенные и безразличные ко всему парни и девки в мокрой простой крестьянской одежде тихо сидели на высоком берегу озерца, перебирая траву руками и завывая странные, без слов песни.

Старуха чуть прошла вперед, а Людмила, смотря испуганно вокруг, схватила за руку Сабурова и тихо выпалила:

– Кто это такие?

– Ох, не пужайтесь! – заголосила в их сторону старуха, обернувшись и увидев, как Мирон и Людмила замерли на месте, едва приблизившись к озеру, словно не решались пройти дальше и лишь настороженно смотрели вокруг. – Это дочки и сыночки мои названные. Со мной здесь, у озера, живут.

Одна из девок, темноволосая и сидящая ближе всего к ним на зеленой траве, опустив белые босые ноги в воду, повернулась и, чуть склонив голову набок, оскалилась. Бледное с голубым отливом лицо, жуткие белесые зрачки, темные синяки под глазами и синюшные губы девицы заставили Людмилу вздрогнуть всем телом.

– Я не вижу ее ауру, и у нее нет тени, – холодея от страха, прошептала девушка Мирону на ухо, прижимаясь к нему всем телом и дрожа. – Это мавки…

Мавками на Руси называли живых мертвецов, людей, умерших насильственной смертью, душа которых не могла уйти в потусторонний мир. Они бродили по земле в своих телах и очень походили на людей, в отличие от русалок и упырей.

– Понял я уже, – ответил ей тихо Мирон, осознавая, что на этом озере полно ходячих мертвецов, выглядевших как молодые девки и парни. И старуха привела их явно в зловещее место, в котором, кроме заунывного пения мавок, не было слышно ни птиц, ни сверчков. Густая чаща окружала прозрачное озерцо, и Мирон ощутил, как его накрывает сильная дрема. Лишь резкий мелодичный шепот Людмилы прямо ему в ухо как будто отрезвил его:

– Смотри, у них на головах венцы с яхонтом зеленым.

– И вправду, – кивнул Мирон, разглядев, что на распущенных длинных волосах девок-мавок и головах парней-мертвецов красуются тонкие лиственные венцы с переливающимся камнем посреди лба. Отметив одинаковые венцы на всех мертвецах, Сабуров осознал, что это какая-то загадка. И один из камней на их головах настоящий, от Чаши, а остальные подделаны. – И какой из них верный?

– Не знаю, – тихо сказала Людмила. – Они все без ауры.

К ним приблизилась старуха, неся в руках некую дымящую тонкую палочку.

– Доченьки мои родные, встречайте гостей дорогих, – проскрежетала старуха. – Надобно все показать им здесь, – велела она. Четыре ближайшие мавки услышали повеление старухи и медленно направились к ним. Они окружили гостей, и хозяйка приказала: – Займитесь-ка пока милочком нашим. Спойте ему песенку да искупайте.

Мавки потянули Мирона за руки в сторону от девушки, схватив его ледяными руками.

– Нет, Мирон, я с тобой! – выпалила Людмила, цепенея от ужаса. Но ее за руку ухватила старуха и, останавливая, проскрежетала:

– Не кричи так, девица.

Старуха начала водить из стороны в сторону дымящей палкой, и Людмила ощутила, как в ее ноздри ворвался сладковатый горчичный запах.

– Да погоди. Схожу с ними, посмотрю как следует, – ответил ей Мирон, следуя за мавками. – Вдруг пойму, где искать.

– Нет, Мирон, не ходи, – пролепетала Людмила затравленно, ощущая, как от горчичного дыма палочки у нее закружилась голова. И уже как-то вяло добавила: – Пойдем отсюда…

– Куда это ты собралась, яхонтовая? – спросила, улыбаясь гнилым ртом, старуха. – А как же цветочек папоротника, который я обещала тебе?

В следующий миг Людмила почти потеряла сознание и, покачнувшись, едва не упала. Старуха придержала ее и, заботливо усадив на траву, произнесла над нею:

– Ох, девонька моя, нехорошо тебе?

Людмила не успела ничего сказать, как потеряла сознание.

Сколько она была в обмороке, неведомо, но, когда пришла в себя, старуха все так же стояла над нею, но уже без дымящей палки. Людмила ощущала, что находится в каком-то странном сне. Заунывные песни мавок как будто убаюкивали, и ей совсем не было страшно. А старуха уже не казалась столь ужасной. Колдунья помогла ей подняться на ноги и потянула за руку. Отчего-то девушке совсем не хотелось вырываться, и она послушно пошла следом.

– Пойдем, милая, со мной, – завывала ей на ухо старуха. – Я тебе самый красивый цветок подарю. Никогда ты такого не видывала.

Медленно и послушно идя за старухой, Людмила ощутила, как ее сознание на миг вернулось, и осознала, что она не во сне, а в жуткой Яви. Она остановилась и огляделась.

Заслышав мелодичный завораживающий напев, девушка невольно обернулась и увидела Мирона у воды в двух десятках шагов от себя. Он стоял, не шевелясь, словно оцепеневший, и невидящим взором смотрел перед собой. А три светловолосые и одна рыжая девицы-мавки вились вокруг него, украшая Сабурова травой и цветами, заунывно напевая. Его заторможенный вид навел девушку на жуткую мысль о том, что мавки своими песнями наводили на него морок и дурман, затуманив мысли. Она видела, как они сняли с него рубаху, обнажив торс, и далее стянули с него пояс с ножом и плетью. Его холодное оружие они бросили в воду, и оно утонуло. Уже через минуту мавки начали заманивать Мирона в озеро, и он послушно пошел в воду, увлекаемый утопленницами. Мавки тянули его на глубину, и он уже был по пояс в воде. Одна из утопленниц, обвив руками шею молодого человека, увлекала его дальше в глубину.

Людмила дернулась в сторону Сабурова, вырвавшись из рук старухи, и громко крикнула:

– Мирон!

Вмиг костлявая рука колдуньи схватила ее запястье и потянула девушку обратно.

– Ты куда это, коханочка моя? – недовольно прокряхтела старуха.

Людмила начала вырываться из рук колдуньи, которая силой держала ее. Девушка видела пустой и покорный взгляд Мирона, как будто затянутый дымкой, а мавки, обступив со всех сторон, тянули его в озеро.

– Очнись! Мирон! – закричала уже диким криком Людмила, но он не слышал ее.

– А ну-ка, доченьки, помогите мне успокоить ее! – велела громко старуха, и тут же несколько других синюшных девиц поднялись с берега и, обступив Людмилу, начали толкать ледяными руками подальше от озера.

Людмила не спускала испуганного взора с Мирона, голова которого уже была наполовину в воде. Она пыталась вырваться из круга мертвых девиц, но те не пускали ее. Затравленно озираясь по сторонам, девушка не понимала, почему до сих пор нет Василия, который шел за ними. И тут ее осенило.

Дурман, окутавший Мирона, обволакивал его сознание, и ему казалось, что ласковые руки матери убаюкивают его, и он как малое дитя. Он хотел идти с ними в гладь озера, которая казалась ему манкой и притягательной. И вдруг его сознание пронзил резкий, низкий, леденящий кровь окрик Людмилы:

– Мечислав!

Мирон резко распахнул полуприкрытые дремой глаза и напрягся всем телом. Голова его уже была почти погружена в озеро, вода доставала до носа. Мгновенно одна из мавок дернула его ниже, и он оказался под водой.

Молодой человек невольно оступился и пошел ко дну. Людмила в ужасе замерла, понимая, что мавки все же затянули его в озеро. Девушка начала дико дергаться из цепких рук утопленниц, в истерике отталкивая их, и ей удалось вырваться. Она бросилась к тому месту, где еще пару минут назад скрылся под водой Мирон. Склонившись, девушка увидела только двух лежащих в воде мавок, которые как-то жутко улыбались ей беззубыми ртами. Людмила уже хотела кинуться в озерную воду, чтобы попытаться вытащить Сабурова, как в следующий миг на поверхность всплыло тело Мирона. С пугающими открытыми и с неподвижными глазами, белым, словно полотно, лицом и недвижимыми членами.

Он был мертв.

Отчаянно вскрикнув, Людмила в диком порыве уже дернулась к молодому человеку, желая вытащить его из жуткого озера и попытаться спасти его своим дыханием, ведь она немного знала о том, как приводить в чувство едва утопших людей. Но не успела даже приблизиться к воде. Горбатая колдунья с необычайной силой схватила Людмилу за длинный подол рубахи и дернула ее от озера. Девушка, пролетев почти несколько аршин, упала на траву, больно ударившись бедром. Старуха и мавки вмиг окружили ее, схватив и не давая вырваться, они подняли ее на ноги.

Дикими, полными ужаса глазами Людмила смотрела на то место, где плавало бездыханное тело Мирона, и из ее глаз хлынули слезы страха и боли.

Глава XX. Ягоды

Именно в этот трагичный момент из чащи к озеру выбежал Василий. Чуть поодаль от того места, где была Людмила и старуха с мавками. С палашом в правой руке и ярко горящим факелом в левой. Тут же три девки-утопленницы окружили его, не давая пройти.

– Василий! – вскрикнула радостно-истерично Людмила.

– Насилу отыскал озеро! Заплутал немного! – выпалил Василий.

И видя, что молодой человек угрожающе размахивает палашом, словно боится наносить раны утопленницам, Людмила закричала:

– Мертвые они! Не жалей их! Они Мирона убили!

– Чего? – взъярился Сабуров и быстро ударил палашом по первой мавке, на ее теле образовалась синяя рана, и девка-утопленница упала на землю.

– Утопили они его, – сквозь слезы выкрикнула Людмила. – Да оставьте меня! – взъярилась она, пытаясь вырваться из ледяных рук.

– Вот окаянные мавки! – процедил Василий и, увидев, как к нему приблизились еще четыре девки-утопленницы, начал яростно размахивать палашом и факелом в другой руке, сильно ударяя по мертвым смертоносным оружием. – Погоди, сейчас, сестрица!

Утопленницы совсем не боялись палаша Василия, а от факела начали шарахаться в стороны.

– Огня они боятся! – прокричала Людмила.

– Да! – ответил ей Василий и увидел, как первая зарубленная им мавка поднимается с земли. В ее груди зияла страшная синяя рана, но она нисколько не мешала утопленнице двигаться.

Но тотчас бабка-колдунья, видя все, жутко затряслась и вскрикнула:

– Сыночки мои названные! Убейте этого охальника!

В одночасье некоторые парни-мавки, которые до этого сидели по краям озера и не принимали никакого участия в происходящем, поднялись на ноги и устремились к Василию. Холодея сердцем, Людмила увидела, как шестеро мертвецов окружили воина, протягивая к нему синюшные руки и завывая. Василий стоял посередине и рубил мавок палашом, размахивал факелом. Парни жутко шарахались от огня в стороны. А затем снова наскакивали на Василия. Их отрубленные руки и ноги тут же срастались с мертвыми телами, а на телах мавок оставались всего лишь зияющие синие раны, которые не мешали им двигаться.

– Ну-ка, коренья, подсобите! – выкрикнула очередной приказ старуха-колдунья. И сразу же земля под ногами Василия зашевелилась, и появились ползучие корни деревьев, которые начали опутывать ступни воина, свалив его с ног. – Душите его, охальника! – прохрипела старуха, грозя в сторону Василия кулаками.

Один из мертвяков уже кинулся на Сабурова и, намотав на его шею гибкий тонкий камыш, начал душить. Василий с силой отшвырнул от себя мавку, отбросив его почти к озеру. Видя под собой голую землю с корнями, потому что трава ушла под землю, он вмиг придумал нечто. Стремительно наклонился вперед, насколько позволяли ему обвитые корягами ступни, и поджег факелом траву. Сухостой стремительно вспыхнул, не давая приблизиться утопленникам, которые боялись переступить огненный барьер. В этот момент Людмиле тоже чудом удалось вырваться из рук мавок, и она бросилась со всех ног к Василию. Молодой человек уже поджег вокруг себя траву, сделав тем самым огненный защитный круг, и Людмила резво перемахнула через пламя, оказавшись рядом с Сабуровым. Молодой человек стремительными мощными движениями рубил корни, которые спутывали его, пытаясь освободить ноги, которые ушли под землю по колено.

Оглядевшись по сторонам, Людмила напряглась и окинула изумрудным взором слабо горящую траву, которая начала затухать. Вмиг огонь полыхнул, и трава стремительно разгорелась сильнее, создавая широкий огненный круг шириной в два аршина. Мертвяки шарахнулись в сторону. А Людмила отметила, что теперь барьер достаточный, чтобы нечисть не смогла приблизиться к ним.

– А ну-ка облейте-ка их водой, сыночки! А я подсоблю! – заверещала старуха, которая уже приблизилась с утопленницами к пылающему кругу.

Мавки устремились к озеру и начали жадно глотать из озера воду. А Людмила, испуганно понимая, что надо продолжать бороться, начала сильнее разжигать траву вокруг. Но она нервничала, а потому трава разгоралась, но не так сильно, как она хотела бы. Спустя несколько минут парни-мавки приблизились к ним, выпуская из ртов сильные потоки воды, что никогда бы не смог проделать простой смертный, и тут явно была примешана магия колдуньи. Два утопленника быстро проделали себе проход, затушив ближайшие горящие травы, и стремительно приблизились к молодым людям. Остальные мавки залили весь пылающий широкий круг, окатив изо рта и Василия с девушкой. Факел с огнем тоже погас.

Победно скалясь, колдунья начала приближаться с мавками к Людмиле и Сабурову.

– Все, девка, хватит бунтарить, сюда иди, – проскрежетала старуха.

– Не подходите! – выпалила в истерике Людмила и обернулась на Василия. Стоя по колено в земле, он упорно срубал корни со своих ног. На его лице была испарина, но он, словно одержимый, не останавливался. А корни все продолжали лезть из земли, опутывая и опутывая его голени и бедра.

– Не боись, не возьмут они нас, – цедил он.

Колдунья свела свои костлявые пальцы на тонком запястье девушки и дернула ее со всей силы от Василия. Как и в прошлый раз, Людмила от силы толчка аж отлетела на несколько аршин в сторону и упала на землю, вскрикнув от болезненного падения. Девушка оцарапала до крови руки и колени, осознавая, что немощь старухи показная, и она явно сильнее любого мужика.

– Убейте его! – скомандовала старуха, уже приблизившись к Людмиле, и, схватив ее за руку, подняла на ноги и поволокла за собой.

Холодея от ужаса, девушка затравленно обернулась на Василия, видя, как парни-мавки, быстро сорвав гибкие камыши, устремились к молодому человеку, собираясь его удушить. Людмила поняла – им не совладать с мавками. Еще немного – и они задушат Василия.

Старуха тащила ее за собой, а девушка в отчаянии думала о том, что оба Сабуровых не смогли справиться с этой жуткой водяной нечистью, а вскоре и она останется жить здесь на этом кладбище-озере утопленников, как мавка. Если Людмила и хотела смерти, то только спокойной и мирной, чтобы ее душа поднялась на небо. Таким было ее горячее желание. Но зловещая старуха предрекала ей вечную муку на этом проклятом озере в виде утопленницы.

Крупные горькие слезы покатились из глаз девушки, она совершенно отчаялась и упала духом. Людмила уже не сопротивлялась и покорно шла за старухой, которая упорно тянула ее за руку вдоль озера к какому-то определенному месту. Мавки покорно шли за ними. Людмила краем глаза видела, что Василий уже по пояс в корнях и все пытается сопротивляться мертвецам, не давая себя удушить. Но девушка отчетливо понимала, что это продлится недолго, и силы молодого человека скоро иссякнут, а у мавок нет, и в итоге они все равно убьют его. А ей, горемычной, сбежать все равно не дадут и наверняка вскоре утопят, как и задумала колдунья.

– И что ты плачешь, коханочка моя? – спросила старуха почти ласково. – Зачем тебе этот охальник? Пусть сдохнет. Твой же дружочек любимый уже у нас остался, – продолжала увещевать гнилым ртом бабка, намекая на утопшего Мирона. – Я ведь нарочно вас вместе к себе привела, чтобы вам поодиночке не скучно было. Вон посмотри, все твои сестрицы будущие, – старуха указала на мавок, – все со своими любимыми у меня живут. И радуют меня, словно деточки родные. Своих-то деток Бог не дал мне, будто проклята я. А как же мне жить-то было без деточек? Один приемыш был, да и тот помер от лихорадки. А теперь я не одна, и вон смотри, сколько у меня деток-то названных, почти три дюжины, и все со мной живут. И все такие молодые и красивые, и на веки вечные будут такими.

Старуха уже усадила плачущую тихими слезами Людмилу на пень и, достав гребень, начала расчесывать ее волосы, а утопленницы обступили их, и старуха велела им:

– А ну-ка, доченьки мои, красавицы, любушки-голубушки, спойте сестрице вашей будущей песню заунывную, чтобы успокоилась она, перед тем как в озеро ее поведем. – Девки-утопленницы начали петь, чуть открывая рты, и уже через мгновение Людмилу окутал странный покой и умиротворение. Она понимала, что они нагоняют на нее морок, как и ранее на Мирона, чтобы ослабить ее волю и чтобы она перестала сопротивляться. А старуха все приговаривала: – Ты не бойся, деточка, воскрешу я милого твоего, да и тебя следом, и будете жить рядом со мною на озере этом.

Жуткие слова старухи о том, что она топит живых людей, а потом воскрешает их, чтобы они стали ходячими мертвецами и радовали ее, вконец захолодили душу Людмилы. Страх, мерзость и безысходность заволокли ее существо.

Вскоре старуха подняла ее с пня и передала девушку двум мавкам, которые, удерживая ледяными руками Людмилу за локти, повели ее к берегу. Девушка уже вступила в воду вместе с утопленницами, чувствуя, что все для нее кончено.

В следующее мгновение стремительный шумный мужчина-дух вдруг вырвался из воды и с силой нанес удар ножом одной из мавок, отрезав ей голову. Дико вскрикнув, Людмила дернулась и вмиг пришла в себя. Она увидела, как Мирон, мокрый и босой, в одних штанах, ударил острием клинка по второй мавке, скинув ее в воду. Он проворно дернул Людмилу за руку, отшвырнув ее на траву, подальше от воды, и прохрипел:

– Здесь сиди!

Все произошло так стремительно, что, когда Мирон жестко схватил колдунью за плечо и приставил к ее горлу нож, она только в то мгновение отчаянно заорала. Старуха попыталась со всей своей недюжинной силой отпихнуть Мирона, но он лишь напряг сильнее руки, сжав тело бабки, и, вновь приставив к ее горлу нож, процедил:

– Немедля вели отпустить покойникам моего брата! Или устрою сейчас тебе, старуха, судный день!

Сильнее завизжав и явно не собираясь сдаваться, колдунья начала упорно сопротивляться Сабурову, пытаясь вырваться. Мирон, развернув нож острием вниз, со всей силы ударил старуху кулаком в грудь так, что она захрипела, согнувшись и харкая кровью. Он вновь сжал колдунью и упер острие ей в нос.

– Кому сказал! Вели отпустить брата! – угрожающе прикрикнул он на старуху. – А не то буду отрубать по одной твой конечности, бабка! А начну с ушей и носа! Ну!

Людмила так и сидела на траве, тряся головой, чтобы до конца прийти в себя от морока. Она округлившимися глазами смотрела на Мирона и не понимала, живой он или мертвец, ведь она явственно видела его тело. И не могла осознать, как он может быть жив? Но он был жив, ибо его аура ярко светилась светло-фиолетовым цветом. Людмила торопливо обернулась и отметила, что Василий еще жив и, обвитый корягами по грудь, все еще сопротивляется нежити, отбиваясь одними руками.

– Отпустите, сыночки, охальника! – завопила старуха. Мавки обернулись к ней и тут же, опустив руки, начали отходить от Василия.

– Корни еще! – процедил Мирон.

– Руку освободи, – прокряхтела старуха. Сабуров отпустил ее правую руку и с угрозой сказал:

– Нож всажу, если что не так сделаешь, старуха.

– Что тебе надо, лиходей? – проскрипела ведьма, напрягая пальцы и поворачивая руку. Корни начали опускаться под землю, освобождая Василия. – Я ведь хотела помочь вам, и тебе, и девке твоей суженой!

– Вижу, как хотела. В омут завлечь и утопить на веки вечные, – зло сказал Сабуров.

– Ты бы воскрес, милок! – воскликнула колдунья, словно обезумев и обратив на него лицо с горящими черными глазами. – У меня венец – обруч головной – есть с изумрудным яхонтом волшебным, который воскрешает!

– И где этот венец, старуха? Говори! Нужен он мне, – выпалил Мирон, заметив, что Василий вылез из земли и идет к ним.

Поняв, что сказала лишнее, колдунья прохрипела:

– Пойди прочь, окаянный негодник! Больше ничего тебе не скажу.

– Нет, бабка. Не уйду я без венца этого заветного, который рыцари-франки тебе оставили. Он мне для древней Чаши нужен.

– Не отдам, – прокряхтела старуха. Василий уже приблизился к ним, и Мирон, взяв из заплечного мешка брата веревку, связал руки жуткой старухи и бросил колдунью на землю.

– Видим мы, колдунья, что на каждой из мавок венец с яхонтом есть. Вот и посмотрим, у кого настоящий, – пригрозил младший Сабуров и, обращаясь к брату, попросил его: – Помоги мне, Васятка.

Он проворно приблизился к первой мавке и сорвал с головы утопленницы венец. Девка вскрикнула и тут же превратилась в маленькое облачко, которое взмыло вверх, ввысь и исчезло. А в голове Мирона зазвучал ее звонкий голосок:

– Спасибо тебе молодец. Освободил меня.

Мирон понял, что зеленые колдовские венцы держали души утопленников на земле. А теперь, когда он сорвал его, душа девушки устремилась на небо. Он увидел, как зеленый венец девицы быстро рассыпался в его руках.

– Вот это да! – выпалил пораженно Василий, срывая венец с одной из девок, и она так же обратилась в свою душу и улетела. – И зачем я бился с ними? Надо было просто венцы снять!

– А! Не троньте моих деточек! Что вы делаете?! – завопила бабка диким голосом, когда Мирон с Василием стали подбегать к утопленникам и срывать с них зеленые венцы. – Не смейте убивать моих деточек!

Уже спустя четверть часа Сабуровы освободили все прикованные к озеру души утопленников. Ведьма, видя все это, истерично визжала и каталась по земле связанная. Однако все зеленые венцы рассыпались в руках братьев, а те в нерешительности смотрели друг на друга, не понимая, где настоящий венец.

– Всех погубили деточек моих! – скрежетала старуха, и из ее глаз текли слезы отчаяния. Людмила, так и сидя на траве, увидела, как колдунья одной из связанных рук сдернула некий мешочек со своего пояса, и из него высыпались красные ягоды. Старуха подползла к ним и ртом, прямо с земли, начала есть, жутко всхлипывая и причитая. – Без деточек моих родных незачем мне жить на свете…

– Побойся Бога, старуха, – возмутился Мирон, приближаясь к колдунье. – Ты первая всех погубила. Они мертвы были уже давно! Безумна ты, баба!

– Будьте вы прокляты, лиходеи! – процедила старуха и начала задыхаться.

– Ягоды ядовитые, – пролепетала Людмила, вставая и подходя к младшему Сабурову, который вмиг схватил старуху и начал доставать из ее рта смертельные ягоды, понимая, что без колдуньи им не найти венец.

Она же отворачивала от него свое лицо и глотала ядовитые плоды. Дьявольски оскалившись ему в лицо, старуха в последний раз прохрипела:

– А настоящий венец с самоцветом вам никогда не найти…

Колдунья умерла.

Мирон опустил старуху на землю и поднялся на ноги. Василий и Людмила стояли рядом. Все понимали, что они опять в тупике, и где искать венец с яхонтом, неведомо.

– Сколько мертвых тел там, на дне, – вымолвил Мирон невольно.

– Все, кто утонул, – кивнула Людмила. – Я почти три дюжины мавок насчитала.

– И где искать теперь? – спросил Василий.

– Неведомо, – ответил Мирон печально. – Хоть души живые на волю отпустили.

– Наверное, надо обыскать избушку старухи, – предложил Василий. – Вон там она, у дальнего конца озера стоит.

– Слышите, опять этот жалобный плач? – спросил вдруг Мирон.

– Плач? – поднял брови Василий.

– Да. Словно кто-то стонет и плачет тихо, – кивнул Мирон и замер, прислушиваясь. Он медленно пошел на звук тихого плача, который едва уловимо, на уровне мыслей, врывался в его голову. Он ощущал, что плач звучит будто на неуловимых человеческим слухом волнах. И, видимо, слышит его единственно он. Старец Радогор обучал его различать разные звуки на необычных уровнях звуковых волн. Пока мавки были на озере, Мирон не слышал этого плача, утопленницы своими заунывными песнями все заглушали.

Мирон стремительно приблизился к широкому дуплу древнего дуба, стоящего у озера. Звук шел оттуда. Сабуровы, захватив с собой огниво из сумки Василия, спустились в дупло на несколько аршин вниз и оказались под землей, под дубом.

Василий быстро запалил взятый с собой факел, и Сабуровы огляделись. Они находились в небольшой вырытой яме, а перед ними у земляной стены сидело некое зеленое существо в виде маленькой женщины или девочки, все покрытое чешуйками, с ногами как у утки. С зелеными длинными волосами, без груди и голое. Лицо существа также было зеленым и довольно приятным на вид. Существо размером с маленькую семилетнюю девочку было сковано корнями дерева, как веревками, и притянуто к земляной стене. Рот его также был опутан корнями. На голове красовался тонкий зеленый венец в виде изящных длинных переплетенных твердых листьев, а посередине сверкал большой изумруд.

– Смотри, венец на ней, – выдохнул пораженно Мирон. – И явно тот, что нам нужен.

– Кто это? – выпалил Василий, рассматривая странное существо. – Еще одна нежить!

– На болотницу похожа, – произнес Мирон тихо, осматривая ее и видя, что зеленое чешуйчатое тело существа покрыто красными язвочками. – Пищит она прямо мне в голову, чтобы освободил ее, – поморщился Мирон. Он наклонился и ножом обрезал корни, которые стягивали рот существа.

– О, благо вам, молодцы! Благо! – прозвенело существо на колдовском языке, который знал только Мирон. – Освободите меня! А то старая колдунья обманула меня, поймала, да в корневища заковала.

– Кто ты? – спросил тихо Мирон, склоняясь к существу. Оно, видимо, все понимало по-человечьи, но говорило на колдовском языке.

– Туся, – ответило существо. – Меня так лешие наши кличут. Я дух, хранительница здешнего озера. Мне бы водицы хоть глоток. Умираю я. Старуха воды мне совсем не давала. А без водицы мне никак не жить. Вся оттого язвами и покрылась.

– Воды просит и освободить ее, – обернулся Мирон к Василию.

– Еще чего! – выпалил старший Сабуров. – Еще кого убивать будет.

– Нет, нет! – запищала Туся на колдовском языке. – Я никогда людям не делала плохого. В озере плавала да смотрела за рыбами и травой водной. Чистила озеро, чтобы всегда прозрачное было. А людям лишь дорогу нужную указывала, если заблудились они, да водицей озерной поила.

– Чую, правду она говорит, – кивнул Мирон и начал рвать сильными руками корни. – Подсоби, брат.

– Надеюсь, не пожалеем о том, – кивнул Василий, помогая обрубать корни.

Сабуровы немедленно подняли болотницу на поверхность.

Едва увидев зеленое чешуйчатое существо, девочку с утиными лапами и белесыми глазами, на руках Мирона, Людмила отшатнулась.

– Господи, что это? – опешила девушка.

– Не что, а кто, – поправил ее Сабуров, быстро направляясь к озеру. – Дух озера, которого колдунья поймала.

Он бережно положил Тусю на мель, и та проворно прыгнула в глубину. Она начала радостно плескаться в воде, то выныривая, то погружаясь, и звонко смеяться.

– Ой, спасибо! Ой, спасли! Спасли вы Тусю! – звенела болотница голосом-колокольчиком. Василий и Людмила слышали ее странный писк, но не разбирали ни слова. Все понимал один Мирон.

Все трое удивленно смотрели на болотницу, словно не веря своим глазам и в ее реальность. Туся неожиданно остановилась, замерев у берега, и посмотрела на молодых людей.

– А я могу вам помочь чем? Заблудились вы, поди? – спросила она. – Озеро-то мое заповедное, найти можно только в Купальную ночь, когда папоротник цветет, да еще на Коляду, когда снег кругом.

– Мы за венцом самоцветным, что на голове твоей, Туся, пришли, – тихо вымолвил Мирон. – Нужен он нам очень.

– Венец? – удивилась Туся и проворно стянула венец со своей головы. – Его мне Темный Повелитель подарил и хранить велел. Да я и хранила. Пока колдунья не пришла. Она мой венец для чего-то забирала иногда, а потом возвращала. Ведь если долго не будет венец на моей голове, то все листики с него рассыплются в прах, и не станет его.

– А яхонт изумрудный тоже рассыплется, ежели от тебя забрать? – испуганно произнес Василий.

– Нет, – улыбнулась Туся. – Яхонт этот из сакральных самоцветов. Он не может рассыпаться. Просто я боялась потерять его, сплела из волшебных невянущих листиков подводных этот венец и на голове поэтому носила. Вам он нужен?

– Очень нужен, – кивнул Мирон. – Две жизни людские спасти мы должны им.

– Тогда забирайте! – кивнула Туся и протянула им руку с перепонками между пальцев. – Я ведь только украшалась им. А ежели кого спасти нужно, то мне не жаль отдать.

– Вот спасибо тебе, болотница, – с благоговением пролепетал Мирон, забирая из зеленой маленькой лапки Туси венец с изумрудом. Венец не рассыпался у него в руках, и он с облегчением выдохнул. Но вдруг, испуганно посмотрев на нежить, спросил: – Ты не обиделась Туся, что назвал я тебя болотницей?

– Нет, – заулыбалась она. – Я и есть болотница, по-вашему, по-людски. Родилась я такой. Батюшка-то мой – дух реки Оки, что в городе неподалеку течет, меня сюда и поставил.

Мирон кратко пересказал все слова Туси Людмиле и Василию.

– А теперь мы пойдем, наверное, – сказал младший Сабуров. – Благодарим мы тебя от всей души, Туся. Если бы не ты, не найти бы нам камень самоцветный.

– И я благодарю тебя, людина, – кивнула Туся. – Если бы ты плач мой не услышал, умерла бы я без воды, никто бы не нашел меня.

– Пойдемте, – кивнул Василий, по-доброму улыбаясь и радуясь, что все так хорошо закончилось.

– Погодите! – окликнула их Туся. – Укажу я вам нужную дорогу, чтобы вы не заплутали в чаще сверкающей. Только ступайте скорее. А то едва зорька-то ясная над лесом поднимется, не выйдете отсюда до зимы лютой.

Они пошли в указанном направлении, и Мирон, вдруг о чем-то вспомнив, обернулся к Тусе, которая, словно лягушка, сидела на согнутых лапах у воды.

– Скажи, Туся, еще одно, – попросил Мирон. – Сказывала ты, что Темный Повелитель тебе оставил яхонт этот. Кто он такой?

– Не скажу о том. Не моя тайна, – прозвенела тихо Туся. – Прощайте!

Она быстро прыгнула в озеро и ушла под воду.

Уже полчаса молодые люди шли по заповедной чаще, как Мирон, который держал в руках драгоценный венец, произнес:

– Смотрите, разрушается потихоньку венец-то.

– Как Туся и сказала, – кивнул ему Василий.

– Хочу я знать, Мирон, – спросила напряженно Людмила, поворачиваясь к нему и не сбавляя темп. – Как ты живым-то из воды вышел?

– Дак, я сидел под водой и через камыш дышал. Дырку проделал сверху в нем и дышал, – объяснил младший Сабуров просто. – Вода-то прозрачная, все и видел из озера.

– Ага, мы все, волки сотенные, так умеем, – кивнул Василий. – Старцу Онагосту за это спасибо.

– Но я же видела тебя мертвым, и как твое тело бездыханное плавало на воде, – не унималась девушка.

– Это я раздвоился, – объяснил Мирон. – Учил меня этому старец Онагост. Только у меня это и получалось из всех молодцов наших в монастыре. Как оставить одно тело в одном месте, а старое в другом.

– Да так и есть. Лишь у братца это диво выходит, – кивнул Василий.

– Специально обманул старуху и мавок, чтобы думали, что утоп я… А потом, держась за камыш, чтобы не всплыть ненароком, нашел на дне озера нож, ну и все…

– Ох, ну и ловок ты, – опешила Людмила, явно впечатленная словами Сабурова.

– Теперь твой рассказ, – заявил властно младший Сабуров, пронзительно смотря на девушку, которая шла рядом в уже почти высохшей длинной рубахе и с распущенной гривой темных волос. И Мирон поймал себя на мысли о том, что ему очень нравится вид монахини. – Откуда ты знаешь мое боевое имя? Оно известно только троим.

– Отныне и мне, – улыбнулась она и пояснила: – Василий как-то во сне бредил. Как будто вы дрались с кем-то, и называл он тебя «братец Мечислав». А я знаю, что каждому воину отдельное боевое имя дается.

– Хитрющая ты, словно лиса, – усмехнулся в короткую светлую бороду Мирон.

– А не была бы лисой, то потоп бы ты на озере.

В ответ он по-доброму рассмеялся, прекрасно понимая, что девушка вывела его из морока, который навели на него мавки, только боевым именем.

Они вошли в странную чащу и увидели среди деревьев множество мерцающих зеленоватых огоньков. Это был заветный папоротник, цветки которого колыхались на ветру и сверкали в ночи множеством переливающихся огоньков.

– Какая ж красота! – выдохнул Василий. – Никогда такого чуда не видел.

– И не увидишь, – сказала Людмила, идя между Мироном и Василием по чаще.

– Отчего же? – удивился Василий.

– А ты снова в заповедную чащу собрался, что ли? – спросила она его лукаво.

– Нет, упаси Господи!

Все рассмеялись.

Глава XXI. Кудесник

Русское царство, Рязань

1572 год, 24 июня

Дом купца Замятина стоял на тихой улочке Рязани.

Молодые люди остановились в широких открытых сенях высоких хором, дожидаясь, когда к ним спустится хозяин, в доме которого они хотели остановиться на постой. День стоял довольно теплый, и сбоку от просторных сеней, у которых с одной стороны не было стены, в тихом уголочке на широкой лавке спала бабка.

Про город Рязань упоминалось в книге колдуна, в очередном четверостишии, которое разгадала Людмила, на странице с изображением какого-то хвостатого животного.

О знахаре – старце, о котором также говорилось в песне колдуна, молодые люди сегодня, едва приехав в город, все утро расспрашивали горожан. Рязанцы поведали им о некоем знахаре Белоше, который был весьма известен в городе. И именно с него странники решили начать поиски. Людмила предложила не сразу наведаться к знахарю и требовать с него возможную драгоценность, ибо он, как и колдунья с заповедного озера, мог спрятать часть от Чаши, а пока просто проследить за ним. И поселиться стоило именно у тех людей, к которым знахарь ходил чаще всего и которые могли рассказать о нем что-то. Сабуровым понравились слова девушки.

Узнав, где живет знахарь Белош, Сабуровы с Людмилой начали следить за его избой, стоящей чуть сбоку от шумной улицы, и уже спустя пару часов из покосившейся калитки в темном заборе вышел приятной наружности седой старичок, в штанах, косоворотке и сермяжном коротком кафтане. Он нес в руке небольшой сундучок и двигался в сторону высоких изб с расписными окнами, стоящих на возвышенности.

Сразу же распознав «нужного» из «Тайного схорона» по его бордово-черной ауре, Людмила тихо сказала об этом Сабуровым. Мирон понятливо кивнул и оставил Людмилу с Василием у дома знахаря, чтобы в отсутствие хозяина они осмотрели его жилище, если удастся. Сам же Мирон отправился тайком следить за стариком, который производил довольно приятное впечатление.

Знахарь бойко следовал по улице, и большинство встречных горожан приветливо здоровались с ним. Мужики почтительно кланялись в знак приветствия, а пара полных баб даже немного поговорили со знахарем, явно не считая его каким-то страшным или опасным. Наоборот, все горожане по-доброму воспринимали знахаря, как подметил Сабуров, пока следовал за довольно проворным стариком, на вид которому было не более шестидесяти лет. Целители, знахари, повитухи и травники очень ценились народом, ибо помогали в болезнях и при родах. Да, многие русские люди и сами слыли сведущими в полезных травах, но знахари и целители так же были очень востребованы. Они вправляли кости, вырывали зубы, зашивали и обеззараживали раны после кровопролитных боев, лечили лихорадки и сложные болезни, от которых обычные люди сами не могли избавиться. Они были первыми и последними лекарями в городах и селениях, и народ очень почитал их.

Именно у нового добротного частокола, ограждающего высокие двухэтажные деревянные хоромы, знахарь остановился спустя полчаса и постучал в расписную калитку. Его быстро пустили на двор, словно частого посетителя дома. Мирон выяснил у проходящих мимо людей имя хозяина небольшой усадьбы с просторным двором и яблоневым садом. Зажиточный купец Кирилл Юрьевич Замятин, как объяснили рязанцы, весьма жаловал местного знахаря Белоша, который постоянно окормлял и лечил всех многочисленных домочадцев и дворню купца.

Стремительно вернувшись к Василию и Людмиле, которым так и не удалось проникнуть на двор знахаря из-за многочисленных горожан, которые сновали по улице, и с подозрением глядели на них, а также из-за злой собаки, которая при малейшем их приближении к воротам дико лаяла, Мирон велел следовать за ним. Верхом на лошадях молодые люди уже через четверть часа достигли дома купца и, переговорив со слугой Замятина, прошли на широкий двор. Они стали дожидаться в сенях хозяина дома.

Неожиданно на высокой дубовой лестнице, ведущей в горницы второго этажа, появилась светловолосая девочка лет семи в длинном голубом сарафане, светлой вышитой рубашке и красных маленьких сапожках. Девочка побежала по ступенькам вниз, оборачиваясь и крича кому-то позади:

– Не дам этому колдуну себя смотреть! – Уже слетев с лестницы, она прямо с ходу налетела на Василия. Он чуть придержал ее. Вскрикнув от неожиданности, девочка устремила взор вверх на Сабурова и промямлила: – Ой, простите, дяденька.

По лестнице вниз уже семенила высокая молодая женщина в однотонном синем летнике и кичке.

– Милашка! А ну пойди сюда! – недовольно возмущалась женщина.

– Что-то случилось, малая? – участливо спросил Василий, придерживая девочку и не давая ей вырваться, видя, как мамка или няня ее уже спустилась.

– Ведь дед Белош нарочно пришел твой зуб рвать, – заметила просяще женщина, приближаясь.

Наверху лестницы появился знахарь Белош, который также спустился в сени и почтительно остановился на расстоянии.

– А я не хочу! – воскликнула громко девочка, топнув ножкой.

– Что здесь за гомон? – послышался грозный голос со стороны двора, и в сени проворно вошел полный мужчина с тонким лицом и светлой длинной бородой. Он был облачен в синюю, богато украшенную однорядку со спущенными рукавами, красную косоворотку и темные штаны и сапоги.

– Тятенька, я не хочу, чтобы колдун этот злой мой зуб смотрел! – выпалила девочка и устремилась к отцу.

– А ну тише! – строго сказал купец дочери.

Поняв, что это, скорее всего, хозяин дома, Сабуровы и Людмила поздоровались.

– Да у нас гости?! – удивился купец Кирилл Юрьевич, осматривая молодых людей. – Погодь, Миланья. С чем пожаловали, люди добрые? – приветливо спросил купец Замятин.

– Проезжие мы, в Москву следуем, – ответил быстро Мирон. – Остановиться у вас хотели. Говорят, у вас лучший дом на улице, и дорого за постой не берете.

– Хорошо, обсудим все теперича, – кивнул купец и, обратившись к дочери, строго велел. – А ну, Миланья, с Надеждой ступай, пусть Белош Егорович посмотрит твой болящий зуб. Я его нарочно позвал для этого. А он ведь и так сильно занят.

– Не пойду, тятенька! – заявила девочка и отодвинулась от Замятина. – Он уморит меня, как матушку мою несчастную!

– Опять начала эту свою песню! – не выдержал купец.

– Никакого сладу с ней нет, – поддакнула Надежда, всплеснув руками.

– Вы, Миланья Кирилловна, не понимаете, – наконец-то вмешался в разговор до того молчащий Белош и почтительно продолжил. – Зуб если не вырвать ваш, он гноиться будет. И потом в щеку пойдет. Помереть можете.

– Миланья, прекрати артачиться! – уже строго велел отец и подтолкнул девочку в сторону женщины. – Велю тебе идти с Надеждой и Белошем Егоровичем.

– Нет! – воскликнула яростно девочка, и из ее глаз брызнули слезы. Она вырвалась из рук отца и няни и, бойко забежав за широкую спину Василия, выглянула из-за нее и в истерике выпалила: – Он мою матушку извел! Не дамся я ему! Я его боюсь!

После этих страшных слов и обвинений девочки в воздухе повисла тишина. Первым заговорил после длительного всеобщего молчания знахарь Белош.

– Наверное, пойду я, Кирилл Юрьевич, – вздохнул он и направился к выходу из широких ярко освещенных солнечным светом сеней. Остановившись рядом с Замятиным, он тихо добавил: – Коли совсем невмоготу будет, зовите.

Купец сунул Белошу серебряную деньгу за то, что тот напрасно пришел, и сказал:

– Не обижайтесь на Милашку мою, мала еще. Всякую чепуху мелет.

– Понимаю, – кивнул знахарь. – Девочка без матери уж третий год, трудно ей.

– Да, да, – закивал купец, печально вздохнув.

Замятин самолично проводил старика Белоша до ворот и быстро вернулся в хоромы. Девочка уже стояла, прижавшись к Надежде. А нянька ласково гладила ее по голове, причитая:

– Ну что ж ты, милая, не понимаешь, что зубик твой сам не пройдет?

Едва купец появился на пороге сеней, где так и ждали его Сабуровы с Людмилой, Василий прокашлялся, обращая на себя внимание Замятина.

– Я могу Миланью Кирилловну осмотреть, – заявил Василий уверенно, обращаясь к купцу. – И зубик ее выдрать, если что. Я ведь тоже знахарь.

– Правда? – опешил Замятин.

– Вот так диво! – всплеснула руками нянька. – Как Бог вас послал. А то у малышки уже второй день зуб болит. А дед Белош-то у нас самый лучший знахарь в округе, а она вишь боится его.

– Он колдун! – выпалила девочка. – Он мою матушку в кошку обратил! Вот!

Сабуровы и Людмила удивленно уставились на девочку, а нянька Надежда сказала:

– Не слушайте ее. Она, как мамка ее пропала, так немного не в себе. Все про эту кошку талдычит.

– И что ж вы, милейший, правда можете с зубом подсобить? – спросил купец старшего Сабурова.

– Да.

– И надолго хотите остаться у меня?

– На неделю, наверное, – заявил Мирон.

– Ну что ж, если с зубом дочке поможете, оставайтесь у меня. Больше алтына серебра не возьму с вас за постой.

– Вот и порешили, – кивнул Мирон.

Едва разместившись в горнице на втором этаже дома, Василий сразу же направился в светлицу к Милаше, чтобы осмотреть ее больной зуб, а Людмила решила до вечерней трапезы поговорить с домочадцами-женщинами. Она спустилась на широкий двор и подошла к бабке, которую чуть ранее видели спящей на лавке в сенях. Старуха, которая немного трясла головой и выглядела очень древней, теперь сидела на завалинке у дома, греясь на солнышке. Девушка поздоровалась, остановившись рядом и сразу принялась расспрашивать:

– Скажите, бабушка, вы родственница Кириллу Юрьевичу?

– Нет, из милости у него живу, – ответила приветливо старуха. – Идти-то мне некуда. Родные мои все померли пять лет назад, а изба сгорела. А он, сердобольный человек, разрешил мне у себя пожить. Летом-то я здесь в сенях сплю, а зимой меня в подклеть, в прихожею горницу пускают. Дай Бог ему здоровья. Ежели бы не он – померла бы я с голоду уже давно. Я ведь немощна совсем, работать не могу.

– Бабушка, а знахарь дед Белош, который сегодня был, часто сюда приходит?

– Да, – кивнула старуха. – Пару раз в неделю. Он же всех в доме лечит и дворовых, которые здесь в хоромах живут. Да и самого благодетеля-то моего Кирилла Юрьевича лечит, и тетку Лукерью, и его племянницу, няньку Надежду Ивановну. И дочку да сыночка старшего. Да и жену его тоже знахарь этот лечил, пока она не пропала.

– А как она пропала, вы помните, уважаемая? – раздался позади женщин голос Мирона, который спустился во двор с крыльца.

– А как же не помнить, – закивала бабка, переводя блеклый взор на высокую фигуру Сабурова. – Дарья Дмитриевна, хозяйка-то, такая добрая да ладная была. Мне даже одежу свою отдавала. То душегрею какую пожалует, то сарафан, который не носит. Я уж так благодарна была. А три года назад она сильно захворала, простыла сильно и кашляла до припадку. Все думали, что помрет, да знахарь Белош ходил к ней каждый день, травами ее отпаивал. А потом вдруг однажды поутру вошли в ее спальницу, а там никого нет, кроме кошки ее домашней Юльки, с которой она любила ластиться. Обыскали весь дом, а ее нигде не было, никто ни из домочадцев и из слуг не видел, как она выходила. Начали искать по улице, по всему городу с окрестностями. Уж Кирилл Юрьевич всю округу перевернул, чтобы найти хозяюшку. Он ведь очень любил ее. Да сколько ни искали, так и не нашли ее. Вот он уже третий год вдовствует и думает о том, что сбежала от него жена. А мне все это странным кажется, – тихо добавила старуха. – Уж такая Дарья Дмитриевна покладистая да тихая была, не могла она сбежать-то. Точно что-то случилась с ней…

– И что же случилось, как вы думаете? – спросила вежливо Людмила.

– Точно ее черти унесли! – выдала вдруг вердикт бабка. – Они у нас в Рязани по ночам так безобразничают да лютуют, что людишки то и дело пропадают.

– Как это? – уточнил Мирон, нахмурившись, явно не веря ни в каких чертей.

– Да так. Не одна Дарья Дмитриевна пропала. Если посчитать, то за последние несколько лет людей несколько дюжин пропало. Так и не может никто их найти, ни тел, ни следов, куда они подевались.

– А что значит, пропадают? – спросила девушка.

– А то и значит, – ответила загадочно старуха. – Вроде бы человек ложится спать или во двор свой ночью выходит и ничего не предвещает беды, а наутро его нет нигде. И что ищи, что не ищи, бесполезно все. И ни тела, ни следов от человека. А вы поспрашивайте городских-то, особенно по близлежащим улицам кто живет. Много где пропали люди.

– Почему же воевода рязанский и наместник не ищут этих людей?

– Ищут, – мрачно добавила бабка. – Только какой год найти не могут. Явно тут черти замешаны…

В это время Василий находился в ярко озаренной вечерними лучами солнца светлице Миланьи и терпеливо дожидался, пока няня доплетет косу девочке. Милаша в это время сидела на лавке у красного слюдяного распахнутого окна и гладила серебристую мохнатую кошку со светлой мордочкой, которую держала на руках. Молодая баба торопливо закончила свое действо и, как-то кокетливо улыбнувшись Сабурову, стоящему у дверей и подпиравшему плечом косяк, приветливо вымолвила:

– Можете теперь с Милашей заняться, Василий Иванович.

– Добро, – кивнул Василий и, быстро пройдя к рукомойнику, висящему сбоку, сполоснул руки и направился к окну. Надежда отошла в сторону, оставшись стоять неподалеку. Василий присел на лавку к девочке и попросил: – Давай посмотрим твой зуб.

Восьмилетняя Милаша, проворно развернувшись к молодому человеку, протараторила:

– Внизу, вот здесь болит.

Девочка указала пальцем на больное место, раскрыв рот. Василий осмотрел ее зуб.

– Надо убрать зуб, там уже новый растет, оттого-то и этот болит, – объяснил Василий и, обернувшись к няньке Надежде, спросил: – Щипцы для голов сахарных есть?

– Есть одни. У Кирилла Юрьевича в кладовой.

– Хорошо. Тогда найдите их, пожалуйста, Надежда Ивановна, да помойте хорошенько, – велел Сабуров. – Потом над огнем в печи сами острия прокалите минут пять, да в чистый рушник заверните. Принесете щипцы сюда, и мы вырвем зубик.

– Я все поняла, сейчас все исполню, – кивнула нянька и засеменила к выходу.

– И ромашку с валерианой да шиповником велите заварить для питья Милаше, – уже вслед выпалил Василий.

– Хорошо, хорошо, Василий Иванович, не беспокойтесь, – ответила молодая баба, поспешно выйдя из светлицы девочки, чуть прикрыв дубовую дверь.

Василий остался сидеть на лавке с Милашей, которая так и продолжала гладить кошку, опустив смущенно глазки на животное, сидящее у нее на коленях.

– Твой батюшка купец? – спросил Василий, чтобы отвлечь малышку, и она не боялась его.

– Да, – кивнула девочка, поднимая на него ясный взор. – Он заморскими тканями и чаем дорогим торгует.

– Понятно, – кивнул Василий.

– А у вас какое дело? – бойко задала вопрос Милаша.

– Я воин, ратник из дружины опричной.

– А с кем вы воюете?

– Ну, пока с силой нечистой, а когда война-то – с крымцами да другими недругами, – объяснил молодой человек.

Девчушка округлила глаза и на миг перестала гладить кошку.

– Вы должны помочь мне! – воскликнула вдруг Миланья.

– Как же, милая?

– Убейте знахаря этого Белоша! Он с чертями в сговоре!

– Как убить? – опешил Василий от слов девочки, сведя брови к переносице.

– Да, и тогда моя матушка расколдуется! – произнесла Милаша взволнованно и шепотом добавила, наклоняясь к Василию: – Ведь кошка эта – матушка моя, – девочка указала взором на серебристое животное, которое, подняв голову, также смотрело на Сабурова. – Она уже в облике этом какой год томится…

– Правда?

– Они все не верят мне. Ни тятенька, ни Надежда-нянька, – добавила несчастно Милаша и приподняла кошку за подмышки. – А вы посмотрите в глаза ей, это ведь матушка моя. Ее этот колдун Егорыч заколдовал. Я сама видела!

– Как это заколдовал? – ничего не понимая, спросил тихо Василий.

– Я была в горнице у матушки, когда все случилось. Матушка тогда болела. А той ночью мне страшный сон приснился, ну я в комнату к ней и пришла тайком. И увидела, как она что-то пьет, сидя на кровати, а потом она кошку-то нашу Юльку взяла и начала смотреть ей прямо в глаза, а потом матушка словно загорелась вся!

– Как? Прямо загорелась? – опешил Сабуров.

– Да, – кивнула уверенно девочка. – Но не обычным огнем, а как будто синим. А потом матушка исчезла. И видела я, как что-то прозрачное, голубое в голову кошки Юльки вошло.

– А потом что?

– Дак я же сказываю, потом, как огонь погас, мамка-то и исчезла, и ее не стало. Одна кошка Юлька на кровати ее и осталась.

– Неужели?

– Вот так, – ответила девочка, – Я знаю, что матушка кошкой Юлькой стала.

– Да глупость какая-то, – не веря, сказал Василий.

– Нет, не глупость! – вспылила девочка. – Смотрите в глаза кошке-то!

Она поднесла серебристую мохнатую кошку прямо к лицу молодого человека.

– Ну, зеленые глаза у кошки, – кивнул он, всматриваясь в мордочку мохнатого животного. – Печальные только очень, и что?

– А то, что у Юльки нашей голубые глаза были, – объяснила Милаша. – Я с ней все детство играла и помню хорошо.

– То есть у кошки изменился цвет глаз?

– Нет, у нее глаза мамкины стали. У матушки моей глаза были зеленые! А у кошки они зелеными стали, когда матушка пропала!

– Так, – напрягся Василий. – Очень странная история, Миланья.

– Не верите мне? Да, вижу, – обиженно промямлила девочка и, прижав кошку к груди, отвернулась к окну и пробубнила себе под нос: – Мне никто не верит. А я знаю, что это матушка моя заколдованная. Ведь она все понимает. По-человечьи мы говорим, а она понимает. Но ничего сказать не может. Так матушка? – обратилась Милаша к кошке. И та в ответ протяжно мяукнула.

Ласково наклонившись к животному, девочка поцеловала кошку в нос и поджала губки, видимо, намереваясь заплакать. Отметив это, Сабуров напрягся и решил все же еще поговорить и успокоить девочку.

– Да не может быть того, чтобы кошка как человек понимала, – сказал он тихо.

Стремительно повернувшись к нему, девочка выпалила:

– А вы задайте ей вопрос трудный! С числами, например, и она мяукнет столько раз сколько нужно!

– Хорошо.

Девочка посадила кошку на лавку, между Василием и собой. Юлька, словно поняв, что от нее требуется, уставилась внимательным взглядом на Сабурова.

– Сейчас царь правит, Иваном зовут, – начал Василий. – Так он не первый уже царь Иван, а какой по счету Иван – царь будет?

Кошка, не задумываясь, отчетливо громко мяукнула четыре раза.

– Вот чудеса! – опешил вконец Василий.

Глава XXII. Кошки

После того как зуб Милаши был вырван, и она осталась в светлице со своей кошкой под присмотром няни, Василий спустился во двор. Немедля отведя Мирона и Людмилу в сторону от старухи, с которой они говорили, он кратко поведал молодым людям обо всем.

– Что за сказки, Василий, ты рассказываешь? – нахмурился Мирон.

– А ты пойди и сам на эту кошку посмотри. Взор-то у нее уж больно умный. Она все знает и отвечает, как надо. Да и девочка так уверенно говорит. И думается мне, что далее следить за этим знахарем надобно.

– И мне кажется, что девочка не все выдумывает. Что-то здесь нечисто, – закивала Людмила.

– Хорошо, – согласился Мирон. – Как там говорится, Людмила?

И сам тихо произнес:

Знахарь-старец в Рязани тоскует.

Днем ворожит, а ночью колдует.

В городе том не болей никогда,

Иначе тебя постигнет беда.

– Все верно, Мирон, – кивнула она.

– Знать, после вечерни снова, братец, к избе знахаря пойдем, – вымолвил Мирон. – А ты, Людмила, здесь останешься, следить за всеми домашними, может, еще чего нужного узнаешь.

В тот же вечер Сабуровы вновь взирали на дом знахаря Белоша, заняв наблюдательный пост напротив его ворот и забора, который укрывал невысокую чернобревенчатую избу от улицы. Почти до ночи молодые люди сидели в зарослях высокой крапивы и репья и ждали чего-то. Но не знали чего. На улице около ворот знахаря ничего не происходило. Никто не выходил и не заходил к Белошу.

Когда стемнело, и людей на улице совсем не стало, Сабуровы решили подобраться ближе к избе и посмотреть за тем, что делает знахарь. Они быстро и незаметно перемахнули через невысокий забор и проворно кинули небольшую мясную кость уже готовому броситься на них дворовому псу, который, будучи на привязи, охранял дом. Пока голодный пес жадно грыз подачку, Мирон осторожно подошел и, положив на его мохнатую голову свою ладонь, умело нагнал на собаку морок. Пес заснул крепким беспробудным сном до утра, и молодой человек отметил, что животных вогнать в морок удавалось гораздо легче, чем людей. Приблизившись к единственному распахнутому окну избы, молодые люди, приникнув к деревянным, оббитым войлоком ставням, начали следить за тем, что делалось в единственной большой клети старика. Вначале ничего необычного не происходило, и было тихо. Братья, затаившись, отметили, как знахарь, что-то сварив в небольшом котелке, поел ложкой прямо оттуда, а затем уселся у теплой печи, отдыхая.

Самое необычное началось около полуночи.

Первый скрип бревна у кривой щели в заборе и едва различимый шелест лап, ступающих по траве, был тут же услышан Сабуровыми. Они замерли и приникли к избе, в темноте невозможно было отличить их силуэты от общего деревянного строения. Только через несколько минут, когда глаза пригляделись в сумрачной ночи, молодые люди отметили странные маленькие силуэты неких существ, которые то и дело влезали в заборную дыру, где была отодвинута доска, быстро перемещаясь по двору и устремляясь к избе. Невольно провожая взглядом живность, Мирон тихо выдохнул:

– Кошки…

Согласно кивнув через ставни брату, Василий напряженно смотрел на то место, где кошки влезали в круглую небольшую дыру в стене, проникая внутрь избы. Когда первая оказалась в комнате знахаря, он тут же словно подорвался, заслышав ее громкое мяуканье, и поспешно поднялся с лавки у печи. Старик прошествовал за печь и, наклонившись, открыл тяжелую дверь подпола. Довольно умело спустившись в погреб, он достал оттуда небольшой сундук и, подняв его, поставил на дубовый стол. Усевшись на лавку у стола, знахарь достал ключ со связки на боку и открыл замок сундука. В это время две другие кошки, которые уже влезли через дыру внизу стены, терпеливо сидели на земляном полу и ждали. Белош, порывшись в сундуке, достал оттуда небольшой тощий мешочек, похожий на тот, в котором хранились обычно серебряные монеты.

– Вроде твой, Аленка, – кивнул знахарь, и Мирон, прищурившись, острым зрением разглядел пару букв «Ал», вышитых на серой холстине мешочка. – Ну, что сегодня принесла от хозяев-то?

Кошка без промедления прыгнула на стол и выплюнула изо рта две серебряные копейки, похожие на переливающуюся рыбью чешую размером с фалангу пальца.

– Вот молодец, – похвалил ее Белош, быстро обтерев серебро о полотенце, лежащее рядом, и засунув монетки в мешочек. Он завязал его и кинул обратно в сундук. – Все, ступай. Дальше кто?

Печально мяукнув, кошка проворно спрыгнула со стола и исчезла в круглой дыре стены. Следующим оказался кот, который уже ждал своей очереди. И когда он тоже выплюнул на стол серебряную полушку, знахарь похвалил его, засунув серебро в уже довольный полный другой мешочек.

Сабуровы ничего не понимающими взорами следили за знахарем и кошками и не могли понять, как это животные ни с того ни с сего приносили деньги ему в избу.

Третьим оказался черный старый кот, который явно прожил неспокойную жизнь, поскольку был весь в шрамах и без хвоста. Он также запрыгнул на дубовый стол и кинул некий довольно большой перстень, который до этого сжимал в зубах. Знахарь немедленно взял драгоценность в руки и начал рассматривать. Спустя минуту он с сожалением выдохнул и кинул перстень обратно коту под лапы.

– Не серебряный это перстень, касатик, – произнес Белош, прищурившись, обращаясь к коту. – И яхонт не самоцветный, а слюда крашеная. Нет, такой не пойдет. Ступай сегодня ни с чем, другое что поищи.

Вдруг кот яростно зашипел на знахаря, видимо, недовольный его словами, и старик резким движением сбросил его со стола. Кот умело приземлился всеми четырьмя лапами на земляной пол и оскалил зубы, шипя и готовясь к очередному прыжку. Знахарь, видя это, быстро метнулся к печи и схватил железную кочергу. В тот миг, когда кот свирепо бросился на него, стремительно поднявшись лапами с когтями по одежде старика, и устремился к его лицу, Белош с силой скинул озверевшее животное с себя и со всей силы ударил по коту кочергой. Он попал прямо в голову животного, и кот, даже не успев взвизгнуть, замертво упал на землю и безжизненно растянулся.

Еще три кошки и кот, которые уже пробрались в избу и ждали своей очереди, испуганно прижались к углу избы, и старик, обведя животных угрожающим взглядом, зловеще вымолвил:

– Ну, кто еще смелый на Белоша? Будете выеживаться, в жизнь вам воли не видать! Всех прибью!

Одна кошка после его слов испуганно убежала обратно в дыру, а трое других животных все же остались боязливо ждать, пока знахарь успокоится. Он и вправду притих, и уже через четверть часа кошки снова начали прыгать к нему на стол, выплевывая изо ртов серебро. Сабуровы так и следили за этим действом почти два часа, а потом, когда все животные покинули избу, Белош поднялся на печь и уснул. Мирон и Василий уже на рассвете отправились к дому Замятина, немного ошарашенные всей этой непонятной ночной кошачьей вакханалией, и не понимая, отчего кошки носили серебряные монеты и драгоценности старику.

Вторую и третью ночь Сабуровы провели у дома знахаря, и неизменно около двух дюжин кошек посещало его жилище. Кошки и коты приходили все время новые, однако наведывались и те, которых они уже видели в предыдущие дни. Но все мохнатые животные, словно одержимые, приносили Белошу серебряные копейки или полушки, а иногда и драгоценности, такие, как кольца или серьги. Утром, отоспавшись несколько часов, Мирон и Василий вновь начинали следить за знахарем, который постоянно навещал рязанцев, богатых и бедных, помогая им лечиться от болезней.

В тот вечер Белош как-то рано вернулся домой. И Сабуровы только около десяти смогли пробраться к его жилищу. Как и во все три предыдущих дня, усыпив его пса мороком, они тихо приблизились к избе. Сегодня окно было едва отворено. Но небольшой щели оказалось достаточно, чтобы они видели все, что делал знахарь внутри. Несколько лучин освещало небольшое внутреннее пространство избы, и Сабуровы с интересом воззрились на действо, которое совершал старик. Знахарь что-то подогревал в печи, огонь в которой почти потух, и то и дело кидал в широкую железную миску сухие травы.

Старик что-то шептал над миской и в какой-то момент поднял руки и замер. Затем он стремительно вытянул миску из печи и переставил ее на стол. И тут Сабуровы увидели, как знахарь достал из-за пазухи длинную цепь с кулоном на конце. В серебряном окладе кулона сиял гранатовый ярко-красный самоцвет. Держа цепь в руке, Белош быстро опустил кулон с камнем в миску с наваром из трав и начал что-то яростно твердить, читая некие заклинания.

Василий и Мирон, замерев, следили за всем этим и видели, что знахарь не вынимает камень – кулон, висящий на его шее, – из настоя трав и все твердит некие слова, прикрыв в трансе глаза. В какой-то миг старик напрягся и открыл глаза, замерев. А потом вынул из настоя кулон с кроваво-красным яхонтом и устало опустился на лавку, словно весь этот обряд выкачал из него все жизненные силы. Проворно спрятав кулон с камнем за пазуху, где он и был до этого, Белош откинулся на бревенчатую стену и, прикрыв глаза, задремал.

Только после этого братья Сабуровы, которые за всем следили, не отрываясь, переглянулись и поняли друг друга без слов. Именно этот темно-красный гранат они искали. Но ждать оставалось недолго. Уже спустя час в ворота к Белошу кто-то громко постучался железным дверным кольцом. Старик опомнился и, торопливо устремившись вон из избы, распахнул калитку, впуская женскую фигурку. Заперев засов, знахарь проводил женщину в темном плаще внутрь избы и также плотно закрыл дверь.

Далее происходило нечто настолько странное, что Сабуровы, приникнув к ставням, не отрываясь, следили за Белошом и его гостьей. Она оказалась молодой девицей лет двадцати, когда скинула с головы плащ, с темно русой косой и розовой лентой в волосах. В руках она держала небольшой кузовок, который поставила на земляной пол избы знахаря. Там явно сидело какое-то животное, похожее на кошку.

– Ну что, моя дорогая, вы готовы навсегда излечиться от вашей грудной жабы? – обратился Белош к девушке, стоящей перед ним. – И забыть свои мучения?

– Конечно, Белош Егорович, – кивнула девушка почтительно. – Я уж так измаялась от этих жутких болей в груди, которые вздохнуть не дают, что готова на все.

– Вот и славно, дорогуша, – закивал знахарь. – Но вы должны исполнять все так, как я велю.

– Да, – согласилась девушка.

Быстро кивнув, знахарь прошествовал к полке над печью и достал оттуда небольшую крынку. Торопливо вернувшись к столу с миской, он умело вылил заговоренный настой из трав в крынку и протянул ее девушке.

– Вот, выпейте все залпом, а потом берите кошку на руки.

Понятливо кивнув, русая девушка немедля выпила весь горький отвар залпом, чуть поморщившись и наклонившись к берестяной коробке, в которой тихо сидела кошка, достала пушистое рыже-коричневое животное и взяла его на руки.

– А сейчас смотрите в глаза кошке и повторяйте за мной, – велел Белош. Девушка кивнула и напрягла слух, а знахарь вымолвил: – Забери болезнь мою, кошка, на небо десятое, а душу мою к себе в живот. Так, чтобы ты и я единым целым стали.

Послушно русоволосая девица повторила слова знахаря, смотря в глаза кошке, и вдруг в следующее мгновение загорелась синим пламенем. Окаменев, Сабуровы увидели, как девица исчезла, а рыже-коричневая кошка упала на землю, умело приземлившись на мягкие лапы. Животное дико завертелось на месте, а потом начало испуганно бегать по избе, словно сошло с ума, не видя углов и печи и натыкаясь на препятствия. Весьма проворно для своего возраста Белош поймал кошку в плетеную закрытую корзинку в виде кузовка с большими дырами и поставил на стол. Обезумевшая кошка дико билась в корзинке, раскачивая ее, и того гляди должна была слететь со стола.

– Тихо, тихо, яхонтовая. Не бейся так, – успокаивал ее знахарь. – Привыкай к своему новому обличию, Прасковья Романовна. Теперь тебе долго в нем ходить.

Старик начал удерживать корзинку-кузовок, а кошка только спустя полчаса, когда разбила в кровь мордочку и сломала пару когтей о клетку, немного успокоилась и притихла. Она как-то жалобно завыла и, присев на лапки, затихла. Сабуровы все это время, замерев и почти не дыша, следили за всем происходящим. А когда знахарь над кузовком с кошкой вновь заговорил, даже вздрогнули.

– А сейчас поговорим, – сказал Белош и, заглядывая в корзинку и видя, что кошка внимательно смотрит на него, продолжил: – Будешь мне приносить в полночь серебро, которое найдешь. Можно и драгоценности какие. Как только полный мешочек серебра наберешь, вызволю тебя из тела кошки, и снова девкой станешь. Поняла, яхонтовая моя?

Вмиг в головах Сабуровых составилась полная картина того, что на самом деле происходило в избе знахаря, и что он творил. Белош поставил короб с кошкой на пол и полез на полати спать. Лишь после того, как старик громко захрапел, а кошка затихла в своей берестяной клетке, Василий обратил дикий тяжелый взор на брата.

– Это что ж, старый черт, из–за серебра людей губит? – прошептал одними губами старший Сабуров в сторону Мирона через окно.

– Выходит, так, – кивнул Мирон.

– Вот упырь! – процедил шепотом Василий. – Убью злодея, – прохрипел старший Сабуров и уже в порыве устремился к входу в избу Белоша, но Мирон остановил его сильной рукой, приказав повелительным взором ждать.

Братья еле досидели до того, как чуть рассвело, и пропели первые петухи, знахарь проснувшись, взял закрытый кузовок с кошкой на руки и вышел на двор. Дикое возмущение и желание немедленно расправиться с извергом знахарем-кудесником, который с помощью волшебного камня превращал несчастных больных рязанцев, которые ждали от него исцеления, в кошек, еле сдерживалось железной волей Сабуровых, которые так и стояли, замерев у окна Белоша.

Сабуровы поняли, что настало нужное время. Белош, не заметив притаившихся молодых людей, подошел к воротам и, поставив плетеный кузовок на траву, выпустил кошку и велел ей:

– Все. Теперь беги к себе домой и, как только удастся найти серебро, ко мне приходи в полночь. Если будешь стараться, лет так через пяток наберешь полный свой мешочек серебра, и я, так и быть, освобожу тебя.

Он уже взялся за засов калитки, чтобы открыть его и выпустить кошку, как Василий первым налетел на него и, схватив старика, вывернул ему назад руки. Мирон немедля сорвал с шеи Белоша заветный кулон с гранатовым самоцветом и вымолвил:

– Все, знахарь! Твои козни окончились!

– Вы кто? – испуганно выкрикнул Белош и, сразу же узнав молодых людей, прохрипел: – А, помню я вас! Вы на дворе Замятина были, когда я приходил.

– Сейчас мы тебя пытать будем, кровопийца, – воскликнул порывисто за его спиной Василий, до боли выворачивая руки знахаря.

Старик истошно закричал, и Василий тут же закрыл его рот широкой ладонью, не давая разбудить едва просыпавшуюся округу.

– А ну говори, старый черт, как людей, что ты обратил в кошек, обратно возвернуть?! – выпалил над ним Василий.

Старик упрямо отрицательно замотал головой, словно говоря, что не скажет, и Василий начал сильнее выворачивать ему руки, ломая кости. Старик сильно забился в руках Сабурова от боли.

– Ты зря упрямишься, – процедил угрожающе Мирон, вынимая из ножен острый нож и как будто проверяя его остроту пальцами. – Мы ведь и по-плохому поговорить с тобой можем. Но вряд ли ты вынесешь этот разговор. Сейчас в избу твою пойдем и проверим, какова твоя кожа, дубовая али нет?

Старик испуганно посмотрел на Мирона и спустя секунду угодливо закивал. Мирон сделал знак Василию, и тот убрал руку с его рта.

– Мы слушаем, старик, – вымолвил глухо Мирон, прищурившись.

– Освободить души-то могут лишь те, кто любит их, – выпалил Белош и, сглотнув, добавил: – Родные, к примеру.

– Говори яснее, черт старый! – с угрозой велел младший Сабуров.

– Надобно найти того, кто знал или знает человека, который в кошке теперь живет, – объяснил срывающимся от волнения голосом старик. – Этот человек должен взять кошку или кота на руки и, прижав его голову к своему сердцу, сказать слова заветные…

– И все?

– Только яхонт гранатовый, что вы забрали, надо на шею надеть родному кошки той, и все, – добавил Белош тихо.

– Так, ясно, – кивнул Мирон. – Я за Милашей и кошкой серой схожу, а ты пока здесь побудь, Васятка. На ней первой и проверим, правду ли говорит этот злодей.

Мирон проворно направился к воротам и увидел рыжую кошку, в которую превратилась русая девица этой ночью. Он осторожно взял на руки животное, которое боязливо жалось к воротам и, глядя в его печальные глаза, ласково произнес:

– Погоди, милая, сейчас все решим с этим колдуном старым, и свободная будешь, надеюсь, – он невольно повернулся к Белошу, которого так и удерживал Василий, и спросил: – А куда души кошек деваются, когда людские в них входят?

– Умирают кошки, и тело свое отдают людям, – сказал тихо Белош, опуская голову на грудь.

– Душегуб, – тихо вымолвил Мирон, мрачно и быстро спустив рыжую кошку с рук, направился прочь со двора.

Уже спустя час Мирон привел на двор к знахарю светловолосую малышку Миланью вместе с ее отцом, нянькой Надеждой и Людмилой и, конечно же, с серой кошкой. Все они перепуганные и какие-то недоверчивые боязливо вошли на двор к старику Белошу и, увидев знахаря со связанными руками, сидящего перед домом на завалинке, в нерешительности остановились у ворот.

– Неужто все правда, что Мирон Иванович говорит? – спросил неуверенно купец, подходя к связанному старику Белошу, рядом с которым стоял Василий. Знахарь отвернулся от Замятина, поджав губы и всем видом показывая, что не собирается отвечать. Кирилл Юрьевич обратил свой взор на Василия и взволнованно полепетал: – Как же это? Неужто правда, что моя Дашенька, зазнобушка, в кошке этой сидит?

– Сейчас и проверим, – сказал твердо Мирон, подходя к купцу и знахарю. – Ну, старый, рассказывай, что делать надобно, чтобы расколдовать ее?

Старик упорно молчал, Василий ударил его в бок со всей силы и процедил:

– Говори, упырь! Не заставляй ждать, а не то…

Знахарь повернул испуганное лицо к Василию и сквозь зубы вымолвил:

– Надо, чтобы тот, кто любит человека, кулон заветный надел на шею, – начал знахарь. – А потом взял кошку и головой к сердцу своему прижал. И слова заветные произнести надобно…

Миланья переглянулась с отцом, и купец тихо, просяще и с любовью к дочке пролепетал:

– Может, я, Милаша?

– Нет, тятенька, дозвольте мне! – выпалила девочка и, подбежав к Мирону, сказала: – И где этот кулон заветный?

– Вот, малая, возьми, – кивнул молодой человек и надел девочке на шею цепь с яхонтом гранатовым. Девочка немедленно взяла кошку из рук Надежды, которая стояла рядом с Людмилой, прижала животное к груди и посмотрела на Мирона.

– Ну, старик, говори! Какие слова заветные надо вымолвить? – подтолкнул знахаря в бок младший Сабуров.

– Девочка должна сказать, что помнит свою мать и любит ее, – тихо вымолвил Белош, тяжко вздохнув.

– Говори, миленькая, – закивала ей Людмила, подбадривая. – Говори, не бойся!

– А если матушка-кошка умрет? – спросила вдруг несчастно девочка, не веря колдуну и боязливо смотря на него.

– А ежели умрет, тогда я этого черта собственными руками удавлю! – с угрозой заявил твердо Василий.

– Да жива, жива будет! – затрепыхался испуганно связанный знахарь.

Девочка прижала голову кошки Юльки к сердцу и, смотря на гранатовый камень на своей груди, пролепетала:

– Мамочка, я всегда помню о тебе и люблю. – И после небольшой заминки добавила: – Вернись ко мне человеком живым.

В следующую секунду произошло нечто такое, что вызвало у всех присутствующих крайнее изумление. Девочка и кошка вспыхнули синим огнем и через миг быстро погасли. Кошка исчезла, а рядом с девочкой появилась невысокая красивая женщина лет тридцати пяти со светлой распущенной косой, в легкой ночной рубашке до пола. Именно в таком виде она пребывала, когда стала кошкой. Все замерли в ужасе и радости, и только спустя минуту, когда Дарья Дмитриевна, явно придя в себя, заключила дочку Милашу в объятья, к ним бросился оторопевший от счастья Замятин и, обняв сразу же и жену, и дочку, воскликнул:

– Вот воистину чудеса! Дарьюшка, ты жива! Слава тебе, Господи!

Нянька Надежда, которая приходилась двоюродной племянницей купцу, тоже дико заголосила от радости и кинулась обнимать и Дарью, и Милашу, и Замятина. Жена же купца, Дарья Дмитриевна, как-то странно подергивала головой, поднимая подбородок чуть вверх, как кошка, это, видимо, сказывалось долгое пребывание в теле животного, тихо радостно смеялась и так же целовала всех родных.

Сабуровы и Людмила, стоящие рядом, с упоением смотрели на Замятиных. Василий невольно кинул взор на младшего брата и увидел, что у молодого человека в глазах стоят слезы. Василий никогда не видел, чтобы Мирон плакал, и вообще слез у бесстрашного младшего Сабурова. Это поразило его до глубины души.

– Ты это чего, братец? – спросил тихо Василий.

– Ничего, – ответил задиристо Мирон и быстро пошел прочь со двора. Он вышел на улицу и уселся у калитки на траву, согнув ноги. Он невидящим взглядом смотрел перед собой, словно думая о чем-то.

– С тобой все хорошо, братец? – произнес Василий, который присел рядом.

– Я вот думаю, – тихо вымолвил Мирон. – Если бы не горячая любовь девочки этой к матушке своей, вряд ли бы мы разгадали козни знахаря…

– И правда, – кивнул Василий.

– А нашему отцу и помочь некому, – печально сказал молодой человек, представляя, как в гнилом ледяном «каменном мешке» уже второй месяц сидит любимый отец.

– Да найдем мы эти части от Чаши, Мирон! – подбодрил его яростно Василий. – Уже три нашли! И остальные найдем! Мы же такой отряд! И девка-монахиня с нами, и пес! Никому нас не одолеть, когда мы вместе!

– Раньше ты смеялся над этим, – хмыкнул Мирон, смотря в глаза брата.

– Так то раньше было. Разве я думал, что девка то эта монахиня такая боевая? А пес такой умный! Вот теперь я вижу, мы истинный отряд!

Уже к обеду того дня по всей Рязани разлетелся слух о том, что некий знахарь Белош многие годы превращал людей в кошек. Из уст в уста рязанцы передавали слова, что до вечера на дворе знахаря будет твориться чудо, обратное превращение животных в людей. И все те горожане, у которых пропали родные и близкие должны вместе с кошками явиться на двор знахаря. Заколдованные животные также передавали на своем кошачьем языке весть о возможном освобождении и бежали на двор Белоша.

Люди приходили на двор знахаря до самой ночи. Были и такие горожане, у которых пропали родные, но в какой кошке сидел их родственник, они не знали. Но кошки-то знали людей. И они сами на дворе подходили к нужным людям, своим родным, и прижимались к их ногам. Сабуровы помогали всем жаждущим освобождения, превращая кошек обратно в людей. Некоторые из несчастных расколдованных рассказали, что сидели в теле кошки более десяти лет. Ведь знахарь обманывал их, и все принесенные деньги тайком вынимал из мешочков, чтобы кошки никогда не могли полностью набрать его.

В тот же вечер знахаря Белоша пострадавшие горожане, бывшие в обличье кошек долгое время, и их взбешенные родные, которые оплакивали своих близких многие годы, попытались растерзать и не выпускали со двора. Однако Сабуровы не дали убить старика, заверив, что отведут знахаря на двор к наместнику города, чтобы предать его народному суду, который собирался в Рязани по средам. Так они и поступили, отведя старика к наместнику. За Сабуровыми к наместнику Рязани пошли и многочисленные пострадавшие горожане, которые в течение последующих двух дней несли челобитные с просьбой казнить злодея-колдуна.

В последующие дни Сабуровы и Людмила с утра до ночи находились во дворе знахаря, освобождая приходящих кошек, превращая их в людей. Но все же у двух животных родных и возлюбленных так и не нашлось. Они жалобно мяукали и просились на волю. Сжалившись над котами, Мирон расспросил их, кем они были. Он задавал вопросы, а коты согласно мяукали, если он был прав. Сложив их образы в своей голове, Мирон сам взял котов на руки по очереди, надев кулон, и, сосредоточившись, представляя их человеческий образ, попытался как можно искреннее сказать, что знает их и любит как братьев. На удивление Людмилы и Василия, эта уловка Мирона сработала, и коты превратились в двух живых парней.

Четыре дня спустя местный народный сбор постановил знахаря Белоша за его злодеяния казнить. Ни слезы знахаря, ни его клятвенные заверения в том, что он более не будет причинять вред людям, так как у него больше нет волшебного граната, не возымели никакого действия на народный суд. Под давлением рязанцев, которые были в ярости от всей этой дьявольской истории, и, понимая недовольство пострадавших семей, народные судьи единогласно вынесли решение: знахаря Белоша Егоровича Тулеева сжечь на костре.

На следующий день приговор был приведен в исполнение. На центральной площади Рязани, на которой собрались почти все жители города даже с малыми детьми на высоком помосте знахарь Белош был предан огню. Смотря на пылающий под ногами старика хворост и слыша его громкие крики, Мирон, поморщившись и мрачно взирая на горящего знахаря, тихо прошептал:

– На наших руках нет его крови. Мы оставили его жить, после того как он раскаялся. Но горожане сами вынесли ему этот жуткий приговор.

– Да. Он творил зло, и надо было это остановить, – добавил Василий. – Не было другого пути…

– Вы правы, – кивнула Людмила, которая стояла рядом с Сабуровыми в толпе рязанцев. – Люди слишком доверяли ему, а он пользовался этим, не жалея никого. Нажива и жажда серебра сделали из него злодея…

Глава XXIII. Топь

Тот город-болото и вязкая топь,

И ночью все чащи обходит Лихой.

Он ищет все новых невест для любви.

Закройте девиц, иначе их не найти…

Людмила повторила четверостишие из черной книжки колдуна еще два раза и устремила взор на Сабуровых, которые сидели напротив нее через стол.

– И где это место? Как думаете? – сказал тихо Василий.

– Болото и вязкая топь, – повторил Мирон, нахмурившись. – Да у нас этих болот на Руси не счесть.

– Но тут сказывается именно про город, а не просто болото, – добавила Людмила.

– Погодите! Тула – южный острог! – выпалил младший Сабуров. – Крымцы и литовцы называют крепость ту да посад вокруг – Тулаа. По-ихнему это значит болото да топь!

– Значит, туда и поедем, – кивнул Василий, согласившись с братом.

Русское царство, Тульский острог,

1572 год, 03 июля

Едва преодолев деревянные укрепления острога-крепости, молодые люди въехали в небольшой городок. Медленно направляясь верхом на лошадях по посадским улочкам в сторону центрального сооружения города – Тульского кремля, Сабуровы и Людмила около одного из домов на Крапивенской улице повстречали яркую шумную процессию. Около двух дюжин молодых девок в разноцветных сарафанах шли по улице гурьбой и пели печальные песни. Впереди красовалась румяная статная девица в алом сарафане с венком из зелени и травы на голове и горько плакала навзрыд. Две подружки вели ее за руки и также в голос ей вторили, приговаривая, что теперь жизнь ее вольная кончилась.

– Девичник, – произнес Василий, придерживая коня, обернувшись к Мирону, и брат согласно кивнул. – Видать, с реки идут.

В те времена на Руси был заведен обычай – накануне свадьбы подружки невесты собирались или у нее дома в бане для ритуальных омовений, или, если было тепло, шли на реку для этого и громко плакали и пели горькие печальные песни. Считалось, что чем больше горьких слез невеста прольет накануне и в утро свадьбы, тем меньше их прольется во время ее замужней жизни. Сабуровы прекрасно знали об этом и потому с интересом следили, как процессия из молодых девок вошла в открытые ворота одного из дворов. За девками последовали на широкий двор и некоторые посадские люди, которые толпились у ворот. Их в ближайшие дни не закрывали, как это было и положено до свадьбы и после, и приглашали всех проходивших. И хозяева дома, у которых явно на завтра намечалось празднество, потчевали угощениями всех гостей, знакомых и незнакомых. Многочисленные гости в ответ желали невесте счастья и благополучного замужества.

– Я бы тоже яства какого-нибудь отведал, – произнес Мирон.

– Дак поехали туда, пирогами-то все равно угостят, – кивнул Василий.

Привязав лошадей у высоких ворот у деревянной поилки, молодые люди с девушкой вошли во двор. Здесь было несколько дюжин гостей, которые братались с хозяевами и желали им доброго здравия, а также закусывали пирогами, сушеными яблоками, пряниками, орехами да ватрушками, которыми в обилии были уставлены накрытые во дворе столы у избы. Сабуровы и Людмила здоровались со всеми, хотя никого не знали, люди кивали в ответ. Немного перекусив вкусными кулебяками с рыбой и запив клюквенным морсом, они остановились чуть в стороне у небольшой домовой баньки, решая, что делать дальше. Последнее четверостишие колдуна было невероятно запутано. И молодые люди точно не знали, кого им надобно было искать. Только слово «Лихой» было известно, но не более того. Скорее всего, это был мужчина, но неясно, какого возраста и рода занятий. Оттого они решили расспросить местных посадцев, не происходит ли ничего странного в округе.

Через четверть часа их заметил хозяин дома, Игнатий Гаврилович Бисеров. По добротной избе со слюдяными окнами, печи, которая выводила дым в трубу на крыше, деревянному полу в жилище и нескольким горницам в доме можно было судить, что семейство довольно зажиточное. В те времена избы простого люда в деревнях и городах в основном строились с земляным полом, войлочными окнами, которые выпускали дым при топке по-черному.

Игнатий Гаврилович приблизился к молодым людям и завязал разговор. Василий лишь успел кратко сказать, что они проездом из Рязани и ищут, где бы остановиться на постой, как из открытых окон высокой избы высунулась девица и дико закричала:

– Батюшка! Батюшка! Он снова приходил! Он украдет меня!

Тут же, дернувшись с места, Бисеров бегом побежал в избу, видимо, к причитающей девице. А Мирон обернулся к седому дряхлому старику, который сидел как-то по-свойски рядом на завалинке, опираясь на палку, и явно приходился родственником хозяевам, и спросил:

– Это ведь дочка хозяйская? Она завтра замуж выходит?

– Она, Настена, ягодка, – кивнул дед уверенно, посмотрев на Мирона внимательно острым взором, и добавил: – Только если ее оборотень в лес не утащит.

– Какой еще оборотень? – тотчас вклинился в разговор Василий.

– Тот нечистый, который каждый год девок перед свадьбой крадет, а потом их найти никто не может. Видать, сжирает он девок-то в лесу…

– Что за страшные сказки вы рассказываете, дедушка, – вмешалась в разговор Людмила.

– А не нравится тебе, девка, не слушай, – огрызнулся на нее дед. – Я с мужиками гуторю, не с тобой.

Василий и Мирон успокоили Людмилу, в глазах которой тут же зажглось недовольство, и приказали взглядами ей молчать.

– И многих он девок украл? – спросил Мирон вежливо деда.

– Тех, кому цветы дарит, того и крадет. Каждый год по одной невесте и выходит, – кивнул дед со знанием дела. – Но не думал, что моя внучка Настена ему приглянется.

Сразу же смекнув, что дед – это отец хозяина Игнатия Гавриловича, Сабуровы с почтением поклонились.

– Так это ваш дом, почтенный? – обратился к деду Василий. – Мы и не знали, извиняйте нас.

– Мой, – кивнул дед Гаврила. – И сынок с семьей да дитями со мной живут. Правда, детки-то его ужо выросли. Настене уже осемнадцатый годок, а Семену, внучку, двадцать третий идет. Меня дед Гаврила Михалыч все кличут.

– Скажите, Гаврила Михайлович, а этот, как вы сказали, оборотень, он именно невест крадет?

– Ну да. Так все в округе про то знают. Как только цветы розово-сиреневые девка накануне свадьбы начинает находить подле себя, все, считай, выбрал ее оборотень. Да накануне свадьбы ее точно украдет. Одну, помнится мне, прямо со свадебного пира уволок.

– И что же не искали тех девиц?

– Искали, – ответил, вздохнув, дед. – Но все без толку. Он их в лес утаскивает. А наши леса вокруг непролазные, искать в них, что иголку в стоге сена. Наши девицы теперь и замуж боятся ходить.

– Так вы же сказали, один раз в год крадет девку-то? – спросил Василий.

– Да одну. Но только неизвестно, кого выберет.

– Благодарствуем, дедушка, – кивнул почтительно Мирон. – Мы еще с сыном вашим поговорим.

Сабуровы быстро последовали в избу и, пройдя пару горниц, вошли в ту, откуда слышались вой и стенания Настасьи. Тихо приблизившись к открытой двери горницы девицы, братья некоторое время слушали разговор Бисерова с дочерью. Мужик обнимал дочь, которая рыдала на его плече.

– Снова эти жуткие цветы на окошке лежат! Это, батюшка, уже третьи цветы! – причитала в истерике Настя. – Он хочет меня украсть, я знаю!

– Может, это тебе Михаил прислал?

– Да нет! Михаил полевые ромашки приносит. А эти, розово-сиреневые, явно на могилу этот нечистый мне готовит!

– Да что ж ты такое говоришь, доченька?! – воскликнул Игнатий Гаврилович.

– То и говорю, тятенька! – крикнула девушка, оторвав лицо от его груди и смотря испуганным взором в глаза отцу. – Влада Егоршева тоже в том году такие же цветы получала. Розовые с вереском сиреневым. А в ночь перед свадьбой пропала она. Ты же помнишь прямо из своего дому пропала, и никто не видел, куда она делась. Да и Параскева Олинева со Стрелецкой слободы, которую три года назад, когда свадьба ехала с капища, прямо посреди леса украли, тоже, говорят, такие же цветы получала. Так бабы наши сказывали!

Вдруг почувствовав неладное, Бисеров обернулся к двери и, увидев молодых людей, недовольно произнес:

– Чего вам?

– Извините, Игнатий Гаврилович, – сказал Мирон, входя в горницу девушки. – Мы невольно услышали ваш разговор. Но не со зла. Мы помочь можем.

– Как же? – уже более спокойно спросил хозяин.

– Мы с братцем поймать этого оборотня можем, чтобы он больше девиц не крал. Есть у нас некий опыт, как усмирять нечисть-то. Только вы бы описали нам, как этот оборотень выглядит, и откуда появляется. Чтобы засаду на него сделать и поймать его.

– Кто бы знал это! – выпалил Бисеров. – Его в жизнь никто не видывал. Он так хитер, что девиц крадет незаметно.

– Откуда же вы тогда знаете, что это оборотень? – удивился Василий.

– Так однажды одна бабка его видела, лет пять назад. Крупного мужика, со звериной волчьей мордой и шкурой по всему телу и огромными лапами волка, когда он влезал в один из домов, из которого потом девица пропала. Кто же это, если не оборотень?

Бисеров явно описывал волкодлака. Легенды о них на Руси ходили с незапамятных времен. Так называли существ-оборотней, которые жили в лесах. Днем они выглядели как обычные люди, но даже когда обращались в человека, у них оставалось что-то, что указывало на их вторую звериную сущность. Или мохнатая лапа, или рука, или грудь, покрытая шестью. А ночью, когда заходило солнце, они превращались в двуногих трехаршинных монстров. Со звериной волчьей мордой, хвостом, с когтями на лапах.

– Свадьба же завтра? – спросил Мирон. Хозяин кивнул. – Тогда, если позволите, мы засаду прямо в вашей избе устроим. Да и в помощь нам кого дадите из мужиков, мы только благодарны будем. Я думаю, ежели все хорошо продумать, то не украдет оборотень вашу дочку. А на завтра мы ее продолжим стеречь. А если явится этот оборотень, мы его и изловим.

– Ох, спасибо, ребятушки, – поблагодарил Бисеров. – Только вам-то что за дело нам, горемычным, помогать?

– А думается нам, что есть у этого оборотня некая вещица, которая нам надобна. Потому изловить нам его уж очень хочется, – сказал загадочно Василий. – И вам подсобим, и сами в накладе не останемся.

– Если так. То и я, и сынок мой Семен готовы с вами, молодцы, стеречь Настеньку-то нашу. Может, еще кого попросим из соседей.

Итак, все было решено и уже с заходом солнца в сенях, горнице и у дома Бисеровых в огороде, который примыкал к полю, засели мужики. Кроме Сабуровых, отца девушки и ее брата Семена, помогать им вызвался жених Насти, Михаил, да брат его Данила. Дед Гаврила, так и сидя на завалинке, как-то криво усмехался в длинную седую бороду, видя все приготовления к засаде на оборотня, но упорно молчал.

Василий, Игнатий Гаврилович с сыном засели в кустах у избы со стороны окон невесты, Михаил и его брат Данила устроились у входа в ее горницу. А Мирон каждый час проходил вокруг избы и огорода, осматривая окрестности. Им в помощь была довольно светлая тихая ночь. Серый был определен Мироном у ворот, на тот случай, если кто попытается перелезть через них.

В горнице Насти на ночь остались ее мать, бабка Василиса и Людмила, которая тоже вызвалась помочь в охране девушки. Настя весь оставшийся день плакала и стенала о том, как горька ее судьба, и побыстрее бы настал второй день свадьбы, когда уже можно было не опасаться оборотня.

Хотя все домочадцы, гости и будущие родственники чувствовали опасность, исходившую от возможного неожиданного набега волкодлака, все верили в то, что им удастся поймать оборотня и не позволить ему украсть невесту перед свадьбой. Мирон у окон девицы выставил два капкана и даже зарыл рыбацкую сеть, которую при приближении оборотня к избе должны были с помощью определенного рычага выкинуть на волкодлака сидевшие в огороде в засаде Василий и брат девушки Семен.

Со стороны входа в горницу из избы был также поставлен капкан прямо у входа, и уже вечером из комнаты невесты не выпускали ни одной из женщин, чтобы они ненароком не угодили в него. Мирон, как старший, не позволил себе вздремнуть даже пару часов и после полуночи каждые тридцать минут проходил огород, проверяя, не спят ли Бисеровы, отец с сыном, и Василий. Но все они упорно сидели в засаде и ждали, не смыкая глаз, всю ночь. То и дело Мирон подходил к дверям горницы девушки и отмечал, что жених Насти Михаил и его брат начеку.

Все пока шло хорошо, и не происходило ничего подозрительного. Около трех часов ночи, за час до рассвета, в доме начали просыпаться женщины. Сегодня предстоял трудный суматошный день свадьбы, и хозяйка, жена Бисерова, Алефтина Семеновна, вместе с соседкой, которая пришла ни свет ни заря к ним в дом, чтобы помочь по хозяйству, начали хлопотать у печи. В горнице невесты тоже поднялись и Людмила, и бабка Василиса, помогая невесте готовиться к празднеству. Подружки невесты и родственники Бисеровых должны были прийти не раньше шести утра.

Ставни были еще закрыты, и домочадцы зажгли лучины, ожидая восхода солнца. Михаил и Данила, которые так и продремали всю ночь у дверей горницы Насти, и которых разбудила вставшая Алефтина Семеновна, сонно зевая, уже собрались идти до своего дома, чтобы переодеться. Мирон согласился с ними, заявив, что здесь управятся сами.

Глава XXIV. Оборотень

Младший Сабуров, Михаил и Данила как раз стояли на полутемном крыльце у входа в избу, когда со стороны огородов раздался жуткий треск и какое-то движение. Мирон тут же бросился вокруг дома к окнам избы, которые выходили в огород, но не смог даже приблизиться. Под окнами и на лужайке до огорода столбом поднимался едкий дым от гнилушек. Василий, Игнатий Гаврилович и Семен, которые сидели в засаде, теперь, согнувшись и упав на колени, жутко кашляли и не могли даже открыть глаза, которые разъедали ядовитые гнилостные испарения. Гнилушки – грибы, росшие на корягах и старых пнях, испускающие смрадный запах, были до того ядовиты, что, едва раздавив одну шляпку, можно было отравиться насмерть и обжечь себе и лицо, и руки до кровавых волдырей. Отмечая, что оба Бисерова сильно кашляют, согнувшись в три погибели, а Василий стонет от боли, жутко натирая глаза кулаками, Мирон понял, что эти гнилушки явно приволок сюда нечистый.

– К колодцу ступайте! – гаркнул им Мирон, зная, что яд можно было промыть только чистой водой.

Чувствуя жуткий смрад и видя ядовитое марево от растоптанных гнилушек, которые валялись перед окнами избы и по всей лужайке, Мирон, понимая, что не стоит туда соваться, пока яд не осядет на землю, стремглав бросился обратно в избу со стороны крыльца.

Почти оттолкнув жениха Настасьи, Михаила и его брата Данилу с дороги, он ворвался в горницу невесты и застыл на месте.

Закрытые на ночь ставни были выломаны напрочь, слюда разбита вдребезги, а зияющая большая щель на окне все еще скрипела краями разодранного дерева, болтающегося по краям. Настя в одной длинной рубахе сидела на полу, склонившись над распростертой на половице бабкой Василисой, голова которой была в крови.

– Бабушка, милая, что с вами? Вставайте… – горестно запричитала девушка.

Но старуха не двигалась. Мирон, влетев в горницу, устремился к Насте и, склонившись над нею, выдохнул:

– Он не тронул тебя! Вот радость-то!

Подняв на Мирона дикий испуганный взор, девушка прохрипела:

– Он зверь! Страшный, словно черт! Он бабушку одной лапой пришиб!

Из груди девушки начали вырваться хриплые стоны, а из глаз брызнули слезы боли и страха.

– Жаль очень, но ты хоть жива, – заметил тихо Мирон, опуская печальный взгляд на мертвую бабку и присаживаясь перед ней на корточки. Он приложил руку к горлу старухи, отмечая на ее лице глубокие кровавые раны от когтей чудовища. Она была мертва.

– А Людмилу вашу… – пролепетала Настя в ужасе и судорожно закрыла ладонями рот, после чего как-то нервно затряслась вся, вперив в Сабурова ненормальный взгляд. – Он с собой уволок…

– Чего? – оторопел Мирон, замерев, и диким взором прошелся по девичьей горнице. В комнате более никого не было.

– Бабушка Василиса у окна в то время стояла. Как щепки из рам вылетели, я встрепенулась и выскочила из-за занавеси. Бабушка уже на полу лежала, а этот… в шерсти весь и с волчьей мордой, он как бешеный из окна выпрыгнул, даже не увидев меня. А в его руках монахиня ваша была, в белое покрывало с головой закутанная.

– Что ты лепечешь, девица? – прохрипел глухо Сабуров, холодея до кончиков пальцев ног. Он выпрямился и бросился осматривать горницу, а затем кинулся к разбитым вдребезги ставням на окне. – Зачем ему Людмила? Он же за тобой приходил…

– Говорю же, поменялись мы с ней! – выпалила в истерике Настя, так и сидя на бревенчатом полу, и уже тише, опустив глаза, словно ей было стыдно, сказала: – Она как узнала, что тяжела я ребеночком, пожалела меня. И сама предложила до выхода из избы надеть мое красное свадебное платье, чтобы ирод нечистый спутал нас и меня не тронул, если что. Он, видимо, и обманулся. Как выпрыгнул он, я к окну кинулась. А он, чудовище, будто человек, но весь в шерсти и на двух волчьих лапах, стремглав побежал прочь с Людмилой на плече, а тятеньку да братца Семена лапой так ударил, что они прямо отлетели от него.

Резко обернувшись к девице, Мирон вперил в нее тяжелый угрожающий взор. Уже через секунду он, не теряя времени, стремительно запрыгнул на подоконник и умело выскочил из окна так же, как несколько минут назад сделал это оборотень с Людмилой на руках. Приземлившись у края огорода и отмечая, что вонь и смрад от грибов-гнилушек уже почти рассеялись, он яростным взглядом окинул следы от больших когтистых двух лап и как бешеный бросился через огород, идя по следу оборотня.

Приблизившись к низкому покосившемуся забору, Мирон чуть остановился, отметив пару сломанных досок, и ухватился взором за простирающееся далее поле. Он увидел вдалеке некое темное существо, которое стремительно приблизилось к лесу и скрылось среди деревьев. Мирон, умело перебравшись через забор, рьяно устремился по полю и уже через несколько минут добежал до леса. Там уже почти не различались следы оборотня, ибо густая трава сильно наросла. В обозримом пространстве оборотень-волкодлак не был виден. Но Мирон по инерции сделал еще пятьдесят шагов и остановился, понимая, что без Серого не отыщет в лесу оборотня.

Он трагично осознал, что надо вернуться в посад за псом. Ругая себя за беспечность и непредусмотрительность, молодой человек спустя полчаса вернулся в клокочущем от злости и бешенства настроении в дом Бисеровых, где все домочадцы и ближайшие соседи, а также родственники со стороны жениха уже собрались во дворе дома, обсуждая печальную ситуацию, которая сложилась.

Все мужики громко спорили, размахивая руками, не понимая, как оборотню удалось одурачить их, шестерых мужиков, и умыкнуть монахиню прямо из-под носа. Мирон едва приблизился к избе Бисеровых, как услышал голос деда Гаврилы, который сидел у дома на завалинке.

– Вот это оборотень-жених! – проскрежетал дед Гаврила. – Настоящий жених. Вон как ему девка нужна была! Всех вас вокруг пальца обвел! Молодец, нечего сказать! И все ваши засады не помогли!

– Что вы, тятенька, такое говорите-то? – спросил старика нервно Игнатий Гаврилович. – Он бабку Василису убил да девку украл. И где эта девка, неведомо!

– Я о том и говорю, что больно сильно ему нужна была девица, что он все ваши засады смел. А девку все равно добыл! – не унимался старик. – Видимо, любит сильно девку то! Хотя и украл не ту. Все бы такие женихи были, девки бы меньше плакали.

– Спасибо вам, дедушка, на добром слове, – процедил Мирон через зубы, подходя к ним и понимая, что дед прав, и они действительно остались в дураках. Бабка Василиса, которая приходилась теткой матери Насти, была мертва, оборотня они так и не поймали, а Людмила была неизвестно где с этим чудовищем.

– Ты, сынок, не слушай тятеньку, – сказал тихо Бисеров на ухо Мирону, подходя к нему. – Батюшка-то старый уже, давно не в себе, не думает, что мелет.

– Правду он говорит, – хмуро процедил Сабуров. – Но понимать это тяжко очень. Эй, Васятка, ты в порядке? – уже обратился он к брату.

– Да здесь я! – отозвался Василий со стороны колодца.

– Я в лес с Серым, пока не поздно. Ты со мной? – спросил его Мирон.

– Да, сейчас, – откликнулся старший Сабуров, пытаясь уже в который раз промыть зудящие красные глаза. – Еще разок глаза оболью, а то жуть как больно. Чуть не ослеп я от этих поганых грибов.

– Погодите, я с вами пойду! – вызвался в помощь брат Насти, Семен. – Тетка Василиса светлая душа была. За нее да за девку вашу украденную подсоблю вам, парни.

– Добро! – кивнул Мирон.

– И я пойду. Только еще пищаль возьму, – так же подхватил жених Насти, Михаил.

– Нет! Не ходи, милый! – запричитала девушка, бросаясь к нему на шею. – Убьет тебя этот оборотень!

– Надо мне пойти, Настасьюшка, – ласково проворковал над девушкой Михаил, обнимая ее. – Отпусти меня, яхонтовая моя, – уже как-то просяще добавил он.

Поморщившись, Мирон мрачно бросил взор на эту слащавую картину, подумав про себя, какой же это мужик, который у бабы разрешения в поход пойти спрашивает. Однако дед Гаврила, словно прочитав его мысли, уже громко произнес:

– Видать, у вас в семье Михайло в сарафане ходить будет. Да у тебя, Настька, разрешения на все спрашивать. Воевать, али нет? А то вдруг скажешь, чтоб с ворогом не бился, а при юбке твоей сиднем сидел.

Слова деда явно задели Михаила, и он, отцепив Настю от себя, выпалил:

– Все, я иду. Надо ужо покончить с этим нечистым.

Окинув жениха и невесту странным мрачным взором, Мирон, устремился в горницу за бердышом, через плечо бросив:

– Через четверть часа выходим!

Итак, спустя немного времени Сабуровы, Семен Бисеров, Михаил и его брат Данил устремились в сторону леса, куда вел их Серый по следу оборотня. Сначала Серый довольно рьяно бежал, а молодые люди следовали по двое друг за другом и держали вполне быстрый темп. Спустя час пес начал то и дело терять след, но все равно упорно находил его. Все это тревожное время, пока они следовали за Серым, в голове Мирона пульсировала лишь одна мысль – успеть добраться до оборотня до того, пока не стало слишком поздно.

Молодой человек гнал от себя страшные мысли о возможной расправе над монахиней, поскольку эти думы приводили его в мучительное расстройство. Он пытался взять себя в руки и не поддаться панике, как учил их в критических ситуациях старец Добран. И только железной волей внушал себе, что с девушкой все в порядке, и они успеют освободить ее, пока она жива. Мирон понимал, если он поддастся малодушию и своим трагичным сумбурным думам, это будет провал их похода на оборотня. Он прекрасно знал, что только человек с холодной головой, который держит свои эмоции и чувства под контролем разума, может победить самого сильного ворога, преодолеть любую трудность, будь она даже невыполнима.

Солнце стояло в зените, когда молодые люди приблизились к небольшой речушке, скорее даже ручью, шириной в пару аршин и глубиной по голень сапога. Пес тут же потерял след и начал кружить на одном месте. Поняв, что вода перебивает запах следов и надо искать дух оборотня на другой стороне речушки, Мирон быстро перешел реку с Серым. Но не тут-то было. Пес вновь начал кружить на месте, пытаясь отыскать чутким носом след, но его не было.

Поняв, что коварный волкодлак явно шел некоторое время по ручью и выбрался из воды где-то в другом месте, чтобы запутать след, Мирон с преданным псом почти час исследовали ручей, но так и не нашли продолжения следов оборотня. Серый невероятно расстроился и смотрел на молодого человека побитым и несчастным взором, словно виня себя во всем. Но Мирон понимал, что оборотень просто очень хитер и ловок и оттого запутал следы так, чтобы никто не мог найти их.

Подбадривая рукой пса и ласково теребя его по холке, Мирон мрачно нахмурился, пытаясь понять, куда идти дальше. Они уже были глубоко в чаще и бестолково плутать по лесным зарослям, которые и теперь, в полдень, были не очень-то приветливы, представлялось большой глупостью. Он чувствовал, что они в тупике и пока нет выхода. Необходимо было обдумать, как искать оборотня, требовалась некая стратегия, которой на данный момент у Мирона не было. А без понимания, как искать нечистого и где, можно будет плутать по лесу днями и неделями и остаться «несолоно хлебавши». И это он очень хорошо понимал.

Измучившись и пытаясь найти след вместе с Серым, Мирон спустя некоторое время предложил устроить небольшой привал, чтобы немного отдохнуть от продолжительного многочасового хода. Он надеялся на то, что за время краткого отдыха в его голову придет мысль, где следует искать оборотня. Они перешли речушку и разбили привал на траве. Пес Серый, видимо, ощущая свою вину, все ходил вдоль медленного водного потока и пытался найти след.

Молодцы сидели молча, думая каждый о своем. Вдруг в какой-то момент Данил, брат Михаила, засуетился и начал оглядываться вокруг неприветливой чащи, словно опасался чего-то.

– Главное, успеть найти нечистого, чтобы девушка жива была, – заметил Данил. Мирон предостерегающе и мрачно зыркнул на него, чувствуя, как слова Данила задели его за живое, он явно не мог спокойно реагировать на них. Но тут же ответил Василий:

– Ты не каркай, Данил. Девка-то наша, монахиня, уж больно бойкая, любого оборотня за пояс заткнет. Только дай срок. Вряд ли он с ней разделается.

Взглянув на брата, Мирон чуть приободрился. Вряд ли Василий до конца знал, на что способна Людмила. Но его уверенные слова подали всем надежду на успешное завершение похода. Мучительно и напряженно размышляя, прокручивая в голове все события и картины последнего дня, Мирон вдруг нашел в своем сознании зацепку.

– Понял я, где искать надобно! – выпалил младший Сабуров порывисто.

– Где же? – спросил Михаил.

– Цветки розовые, которые зверь Настасье твоей на окошко клал, она мне показывала. Цветки клюквы это! На заболоченный лес идти надо.

– И верно, братец, – тотчас подхватил Василий. – Клюква только там и растет. И вереск сиреневый, про который Настя все талдычила, он тоже рядом с болотцами.

– Я так думаю, недалече топи должны быть? – спросил Мирон Семена, который внимательно смотрел на него.

– Болота вряд ли кто пройдет. Там и ступить негде, кругом трясина гибельная, – заметил твердо Семен Бисеров. – А вот заболоченный лес, умеючи, можно одолеть. Мужики сказывают, на севере он. Я сам-то ни разу не ходил.

– Вот и пойдем туда. Оборотень тоже не по небу летел. Наверняка по кочкам болотным прыгал, – произнес Мирон, вставая и оправляя свое оружие. – Куда идти до леса-то того?

– Да недалече, – отозвался Семен, так же вставая, как и все. – Если строго на север все время двигаться, наверное, через полверсты отсюда леса заболоченные будут. Там места хоть и гиблые, но пройти, говорят, еще можно. Только знать надо как.

– Добро. Идем, – кинул Мирон возбужденно, ощущая, что они вновь напали на след оборотня.

– Это все хорошо, – заявил Михаил, жених Насти. – Но по заболоченному лесу не каждый пройти сможет. Утопнуть в трясине можно. У нас в посаде лишь дед Яким знает, как по таким местам ходить…

– Я тоже немного ведаю как, – тихо ответил Мирон. – Надо только палку длинную срубить и землю под водой твердую искать, тогда и не утопнешь.

– Дед Яким сказывал, – заметил Данила, – что есть на севере лесов тех место гиблое, где по ночам словно светится что-то. И говорил он, что кто из людей пойдет за этими огоньками, тот в логово к лешему попадет. А леший тот людей убивает…

– Тогда точно туда идти нужно, – сказал младший Сабуров. – Отчего-то кажется мне, что этот леший и есть наш оборотень. Как вы говорите? Строго на север идти надобно?

– Да, – кивнули Данила и Семен.

– Давайте за дедом Якимом сходим, – предложил тут же Михаил. – Он уж наверняка проведет нас по заводям болотным этим…

– И сколько за ним ходить? – нервно поинтересовался Мирон. – Времени у нас нет. А вдруг этот черт мохнатый уже растерзал Людмилу?

– Да я за два часа обернусь, – ответил Михаил. – Бегом побегу. Еще солнце спуститься на небе не успеет, как я деда приведу сюда.

– А что, братец, может, и впрямь подождем деда-то этого? – спросил Василий.

– Нет, – отрезал Мирон. – Не хотите, я один пойду. Не буду я никого ждать…

Проворно встав, младший Сабуров без промедления направился в чащу, умело ориентируясь по деревьям и солнцу, куда следует идти на север. Серый побежал за ним.

– Погоди, Мирон, я с тобой! – окликнул Василий, догоняя его.

– Я тоже с вами, братцы, – громко выпалил Семен Бисеров.

– Вот упрямцы твердолобые, – заметил Михаил, обращаясь к брату Данилу. – А мы не хотим сгинуть тут, оттого и пойдем обратно…

Глава XXV. Болото

Болотистых лесов они достигли спустя полчаса. Остановившись у первых заболоченных мест, покрытых грязной водой с илом, молодые люди сделали из тонких стволов орешин себе длинные палки-шесты, с помощью которых собирались двигаться дальше. Чуть заострив конец трехаршинной мощной палки, которая по толщине умещалась в мужской ладони, Сабуровы и Семен начали движение. Первым шел Мирон, на его спине в заплечном мешке сидел Серый, ибо пес вряд ли смог бы передвигаться безопасно по болотистому лесу. За ним следовал Василий, а после Семен.

Мирон немного знал о том, как следует ходить по болоту, и теперь пытался вспомнить все навыки, которые прививали ему некогда и его дядя, а затем и старец Лесьяр в монастыре. Сначала прощупывая шестом себе путь в траве, Мирон осторожно следовал вперед, ступая на безопасные твердые и сухие участки, а по его следам шли и остальные.

Вскоре воды и грязи стало гораздо больше, деревья тоже сделались менее высокими, приземистыми и чахлыми, и молодым людям пришлось передвигаться в основном широкими шагами от основания одного дерева, до основания другого, с силой опираясь на шест. У деревьев, вокруг которых находилось немного твердого лесного настила из почвы и травы, они могли чуть передохнуть и придержаться за ствол рукой. Они старались не мочить ноги, избегая как можно дольше соприкосновения с водой, покрывающей пространство между деревьями. Болотная вода была холодной, так как лучи солнца мало проникали в лесную чашу, а глубина не позволяла жиже погреться за световой день, даже несмотря на то, что на дворе стояло лето.

Иногда, когда между деревьями было довольно большое расстояние, молодым людям приходилось всаживать шест в водную грязь и, с силой опираясь на него, прямо по воздуху перепрыгивать до следующего корневища. Это было довольно сложно, требовалась физическая сила и сноровка. Иногда им везло, и они несколько десятков шагов проходили по довольно сухим местам. Но в основном такая дорога была редкостью. С каждым шагом в заболоченном лесу все чаще встречались заводи, и вскоре сухие участки между деревьями исчезли совсем, а единственными местами, на которые можно было безопасно вставать, были небольшие островки у деревьев и болотистые кочки.

Они шли, наверное, уже пару часов, медленно, но упорно перемещаясь по болотистому лесу на север, когда Мирон, так и следовавший первым заметил впереди какое-то движение. Некие небольшие темные звери бойко двигались между деревьями, то ныряя в воду, то пробегая между стволами. Их было около дюжины, и уже вскоре Мирон лучше разглядел их. Это были бобры, которые жили у воды и иногда обитали на болотах. Молодые люди проворно приблизились к бобровому жилищу и отметили, что животные хоть и не сильно испугались их появления, но все же быстро попрятались кто в воду, кто за деревья, осторожно осматривая людей.

– Бобровья дорога! – выпалил Мирон радостно, увидев перед собой неширокую травянисто-коряжистую тропу шириной всего в пол-аршина. Все прекрасно знали, что бобры, которые обитали в болотистых топях, прокладывали себе для удобства дорогу из подручных лесных материалов: коряг, мха и травы. Они строили добротные твердые и сухие переправы между деревьями, по которым сами передвигались. И найти такую бобровую дорогу для путника, шествующего через болотистый лес, было несказанной радостью. Ибо хоть немного трудного пути можно было преодолеть по этой узкой надежной дороге.

– Вот это гостинец! – обрадовался Василий, следуя за Мироном быстрым твердым шагом по петляющей дорожке между деревьями. И, с интересом осматривая бобров, которые выглядывали из своих убежищ, глазея на них темными внимательными глазками, уже по-доброму сказал: – Спасибо вам, милые.

Около ста шагов молодые люди сделали по бобровьему мосту, сохранив тем самым много сил и даже немного отдохнув. К этому времени Серого за спиной нес уже Василий, и мохнатый пес тихо сидел в котомке, осматривая окрестности настороженным взглядом и принюхиваясь, словно пытаясь учуять чей-то запах.

После они опять начали двигаться от дерева к дереву, опираясь на палки и хватаясь за стволы деревьев. В какой-то момент Мирон, так и шедший первым, вдруг, не отметив явных признаков сухости у тонкой осины, невольно с силой ухватился за нее рукой. Сухостой вмиг сломался и упал в илистую трясину, а за ним, не удержавшись, туда же грохнулся Мирон. Оказавшись по пояс в грязной холодной жиже, Мирон мгновенно сориентировался и, резко вытянув шест из воды, кинул его перед собой горизонтально. Дернувшись из трясины, он уперся локтями на деревянный шест, тем самым удерживаясь на нем и не давая себе провалиться сильнее в вязкую болотину.

– Мирон! – закричал тут же Василий, который находился от брата в пяти шагах позади. Как можно проворнее старший Сабуров начал передвигаться по зыбкой дороге, устремившись к Мирону.

Чувствуя, как трясина затягивает его вниз, Мирон собрал силы и вновь дернулся из воды, опираясь на лежащий перед ним в жиже шест, который утыкался концами в твердое пространство между двумя деревьями. Ему удалось зафиксироваться подмышками на палке, словно он подтягивался. Он начал вытягивать тело из жижи, с силой опираясь на палку. Василий и Семен уже были рядом. Зацепившись за ближайшие деревья, они начали тянуть палку, на которой держался Мирон. Хотя вязкая трясина ни в какую не хотела освобождать молодого человека, продолжая упорно засасывать его на дно, Мирон пытался выбраться из нее, и так же мощно тянули его Василий и Семен. Спустя четверть часа их усилия увенчались успехом, и они вытащили Мирона из холодной жижи.

После этой непростой схватки с трясиной Василий и Семен, намочившие ноги по колено, и мокрый и грязный по горло Мирон устало бухнулись на траву у трех разных деревьев, и, прислонившись к стволам, какое-то время переводили дыхание, вытирая пот со лба. Передвижение по болоту забирало много сил и энергии, потому что постоянно приходилось то прыгать, то удерживать равновесие, то держаться с силой за шест, чтобы не упасть, оттого молодые люди уже изрядно устали, а последнее происшествие с Мироном доконало их. Они сидели некоторое время, отдыхая и переглядываясь. Мирон видел, что хотя все и устали, но в глазах Василия и Семена читалась упорная настойчивость идти дальше, и они явно не собирались останавливаться.

– Может, разведем костер? Обсохнешь, – предложил Василий Мирону, который, стянув сапоги, выливал из них грязную воду.

– Где? Тут места нет, – отмахнулся Мирон. – Дальше пойдем, я согреюсь по дороге.

Они снова пустились в нелегкий путь, упорно следуя на север. Так и идя друг за другом и по очереди неся пса на спине, молодые люди прошли еще полверсты. Иногда, когда им везло и они замечали сухое дерево без листьев, они чуть наваливались на него вдвоем или в одиночку и валили сухостой. Умершее дерево довольно легко падало стволом в трясину, опершись другим концом ствола о кочку. И после этого Сабуровы и Семен, опираясь на шест и ставя боком ступни, осторожно шли по длинному стволу, словно по тонкому надежному мосту.

Через некоторое время они вышли на довольно открытое пространство, где было мало деревьев, но виднелось много болотных кочек. Там вряд ли можно было утонуть, и молодые люди уже умело, но устало перемещались по кочкам, покрытым мхом и травой, даже не ступая в водную грязь, окружавшую их. Кочки довольно прочные и широкие, являлись надежными островками, ибо спокойно выдерживали вес взрослого человека.

Открытая местность кончилась, и вновь начался болотистый лес с березами, ольхами и орешником. Неожиданно Семен воскликнул:

– Братцы, смотрите, поляна сбоку! Да какая большая. Давайте костер разведем, погреемся!

Он уже ринулся вправо к поляне, торопливо перемещаясь между деревьями с помощью шестов. Невольно обернувшись к Семену, Мирон устремил цепкий взор на эту самую поляну, к которой уже почти приблизился Бисеров. Она действительно была очень широка, вся покрыта зеленой, свежей низкой травой, без деревьев. На ней даже росли небольшие голубые цветочки. Но Мирон инстинктивно почувствовал, что не может в этом гиблом лесу быть такой чудесной широкой поляны. И уже через миг, отчетливо осознав опасность, громко закричал Бисерову:

– Стой, Семен!

Бисеров обернулся к нему и все же остановился у последнего дерева, которое росло у края зеленой манкой поляны. Младший Сабуров уже устремился по возвышенностям, окружавшим чахлые деревья, и по более-менее сухим надежным участкам травы вслед за Семеном. Едва достигнув последнего дерева, Мирон быстро подхватил трухлявую толстую ветку и бросил чуть вдаль на поляну. В одночасье зелень и цветы провались под воду, и палку тут же засосала вязкая трясина, которая образовалась вокруг. Это была не поляна, а большое озерцо гиблой трясины, у которого не было дна, и на нем не росли ни кочки, ни деревья.

– Чаруса… – прохрипел Василий, стоя в пяти шагах от Мирона и Семена. Только понаслышке молодые люди знали о самом жутком месте болота, так называемой чарусе. Чарусой называли довольно большое пространство вязкой жижи и болотной грязи, которое могло полностью покрываться мхом и болотной травой, издалека создавая впечатление лужайки или поляны. Но это был лишь коварный обман природы болот. Под верхним зеленеющим слоем находилась гиблая трясина со смертоносным затягивающим на дно илом. И если человек ступал туда, он поваливался в адскую бездну, глубина которой могла достигать десяти аршин, и выбраться оттуда оказывалось невозможно, и это была верная гибель. Семен обернулся к Мирону и ошарашенно посмотрел на него, понимая, что еще немного – и он совершил бы роковую ошибку.

– Благодарствую, братец, – сказал Бисеров тихо, обращаясь к младшему Сабурову.

Они пробирались через болотную марь много часов подряд. Уже начало темнеть, и болотные кулики и камышницы перестали петь и перекликаться. Но Мирон, Василий и Семен, усталые и промокшие, упрямо следовали по зловонной водянисто топкой местности друг за другом, упорно преодолевая все преграды.

Проходя наиболее трясинный участок пути, они вдруг заметили впереди некое странное свечение. Чуть приблизившись, молодые люди увидели маленькие голубоватые огоньки, появляющиеся над водной жижей, которые хаотично перемещались.

– Знать, верное место нашли, гиблое, – вымолвил Василий. – Данила про эти огни вроде говорил. Рядом с ними и должен жить нечистый.

– Люди сказывают, что этими огоньками нечистая сила людей пугает, – сказал тихо Семен, стараясь не показать своего страха.

Проворно склонившись над тухлой жижей, Мирон попытался поймать бегающий огонек ладонью, но тот быстро погас, а рядом вспыхнул другой и так же мгновенно потух. Некоторое время, сидя на корточках у дерева рядом с трясиной, младший Сабуров проводил ладонью над водой, пытаясь понять, что это светится и отчего? Уже через пару минут он, обернувшись к парням, задумчиво произнес:

– Какое-то невидимое вещество из жижи выделяется и, едва на поверхности появляется, вмиг вспыхивает и тут же гаснет. Оттого-то и видно это как огоньки. Вряд ли это нечисть. Скорее болотная жижа виновата, которая дым этот странный выделяет, а воздух поджигает его.

Они пошли там, где вспыхивали голубовато-белые огоньки, словно указывающие путь. Солнце уже клонилось к горизонту, когда Мирон, обернулся к парням и выпалил:

– Я вижу конец трясины, братки! Еще немного!

Это немного ободрило Василия и Семена, и они, вытирая пот со лбов и сцепив зубы, начали быстрее перебирать ногами и палками, дико желая уже наконец выйти из этой жуткой смертельной топи.

Когда молодые люди достигли сухой твердой поляны, за которой простирался редкий березово-сосновый лес, они упали без сил на траву. Только спустя четверть часа первым поднялся Мирон. Он проворно набрал немного сухостоя и веток и запалил небольшой костер. Молодые люди умело соорудили у костра небольшие перекрещенные подпорки из крупных веток и, сняв мокрую одежду, развесили ее сушиться, так же рядом с огнем поставив просушиваться сапоги. Сами же, растянувшись на мягкой траве, провалились в беспробудный сон, восстанавливая силы. Серый уселся между ними у костра, охраняя их покой.

Первым проснулся Василий, отмечая, что костер почти погас, а на небе взошла яркая долька большой луны. Было, наверное, за полночь. Он натянул на себя одежду, отмечая, что она практически просохла у огня. Чуть прошел вперед, осматриваясь. Думал поискать ручей, но на это не было времени. У них еще оставалось в поясных флягах немного воды, и Василий вернулся к привалу, не заметив ничего подозрительного вокруг. Обычный смешанный лес, в основном сосновый, простирался кругом, и было тихо, как и положено ночью. Небо оставалось чистым, оттого лунный свет озарял окружающее пространство, и все было хорошо видно.

Василию невыносимо хотелось есть, но он приказал себе не думать об этом. Сабуровы были привычны и обучены умению преодолевать голодные позывы и не есть в течение нескольких дней. Ведь в длительных походах не всегда можно было найти пищу, или на нее просто не хватало времени. Лишь немного отпив из кожаной герметичной фляги воды, Василий уселся у догорающего костра. Мирон и Семен также вскоре проснулись. Молодые люди, собрав свои небольшие пожитки, затушили костер и двинулись дальше. Серый уже сам бежал рядом с Мироном, обнюхивая округу.

Теперь лесная чаща стала вполне проходимой, так как сосны росли довольно редко, а кустарники почти не появлялись на пути. Они не успели пройти и ста шагов, как протяжно завыл волк, и Мирон быстро обернулся в сторону, присматриваясь к темным очертаниям деревьев позади. Не увидев никого поблизости, они двинулись дальше. Но спустя несколько минут снова раздался громкий волчий вой, и молодые люди начали опасливо оборачиваться, чуть замедлив шаг. Позади себя, в месте, которое только что прошли, они отчетливо различили невысокие силуэты нескольких зверей, которые пробегали между соснами. Сразу опознав лютых диких волков по движениям и облику, Сабуровы и Семен мрачно переглянулись.

– Еще волков нам не хватало, – пролепетал с дрожью в голосе Семен.

– Не бойтесь, – ответил Мирон. – Они пока далече. Если неголодные, авось не тронут.

– У нас пострашнее неприятель есть, – кивнул Василий.

Хотя и было довольно светло в ночном лесу, все равно приходилось присматриваться. Молодые люди упорно шли дальше, и в какой-то момент Семен громко выпалил, указывая рукой вперед:

– Смотрите!

Глава XXVI. Лесной бой

Все трое вперились взорами в ближайший пригорок, обросший невысокими соснами, между которыми стоял высокий зверь – существо на двух мощных лапах. Выше обычного человека на две головы, весь покрытый взлохмаченной шерстью, со звериной, волчьей вытянутой крупной мордой, с длинными, до плеч, черными волосами, широкоплечий и с мощными лапами с когтями, он своим видом вселял ужас и страх во всех, кто его видел. На оборотне была надета черная рубаха-косоворотка и короткие до колен штаны. Мохнатые, мощные босые лапы-ноги, как у огромного волка, твердо стояли на земле. Рукава рубахи едва прикрывали волосатые локти когтистых лап.

Молодые люди тут же остановились, понимая, что именно его они и искали. Волкодлак находился впереди, в тридцати шагах, и его зловещий угрожающий облик хорошо освещал лунный свет. Странным было то, что оборотень носил людскую одежду, хоть и оставался бос.

– Что вам надобно в моей чаще, людины? – вдруг зарычал угрожающим громким басом оборотень.

– Девку отдай, что ты вчера поутру украл, зверина! – прокричал в ответ Мирон, безумно надеясь на то, что Людмила до сих пор жива.

– Не отдам! Она со мной будет! – прохрипел в ответ оборотень. После этой фразы Мирон облегченно выдохнул, понимая, что девушка все еще жива. – Ступайте прочь из моей чащи! Иначе все сгинете! – угрожающе заявил волкодлак и зарычал, обнажая жуткие клыки.

– Ага, прям так и ушли, – процедил Василий. – Не для того я полдня по болотной топи лез, чтобы вот так взять и уйти, оттого, что ты, нечисть обросшая, так велела.

– Без девки не уйдем! – прохрипел, словно приговор Мирон в сторону оборотня.

В следующий миг волкодлак злобно оскалился и, встав на четыре лапы, стремительно поскакал к ним. Они едва успели выхватить оружие, как он бросился, замахиваясь лапой на Семена. От силы удара Бисеров отлетел в траву, даже не успев ничего понять. Семен немедля вскочил на ноги, пытаясь найти свой выроненный топор.

Но Мирон с Василием уже набросились на чудовище и рубанули по нему палашами. Мирон лишь оцарапал кожу на голове оборотня, а Василий промахнулся, потому что оборотень умело вскочил на задние лапы и стремительно уклонился от их оружия. Выкинув левую лапу вперед, целя в голову Василия, волкодлак не смог ударить его, ибо старший Сабуров оказался проворнее и отскочил. В этот миг Мирон вновь с силой рубанул по чудищу и нанес глубокую рану ему по плечу. Оборотень жутко взвыл и, угрожающе оскалив зубы, бросился от них прочь, стремительно убегая на четырех лапах. Опешив от его резкого отступления и от того, как через минуту его и след простыл, Василий и Мирон невольно опустили оружие.

– И что теперь, опять за ним гоняться надобно? – зло выпалил Василий. – Что за чертяка болотный?!

Серый призывно залаял, чуть отбежав от молодых людей, зазывая их за собой. К ним уже подошел Семен, и Мирон, оглядев всех мрачным взором, процедил:

– Пошли, братки…

Быстро идя по следу волкодлака за Серым, молодые люди уже спустя четверть часа заметили впереди среди сосен некое движение. Молодые люди, так и идя бок о бок, прошли еще немного вперед и увидели среди деревьев странные очертания неких существ, похожих на людей, но с корягами на голове и руками-ветвями. Их было около трех дюжин разного роста от малого до трехаршинного, а посреди них возвышалась фигура волкодлака, стоящего на двух лапах. В правой лапе у оборотня уже поблескивал топор на длинной деревянной рукояти. Существа стояли от молодых людей в тридцати шагах, между деревьями, выстроившись словно живой цепью, и явно не собирались пропускать их далее.

– Кто это? – опешил Семен. Молодые люди остановились.

– Лешие, что ли? – ответил неуверенно Мирон, пытаясь разглядеть издалека непонятных существ.

– Они! Корявая нечисть, – процедил Василий, поморщившись.

Молодые люди замолчали, обдумывая, как лучше справиться с ворогами, которых стало больше. И Мирон, не поворачиваясь к Семену, тихо сказал:

– Ты лешим по ногам бей. Отрубишь их ноги – коряги, они более встать не смогут. А лучше по носу. Если его отсечешь, помрет леший.

– Мирон, там еще кто-то, смотри! – глухо прохрипел Василий.

Впереди из леса появились рыжие и невысокие мохнатые звери. Это были лисы. Около сотни рыжих зверей встали между лешими, явно собираясь биться. Лисы были опасны, ибо несколько сильных самцов могли спокойно задрать человека насмерть.

– Убирайтесь! – прохрипел громко оборотень, и его наводящий ужас вой разнесся, словно зловещий набат, по всему лесу.

На вой волкодлака вдруг отозвался другой голос. Протяжный вой волка позади молодых людей. Сабуровы и Семен стремительно обернулись и увидели позади себя в двадцати шагах около пяти дюжин волков. Оглядев лютых зверей, Мирон отметил, что среди них были только самцы, причем довольно молодые и сильные. Похолодев, он осознал, что их окружили с двух сторон. Еще с пятью дюжинами диких волков, которые были матерыми убийцами, им втроем точно не совладать. Озираясь по сторонам, Василий и Семен поняли, что попали в отчаянную передрягу. С ужасным оборотнем, кучей леших и почти двумя сотнями диких и матерых зверей им было не справиться.

– Видать, здесь и поляжем мы, – произнес тихо Семен, стараясь держаться и не поддаваться панике.

Серый стоял рядом с ними и скалил зубы, явно собираясь биться насмерть вместе с молодыми людьми.

– Может быть, – ответил глухо Мирон. – Но пару десятков этого зверья мы точно положим рядом.

– Живыми они все равно нас не отпустят, – сказал твердо Василий и сразу же успокоил всех, говоря, что другого выхода, кроме как биться, у них нет.

Оценивая явно проигрышное положение, когда им противостояло целое лесное войско из зверья и леших во главе с грозным волкодлаком, Мирон достал топорик, взяв его в левую ладонь. И тихо вымолвил:

– Старайтесь убить оборотня. Если удастся это, остальные, возможно, и уйдут. Сейчас бежим прямо к нему. Ежели совсем тяжко будет, то становитесь ко мне спинами, в кругу нас сложнее взять будет.

Мирон говорил о тактике ведения боя против множества противников, когда отряд был всего лишь из нескольких человек. Воины прижимались друг к другу спинами, образуя треугольник или квадрат, и тем самым закрывали уязвимые места сзади. А руки с оружием били противников.

– Ну что, готовы, братки? – спросил Мирон.

И вдруг он отчетливо услышал за спиной приближающиеся легкие шаги. Стремительно развернувшись, младший Сабуров выставил вперед нож, уже готовый отбить нападение волка, который подкрался к ним сзади, но тут же замер, отметив, что зверь не скалится, и от волка исходит какая-то успокаивающая энергия. Мирон подозрительно прищурился, позволяя волку приблизиться к себе. Семен и Василий, обернувшись к Мирону, замерли, следя за тем, что будет происходить дальше.

Волк подошел на расстояние вытянутой руки и остановился, как-то внимательно глядя на молодого человека. Вся поза зверя не выражала угрозы. Серый тоже спокойно стоял у ноги Мирона и не лаял. Ничего не понимая, Сабуров увидел, что остальные волки так же медленно приблизились к ним и выстроились в две линии – шеренги за вожаком. Они стояли смирно, словно готовые к бою, ожидая команды. Волк-вожак поднял морду и протяжно завыл. Тотчас Серый сорвался с места и, приблизившись к волку, встал рядом, так же повернувшись мордой к младшему Сабурову, и два раза пролаял. И только тут Мирона осенило. Он быстро убрал за пояс топор и нож и, наклонившись к волку, осторожно протянул к нему левую руку. Тот замер.

– Мирон, ты что?! – выпалил в ужасе Василий, думая, что дикий зверь сейчас откусит ему руку.

Но Мирон уже положил мохнатому серому волку ладонь на голову и считал мысли зверя.

– Волки хотят биться вместе с нами! – воскликнул пораженно младший Сабуров, поворачивая лицо к парням. – Волк вещает, что оборотень их враг!

– Вот это да! – опешил Семен. – Никогда такого не видывал, чтобы лютые волки людям хотели помочь.

Убрав руку с головы волка, который так и смотрел на него немигающим взором серых глаз, Мирон кивнул ему и отвернулся обратно, вновь взяв в руку топорик. Сосредоточившись и пройдясь цепким взглядом по противникам впереди, он плотнее сжал палаш в правой руке, а топорик в левой.

– Пошли! – скомандовал Мирон и первым побежал вперед. Серый устремился следом. Василий и Семен двигались с обеих сторон от него, отставая всего лишь на шаг. Вожак волков, издав протяжный звериный вой, также припустил трусцой вслед за людьми, и пять дюжин лютых зверей побежали вперед.

Они не успели приблизиться к пригорку, где находились оборотень, лешие и лисы, как неожиданно на них с деревьев полетела многочисленная рать лесных летучих мышей. Дикие твари злобно кричали и яростно налетали на людей и волков, пытались вцепиться когтями и зубастой мордочкой им в головы, дабы выцарапать глаза. Молодые люди рубили жутких мышей палашами, а волки кусали их за крылья, но летучие твари не отставали и, словно темный жужжащий рой, упорно нападали, не давая людям и волкам продвинуться дальше. Однако летучие мыши были слишком легким противником и задержали отряд людей и волков ненадолго. Побив и искалечив большую часть летучих тварей, Сабуровы, Бисеров и волки с Серым уже вскоре приблизились к другой нечисти, обрушившись на них мощным ударом.

С ходу отбив копьем корягу, которая летела ему в голову, мощно брошенная одним из леших, Мирон налетел на зеленую нечисть и обрубил деревянную руку. Тут же подсек противнику ноги и увидел, что леший упал на землю и затрепыхался. Мирон двинулся далее и быстро добежал до оборотня, который в этот миг сильной лапой зашиб насмерть одного из волков, который бросился на него. Мирон, ударил с ходу палашом по мохнатой шкуре волкодлака, тот умело увернулся и, злобно оскалившись, рубанул в ответ по человеку топором. Они жутко сцепились в схватке.

Мирон бился с оборотнем один на один, пытаясь увернуться от его острой лапы со смертоносными когтями и длинного топора, которым оборотень довольно умело орудовал, пытаясь зарубить его. Они оба то стремительно отскакивали от смертоносных ударов, то вновь бросались друг на друга.

Битва продолжалась уже более получаса, и Мирон отмечал, что Василий и Семен искусно и лихо бьются с лешими, которые то и дело валились с ног, подкошенные молодыми людьми. Но на место одних леших вылезали из чащи другие и также бросались в драку с палками и корягами в руках, казалось, им нет конца и края. Волки и лисы с диким воем и жуткими раскрытыми пастями бросались друг на друга, стараясь укусить или растерзать острыми зубами противника. Ко всему прочему неугомонные лесные мыши так и не улетали и все время пытались вцепиться в голову, чтобы помешать людям и волкам. Бой шел на равных, и не было понятно, кто одерживает верх, поскольку падающие и нападающие были с обеих сторон.

Отбив очередной смертоносный удар топора оборотня, Мирон, уже изрядно устав, осознал, что волкодлак довольно сильный противник и одолеть его будет непросто. У них у обоих уже было по несколько небольших кровоточащих ран, но по силе они явно были схожи и оттого могли биться долго, а время плодило все новые жертвы с обеих сторон. Мирон понимал, что без хитрости не обойтись.

Сабуров сосредоточился и, быстро собрав в голове нужную энергию, начал двигаться в несколько раз быстрее. В следующий момент волкодлак не успел даже задеть его и, едва обернулся, когда Мирон уже был за его спиной, рубанул по нему. Оборотень успел поставить защитное лезвие топора под удар палаша Мирона, но молодой человек уже был впереди и немедля нанес смертельный удар по плечу зверя, целясь в сердце.

Эта тайное знание называлось «быстрый воин», и Мирон хоть и владел им в совершенстве, но редко использовал, ибо оно забирало очень много энергии. Знание заключалось в концентрации жизненной энергии в голове и распределении ее определенным образом во времени и пространстве. Оно позволяло управлять своими действиями в необычном для человека темпе, давая возможность ускорить движения в несколько раз от нормальных быстрых движений человека. При применении этой тактики воин терял огромный поток жизненной энергии, и через некоторое время человек просто падал на землю без сил. И сейчас Мирон уповал лишь на то, что четверти часа ему хватит для того, чтобы усмирить оборотня.

Вновь несколько раз Сабуров стремительно переместился вокруг волкодлака и нанес ему два сильнейших мощных удара. Одним он прорубил оборотню лапу в колене, а вторым рукоятью палаша прошелся по морде волкодлака. Оборотень рухнул на землю, на миг потеряв сознание. Мирон тут же кинулся на него, навалившись на мощную шею коленом.

– Володар, кинь веревку! – крикнул он Василию.

Брат сразу же обернулся к нему и, быстро откинув от себя одного из леших, проворно стянул заплечный мешок, кинув веревку брату. Мирон немедленно стянул нижние и верхние лапы оборотня, пока тот не пришел в себя, еще успев отбросить от себя пару лисиц, которые прыгнули на него, желая вцепиться ему в горло. Удерживая мощным коленом связанного волкодлака на земле и приставив к его мохнатой шее палаш, Мирон увидел, как оборотень приходит в себя. Тот потряс головой и вперился в него тупым затуманенным взором, словно не понимая, что происходит, Мирон окинул его страшную морду с черными зловещими глазами угрожающим взглядом.

– Вели, чтобы лисы и лешие ушли! – процедил приказ Сабуров.

Чуть повернув хищную звериную морду и оценив ситуацию, оборотень жутко оскалил зубы и попытался ухватить клыками Мирона за руку. И тут же получил сильнейший удар в челюсть обухом палаша от человека. Волкодлак опять на мгновение потерял сознание, и Мирон отметил, что разбил ему морду в кровь.

– Сдавайся, говорю. А не то немедля порешу тебя! – угрожающе выпалил младший Сабуров, едва оборотень вновь пришел в себя, вдавливая острое лезвие палаша ему в мохнатое мощное горло.

Лишь спустя несколько минут волкодлак, скрипя зубами, не в силах подняться на ноги из-за сильно порубленной лапы, с жутко гудящей от ударов головой понял, что проиграл в схватке с человеком. Он страшно завыл долгим режущим слух перекатом. И уже через минуту лешие и лисы замерли и быстро начали отступать. Спустя некоторое время они скрылись в лесной чаще, так же, как и остатки летучих мышей, оставив в покое вытирающих пот людей и тяжело дышащих после долгого боя волков.

Подняв волкодлака, Мирон посадил его на землю, потому что тот не мог стоять. Рана в ноге была жуткой и кровоточила. Василий и Семен уже приблизились к нему, осматривая окровавленного оборотня.

– Показывай, где девка! – процедил Мирон над ним, но волкодлак упорно отворачивал морду и не хотел отвечать. Однако все уже так устали, что у них вовсе не было желания бить и пытать оборотня, чтобы он показал, где его логово.

В это время лес осветили первые лучи восходящего солнца, и оборотень неистово задергался. В одночасье он начал обращаться в человека, и через пару минут стал обычным молодым парнем. Косоворотка и короткие штаны обвисли на его ставшем чуть меньше теле. На вид ему было не более тридцати лет, он был бледен и имел темные волосы и карие глаза. Лицо его сияло свежестью и красотой, а фигура силой. Сабуровы и Семен даже нахмурились, отмечая разительную разницу между зловещим мохнатым волкодлаком и весьма привлекательным мужиком. Правда, теперь его лицо было разбито у виска и на губе, где кровавые раны запеклись, но это совсем не портило его соблазнительного приятного облика.

Рядом появился вожак волков и, устремив на Мирона взор, протяжно провыл. Мирон, как и в прошлый раз, положил на его голову ладонь, и волк позволил ему считать свои мысли. В следующий миг младший Сабуров оскалился и приветливо кивнул волку:

– Вот спасибо тебе, братец. Век благодарны будем.

Волк повел их за собой к логову волкодлака, который, будучи в человеческом обличье, все так же упорно молчал, и молодые люди и Серый последовали за вожаком. Раненый оборотень не мог сам идти, и его связанного по очереди тащили на спине то Василий, то Мирон, то Семен. Путь до места оказался недалеким, и уже спустя четверть часа они достигли невысокого тонкого, срубленного из чахлых берез частокола. Облезлые головы волков, еще довольно свежие и более старые, и даже черепа украшали почти каждый березовый острый столб, и Семен тихо произнес:

– Теперь понятно, отчего волки считают его врагом…

– Да уж…– отозвался Василий.

Матерый вожак волков, который следовал впереди, уселся у частокола прямо под отрубленной головой своего мертвого собрата и громко завыл. Даже не считывая мысли лютого зверя, Мирон понял, чего хотел волк.

– Снять надобно головы да черепа, – сказал тихо Мирон, который в это время тянул на своем плече раненого оборотня. – Они наверняка утащат их в свое логово, чтобы проститься.

– Я сниму. И догоню вас! – тут же предложил Семен и, обратив взор на волкодлака, добавил: – И за этим послежу.

– Добро, – кивнул ему Василий. – А мы пойдем посмотрим, что там в логове у него. Вдруг опять какая нечисть лесная.

Глава XXVII. Логово

Волкодлака они оставили связанного у забора, под присмотром Семена. Отметив, что Бисеров начал проворно снимать головы мертвых зверей, а дюжина волков, которые последовали за ними к логову оборотня, начали утаскивать останки своих бывших собратьев в сторону леса, Сабуровы двинулись вокруг невысокого частокола, пытаясь найти вход.

Спустя четверть часа, прорубив мощный засов ворот, Мирон и Василий вышли на открытое пространство. Широкий двор с несколькими землянками, вырытыми прямо в земле, чуть возвышающимися над ее поверхностью и укрепленными бревнами, а также с колодцем на краю двора заставил их удивленно остановиться. Но самое странное удивительное впечатление произвели на Сабуровых полдюжины женщин, которые сновали вокруг кто с корытом, кто с ведром воды. Одна из девиц нянькала на руках младенца, а еще одна молодая баба вешала на длинные жерди, подпираемые невысокими столбами, постиранное белье. Во дворе сидел и некий мальчонка лет шести, который играл с ножиком у одной из землянок и, едва заметив Сабуровых, громко заголосил:

– Мамка! Мамка, там мужики чужие пожаловали!

После этих слов из некоторых землянок и из глубины маленького поселения, видимо, услышав крик мальчика, появились еще семь женщин, а также еще несколько ребятишек разного возраста, самому старшему не было и десяти.

– Думается мне, что это все девки, которых украл наш оборотень-жених, – заметил Василий, оглядывая всю честную компанию из дюжины женщин и восьмерых детей. – Только, видать, они здесь не чахнут, а целым табором живут.

– И впрямь, – кивнул Мирон, отмечая, что самой молодой девке на вид лет восемнадцать, а молодым бабам не более тридцати. Они все удивленно уставились на молодых людей, оставив свои дела. Младший Сабуров, пройдя на середину двора, громко произнес: – Эй вы, печальницы, оборотень теперь не угрожает вам. Мы его покалечили и сюда приволокли. Хотим мы знать, кто вы и откуда здесь взялись?

Жительницы логова оборотня вмиг окружили Сабуровых и наперебой стали говорить свои имена и в ответ расспрашивать, кто такие молодые люди, и как они очутились здесь, в забытом Богом месте. Уже через несколько минут разговора Мирон напряженно спросил:

– Скажите, сердешные, а девка, которую оборотень вчера привел, где она?

– В его землянке сидит, – выпалил тут же десятилетний мальчуган, по виду самый старший из детей. – С ней все хорошо. Она просто женкой тятеньки не хочет быть. Вот он ее и запер.

От откровенности мальчика Сабуровы немного оторопели, а одна из женщин дала оплеуху мальчишке, чтобы он замолчал.

– Вы за этой девицей пришли? – поняла женщина. – А то у нас отродясь здесь людей не было, кроме нас. Леса-то вокруг болотистые, никто пробраться не может.

– И где же землянка его? – спросил Мирон нетерпеливо.

– Жилище его самое первое у колодца, вон там, – указала другая красивая девушка, самая молодая.

Торопливо сорвавшись с места, Мирон устремился к указанному месту, оставив Василия далее говорить с молодыми бабами и девицами. Сбив с петель дверь землянки, Мирон влетел внутрь и, пытаясь притерпеться к полумраку жилища, осмотрелся. Убогое убранство состояло из одной широкой лавки, покрытой медвежьей шкурой, стола и небольшой печки.

– Я здесь! – раздался приятный голосок Людмилы откуда-то сбоку.

Мирон обернулся и увидел в углу землянки некое подобие большой клетки. Лишь отрытая дверь пропускала внутрь жилища свет, ибо окна были узкими, войлочными и открывались, видимо, только для выпуска дыма. В клетке на куче веток и соломы сидела Людмила и, схватившись руками за деревянные прутья решетки, сделанные из тонких стволов орешника, приникла всем телом к ограждению. Места в клетке хватало лишь для небольшого ложа из сена, на котором можно было спать, свернувшись калачиком.

– Людушка! – выпалил Мирон, бросаясь к ней и отмечая, что она так и одета в красное свадебное платье Насти, коса ее была распущена, и густые темные волосы покрывали плечи и спину. – Ты жива, слава Богу!

– Я думала, вы в жизнь не найдете меня в этом логове, – пролепетала она тихо. – Он так долго тащил меня через все эти болота…

– Да ты что, милая? – вымолвил Мирон, вглядываясь в ее яркие зеленые очи и улыбаясь. – Я да не найду? Рассмешила прямо.

Она смотрела на него таким благодарным и призывным взором, что Сабуров невольно смутился и опустил глаза. Выпрямившись, он начал осматривать и порывисто дергать прутья, пытаясь открыть клетку. Увидев сбоку большой замок, Мирон оценил его неприступность и, достав из-за спины короткий топорик, велел:

– К стене прижмись.

Спустя несколько минут, выломав решетку, он вызволил девушку из клетки. Только в этот момент он заметил разодранное платье на ее плече, а под ним кровавые раны, словно от жутких когтей.

– Ты ранена? – прохрипел он обеспокоенно. – Это он сделал?

Он бесцеремонно начал раздирать ткань платья на ее плече сильнее, чтобы увидеть, насколько глубоки порезы, и Людмила невольно отшатнулась от него.

– Мирон!

– Прости, – извиняющимся тоном пролепетал он, убрав руки с ее плеча и, уже заглядывая в ее глаза, спросил: – Позволь? – Она кивнула, и он, осторожно оторвав ткань по бокам ее хрупкого белого плеча, увидел три глубокие раны. Кровь в них уже немного запеклась, но они все еще оставались открытыми. А на щеке ее виднелся большой синяк. – Это зверюга сделал?

– Да, – кивнула она. – Я его обруч не хотела на шею надевать, – объяснила Людмила. – А потом еще и пыталась сбежать из землянки. Вот он и рассвирепел.

– Какой еще обруч?

– Ты тоже ранен, – произнесла озабоченно девушка, увидев, как с раны на его голове по виску течет кровь.

– Да царапина это, пройдет, – отмахнулся Мирон. – Про какой ты обруч говоришь?

– Тот, который у оборотня на шее. Золотой. Он от Чаши. Обруч в основание, что нам надобно.

– Не видел я ничего у него на шее, – заметил, нахмурившись, Мирон.

– Он в виде тонкой плоской цепи. И видно его, только когда он человеком обращается. Под звериной шерстью его не различить. Обруч этот, видимо, приворотный. Оборотень сказал, как только наденет мне его на шею, я вмиг полюблю его. А я ни в какую не сдавалась. Вот он со злости и запер меня в клетке.

– Вообще не пойму, зачем ты-то ему? Он ведь Настасью Бисерову хотел.

– Он сначала рассердился, как увидал, что я не она. А потом, приглядевшись, сказал, что я даже краше.

– Ясно, – мрачно процедил Сабуров, обхватывая ее за талию и придерживая. – Пойдем, милая, промоешь рану у колодца, а позже Василий зашьет тебя. А то рубцы страшные будут. – Бросив еще раз взгляд на три глубокие раны на плече девушки и синяк на ее лице, он сжал кулак и тихо прохрипел: – И что за зверюга? Только бы баб бить. Пойдем.

Оставив Людмилу около колодца умываться, Мирон подошел к Василию и женщинам с детьми и услышал последние слова брата:

– Отчего же вы не сбежали?

– Так любим мы его, он наш муж, – объяснила одна из девиц. – Да и болота вокруг, куда бежать? А у нас детишки малые. Лешие дальше частокола не пускают.

– Любите? – опешил Василий.

– Он нам обруч заветный надевал и венчал нас как в церкви, – ответила другая.

– Что за глупость? – нахмурился Василий, не понимая, как можно любить оборотня. Мирон, приникнув к брату, на ухо прошептал:

– Привораживал он их.

Все женщины говорили об одном, что когда-то давно или недавно их украл оборотень, который днем становился обычным мужиком, и довольно красивым, и вынуждал их жить здесь рядом с ним. Сначала они не хотели, но оборотень надевал им на шею некий золотой обруч, и они тут же влюблялись в него. Они по собственной воле оставались жить с ним, рожали от него детей.

Они так и жили всем большим табором здесь, в глуши, охраняемые лешими и лисами, вместе с детьми в шести землянках, и почти ни в чем не нуждались. Колодец с водой рядом с первой землянкой и небольшой родник, который находился в тридцати шагах отсюда, обеспечивали их водой. Довольно большой огород был разбит рядом с жилищами, а оборотень ежедневно ходил на охоту, принося мясо на все свое семейство. Мало того, чуть ли не каждую ночь, по словам невольниц, волкодлак, которого все женщины поголовно называли мужем, наведывался в людские поселения. Он воровал там рожь, гречу и другие злаки, а также кур и одежду для обитающих в его логове женщин и детей. Одна из баб рассказала, что у них даже была одно время корова, которая давала много молока.

Ежедневно оборотень выбирал одну из женщин для своих утех, и каждая была рада ему угодить, потому что считала оборотня самым красивым из мужчин. Они все были дико влюблены в своего покровителя и даже не помышляли о бегстве. Слушая девок и баб, Сабуровы хмурились, понимая, что хитрый и наглый оборотень устроил в своем логове целый гарем с помощью некоего волшебного венца и наслаждался покорностью своих невольниц. Мало того, молодые люди насчитали восемь детей, отцом которых явно был волкодлак. Ибо у всех трех девочек – семи, пяти и трех лет – виднелись хвосты, которые высовывались в прорезь на их сарафанах. В остальном малышки казались обычными и более признаков оборотня не имели. А мальчики разного возраста, которых было пятеро, вообще не отличались от обычных детей.

Мгновенно сложив всю картину происходящего, Мирон направился в сторону ворот, чтобы помочь Семену и осмотреть оборотня. Но Бисеров уже сам, волоча волкодлака, зашел в ворота и бесцеремонно кинул его на траву. Мирон приблизился к Семену и приветливо спросил:

– Что, все головы с частокола уже снял?

– Да все. Волки их все утащили в три ходки, – кивнул Семен.

– Благодарствую, – похлопал Сабуров Семена по плечу.

Рядом раздались стенания и крики одной из девок:

– Возлюбленный ты наш!

Бабы и девки, увидев связанного оборотня, в обличье мужика, немедля окружили его.

– Что вы с ним сделали?! – причитали они, осматривая кровавые раны оборотня.

– А ну отошли все от него, – властно гаркнул Мирон, и женщины испуганно замолчали и попятились от волкодлака. Быстро приблизившись к оборотню, Сабуров дернул ворот его окровавленной косоворотки. Действительно на шее волкодлака сияла тонкая плоская с палец толщиной золотая цепь. Не задумываясь, Мирон сделал то, что подсказала ему чуть ранее Людмила. Он одним движением сорвал цепь с шеи оборотня.

– Не тронь! – захрипел оборотень.

– Все! Больше девиц неволить не будешь, зверина, – отрезал Мирон и, сжав тонкую золотую цепь в кулаке, хмуро добавил, чтобы слышал только оборотень: – Теперь я посмотрю, кто тебя без нее любить будет.

Злобно оскалившись, мужик-оборотень плюнул в Мирона и прохрипел:

– Сгинь, людина!

– Семенушка, брат, – обратился Мирон, устремив взор на Бисерова. – Сделай одолжение – уволоки этого бешеного в первую землянку, вон там у колодца. Да свяжи потуже, чтобы не сбежал. А то эти влюбленные бабы еще освободят его.

Едва Семен направился с оборотнем в землянке, как Мирон обернулся к бабам и грозно посмотрел на них.

– А теперь сюда смотрите, глупые, – он вытянул вперед руку, в которой держал золотой плоский обруч от Чаши. – Этот заветный обруч, которым вас оборотень венчал? Так? – Бабы и девки молчали, как-то испуганно глядя на младшего Сабурова и поджав губы. – Так вот. Именно этим обручем он околдовывал и привораживал вас к себе. Ибо кто цепь сию на шею наденет, у того глаза застилаются любовным дурманом, и может он и самого черта полюбить! И нынче думайте сами. Здесь с этим зверюгой оставаться или с нами обратно к людям пойдете? Кто захочет, всех заберем. А кто останется здесь, в логове, тому Бог судья.

Все бабы так молча и смотрели на него, явно переваривая его слова, как вдруг одна из девочек, дернув Василия за рукав, тихо пролепетала:

– А вы нашего тятеньку убьете? И нас к себе заберете?

Опешив от слов девочки, Василий не успел ей ответить, как несколько баб дико заголосили:

– Волки! Волки!

Глава XXVIII. Тропа

В испуге несколько девок и ребятишек побежали к землянкам, а остальные испуганно попятились. Действительно во двор вбежали четыре волка, во главе с вожаком. Звери не стали приближаться, а уселись на поляне у ворот на задние лапы, словно ожидая, когда к ним подойдут.

– Чего раскудахтались? – обернулся к бабам Мирон, пряча ценный золотой обруч в потайной карман короткого темного кафтана. – Это друзья наши. Не тронут они вас.

Подойдя к вожаку, Мирон приветливо спросил:

– Вам что-то еще нужно?

Волк поднялся и, приблизившись к Сабурову, протяжно взвыл, а потом поднял голову к молодому человеку, умными серыми глазами смотря чуть выше головы человека. Прямым взором в глаза волки смотрели только противнику или врагу. Оттого Мирон понял с полуслова, как поступить, и быстро положил руку к зверю на голову. Уже через минуту, считав добросердечные мысли вожака, он повернулся к приблизившемуся Василию и промямлил поражено:

– Волки хотят провести нас обратно через болота заветной тропой, где более безопасно. Они благодарны нам за то, что мы помогли упокоить души их погибших братьев.

– Вот чудеса, – тихо произнес Василий.

– Воистину, – кивнул Мирон и, присев на корточки перед волком и так же смотря поверх его головы, сказал: – Мы рады помощи. Ты воистину наш брат…

Волк, поняв человека, поднял голову и протяжно взвыл. Его вой подхватили три других волка, сидящих рядом.

Поднявшись на ноги, Мирон направился к женщинам и, обведя всех внимательным взглядом, громко спросил:

– Так, девицы и бабы, кто с нами в Тулу обратно пойдет? Или все здесь останетесь?

Повисло долгое молчание. Но через минуту одна из молодых баб, к ноге которой боязливо прижималась девочка лет четырех, порывисто воскликнула:

– Мы пойдем с вами, но только с дитями.

– Хорошо, – кивнул Мирон. – Можно и с ребятишками.

– И в самом деле не оставлять же малых здесь, с их диким отцом, – заметил Василий задумчиво.

– Мы к людям хотим, – добавила другая девушка. – Уже замучились мы здесь. Кроме леших и зверья лесного, никого нет. А я родителей уже два года не видела. Мы с дочуркой с вами идем.

– И мы с сыночкой с вами, – подхватила другая баба. – А то, что же ему тоже зверьем становиться? Да по ночам в облике волчьем по лесам скакать? Нет, не хочу я этого.

– Всех возьмем, – приободрил их Василий. – Не переживайте. Всех обратно к людям сведем.

– Только как мы через болота пройдем? – забеспокоилась одна из девиц. – Нам не пройти небось?

– Пройдем! – ответил Василий. – Вы, бабоньки, собирайтесь быстрее. Через час выходим. Волки нас ждут. А я пока шесты для всех пойду делать.

Мирон же направился к землянке, желая переговорить с оборотнем. Увидев на лавке у одной из землянок Людмилу, он подошел, отмечая, что ее плечо перевязано, а на плечах красуется цветной платок.

– С тобой все хорошо, Людмила? – заботливо спросил он.

– Да. Бабы чистыми тряпками меня перевязали да морковью накормили. Вот еще и платок дали, чтобы не мерзла.

– Ты пока сиди, отдыхай. Скоро домой пойдем.

Невольно он увидел, как одна из баб у соседней землянки развешивает сохнуть постиранное белье. Не удержавшись, Сабуров подошел к ней и спросил:

– А ты разве не идешь со всеми?

– Да куда уж мне идти? – поинтересовалась рыжеволосая баба с приятным лицом.

– Назад, к людям. Или тебе по сердцу здесь жить?

– Мне уж четвертый десяток. Там я точно никому из мужиков не нужна буду. А здесь хоть с ним останусь. Деток-то у меня нет. А я здесь уже более десяти лет. Привыкла…

– Ну, как знаешь, сердешная, – ответил, пожав плечами, Мирон.

Войдя в полутемную землянку, в которой Семен уже зажег лучину, Сабуров отметил, что Семен привязал оборотня как раз в той клетке, в которой ранее сидела Людмила. Семен устало сидел напротив на лавке и, откинувшись на стену, дремал. Увидев Мирона, Бисеров встрепенулся и заметил:

– Я Людмилу вашу видел, она вроде ранена.

– Да все хорошо с ней будет. Василий подлечит ее, – вздохнул Мирон, улыбнувшись Бисерову. Приблизившись к оборотню, который сидел в углу, связанный в клетке, Сабуров грозно сказал: – Я хочу договориться с тобой, зверина.

Оборотень злобно взглянул на него и тут же отвел взор в сторону, морщась. Мирон видел, что его раны на ноге и плече все еще чуть кровоточат. И ему нужна была перевязка. Но Сабуров не собирался помогать волкодлаку, пока не добьется от него обещания. Оборотень так и молчал, и Сабуров хмуро вперил в него взор и продолжал:

– Мы с бабами и детьми уходим. Они все хотят идти.

Боясь реакции оборотня на это заявление, Мирон удивленно отметил, как на лице оборотня мелькнула ехидная ухмылка.

– Пущай идут. Итак, ноют постоянно. Надоели уже, – процедил как можно безразличнее волкодлак. Но Мирону показалась неискренней бравада оборотня.

– Обещай, что не будешь преследовать нас со своим зверьем.

Оборотень молчал. А Сабуров настойчиво продолжал:

– И девок более красть не будешь. Клянись. Иначе придется убить тебя. Обещал я посадским шкуру твою принести…

– Девок мне точно более не надобно, – огрызнулся как-то обреченно волкодлак, сверкая на Мирона черными глазами. – Они меня любить не будут без обруча. А неволить я их и заставлять не буду.

– И что твой ответ?

– Не буду никого красть и дам вам уйти спокойно, – глухо ответил оборотень, опуская голову после минутного молчания.

– Добро, – кивнул Мирон. – Но если соврешь…

– Клянусь, что не трону более никого! – жутко огрызнулся волкодлак.

– Ладно, поверю. Твое слово против моего, что жизнь тебе сохраню.

Послышался скрип двери, и в землянку вошла рыжеволосая баба, которая ранее вешала белье. Мирон удивленно поднял на нее глаза, и она решительно спросила:

– Могу я раны его промыть?

– Мой, – кивнул Мирон. Он отошел от клетки и устало уселся рядом с Семеном. – Но веревки не смей резать. Когда мы уйдем из логова, тогда и распутаешь его, – велел он рыжей бабе. Она понятливо кивнула.

– А тебя, Фекла, что, не берут с собой? – спросил через зубы волкодлак бабу, которая подошла к нему.

– Я сама не хочу.

– Правда? – опешил оборотень, явно пораженный ее ответом. Волкодлака съедала горечь оттого, что, как только с него сняли заветный обруч и чары разрушились, все девицы и бабы сразу же предали его и решились уходить к людям. Это травило его душу, и поступок Феклы поразил его до глубины души и он тихо промямлил, прося: – Ты, Феклушка, сначала ногу промой, болит жутко.

Нежность в голосе оборотня в мужском обличье удивила Мирона и Семена, и они внимательно уставились на молодую бабу, которая начала осторожно отрывать разодранную штанину на ноге волкодлака.

– Бегать теперь ты вряд ли сможешь, ударил-то я как следует, – заметил тихо Мирон. Но волкодлак даже не обернулся. Зверь упорно смотрел в одну точку перед собой, всем видом показывая недовольство происходящим. Он явно не был сломлен. – Может, через полгода и сможешь ходить, но хромый.

– Последний он из рода оборотней, – заявила вдруг Фекла, повернувшись к молодым людям. – Последний лесной царь чащи этой. Когда-то давно много их было тут. Но людины всех поубивали…

– Ясно, – кивнул Мирон.

Оставшись в землянке, Мирон и Семен решили обождать здесь, пока не соберется весь табор баб с детьми. В жилище оборотня было тихо, сухо, и молодые люди устало оперлись спинами о стену, отдыхали от тяжелой битвы, заодно присматривая за волкодлаком.

Через некоторое время, когда Фекла вышла на улицу поменять окровавленную воду, Мирон, воспользовавшись моментом, пока не было бабы, спросил:

– Скажи, оборотень…

– Меня Тарун зовут, – тихо представился волкодлак, хмуро взглянув на него. В глазах его Сабуров увидел нечто похожее на величавость и достоинство. Именно в этот миг Мирон отчетливо осознал, что слово, данное чуть ранее ему Таруном, оборотень не нарушит. И девок красть более не будет и даст им беспрепятственно уйти.

– Тарун, – вымолвил Мирон. – Одного не пойму, зачем ты волков-то убивал? И такую лютую ненависть у них вызвал, раз они против тебя с нами в бой пошли?

– Вторая сущность моя – волчья сущность! – ответил порывисто Тарун. – Ненавистна она мне еще с детства. Если бы не она, я бы обычной людиной был и жил бы как человек. Пусть эта волчья свора сгинет!

– Хм, странный ты, – отозвался Семен, сидящий на лавке рядом с Мироном. – Они волками родились, мы людьми, ты оборотнем-людиной. Все мы Богом здесь, на земле, на свое место поставлены. Знать, доля у нас такая, у всех своя. Отчего же ненавидеть кого-то?

– Не понять вам, – проронил трагично Тарун. И Мирон в который раз отметил, что волкодлак в облике человека был видным и красивым парнем, с яркими темными глазами. Только рука его левая так и осталась обросшей шерстью. Тарун прищурился и глухо добавил: – Не понять вам, как зазнобушка, которая всю душу сожгла, совсем не любит. А не любит потому, что ты по ночам в зверя превращаешься. А если человеком был, мог бы с ней рядом быть…

Сабуров задумался, понимая, что здесь замешана какая-то давняя любовная история, которая явно вызывала в душе Таруна болезненные воспоминания. Отчего-то Мирон вдруг осознал одну истину, что все то, что творил последние двенадцать лет оборотень, утаскивая девиц и с помощью заветного обруча насильно заставляя их любить себя, было связано именно с этой единственной девицей, которая когда-то отказала ему.

Тарун тяжко вздохнул, словно им завладели давние неприятные воспоминания, а Мирон, не выдержав, спросил:

– Скажи, отчего ты ту девицу не выкрал, как остальных? Если бы она была здесь, с тобой, тогда, может, и других бы не стал трогать?

Мгновенно оборотень вперил в Мирона свой пораженный взор, понимая, что Сабуров точно распознал все сердечные чаяния и тайны его души.

– Ты прав, – тихо вымолвил Тарун. – Если бы она, Янушка, со мной была, не надобно мне было бы никого другого. А едва я увидел ее с женихом… то убил их обоих. Убил… И с тех пор нету мне покоя…

Спустя два часа весь небольшой отряд, состоящий их трех молодых людей и двух десятков женщин и детей, последовал за волками. Вожак и еще один волк шествовали впереди, через лесные тропы, а еще два зверя замыкали шествие. Они шли долго, около четырех часов. И Мирон понимал, что волки, видимо, огибают самые жуткие топи и вязкие трясины. Молодой человек постоянно окликал последних баб и иногда ходил в конец растянувшегося по лесу отряда, проверяя, чтобы никто не отстал. Но все шли проворно, упорно и по порядку. Двух самых малых детей – девочку трех лет и грудного мальчика – несли на руках по очереди, то матери, то Мирон, то Василий. Они следовали узкой тропой за волками, которые показывали им путь так долго, что солнце уже встало в зенит, когда они проделали лишь половину пути.

Через некоторое время дорога стала совсем жуткой, они шли по узкой, сделанной из мха и коряг бобровой тропе. И этот мост был до того узким, что Мирон, который двигался в середине отряда, постоянно оборачиваясь и окидывая взором всех идущих до самой последней бабы, начал то и дело кричать:

– Идите только по тропе. В бок не ступайте! Провалитесь насмерть!

Все бабы и девки понятливо кивали и следовали четко друг за другом, следя и управляя детьми. Однако через некоторое время раздался испуганный крик одной из женщин. Шестилетняя девочка ступила на ложную болотную кочку, которая стремительно ушла под детскими ногами в грязную воду, и малышка оказалась в неглубокой трясине, всего лишь в шаге от бобровой дороги. Мать, шедшая следом, не успела удержать ее. Молодая женщина дико закричала, прося о помощи, наклонившись и пытаясь вытащить девочку, которая, потеряв свою палку, барахталась в мутной жиже рядом, увязнув по грудь. Устремившись на крики женщины, Мирон громко прохрипел приказ:

– Стоять! Всем на месте стоять!

Длинная цепочка испуганных путников остановилась, а Мирон, слыша истерику молодой бабы, стремглав направился назад, опираясь на палку и быстро перепрыгивая на пустые участки травяной дороги, между девками, детьми и бабами. Когда он приблизился, мать, кинув девочке свою палку, за которую держалась малышка, пыталась вытянуть ее из тянущего на дно ила, но у нее не хватало сил.

Отпихнув бабу, молодой человек упер свою палку в болотную жижу и, стремительно наклонившись, схватил девочку за запястья и со всей мочи дернул. Малышка прямо взмыла вверх, и уже через мгновение Сабуров поставил ее рядом с матерью на узкий бобровый мост. Баба тут же придержала дочь руками, чтобы та вновь не свалилась. Малышка вцепилась в ногу матери, и та в ответ, боясь даже двинуться, наклонилась над нею и запричитала.

– Все! Кончайте вой! – хмуро произнес Мирон. Вожак волков также остановился и терпеливо ждал, смотря в их сторону. Молодая баба замолчала и, целуя девочку в светлую макушку, начала торопливо переодевать ее в сухую одежду, которая лежала в ее заплечной котомке. Спустя пять минут Мирон скомандовал: – Все! Теперь можно идти!

Только спустя четыре часа после выхода отряда из логова оборотня, волки наконец вывели их из заболоченного опасного леса. Именно здесь, на небольшой сухой поляне, после которой простирался березовый лес, молодые люди распрощались с волками. Присев на корточки перед вожаком, Мирон, смотря поверх его мохнатой головы, тихо сказал:

– Мы благодарны вам, серые братья, за все. Если когда-нибудь вам понадобится помощь от нас, от людей, приходите… мы отдадим вам долг с лихвой…

На это заявление Сабурова волк протяжно взвыл, и уже спустя минуту четверка диких зверей скрылась в лесу.

Решено было сделать привал на час, чтобы немного отдохнуть после длительного напряженного пути. Хотя до Тулы оставалось несколько часов пути, дети сильно устали и оттого не могли без отдыха идти дальше. Рассевшись все вместе на зеленой лужайке, женщины достали из своих котомок съестные припасы и накормили всех пирогами с луком, блинами, морковью и вареной свеклой. Грудной годовалый малыш и трехлетняя девочка засопели у груди молодых женщин, наевшись молока.

Сабуровы и Семен в это время разожгли костер, чтобы кто промочил ноги, мог немного обсушиться. Людмила как раз сидела у огня, смотря на языки пламени и о чем-то размышляя. Василий осторожно положил ей руку на локоть и, наклонившись, вымолвил:

– Мирон сказал, зашить твою рану надобно. Пойдем в сторонку.

– А у тебя есть чем зашить? – удивилась девушка, поднимая на него удивленный взор.

– У меня всегда игла есть в котомке, да нити шелковые, – кивнул Василий. – А вдруг Мирона придется шить? Он у нас любитель попадать во всякие передряги. Ты иди пока вон туда, за орешник, да плечо свое открой. А я иглу над огнем прокалю и приду к тебе.

Понятливо кивнув, Людмила направилась в орешник и присела на сваленное дерево. Она сняла с плеч платок и спустила с плеча алое, чуть оборванное по горловине платье, вытянув руку. Проворно развязав тонкую повязку, наложенную одной из девиц, жен оборотня, еще с утра, девушка осмотрела рваные края глубокой раны. Крови почти не было, но она выглядела жутковато. Заслышав шаги за спиной, девушка обернулась и приветливо улыбнулась, думая, что это Василий. Но около нее оказался Мирон, и Людмила испуганно воззрилась на него, не понимая, зачем он пришел.

– Василий уж сильно больно шьет. А я могу облегчить боль, – объяснил свое появление молодой человек, усаживаясь рядом с ней на сваленный круглый ствол дерева.

Не успел он договорить, как Василий с иглой в чистых мокрых руках, подошел к ним и сказал:

– А и ты тут? Вот и хорошо. Людмила, ты немного отклонись и на Мирона облокотись, раз уж он здесь околачивается.

– Я помочь пришел, – набычился младший Сабуров.

– Вот я и говорю, что не зря пришел. Наклоняйся на него, мне так удобнее будет.

– Хорошо, – кивнула она, боязливо смотря на довольно большую иглу в руке старшего Сабурова.

Послушно Людмила чуть прилегла спиной на Мирона. Молодой человек осторожно придержал ее одной рукой за талию, а вторую ладонь положил на ее темечко. Василий наклонился над Людмилой и велел:

– Ты, сестрица, глаза прикрой, не смотри.

Отрицательно покачав головой, девушка не закрыла глаз, ощущая, как от рук младшего Сабурова ей стало невероятно тепло и спокойно. Над ее ухом Мирон глухо вымолвил:

– Не бойся, милая. Я так сделаю, что ты ничего и не почувствуешь…

И впрямь, Мирон быстро сконцентрировал энергию в своей ладони на голове девушки и начал мощно давить на ее темечко успокаивающим полем. Людмила тотчас ощутила небывалую легкость во всем теле, почти не чувствуя, как Василий втиснул острую иглу в ее плечо. Мирон продолжал воздействовать на сознание девушки, вводя ее в морок, чтобы она не чувствовала боли. И она действительно смотрела на умелую проворную руку Василия, который делал осторожные уверенные стежки по ее белой плоти, вгоняя в тонкую кожу плеча иглу. Под воздействием энергии Сабурова Людмила расслабилась и невольно положила голову на плечо Мирона, почти не ощущая боли.

Она нечаянно встретилась с его серебристым взором и благодарно посмотрела Мирону прямо в глаза, понимая, что именно он избавлял ее от муки. Младший же Сабуров мгновенно смутился под зеленым взглядом монахини, но все же продолжал смотреть Людмиле прямо в глаза, чтобы не прервать действие морока. Он взирал в лицо девушки и ощущал, что все его чувства и мысли сосредоточены лишь на ней одной. Он яростно жаждал облегчить ее страдания во время того, как Василий зашивал ее раны, и это ему удавалось. Когда же Василий вывел последний раз иглу из ее плеча, стянув края разорванной раны. Людмила вдруг прикрыла зеленые очи и ушла из сознания, восстанавливая силы. Уже спустя некоторое время, придя в себя, девушка ощутила, как на ее рану Василий накладывает зеленый лист и снова перевязывает ее тряпками. Чувствуя, что она все еще лежит на плече Мирона, Людмила проворно выпрямилась и тихо поблагодарила Сабуровых.

Ей было не по себе, так как уже очень давно она не видела рядом людей, которые бы не просто заботились о ней, а оберегали и жалели бы ее. В своем много чего повидавшем и охладевшем от страданий сердце девушка давно привыкла ощущать безразличие окружающих людей. За долгие годы она научилась выживать в этом безжалостном суровом мире одна, не рассчитывая на чью-либо помощь и понимание. И теперь доброе и по-братски душевное отношение к ней Сабуровых задевало ее до глубины души. Людмила чувствовала, что ее давно закованное в лед сердце тает, а ее мысли находятся сейчас в хаосе. Но у нее была цель, от которой она не могла отступить…

Глава XXIX. Острог

Только около трех часов пополудни, преодолев густые лесные чащи, Сабуровы, Семен Бисеров, Людмила и дюжина бывших невольниц оборотня с детьми выбрались из леса и вошли в Тулу через Ильинские ворота, закрывающие западную часть острога. Грязные, уставшие и голодные они брели по Ильинской улице, направляясь к дому Бисеровых. Семен любезно предложил всем немного передохнуть у него, а потом обещался отвести всех девиц и молодых баб по их дворам в посаде и близлежащим слободам. Однако у первых же изб путников заметила какая-то баба, которая, всплеснув руками и, видимо, зная, что Семен Бисеров с приезжими молодыми людьми ходил в лес искать след оборотня, тут же припустила за ними и, все разведав у первой же девицы, кто они такие и откуда, бегом побежала по улице, горланя и рассказывая о том, что все пропавшие за двенадцать лет девицы живы и вернулись обратно.

Слухи стремительно охватили небольшой острог и окружающие слободы, и к тому времени, когда отряд достиг Крапивенской улицы, около ворот Бисеровых собралось множество народу, люди с удивлением взирали на живых девиц, да еще и с детьми. Уже спустя полчаса на двор Бисеровых подоспели последние из двух дюжин родственников украденных оборотнем девиц, кто с посевного поля, кто из купеческой лавки или с рынка, кто из дома. Все отцы, матери или сестры с братьями обнимали живых девушек и были рады их возвращению. Бывшие же пленницы оборотня неуверенно рассказывали о своей жизни за последние годы, боязливо показывая своих детей и опасаясь реакции окружающих. Именно это и произошло. Василий, выйдя на центр двора, произнес:

– Оборотень, который крал и утаскивал в свое логово девиц, теперь не страшен. Он немощен и дал слово более не беспокоить вас. И девицы отныне могут жить спокойно.

А на его слова один из мужиков уже в возрасте, обнимая светловолосую полногрудую девицу лет двадцати, видимо, свою дочь и гладя ее по голове, сказал:

– Благодарствуем вам, молодцы, что девок наших вернули. – Но как-то недовольно зыркая на трехлетнюю малышку, которая жалась к ноге девицы, а особенно на раздражающий его волчий хвост девочки, хмуро добавил: – Но только семени оборотня нам не надобно! Пусть отец детей себе обратно на болото забирает.

Охнув от страшных слов отца, светловолосая девица отстранилась от мужика и выпалила:

– Как же, тятенька? Что ж вы говорите? Неужто я Верушку должна в лес отвести обратно? Нет, не отдам я ее!

Порывисто отпрянув от отца, девица подхватила на руки трехлетнюю заплакавшую малышку со светлыми волосами и испуганно посмотрела на отца с матерью, которые недовольно глядели на нее.

– Ты посмотри, доченька, у нее же хвост собачий! – зло заметил отец девицы. – Нас же люди засмеют! Мы твою приблудную в жизнь замуж не выдадим!

Мужику вдруг завторили и другие родственники молодых баб с детьми, говоря о том, что, если у девочек были хотя бы только хвосты, то мальчики, по словам женщин – бывших пленниц, превращались по ночам, как и их отец, в оборотней – волков.

К такому повороту событий Сабуровы оказались не готовы. Они видели, как горожане и поселяне сторонятся детей оборотня, считая их исчадиями ада. Один из мальчиков лет восьми даже спрятал свою руку за спину, ибо несколько пальцев, покрытых шерстью и с когтями , явно вызывали ужас у окружающих взрослых. Спасенные молодые женщины, матери детишек, как-то печально молчаливо стояли, слушая все нелицеприятные реплики людей в сторону своих чад. Все-таки там, на болоте, в логове у оборотня, окруженные лесным зверьем, они казались друг другу вполне нормальными, хотя немного необычными. Но нынче они как будто окунулись в жестокую действительность, где люди не собирались воспринимать спокойно хвосты у девочек и звериную ночную сущность у мальчуганов.

Отметив, как расстроены молодые бабы, на глазах которых появились слезы, и как они теперь словно боятся подойти к своим детям, Мирон помрачнел, лихорадочно размышляя, как разрешить эту роковую ситуацию. Дети, чувствуя ненависть окружающих взрослых, как прокаженные, сжались в кружок, опасаясь гнева поселян.

– Но ведь это дети ваших девок, – заявил Мирон мрачно. – А значит, и ваши внуки!

– Не надобны нам эти нечистые! – прокричал еще один мужик. – Че это у девки хвост волчий! Куда это годно?! А парни вообще зверье!

– Пусть эти дети на болото идут! И оборотень о них печется! – выкрикнула одна из баб.

– Да что ж вы такие-то! – воскликнул Василий в сердцах.

Поселяне начали возбужденно обсуждать, как следует поступить с детьми, размахивая руками и пытаясь настоять на своем.

Невольно в шум разговоров ворвался громкий гул колокола, забившего в набат. Только спустя время несколько дюжин поселян, прибывших на двор Бисеровых быстро, вывалили на улицу с широкого двора, пытаясь понять, отчего все три церкви Тулы громко трезвонят колоколами в набат. В те далекие времена колокола часто извещали о грозившей опасности. Протяжный звон – набат не прекращался и гулко раздавался над всеми домами и дворами острога, порождая страхи в головах жителей. В скором времени на пыльной улице, увидев скопление людей, остановился некий юноша лет шестнадцати, на рыжем коне, и, видимо, заметив кого-то знакомого в толпе, громко выпалил:

– Батя! Воевода меня в Коломну послал. Царя известить. Крымцы с янычарами турецкими многотысячным войском сюда идут. Они уже Лукино разорили да разграбили, а теперь сюда быстрым ходом движутся. Через четыре часа будут. Воевода велел по посадам и слободам сообщить, что кто через три часа в кремль не придет, пусть по лесам хоронится. Закроют все ворота в крепости-то, на осаду.

Парень, стегая коня, стремглав поскакал далее.

– О Боженьки! – завопила истерично одна из баб.

Глазеющие на вернувшихся девок бабы дико заголосили и кинулись к своим домам, клича детей, бегающих по улице. Мужики тоже жутко засуетились, словно позабыв свои недовольства, про детей оборотня и проворно поспешили по своим дворам.

Многие жители, мужики и парни, не призванные в третий Казанский поход царя, а также бабы нынче работали в полях, где не было слышно колоколов. Тотчас были снаряжены несколько дюжин проворных пареньков лет девяти-десяти, которые поспешили предупредить по окрестным деревням и полям о грозившей опасности. Поселяне и слободские поспешно собирали провиант, лошадей и детей и направлялись под укрытие кремлевских стен. Дети оборотня тут же стали почти своими и с девицами, приведенными с болота, и родными без промедления направились по домам, чтобы уже позже, когда смертельная опасность минует, разрешить эту щекотливую трудную задачу о детях.

Во дворе Бисеровых появился услышавший набат Михаил, примчавшийся с сенокоса с косой на плече. Увидев Семена и Сабуровых живых и невредимых, он высказал радостное удивление и немедля закричал снующей по двору Насте, которая пыталась сложить на небольшую телегу мешки со снедью:

– Настасья! Собирайтесь быстрее. Я через час приду за вами, отвезу за красные стены. Я пока за матерью сбегаю!

– Иди, Михаил, мы сами управимся, – сказал Семен, проворно запрягая лошадь в телегу.

– Хорошо, тогда я за своими, да еще тетку Ильиничну с детками по дороге захвачу, – крикнул Михаил и уже выскочил со двора Бисеровых, устремившись по шумящей улице вверх.

Свадьбу Настя и Михаил так и не справили. Игнатий Гаврилович потребовал дождаться возвращения с болот Семена, а сейчас уже не до того было. Настя с матерью бегали из дома во двор, торопливо собирая съестные припасы, уже наготовленные впрок на зиму. Они то и дело причитали, что до сих пор не вернулся от кузнеца хозяин семейства, который ушел подковать вторую лошадь. Дед Гаврила, как и обычно, спокойно сидел на завалинке и то и дело подшучивал над ними:

– Ты, Алефтина, быстрее суетись, а то ворота кремля закроют.

Алефтина Бисерова пропустила мимо ушей слова свекра, и он хмыкнул, принявшись уже за Настю:

– Да, девка, отпустили на две недели твоего Михаила со службы, чтобы женился, а он и не успел. А теперь неясно, возьмет ли кто тебя замуж-то после?

– Что вы, дедушка, говорите такое? – тут же отозвалась Настя. – Вот крымцев прогоним и свадьбу справим.

– Ага. Ежели только твой жених голову не сложит нынче, а тебя в рабыни нечистые не заберут. А коли убьют из родных кого, так вообще траур на полгода будет. Какая ж свадьба?

Из избы вышла Людмила, уже переодевшись в свой обычный черный подрясник и штаны с сапогами. Плащ на ее плечах был распахнут. Она начала помогать женщинам.

Видя суматоху и страх окружающих горожан, Василий обратился к Мирону:

– О чем, братец, задумался?

– Идти надо к воеводе Темкину в помощь, думаю, – ответил Мирон, даже не задумавшись. – Раз уж тут оказались, то и бить крымцев будем тут. Что от судьбы бегать? Если суждено, здесь погибнем, а ежели нет, героями будем…

– Ты прав, братец, – подхватил Василий и, обернувшись к Людмиле, огласил:

– Мы к воеводе Григорию Тимкину в войско идем, чтобы помочь с крымцами. Ты с нами ступай, в кремле укроешься и дожидаться будешь, пока не разобьем нечистых.

Людмила как-то странно и подозрительно взглянула на них и, быстро приблизившись, тихо вымолвила:

– Но паренек вещал – орды крымской несколько тысяч. А в гарнизоне тульском, наверное, не более двух сотен солдат стоит. Да и по посадам мужиков вряд ли наберется более двухсот. Все в войске царском теперь, вы же знаете. Не выстоять вам.

– Кто это сказал? Ты? – спросил Василий вызывающе. – Ты не обижайся, сестрица, но думаешь ты как девица. А нам виднее.

– Тысячи янычар в осаде – это много. Но в обороне даже с сотней бойцов держаться можно. Если умеючи, – подхватил Мирон и добавил уже почти ласково: – Ты, Людмила, не спорь, едем в кремль, а дальше видно будет.

– Дело ваше. Я лишь свои думы высказала, – пролепетала девушка. – Если хотите, помогайте городу, я с вами рядом встану.

– Неужто тебе невдомек, – заметил мрачно Мирон. – Что после Тулы у этой орды крымской прямая дорога на Москву откроется. А это уже пострашнее будет…

– Да. Там наши матушка и сестрицы, – добавил Василий.

– Я тоже под начало воеводы встану, – отозвался Семен, слыша напряженный разговор молодых людей. Он только вышел во двор, облаченный в коричневый кафтан и с оружием на перевязи. – Я ведь должен был сейчас в походе на Казань в войске царя быть. Да ранили меня еще зимой сильно. Оттого теперь дома лечился. А через месяц мне снова в полк приказано прибыть, а нынче хоть за родную землю побьюсь.

– Опять вместе повоюем, – кивнул Мирон.

А колокола церквей все били и били в набат, не прекращая и извещая округу о грозившей смертельной опасности…

Глава XXX. Кремль

Тульский кремль, выстроенный еще в начале века в 1520 году, возвышался на берегах реки Упы и являлся самым укрепленным сооружением в округе. Возведенный из белых каменных плит известняка и обожженного кирпича, на десяти аршинном фундаменте, с девятью высокими башнями с четырьмя воротами, стенами высотой в семнадцать аршин, длиной почти в версту по кругу, он являл собой неприступную средневековую крепость с окнами-бойницами, тайными ходами и деревянными переходами на высоких стенах, где могло разместиться до нескольких тысяч воинов.

Уже около двух часов через Ивановские, Пятницкие и Одоевские ворота Тульского кремля за каменные красные стены переправлялись многочисленные горожане, поселяне и даже жители дальних слобод, окружавших Тулу. Кто на телеге, кто пешим. С котомками, тюками, с домашним скотом и курами. Основную часть бегущих от наступающих крымцев составляли женщины, дети и старики. Были среди приходивших и мужики, однако таковых оказалось куда меньше, не более пятой части от всех людей. В то время шла затяжная война с Казанским царством, и большинство пригодных мужиков были призваны в царскую армию, которая теперь стояла под Коломной, формируя новые полки для третьего похода на Казань, планируемого в конце лета.

Пугающие вести о приближении страшных тысячных полчищ янычар разносились по близлежащим землям, словно пожар. Но не все жители округи могли укрыться под сенью стен кремля, многие не слышали набата или не успевали. И таких было очень много.

Стремительно перемещаясь по гудящему от телег, людей и бегущих воинов пространству внутри кремля, тульский воевода Григорий Иванович Темкин-Ростовский не сразу заметил Сабуровых, окликнувших его. Братья Сабуровы и Бисеровы – отец с сыном – быстро представились Григорию Ивановичу и поинтересовались, как обстоят дела с подготовкой к осаде и бою. Княжеский сын, сорокалетний осанистый воевода Темкин-Ростовский, отлично проявивший себя во втором царском походе на Казань, еще два года назад был назначен первым воеводой в Тулу. Оглядев молодых людей, Григорий Иванович несказанно обрадовался желанию молодых людей помогать в обороне и возбужденно произнес:

– Вот спасибо вам, голубчики, а то у меня воинов-то только одни ополченцы да бабы с детьми.

– Только ополчение? – спросил мрачно Василий. – В основном да. Гарнизон-то всего сто двадцать стрельцов, а все остальные местные ополченцы, человек двести пока, но еще идут…

– Совсем плачевно, – заметил Мирон.

– Ну да, – печально вздохнул воевода. – Всех мужиков да стрельцов еще по весне забрали в царский поход. А в ополчении у меня теперь одни негодные к службе мужики да купцы с монахами всякие. Остальные старики или отроки. Толку-то от них?

– Че это от нас мало толку-то? – заявил громко дед Гаврила Бисеров, сидящий на телеге неподалеку и слышавший разговор Сабуровых, внука Семена с воеводой. – Да, бегать я уже не могу. А ты меня, Григорий Иванович, поставь или посади куда, чтобы стрелять из пищали или из лука, так я точно попаду в каждого из нехристей. Еще царь батюшка наш мне награды тридцать лет назад давал, за зоркость мою!

– Вы уважаемый, не серчайте, – ответил, обернувшись, Темкин-Ростовский. – Я вовсе не хотел обидеть вас. Мы обязательно вас поставим куда-нибудь к бойнице, не беспокойтесь.

– Вот и хорошо, – кивнул довольно дед и уже тише пробубнил себе под нос: – Ишь че удумали, что от деда Гаврилы никакой пользы! Еще какая будет! Только дайте срок.

Воевода определил Бисеровых в полк к своему главному сотнику Ивану Ослябьеву, которому велели держать оборону по правой стене кремля. А Сабуровым поручил возглавлять и набирать левый полк, поставленный на защиту восточных стен кремля и двух башен. В обязанности молодых людей входило подбирать и вооружать приходивших в кремль мужиков и парней. Как и сказал воевода, пригодных к бою молодых мужчин было немного, в основном это были или искалеченные в боях, или отпущенные для поправки по домам. Большую часть принимаемых в ополчение составляли старики или молодые парнишки лет тринадцати-пятнадцати, еще слишком юные, чтобы служить.

Лишь немногие приходили со своим оружием и пищалями, и это считалось большой удачей, получить в отряд подобного мужика-воина. В основном ополченцы имели лишь подручные хозяйственные орудия, такие, как топоры, короткие рогатины, ножи да луки со стрелами. Однако все они жаждали дать отпор неприятелю, понимая, что крымская орда идет на их земли за рабами и грабежом. Недостающее оружие воевода распорядился выдавать из оружейного склада в Погребной башне, в эту же башню складывались привезенные теперь горожанами запасы продовольствия.

Прибывшие женщины и дети размещались в нескольких десятках земляных изб, стоящих в глубине кремлевской крепости. Воеводой они были определены на тушение пожаров, укрепление стен и ворот, подношение боеприпасов воинам и готовку еды для всех. Многочисленными бабами и детьми командовала бойкая старица Агафья, также распределяя по годности детей и женщин на определенные отряды по назначению.

Итак, воевода выделил на оборону восточной стены лишь тридцать гарнизонных стрельцов, остальных воинов для обороны Сабуровы набирали из ополченцев. Мирон подходил индивидуально к каждому и отбирал, кроме мужиков, только мальчишек не младше четырнадцати лет да проворных стариков, остальных отправлял на попечение Василия, который отвечал за бойцов в двух башнях, Мясницкой и Спасской.

Мирону также было поручено сформировать еще один отряд из стрельцов и мужиков, которые уже воевали и были готовы первыми принять на себя бой. Потому что первая оборона города была задумана воеводой еще в деревянных укреплениях, окружавших острог и городские посады, чтобы хоть на время задержать неприятеля.

Уже в шестом часу вечера, когда, по донесениям всадников-парнишек, снующих до надвигающейся ханской орды и обратно, крымское многотысячное войско находилось всего в версте от острога, Мирон и еще двести пятьдесят защитников города рассредоточились по переднему южному деревянному частоколу и трем башням, которые окружали городские посады в полуверсте от кремля. Стоя на широком деревянном выступе, идущем изнутри высокого частокола, ополченцы и сорок стрельцов, вооружившись луками, стрелами и пищалями, ждали приближения неприятеля.

Колокола на всех трех церквях звонили набатом до шести вечера, пока многочисленные посадские и слободские могли входить в кремль.

Ровно в шесть трое ворот кремля закрылись и стали укрепляться изнутри подручными средствами, камнями и бревнами. Единственными не укрепленными оставили центральные Одоевские ворота, готовые впустить обратно отступающий полк Мирона Сабурова, который теперь должен был первым принять кровавый бой. На всех девяти башнях кремля были выставлены часовые, докладывающие об обстановке вокруг. Через четверть часа у ворот скопились некоторые поселяне, которые не успели попасть в кремль, и часовые, беспрекословно выполняя приказ воеводы Темкина, отсылали людей прятаться в лесах, отвечая, что ворота не откроются более.

Зловещая тишина, нависшая над деревянными укреплениями острога, посадами и кремлем, приводила Мирона в состояние напряжения. Стоя у бойницы главной деревянной башни, в кольчужном доспехе и защитном шлеме с железой переносицей, он невольно сжимал ладонью рукоять палаша и напряженно смотрел вдаль, за зеленеющее поле. Все туляки надеялись до последнего, что крымский хан со своей многотысячной ордой свернет в другую сторону и не пойдет на разграбление Тулы, но когда вдалеке показались темные полчища, воины начали доставать свое оружие, готовые встретить неприятеля железом и стрелами.

Первые крымские отряды всадников быстро достигли высокого дубового частокола, и вмиг на оборонявшихся воинов обрушился град стрел. Всадники с наскока попытались пробить топорами ворота внизу башни деревянного острога, но, тут же получив картечью из пищалей и острыми стрелами по своим доспехам и коням, чуть отступили. К этому времени к острогу приближались все новые и новые пешие и конные полки янычар, которых наблюдалось бесчисленное множество. Около семи тысяч воинов бросились на штурм деревянного частокола, подводя и многочисленные пушки. Две с половиной сотни русских воинов во главе с Мироном Сабуровым беспрестанно стреляли по нападавшим и умело скидывали их с деревянных стен, не давая пролезть через частокол. Однако через час крымцы подпалили одну из боковых башен, и та запылала яростным пламенем. Немедля несколько десятков защитников во главе с Сабуровым – кто на коне, кто пеший – бросились к этому месту, зная, что еще через четверть часа янычары прорвутся в образовавшуюся брешь от пожарища и попадут внутрь города.

Первых конных янычар, преодолевших догорающий частокол, Мирон верхом на своем вороном встретил своим палашом и стремительно зарубил сразу двоих. Но орда была так многочисленна, что воины, словно тараканы, повалили внутрь догорающего проема в деревянном частоколе, сметая на своем пути и стрельцов на конях, и мужиков с саблями и топорами. С соседних башен и сторон частокола, видя прорывающихся внутрь крымцев, уже спешили на помощь другие ополченцы, оставляя на обороне в остальных местах ничтожное количество бойцов.

Еще спустя час, когда было уже убито более сотни русских, а янычары все наступали, как неумолимый поток, Мирон принял трудное решение об отступлении. Он громко прорычал приказ, чтобы пешие немедленно бежали к кремлю, пока тридцать воинов-конников, как и он, будут держать оборону. С недовольными, злыми и беспомощными лицами остатки пеших стрельцов и ополченцев спрыгивали с деревянных стен острога, понимая, что им не удержать таким малым количеством диких янычар.

Мирон бился, словно одержимый, сразу с тремя противниками. Один из них был конный, два других пешие, они пытались скинуть его с коня или ранить по ногам. Но боевой конь тоже был очень умел и мало того что отскакивал в нужное время от сабель янычар, так еще и дико бил копытами по пешим крымцам. Отрубив мощным ударом руку очередному всаднику, Мирон невольно обернувшись, отметил, что пешие русские скрылись из виду и наверняка были уже у стен кремля. В этот миг один из янычар всадил в его бедро саблю, Сабуров глухо выплюнул проклятие, развернулся и, сосредоточившись, мощным ударом разрубил янычара от шеи до живота. Увидев горячую алую кровь, хлынувшую из раны, Мирон снова жутко гаркнул и прохрипел новый приказ – оставшейся последней в живых дюжине конников – скакать к кремлю.

Сильно раненый в правую ногу Мирон отбивался от бешеных янычар, а конники поскакали по его приказу к крепости. Понимая, что ему тоже пора, Сабуров вдруг заметил коня, в седле которого повис раненый русский стрелец, который был еще в сознании, но с окровавленной головой. Янычары, видимо, оставили его, решив, что он уже не опасен, и Мирон стремглав, понукая ногами своего вороного, мгновенно достиг раненого парня. Сильной рукой обхватив стрельца за подмышки, Сабуров мощно выдернул его из седла. Перекинув раненого через хребет своего коня впереди себя, Мирон еле успел отбить очередной смертельный удар кривой сабли одного из всадников – янычар, который налетел не него. Второй рукой он стремительно всадил в сердце крымца длинный нож, пробив сильнейшим ударом кольчугу противника. Сабуров резко вытащил холодное оружие из груди неверного и направил коня прочь, краем глаза увидев, что янычар безжизненно упал на землю, выпав из седла.

Тульский кремль располагался в глубине посадов, возвышаясь на берегу реки Упы, до него шла прямая улица, по которой и направил коня в галопе Сабуров. Он отметил, что высокая калитка ворот еще открыта, и в нее втискиваются последние выжившие мужики из его отряда. Однако Мирон слышал нарастающий топот янычарских коней за своей спиной и понимал, что у него не более нескольких минут, чтобы успеть. В какой-то момент он ощутил жгучую боль в руке и увидел, что вражеская стрела пронзила его предплечье.

Почти истребленному отряду Мирона Сабурова, принявшего на себя первый бой с янычарами, удалось задержать крымцев чуть ли не на три часа. За это время укрывшиеся в кремле туляки сильнее подготовились к обороне и все же после разрешения воеводы впустили внутрь еще сотню жителей, которые также были в помощь и хоть немного защищены от ворогов. Под своды кремля вернулось лишь семьдесят живых бойцов из полка Мирона – четвертая часть от первоначального состава. Остальные, раненые или убитые, остались у подножья деревянных стен острога. Последним в открытую калитку Одоевских ворот, сильно пригнувшись к своему жеребцу и удерживая на крупе коня здоровой рукой раненого стрельца, влетел Сабуров. И сразу же широкая калитка ворот захлопнулась и стоящие наготове у ворот крепкие бабы и мальчишки лет десяти-двенадцати начали заваливать и укреплять последние ворота камнями и бревнами.

Стрельцы и воины-ополченцы в количестве пятисот человек, готовые к обороне, уже рассредоточились по кремлевским каменным широким трехаршинным стенам вокруг крепости. Женщин, детей и непригодных к бою стариков находилось внутри кремля около двух тысяч человек.

Ворвавшись в городские посады, большая часть тридцатитысячного крымско-турецкого войска устремилась на грабежи дворов, слобод и близлежащих деревень. Разбившись на сотенные отряды, нечестивые разъехались по окрестностям для грабежа и захвата рабов. Многие слободские и деревенские, не успевшие спрятаться в кремле или лесах, находились под ударом, и янычары, вырезая мужиков, забирали в плен детей и женщин, чтобы потом в южных землях продать их рабство в Турцию.

Под стены тульского кремля подошел только хан Девлет Гирей со своим семитысячным войском и, окружив русскую крепость плотным кольцом, с ходу начал штурмовать каменный кремль. Крымцы стали бить по стенам артиллерией, а именно, пушками, подаренными турецким султаном специально для похода на Русь. Свинцовые ядра летели на стены и за стены крепости, зачиная многочисленные пожары и убивая людей, а горящие стрелы устремлялись в воинов, стоящих на стенах крепости, которые в ответ стреляли по нападавшим из пищалей и луков. В это же время янычары начали штурмовать стены, приставляя длинные лестницы к высокому каменному строению и пытаясь достичь верха, но русские умело и ожесточенно сбрасывали лезущих крымцев со стен, не давая им взобраться наверх. А женщины и дети гасили пожарища от падающих ядер, дабы огонь не перекинулся на другие деревянные строения, находящиеся за кремлевскими стенами.

Почти два часа продолжался ожесточенный бой на стенах крепости, и только когда село солнце, крымские полчища отступили, разбив лагерь вокруг крепости и встав на ночлег, раскидывая шатры.

Туляки же не смыкали глаз и, готовые вновь отражать нападение, были начеку – не спали. Только около полуночи всем воинам и людям, находящимся внутри крепости, удалось спокойно повечерять сваренной кашей и щами, которые были приготовлены дюжиной баб, отряженных на это старицей Агафьей. Большая часть женщин и детей разбрелись по избам отдыхать, а воины так и стояли на стенах крепости, лишь чуть присев на камни и дремали, в любой момент готовые вновь подняться для отражения приступов ханских янычар.

Глава XXXI. Тайный ход

Уже после полуночи в Никитской башне, где находился штаб воеводы, собрались все шесть сотников, командующих русскими защитниками, и две дюжины их помощников, решая, что делать дальше. Осознавая, что крымцев у стен крепости в десятки раз больше, а еще несметное множество янычар пока шныряют в грабежах по окрестностям и также должно вернуться на помощь своим, князь Темкин-Ростовский и его сотники понимали, что долго им не продержаться. Оттого еще днем к царю Ивану IV направили гонца, который должен был попросить о помощи и уже давно вернуться из Коломны, но до сих пор не возвратился, видимо, был убит по дороге.

Второй и третий гонцы, посланные через тайный ход к реке еще два и три часа назад, на глазах сторожевых Мясницкой башни были пойманы и убиты крымцами. Потому послание о просьбе в помощи не дошло до царя Ивана, и он не знал, в каком отчаянном положении находится город и окружающие земли. Каждый воин кремля был на вес золота, и вновь бездумно посылать мужиков на верную гибель, чтобы доставить донесение царю, никто не хотел. Ведь миссия эта отягощалась еще и тем, что гонцу надо было не только неувиденным выбраться из тайного хода у берега реки, но и добыть лошадь, а уже потом мчаться в Коломну. Дело в том, что тайный ход, который шел из Тайницкой башни, был вырыт еще при постройке кремля для того, чтобы осажденная крепость могла добывать речную воду, и оканчивался ход в густом рогозе у реки Упы.

Сабуровы также находились на сборе у воеводы, и все невольно обернулись на Василия, когда тот громко сказал:

– Я могу пойти через тайный ход и доставить послание царю.

– Так уже двух гонцов растерзали янычары, едва они через рогоз вышли у реки, надо какие другие пути искать, – обеспокоенно вымолвил воевода Григорий Иванович.

– Смогу я, – кивнул уверенно Василий.

– Ты что, братец, правда хочешь пойти? – нахмурившись, спросил Мирон, чуть придерживая раненную и перевязанную левую руку. Его бедро также нестерпимо ныло от кровавой неопасной раны, но он старался не замечать этого.

– А кто ж, кроме меня? – ухмыльнулся по-доброму Василий. – Жены и деток у меня нет. А крымцев стрелы мне точно не страшны. Заговоренный я…

– Правда? – опешил воевода.

– Да шутит он, – выпалил Мирон, зло зыркнув на Василия, и немедленно оттянул брата за рукав в сторону в угол каменной горницы, сказав шепотом:

– Ты что, бешеный, хочешь голову здесь сложить?

– Ты же уже стоял только что насмерть и ничего, – заметил Василий. – Теперь мой черед. Не будут отец наш да матушка краснеть за нас. Если и погибнем, то в бою.

– И чего ты уперся? Пусть кто другой, – начал Мирон увещевательно.

– Кто другой? – поднял брови Василий. – Ты ж сам видел, как они последнего гонца зарезали. Кроме меня, никто не справится. Я знаю. Пойду я, брат. Коли донесение царю не доставим, все тут поляжем, и острог с посадами обречен без помощи…

– Ладно… – глухо протяжно вымолвил Мирон и, заключив брата в объятья, прошептал ему на ухо: – Буду прикрывать тебя, сколько смогу. Ты только до лесу доберись, там легче…

– Знаю…

Спустя полчаса Василий, вооруженный лишь палашом и ножом, спустился из Тайницкой башни в подземный ход, ведущий к реке. Почти в сто аршин длиной, обложенный дубовым срубом по стенам, тайный ход выходил прямиком к реке Упе. Мирон, стоящий на верхнем ярусе башни, вместе с еще двумя искусными лучниками, зорко следил за тем местом, где должен был появиться у водяного рогоза Василий, и где был расположен довольно большой стан недругов. Однако через положенные полчаса Василий не показался на берегу, и Мирон начал нервно кусать губы, всматриваясь в стан янычар и не понимая, где брат. Прошли еще напряженные четверть часа, и вдруг один из лучников, стоящих рядом с Мироном, воскликнул:

– Смотрите! Вон он! Чуть правее на пустыре, где нет янычар!

И впрямь, переведя взор немного далее по течению реки, Мирон еле разглядел силуэт Василия, да и то только благодаря факелам янычар, которые зажглись у шатров. Василий находился довольно далеко от крепости, и Сабуров понял, что хитрый брат не стал вылезать именно там, где вышел из хода, а, видимо, некоторое время плыл под водой и вышел в самом безопасном месте. Стрелы уже не доставали так далеко, и Мирону с парнями пришлось только наблюдать, как Василий, умело перерезав горло одному из янычар, обнаружившему его, вновь скрылся в рогозе. Более они его не видели. А после Мирон нервно гадал и думал о том, удалось ли брату добыть лошадь и ускакать в сторону Коломны или нет…

На следующий день, едва рассвело, крымцы опять начали обстреливать кремль из пушек, предпринимая новые попытки штурма. Но защитники крепости, хоть и получавшие многочисленные ранения, не давали янычарам даже взобраться на стены, венчанные обожженным кирпичом и выложенные зубцами в виде ласточкиного хвоста. Восточный полк Мирона так же, как и другие защитники крепости, умело удерживал оборону, не давая даже малейшего шанса крымцам прорваться.

Однако уже под вечер янычары, которые еще вчера жаждали захватить не сильно укрепленную Тулу, неимоверными усилиями смогли взломать Водяные ворота, которые были менее укреплены, и распахнуть их. Смертоносные полчища уже жаждали ринуться внутрь кремля. Но увидев это, бабы и малые дети вмиг опрокинули в открывшийся проход одну из телег, стоящих рядом, и начали самоотверженно и стремительно таскать к воротам булыжники, сложенные неподалеку от ворот, пытаясь закрыть проход для всадников янычар.

Крымцы же уже проникли к проходу и начали обстреливать их луков женщин и детей. Но это нисколько не испугало последних. Женщины быстро вдесятером поднимали тяжелые бревна и проворно таскали их к разбитым воротам, а остальные камнями заваливали щели. Рой женщин и детей так стремительно и неумолимо заделал брешь в пробитых воротах, что ни один янычар не смог ворваться внутрь. Но стрелами крымцев было убито три бабы и один мальчик восьми лет.

Спустя еще пару часов, отразив очередной штурм, туляки наконец вздохнули немного свободнее, ибо солнце село, а янычары вновь разбрелись по своим шатрам, так и не преодолев крепостных стен. Ополченцы и стрельцы подсчитывали своих убитых и перевязывали раненых. Теперь воинов оставалось чуть более трехсот, остальные защитники крепости были или убиты, или сильно ранены и не могли дальше сражаться.

За калечными ухаживал отряд лечащих баб, численностью около двух дюжин, которые переносили раненых в избы или на открытые лавки на улице, перевязывали их и отмывали от крови. Благо на дворе стоял июль, и было довольно тепло по ночам, оттого многие воины-ополченцы спали прямо под отрытым небом на траве или в открытых сенях между избами, накрывшись плащами или длинными кафтанами. Изб было мало, и в них размещали раненых, грудных детей с матерями и совсем немощных.

Однако крепость – кремль держался – и духом, и силами – и не собирался сдаваться крымцам, готовый держать оборону несколько недель.

В темноте Мирон Сабуров, тяжело передвигаясь и хромая из-за раненого бедра, шел по двору кремля, разыскивая монахиню. Он отыскал Людмилу в одной из изб-лазаретов. Девушка как раз перевязывала ополченца, который был ранен стрелой в глазницу. Окликнув ее, Сабуров поманил ее на улицу, желая поговорить. Едва освободившись, девушка вышла во двор, ночной ветер тут же подхватил полы ее подрясника, и они заколыхались на ветру. Мирон последовал вперед, и девушка устремилась вслед за ним. Дойдя до одиноко стоящей березы вдалеке от стен крепости и изб, Мирон остановился и, вперив взгляд в ее лицо, торопливо вымолвил:

– Мне поговорить с тобой надобно.

– Ты ранен! – тотчас обеспокоилась Людмила. – Отчего ты не лежишь? Тебе хоть ночью надо отдохнуть.

– Это что, раны? – глухо отозвался Мирон. – Терпимо. Так, царапины. Через пару дней заживут. Сейчас меняя более другое волнует.

– Да? – отозвалась девушка, смотря в его глаза внимательным взором.

– Василий ушел еще той ночью и пока не вернулся. Оттого и не известно, жив ли он?

– Жив, – кивнула уверенно Людмила. – Не может быть иначе. Он…

– Погоди, – остановил он ее жестом и приблизился к Людмиле почти вплотную. Чуть склонив голову к ней, он тихо вымолвил: – Я не про него хотел с тобой говорить.

– А про что же?

– Здесь в земле, с северной стороны дерева, в корнях, я Чашу зарыл, – сказал тихо Мирон. – Она почти собрана, ты знаешь. Осталось всего две части. Но времени нет, а, возможно, более и не будет. Ибо скоро, на заре, мне снова в бой…

Понимая, о чем он говорит, Людмила побледнела и порывисто пролепетала:

– Но ты умел и ни один из янычар не сравнится с тобой в военной силе.

– Их семь тысяч, милая, и они все прибывают, – вздохнув, заметил Мирон. – Нас же чуть более трех сотен. Да, мы сделаем все… – добавил он. – Но головы сложат многие. И, может быть, я буду в их числе…

– Не говори так, – порывисто воскликнула девушка и невольно схватила его за правую здоровую руку, пытаясь ободрить.

– Погоди, – перебил он ее. – Обещай, что, если выживешь… – он замолчал, осознавая, что ему не так страшна своя скорая гибель, сколько то, что Людмилу могут увести крымцы с собой и продать в рабство в Турцию, а его отец так и останется умирать в подземелье. – И, если сможешь, отдай Чашу государю Ивану и попроси за нашего отца… Прошу… да, она не собрана до конца, но ты скажи царю, что мы с братом сложили головы, защищая нашу родную землю, которую любим… Пусть нашей кровью искупится вина батюшки, которой нет… пусть царь простит его… Обещай, что исполнишь?

– Обещаю, – тихо ответила Людмила.

– Благодарствую, Людушка, – отозвался Сабуров и приблизился к ней. Девушка отчетливо видела его лихорадочно горящие глаза и то, что он немного не в себе. Сказывались его ранения в руку и бедро, которые, видимо, вызывали лихорадку. Он вдруг обвил рукою ее талию и осторожно, но неумолимо притянул девушку к своей груди. Лишь на миг она увидела его серые яркие глаза, как Мирон приник лбом к ее виску и прошептал:

– Поклянись, что все исполнишь?

Пребывая в опасной близости от молодого человека и ощущая его горячее дыхание на своей щеке, она тихо промямлила:

– Клянусь, Мирон. Все сделаю, как ты велишь…

– Вот и умница, – выдохнул он и, чуть выпрямившись, тут же уставился горящим взором в ее бледное лицо.

Ощущая почти животную потребность прикоснуться к девушке более интимно, Сабуров затрепетал всем телом, предчувствуя исполнение давнишней мечты. Людмила увидела его властный поглощающий взор и почувствовала, как его светлая фиолетовая энергия начала проникать в ее поры, завладевая ее существом. Он медленно наклонился к девушке, и она отчетливо поняла, что сейчас он поцелует ее. И, зная это, она не захотела его остановить. Напротив, она жаждала его поцелуя. Потому, когда его губы уже были в опасной близости от ее губ, девушка невольно приоткрыла рот, готовая отозваться на поцелуй молодого человека.

Именно в этот момент около них появился паренек лет тринадцати и громко выпалил:

– Мирон Иванович! Вас воевода ищет! Говорит, уж очень вы нужны!

Вмиг отодвинувшись от девушки, Мирон потряс головой, словно пытаясь скинуть любовный морок, который завладел всем его существом, и, быстро устремившись за пареньком, обернулся и сказал Людмиле:

– Помни, что обещала!

Она лишь прикрыла в знак согласия глаза и снова их распахнула, провожая высокую, широкоплечую фигуру молодого человека, которая скрылась в ночи. Девушка думала о том, что уже очень и очень давно не испытывала того, что почувствовала здесь, под стройной кудрявой березой…

На заре янычары вновь начали штурм крепости, более ожесточенно и мощно. Защитники кремля также преумножили свои усилия для отражения нападения, не давая недругам прорваться за стены.

В девять утра в крепость через подземный ход удалось возвратиться живым Василию Сабурову. Он доставил светлую весть о том, что царь Иван Васильевич, едва узнав о тяжелом положении Тулы, послал на помощь осажденным шесть царских полков, которые уже быстрым ходом, преодолев половину пути, направляются сюда, чтобы по приказу государя выбить крымцев из-под Тулы.

Радостная весть о помощи в один момент разнеслась среди защитников кремля, и уже к обеду воевода Темкин-Ростовский вновь собрал всех своих немногочисленных уцелевших от двухдневного боя сотников и есаулов и сказал им, что собирается дать открытый бой крымской орде, которая стояла у подножья крепости. Все согласились с ним. В пять часов пополудни, когда на горизонте замаячили первые русские полки, устремленные на помощь Туле, воевода дал приказ открыть ворота. Ополченцы и стрельцы – верхом на конях и пешие – уже были готовы к бою с янычарами. А глашатаи на башнях громко вещали, что русские всего в часе хода от крепости. Эти вести ободрили воинов-туляков, и они устремились к воротам.

Одоевские ворота отворили, и чуть более двухсот защитников крепости вывалили грозовым потоком вперед, в рукопашную бросившись на янычар. Мирон и Василий Сабуровы на своих верных жеребцах были в числе первых и накинулись на неприятеля ожесточенно и бешено.

Но крымцы, также наслышанные от плененных русских о том, что к городу приближается русский царь с громадным войском, не желали просто так уходить и бились жестко и дико. В какой-то момент Мирон оказался окружен тремя янычарами. Раненый в бок, он все равно не устрашился и бросался на недругов, отражая многочисленные удары. Левая рука его жутко болела, но он, стискивая зубы, все равно бился ею, сжимая длинный топорик твердой ладонью. Понимая, что находится в отчаянном положении, он вынужден был применить тайный навык, которому обучали его в монастыре.

Отключив разум и действуя только на животных инстинктах, Сабуров, совсем не боясь опасности, начал стремительно и бешено рубить янычар, словно дикое животное, убивая одним смертоносным ударом и раня всех приближающихся к нему. Как зверь, он стремительно перемещался и наносил быстрые, мощные удары по янычарам, чувствуя, что его тело, будто тело животного, которое жаждет лишь выжить и убить противника любой ценой. Его рука с палашом и другая с топором как будто в жутком кровавом сне поднимались и поднимались, и в этом трансе он пребывал около получаса. Но вскоре его левое плечо сильно прорубил саблей один из янычар, который подкрался сзади. Да, Мирон зарубил его насмерть, но левая рука, пробитая ранее в локте стрелой, а теперь порубленная в плече, стала почти неживой. Ощущая, как кровоточивая рана в плече горит огнем, он упорно продолжал сражаться только правой рукой.

Но через некоторое время меткая стрела одного из янычар вклинилась прямо в ключицу Сабурова и он, захлебываясь кровью, безжизненно упал на землю…

Глава XXXII. Угроза

Мирона нашли только спустя час, когда полчища крымского хана в испуге отступили от стен Тулы, завидев приближающиеся русские войска. Его перенесли за кремлевские стены, и Василий, вытащив из его горла стрелу, перевязал брата, остановив кровь, сочившуюся из его ключицы. Однако глубокие раны в боку и плече Мирона были опасны, и молодой человек не приходил в себя почти сутки.

Подоспевшие русские полки князей Репнина, Салтыкова, Щентяева и Курбского испугали своими многочисленными рядами семитысячное войско Девлет Гирея, который без боя стремительно бежал из Тулы. Встав лагерем у кремлевских стен, русские полки начали дожидаться появления остальных двадцатитысячных полчищ янычар, которые возвращались теперь с захваченными пленными русскими к крепости, рассчитывая примкнуть к своему стану. Увидев у крепостных стен русское войско, крымские и турецкие янычары с ожесточением бросились в бой и были разбиты. Плененные русские, которых готовили для продажи в рабство в Турции, были освобождены, а захватчики понесли огромные потери. Испуганно отступая от Тулы, крымцы побросали всю свою артиллерию, провиант и обозы. А русские царские полки еще долгие версты преследуя наглых янычар, расправлялись с отставшими отрядами нечестивых, не давая им живыми уйти с русской земли.

Три дня у Мирона был жуткий жар, а его раны – в ключице, в боку и плече – открывались, и из них сочилась кровь. Василий и Людмила, сменяя друг друга, день и ночь не отходили от его постели. Лишь на четвертые сутки младший Сабуров пришел в себя и увидел сидящую рядом на лавке Людмилу, которая, чуть прикрыв глаза, дремала. Сглотнув сухой ком в горле, Мирон хрипло прошептал:

– Водицы мне дай, милая…

Услышав его голос, девушка мгновенно встрепенулась и выпалила, вскакивая на ноги:

– Да, сейчас!

Вернувшись с деревянным ковшом, наполненным водой, она одной рукой придержала голову молодого человека, приподнимая, а другой поднесла к его губам сосуд с живительным питьем. Мирон жадно осушил почти весь ковш и, устало откинувшись на подушку, тихо спросил:

– Крымцы?

– Разбили их тульские да полки царские, что на помощь подоспели. Ханские янычары так бежали, что и шатры, и коней, и пушки, все побросали, – добавила она. – А три дня назад стали возвращаться остальные нечистые, что грабили окрестные деревни, да вместе с пленными, которых в рабство хотели угнать. Так царские стрельцы и другие воины такой силой на них пошли, что разбили всех, да пленных освободили. Бежал прочь Девлет Гирей вместе со своими янычарами. А царские-то полки их далее преследовали да добивали. Вся дорога до дальней реки Шиврони трупами янычар да турок усеяна…

– И поделом им, не будут своими ножищами по нашей земле ходить… – тихо подытожил Мирон и чуть прикрыл глаза.

– За Василием я сбегаю, – отозвалась Людмила. – Чтобы он осмотрел тебя. Он дрова на дворе рубит, чтобы костер запалить. В кремле-то только раненые остались. Я на всех еду готовлю да перевязываю.

Последующие дни Василий лечил Мирона разными отварами и прикладывал к его ранам толченые и заваренные травы для обеззараживания и заживления. Перевязывая его чистыми тряпками, которые Людмила стирала по два раза на день, Василий и девушка пытались сделать все, чтобы младший Сабуров выжил. По повелению воеводы они остались жить в стенах Тульского кремля, который теперь туляки приводили в должный вид, после пожарищ и пушечных ядер. Все остальные жители давно разбрелись по своим дворам, и в нескольких избах в кремле оставались раненые стрельцы, Сабуровы, да Людмила с некой старухой, за которой в скорости приехали родные из Петровской слободы. Мирона постоянно мучил дикий жар, а его многочисленные раны не давали покоя.

Русское царство, Тульский кремль,

1572 год, 13 июля

В тот день Мирон чувствовал себя гораздо лучше, чем в предыдущие дни. Правда, его все еще лихорадило, но раны почти не открывались и только немного болезненно ныли. Он даже отведал супа, который Людмила сварила в печи, и попросил добавки. Его хороший аппетит говорил о том, что молодой человек пошел на поправку. Он чувствовал себя уже довольно сносно, но все равно подниматься в кровати ему было трудно, потому что это действо вызывало в его теле сильную испарину, а раны причиняли адскую боль. Заваривая успокаивающие лечебные чаи, Василий хоть немного снимал боли Мирона, но все же даже повороты на бок давались больному очень тяжело.

Теперь молодые люди ждали, когда Мирон поправится, чтобы следовать дальше, искать части Чаши, ибо Людмила разгадала очередные фразы колдуна.

Ближе к вечеру Мирон, который с утра не сомкнул глаз из-за ноющих ран, наконец после успокаивающего настоя валерианы задремал. Василий и Людмила занимались своими делами. Девушка пошла на реку Упу стирать белье, а старший Сабуров на улице чинил прохудившееся седло.

Странный гнетущий сон завладел сознанием Мирона. В неприятном кошмаре он словно находился на некоем кладбище. Красноватые огоньки окружали его, а вокруг вставали ожившие зловещие мертвецы. Сабуров совсем не боялся их, но во сне знал одно: ему надобно было найти некоего человека – воина, высокого и окровавленного. Он ходил между мертвецами, которые пытались пугать его, но не находил нужного.

Кошмар оборвался, и Мирон пришел в себя. Распахнув глаза, осмотрелся. Он был в избе один. И вдруг невольно всем существом ощутил нечто опасное, исходящее из угла горницы. Он чуть приподнялся на руках и увидел, как там образовался темный силуэт человека или существа. В горнице горела неяркая лучина, и Мирон разглядел странного колеблющегося на воздухе призрака, темного и едва различимого, лишь очертания которого были видны. Напряженно вглядываясь в потустороннее существо, молодой человек вздрогнул всем телом, когда из угла донесся глухой возглас темного призрака:

– Прекрати искать Чашу! Она принадлежит нам!

– Кто ты? – отозвался Мирон глухо и увидел, как темный призрак приблизился к нему. В темноте комнаты, освещенной только тусклой лучиной, он почти не видел прозрачного тела и лица призрака, но различал очертания фигуры. Словно это был высокий мужчина в темном плаще и со странной квадратной большой головой.

Призрак остановился у подножья его кровати и опять загробным голосом прохрипел:

– Ты все равно не добудешь ее!

– Добуду. Осталось все две части, – отозвался Мирон.

– Если не остановишься, то умрешь! – с угрозой вымолвил призрак.

– Это мы еще посмотрим! – ответил с вызовом Мирон.

Немедля призрак вытянул руку к Мирону, и молодой человек ощутил, как некое железное кольцо сковало его горло. Он тут же попытался схватиться за него, но на коже ничего не было, а невидимая душащая удавка все равно сковывала шею. Понимая, что призрак воздействовал на него энергией, Мирон, сосредоточившись и собрав немногие силы, которые у него были, начал ставить энергетическую защиту на свое тело. Но спустя мгновение осознал, что ему это не удается из-за немощи от ран и слабости. Сабуров ощущал, как темный призрак неумолимо давит на него своей темной энергией и душит его.

Именно в этот миг, хватая ртом воздух, молодой человек вдруг яростно осознал, что этот призрак и есть тот самый Темный Повелитель, про которого не раз упоминала нечисть из «тайного схорона». Мирон не представлял, откуда это знает, но отчетливо осознавал, что это так. Видимо, этот Темный Повелитель пришел угрожать ему, наблюдая, как они приближаются к заветной цели. Темная нечисть явно стала опасаться того, что у молодых людей все получится, и они соберут все части древней Чаши…

Воздуха не было уже совсем, а темный призрак так и не опускал свою душащую руку. Тут Мирон прикрыл глаза и начал сосредоточенно собирать остатки энергии по своему телу. Именно этому учил его старец Светослав. Быстро стягивая силу из рук и ног, Сабуров начал стремительно перемещать ее к горлу, все же пытаясь поставить защиту. Спустя мгновение он вдруг ощутил, что удавка призрака стала ослабевать. Мирон начал жадно глотать ртом воздух, продолжая энергетически наращивать защитный кокон вокруг своего горла и головы. Уже спустя несколько минут призрак медленно опустил свою прозрачную руку, поняв, что ему не совладать и не удушить энергетической удавкой человека.

– Тебя мне не взять… Ибо ты совсем не боишься, – вымолвил призрак и глухо добавил: – Но есть еще зеленоокая девка, – он чуть помолчал. – Я могу истязать ее…

– Не смей ее трогать! – выпалил в ужасе Мирон, свободно дыша и резко садясь на постели. Голова закружилась, но он не обратил на это внимания, так как боязнь за Людмилу завладела всем его существом.

– Отступись от Чаши, и девка будет цела! – прохрипел условие загробным голосом призрак, стал удаляться и уже через миг растворился в стене.

Отчаянным взором уставившись на то место, где исчез призрак, Мирон ощущал, как все его тело бьет дикий озноб от страха. И страха не за себя, а за монахиню. Этот призрак мог теперь напасть на Людмилу, и она явно не справилась бы с его энергетическими удавками, даже если бы не испугалась этого зловещего Темного Повелителя.

Так и сидя на постели, Мирон дико закричал:

– Людмила! Василий!

На его жуткий хриплый крик уже спустя минуту вбежала Людмила и, приблизившись к постели больного, выдохнула:

– Что случилось, Мирон?

– С тобой все в порядке? – прошептал он дрогнувшим болезненным голосом.

– Да. Я белье вешала. Отчего ты так кричишь?

Сведя брови к переносице, Мирон лихорадочным взглядом смотрел на прелестное лицо девушки и не знал, как рассказать о призраке, который угрожал ему и мог в любой момент появиться и рядом с нею. Сабуров не хотел пугать ее и оттого тихо приказал:

– Сегодня ты спишь с нами, в нашей горнице.

– Зачем? – удивилась Людмила. – Моя же изба рядом…

– Я так сказал, – твердо заявил Мирон, сверкая на нее глазами. Все-таки девушка под его присмотром была гораздо более защищена, нежели когда он не видел ее. Удивленно распахнув глаза от его приказного тона, она непокорно вымолвила:

– Извини меня, Мирон, но все же я останусь в своей избе на ночь, мне так удобнее, пойми. Я не могу с вами в одной горнице…

– Ты что, споришь со мной? – опешил он, уже заводясь и чувствуя, что готов напугать ее до смерти рассказом о Темном Повелителе, только чтобы она выполнила его приказ.

– Да.

– Я велел тебе, Людмила! Неси свои вещи сюда. Отныне ты спишь здесь.

– У тебя, видимо, опять жар поднялся, раз ты так груб, – ответила она обиженно и направилась обратно к двери.

– Ты куда? – выдохнул Мирон.

– На двор, дела закончу.

– Ты слышала, что я велел тебе?

Она мрачно посмотрела на него, и он увидел в ее глазах непокорство.

– Мирон, не надо так со мной говорить, мне это не по душе. А тебе надобно поспать. Ты весь дрожишь, у тебя опять жар…

Она проворно развернулась и пошла прочь из горницы.

– Людмила! – выпалил ей вслед Сабуров, но девушка даже не обернулась.

Через миг Мирон грохнулся на подушку и прикрыл глаза. Лихорадочное состояние, которое владело его телом, дико ноющие раны, энергетическая борьба с призраком и горячая словесная перепалка с девушкой вконец доконали его, и он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание, ибо его жизненная энергия на исходе.

Так и произошло. Спустя несколько минут Сабуров провалился в беспамятство, и ему чудилось, будто крымские янычары с головами зверей и окровавленными зубами нападают на него и пытаются перегрызть ему горло…

Торопливо перемещаясь по темноте к своей избе, в которой жила одна, Людмила вошла внутрь темного дома и еще из сеней увидела неяркое свечение, идущее из горницы. Она резко распахнула дверь, проворно войдя внутрь и, устремив взор вперед, тихо вымолвила:

– Ты уже здесь…

Захлопнув за собой дверь, она обреченно уставилась на слюдяное окно, через которое проникали бледные лучи полной луны, и устало облокотилась на деревянный сруб стены, зная, что ей вновь надо все выдержать…

Около трех часов ночи Мирон неожиданно пришел в себя. Он чуть приподнялся на локтях и увидел, что Василий лежит на лавке у другой стены и спокойно похрапывает во сне. Людмилы в избе не было. Мирон тут же прохрипел имя брата, и Василий, встав, подошел к нему.

– Что, раны?

– Нет, – отмахнулся Мирон. – Людмила где?

– В избе своей, где ж ей быть?

– Приведи ее, братец, – попросил Мирон.

– Ты что, сбрендил? Ночь на дворе. Она спит. Чего это я пойду к ней? – ответил невольно Василий, нахмурившись.

– Ей угрожает опасность. Темный призрак хотел удушить меня сегодня…

Кратко Мирон рассказал обо всем, и Василий уже спустя некоторое время быстро направился к соседней избе. Однако спустя полчаса старший Сабуров вернулся без Людмилы.

– Мирон, ее нет нигде, – изрек мрачно Василий. – Я всю округу обыскал, а изба ее пуста.

Приподнявшись на локтях, Мирон начал слезать с кровати, но Василий удержал его.

– Ты это куда собрался, Мирон?

– Пойду сам ее искать, раз ты не можешь привести, – вымолвил глухо младший Сабуров и попытался встать на ноги. Вмиг его голова закружилась, и он едва не упал. Василий удержал его сильными руками и выпалил:

– Мирон, ляг! У тебя жар!

– Чую, что-то неладное случилось с ней, – отозвался Мирон.

– Да нет, – ответил Василий. – Не может того быть. Я сейчас снова поищу, еще по всему кремлю пройдусь да на реку сбегаю. Ты только ложись, братец, – увещевательно попросил он.

– Убери руки, я все равно пойду…

– И что ты такой упрямец? Ложись, говорю!

– Я же ей велел прийти вечером и ночевать с нами.

– И она тебе обещалась в том? – поднял брови Василий.

– Нет. Оттого я пойду ее искать. Не могу я покойным быть.

– Да угомонись! – уже властно сказал Василий.

Глава XXXIII. Раненый

После бессонной ночи Людмила, еле стоя на ногах, приблизилась к своей избе. Она удивленно вскинула глаза на высокую фигуру Мирона, стоящего у крыльца и подпирающего плечом столб. Едва увидев девушку, Сабуров чуть выпрямился и устремил на нее испепеляющий взор.

– Что случилось? – невольно спросила Людмила, подходя. – Отчего ты не спишь, Мирон? Еще солнце не встало.

– Ты где была? – выпалил он хмуро.

– На реку ходила, мылась, – ответила она просто и остановилась от него в пяти шагах, отмечая, что он не в духе и недовольно смотрит на нее.

– В такую рань?

– Да, чтобы не видел никто. Мне все равно не спалось.

– Василий тебя с трех часов ищет, а ты гуляешь невесть где, – сказал он нравоучительно. Но это не произвело на девушку должного впечатления, и она, наоборот, даже зло огрызнулась:

– И что вам не спится? Заняться вам нечем? Здесь я, и все хорошо.

– Ты почему не пришла вечером? Я же велел тебе!

Приблизившись вплотную к крыльцу и остановившись рядом с Мироном, она глухо ответила:

– Да закрутилась я. И не обещала прийти.

– Ясно. Все хочешь по-своему устроить? – процедил он возмущенно. – А на мои просьбы наплевать?

– Просьбы, Мирон? – округлила она глаза. – Ты приказал мне, а не попросил.

– Какая разница? – уже заводясь, прохрипел он. – Мне виднее, что для тебя лучше!

– Правда? А ты мне кто? Брат, отец или жених? – ответила она задиристо, ибо властная и какая-то собственническая речь Мирона задела ее. – У нас с тобой и твоим братом уговор. Я помогаю вам, вы мне. И все!

– Вот как?! – процедил он гневно и сжал кулак, ощущая, как его существо затрясло от душевной боли от ее холодных слов.

– Именно так, Мирон, – гордо отрезала она, проходя мимо него к избе.

Она быстро поднялась на крыльцо, но не успела войти внутрь, как услышала за спиной грохот. Резко обернувшись, она увидела молодого человека на земле. Упав на спину, он не двигался. Она стремглав бросилась к нему, присев на колени, и отметила, что Сабуров без сознания. Он весь горел, а на его левом плече через повязки выступила кровь. Рана, видимо, открылись от напряжения.

– Василий! Василий! – громко и испуганно закричала она, надеясь на то, что старший Сабуров где-то поблизости.

На ее глаза навернулись слезы, и Людмила ощутила себя гадкой и омерзительной. У Мирона не спадал жар уже пятые сутки, а глубокие раны еле затягивались. И он отчего-то волновался за нее и вместо того, чтобы лежать в постели теперь, он караулил ее, словно хотел удостовериться, что с ней все в порядке. А она так холодно говорила с ним. Но она не могла иначе… не могла, потому что понимала, что зажата судьбой в такой «капкан», из которого есть только одно спасение и путь… но пока она не могла им воспользоваться, но отчаянно желала…

Василий появился лишь после третьего ее крика, и все это время девушка, глотая горестные слезы, пыталась сама подтащить тяжелое тело Мирона к избе, где жили Сабуровы. Когда же появился Василий, он тут же взвалил брата на плечи, и спустя несколько минут они переложили Мирона на постель. Людмила, чувствуя свою вину в произошедшем, осталась сидеть рядом с раненым. Василий суетился над братом, начав снимать его повязки и осматривать раны. Через некоторое время Мирон пришел в себя и уставился затуманенным серым взглядом на Василия и девушку.

– Ниче, вроде оклемался, – выдохнул Василий, склоняясь к Мирону. – Что ж ты падаешь посреди двора-то? Напугал Людмилу.

Даже не взглянув на девушку, которая стояла рядом с Василием, всем видом показывая, что Людмила не достойна его внимания, Мирон упер в брата взор и огрызнулся:

– А ты что, в ее утешители заделался?

– Ты это чего? – поднял брови Василий. Не понимая, отчего брат так зло с ним говорит, перевел взгляд на Людмилу и кивнул ей, словно спрашивая, что случилось? Этот взор на девушку не укрылся от младшего Сабурова, и Мирон задиристо выпалил:

– Так пойди еще белье за нее постирай, а то вдруг она каких других себе защитников найдет.

Он сказал это специально при девушке, игнорируя ее присутствие и явно желая задеть словами. Людмила на его фразу чуть прищурилась и, поджав губы, отошла от раненого.

– Зубоскалишь? – ухмыльнулся Василий. – Значит, на поправку пошел. Ладно, пойду настой новый сделаю, раны твои промою, а то опять кровь пошла.

Выйдя из горницы, Василий исчез за дверью. Людмила, отмечая, что Мирон упорно смотрит в другую сторону, словно ему неприятно видеть ее, вздохнула и также быстро направилась к двери.

– Погоди! – выдохнул ей в спину Мирон.

Она остановилась, не понимая, что теперь он хочет от нее. Ведь они утром успели повздорить, а при Василии он игнорировал ее с таким упорством, что следовало бы обидеться. Но он был ранен, и его лихорадка останавливала девушку от более хладнокровных поступков по отношению к молодому человеку.

Людмила медленно обернулась к нему. Настойчиво вперив в нее серебристый взор, Сабуров привстал на локтях и уже как-то просяще проникновенно вымолвил:

– Поди сюда. Прошу, посиди со мной немного.

Эта первая просьба после вечерней и утренней перепалок зазвенела в ее сердце сладостным колокольчиком. Она поняла, что выиграла эту двухдневную баталию, и он осознал, что с ней нельзя говорить с позиции силы, поскольку запугать ее невозможно. Оттого Людмила решила смилостивиться над ним и медленно приблизилась. Она села на лавку, стоящую рядом с его кроватью. Он уже смотрел на нее поглощающим взглядом и, медленно повернув к ней ладонь здоровой руки, попросил:

– Дай руку.

Она опустила свою ладошку в его ладонь. Очень осторожно он сжал ее пальцы своей рукой и поднял на нее поглощающий взор.

– Когда ты рядом, мне спокойно, – произнес он так ласково, что Людмила невольно сглотнула комок в горле.

– Я испугалась, когда ты упал, – пролепетала она в ответ.

– Погорячился я, – сказал он глухо, опускаясь на подушку головой. – Прости…

– И ты прости, – улыбнулась она приветливо. И ощущая, как он сильнее сжимает ее ручку в своей широкой ладони, ответила тем же.

– Вот и славно, – выдохнул молодой человек облегченно, ибо напряженное вчерашнее и сегодняшнее общение с девушкой травило его душу. Гораздо приятнее было вот так держать ее за руку, чтобы она ласково смотрела на него, как теперь, своими яркими зелеными глазами.

Они сидели несколько минут молча и лишь смотрели друг другу в глаза. Она ласково и по-доброму, он же пламенно и настойчиво. Они оба были рады миру между ними.

– Непослушная, – вымолвил Мирон вдруг и, чуть приподнявшись на локте, глухо добавил: – Наклонись, скажу чего…

Девушка приблизилась к Мирону. В следующий момент молодой человек выкинул здоровую руку и, обхватив ладонью затылок Людмилы, наклонил ее голову к своему лицу. Его губы властно завладели ее ртом, навязывая страстный жгучий поцелуй. Девушка так растерялась, что даже не сопротивлялась, а позволила молодому человеку прижаться сильнее. Спустя несколько мгновений он выпустил ее из своих объятий и, обессиленно упав на подушку, хрипло проворковал:

– Сладкая ты, словно ягода лесная. Теперь и помереть не страшно…

После его слов Людмила пришла в себя и, смотря в его суровое молодое лицо, спросила:

– Зачем ты?

Вперив в нее отчаянный трагичный взор, Мирон только сейчас осознал, что не должен был этого делать.

– Забудь… – выдохнул он глухо, испепеляя ее взглядом серебристых глаз. На его лице была написана мука. – Как и я забуду. Не суждено нам…

– Ты прав, – кивнула она.

– Будет хоть один грех за тобой, который оставшуюся жизнь замаливать в своем монастыре будешь… – вымолвил он с такой горечью в голосе, что Людмиле на миг стало невозможно жалко его. И она ощутила, что Сабуров далеко не безразличен ей… Но, как он и сказал, она не имела права на это… на то, чтобы даже мечтать быть рядом с ним… нет этого никогда не должно было произойти… и не по тому, что она была одета в подрясник монахини…. Нет…. Жуткая тайна заключалась в другом… в том, что она пока не могла открыть Мирону…

Сабуров устало прикрыл глаза.

– Мирон, – тихо вымолвила она.

– Устал я, спать хочу, – отрезал он неприветливо, не открывая глаз и всем видом показывая, что более не хочет говорить с нею. Поджав губы, девушка плавно встала и вышла из горницы.

Тульский острог, Ильинская улица

1572 год, 28 июля

У дома Романовых еще с раннего утра собирались люди. Прасковья Романова, дочка хозяина, была одной из тех молодых женщин, которых Сабуровы вызволили из логова оборотня. Сегодня в восемь утра Мирон Сабуров собирался везти детей оборотня в тайный монастырь к старцам.

Впервые молодым людям с начала поисков Чаши приходилось расставаться, не считая того случая, когда Василий относил важное донесение царю из осажденного кремля. Младший Сабуров за две недели, прошедшие с того дня, когда ему явился темный призрак, совсем поправился, и все его раны затянулись и почти не беспокоили. Конечно же, Василий тоже приложил руки к скорейшему выздоровлению молодого человека, да и здоровье Мирона с детства было отменно крепким. Потому, чувствуя привычную бодрость и силу в теле, младший Сабуров вызвался помочь девицам разрешить задачу с малыми детьми.

Еще два дня назад Сабуровы в доме у Романовых собрали родственников детей оборотня. Мирон предложил людям два выхода из этой щекотливой ситуации, чтобы дети не возвращались обратно к отцу на болота.

– У нас семь деток, – начал тогда Мирон свою речь. – Малыш, что титьку сосет, не в счет. Девочки, их трое, совсем не отличаются от обычных людей, не считая хвостов. Оборотнечества за ними не замечено, оттого предлагаю их свезти в наш тайный монастырь к старцу Яробуду. Он знает толк в лекарствах и все ведает про тело человека. Он осмотрит их и обрежет девочкам хвосты, станут они обычными и смогут жить среди вас.

– Добро, – громко ответил один из мужиков.

– А как же с мальцами быть? – произнесла другая старуха. – Они ночью оборотнями становятся, как отец ихний.

– Хочу спросить у матери, – обратился Сабуров к женщине, которая, насколько он помнил, имела сына-оборотня. – Когда ночью сын ваш превращается в зверье, как он себя ведет? Он опасен?

– Вовсе нет! – тут же вымолвила молодая женщина. – Да, ночью становится он зверем на двух лапах, да с мордой волчьей, весь в отца. Но мой Николушка не опасен. По ночам он сам не рад своей личине, я знаю. Он так жалобно скулит да прячется в углу. Да и спит там же, в углу избы. Никак не могу его заставить лечь на лавке-то. А ему уж восемь лет. Да и понимает он все. Я ему говорю, а он кивает, а иногда даже отвечает хрипло односложно, только ему явно не по себе говорить в этом обличье.

– Это трудное умение, оборотню говорить, когда он в личине зверя, – кивнул Мирон. – Оно с годами приходит. Но то, что он все понимает, радует.

– Что ж тут радостного? – добавила опять недовольная бабка. – Им точно хвосты не отрезать!

– Всех четверых мальчонок, – начал Мирон, обводя всех взглядом, – я с собой заберу и в монастырь тайный свезу. А малыша чуть позже, когда подрастет немного. Надеюсь, старец Радогор примет их. Думается мне, что можно из мальцов сих воспитать дюжих воинов. Они выносливее обычных людей да умеют ночами в волков оборачиваться. При верных тренировках из них выйдут неуязвимые и редкостные бойцы. И будут они служить на благо царства нашего русского и с недругами биться. Останутся жить при монастыре с другими ратниками «Волчьей сотни». Согласны, мамки, на это?

Молодые бабы, матери мальчиков, хоть и опечалились от возможного скорого расставаниями с детьми, но идея воспитать из мальчиков-оборотней сильных воинов все же была довольно заманчивой по сравнению с тем, чтобы отвести детей обратно на болото к отцу.

– Обещаю, что сам присмотрю за тем, как они будут обучаться наукам и военному делу, – подытожил свою речь младший Сабуров.

– Согласны мы, – закивали матери мальчиков и их родные. – Пусть будут в дружине воинов!

– Вот и хорошо. Послезавтра отправимся в Москву с пострелятами. Ну и мамки девочек с нами, если хотят. Как хвосты малышкам обрежем, чтобы сразу же и забирали восвояси их.

Увидев довольные лица окружающих, Мирон облегченно выдохнул и сам решил возглавить обоз в тайный монастырь, дабы уговорить старцев помочь детям.

И теперь Василий с Людмилой, провожая Мирона в сторону Москвы, собирались вдвоем следовать во Владимир, в город, на который указывал следующий стих колдуна. Было решено, что пока поисками нечистого из «Тайного схорона» займутся старший Сабуров с девушкой, а Мирон отвезет детей и вскоре присоединится к ним.

Крестьянский двор Романовых не умещал всех, потому что с соседних дворов приходили поселяне, чтобы поглазеть на то, как дети оборотня уезжают. За последние недели в Туле отпрыски Таруна стали неким чудом, оттого все, что с ними происходило, вызывало у людей искренний интерес.

За всем этим делом и сборами с небольшого пригорка следили два всадника. Оба в черных плащах с капюшонами, полностью скрывающими лица и силуэты. В ту минуту, когда, выйдя со двора, на улице появились братья Сабуровы, находящиеся всего в двадцати шагах от всадников, укрытых кустарниками и деревьями и незаметных со стороны, один из них, сидящий, словно изваяние, на своем черном жеребце, даже не поворачивая головы, проскрежетал низким могильным голосом:

– Смотри в оба… Это они…

– Вижу, Повелитель, – отозвался глухо второй всадник на белой лошади, также не поворачивая головы и не шелохнувшись, изучающим цепким взором рассматривая и запоминая высоких молодых опричников в темных коротких кафтанах, один из которых – светло-русый, с короткой бородой – имел суровое обветренное лицо, а второй – темноволосый, довольно приятный на вид – помогал в этот момент садиться детям и молодым женщинам на телеги.

– Надо их остановить… Чаша у них, и они отвоевали почти все части… – продолжал первый.

– Убить их?

– Да, убить… – ответил первый на черном коне. – Чаша не должна достаться простым смертным…

– Я сделаю все, что в моих силах…– кивнул второй всадник в капюшоне.

– Помни, и твоя власть над людишками пропадет, если они заберут твою часть Чаши.

– Я помню о том…

Мирону действительно удалось убедить старца Радогора принять детей оборотня в монастыре и упросить старца Яробуда обрезать девочкам хвосты. Уже через пару дней малышки смогли подняться на ноги, и их копчик, теперь схожий с обычным людским, был перекрещен двумя красными ранами, которые вскоре стали бы рубцами. Старец Яробуд, чудесный лекарь, провел все обрезание быстро и умело, в то время пока Мирон и еще один из сотников наводили на детей обезболивающий морок, чтобы те ничего не чувствовали. Спустя пару дней малышки со своими родными отправились обратно в Тулу и стали жить обычной жизнью со своими семьями.

С мальчиками-оборотнями дело обстояло труднее. Поговорив со старцем Радогором и изложив свои доводы, Мирон начал настаивать на том, чтобы оставить пареньков в тайном монастыре. Сначала идея молодого человека показалась Радогору бредовой, но после собрания семи старцев все пришли к выводу, что мальчики действительно будут полезны. Ведь только в этом тайном монастыре, вероятно, единственном месте, где две сущности детей – природно- звериную и человеческую – можно было развить до совершенства, мальчики будут жить, не опасаясь косых взглядов, и стать прекрасными воинами. Ибо волчья выносливость и сила уже делали их на порядок искуснее в ратном деле, чем любого из простых мальчишек.

Годы спустя, уже взрослые, участвуя в битвах, оборотни – парни беззаветно сражались с многочисленными недругами и создали о себе бессмертную славу, как о неких непобедимых исполинах волках – людях, которые являлись уникальной частью русского войска. Еще многие годы и даже века среди турков и крымцев ходили легенды о том, что среди русских витязей есть некие звери-люди, которых невозможно убить, и которое бьются так рьяно и жестоко, что ломают своими клыками любое оружие. Эти легенды о волкодлаках, именно так называли в старину волков- оборотней – воинов до сих пор живут в русских сказаниях и являются древней легендой – правдой, передающейся из уст в уста…

Глава XXXIV. Владимир

Русское царство, г. Владимир,

1572 год, 02 августа

Дождь, не переставая, лил уже третьи сутки. Укрыв лица широкими капюшонами, Василий и Людмила, мокрые и уставшие, проехали высокие верстовые столбы города. Владимир встретил их неприветливо: черными тучами и проливным дождем. Остановившись на одном из постоялых дворов при въезде в город, чтобы переждать непогоду, молодые люди перекусили свежими калачами и горячим сбитнем. К обеду дождь прекратился, и молодые люди расплатились с хозяином постоялого двора за пищу, после чего, взяв лошадей под уздцы, направились вверх по широкой улице пешком.

Не зная, с чего начать поиски, Василий и Людмила решили сразу же расспросить местных жителей, так как стих колдуна опять лишь наводил на мысль, но не открывал до конца тайну, где искать нужного из «Тайного схорона».

Оставив позади величественный Успенский собор, белокаменный и пятиглавый, они вышли к реке Клязьме. Здесь на берегах полноводной реки, раскинулись многочисленные слободы и посады, с дворами ремесленников и крестьян, которые составляли большую часть жителей города. Заметив сидящую на лавке у ворот старушку, которая зорким взором следила за горожанами, то и дело проходящими мимо, молодые люди приблизились к ней. Поздоровавшись с морщинистой старухой, Василий приветливо спросил ее:

– Вы, бабушка, не знаете, ничего в округе странного не происходит? Может, нечисть какая поблизости шалит?

– Нет. Не слыхивала про то, – ответила бабка неприветливо. – А вам-то что за дело? И вообще, кто вы такие?

– Мы путь держим в Ярославль, а к вам в город по служебной надобности заехали, к наместнику вашему. Не подскажете, где его двор? Он ведь наверняка знает обо всех делах, что в городе происходят.

– Ну а как же ему не знать, – кивнула старуха. – Его соглядатаев по всему городу полно.

– А все-таки, может, вспомните что еще? – спросила Людмила. – Неужто все спокойно кругом?

– Не знаю я ничего, – процедила старуха. – Идите своей дорогой, куда шли.

– Оставь, Людмила, – тихо обратился к девушке Василий, взяв за рукав, отводя ее от неприветливой старухи. – Поехали к наместнику, с ним поговорим, у него обо всем и спросим.

– Хорошо, Василий.

Окинув молодых людей подозрительным взглядом, старуха указала им, куда направляться к дому наместника. Молодые люди пошли далее, ведя лощадей за собой и внимательно глядя по сторонам. На одной из тихих улочек, куда они свернули, несколько ребятишек играли в салки. Самая маленькая девочка лет четырех не смогла убежать, и дети чуть постарше быстро засалили ее, а один из мальчишек выпалил:

– Ну все, Анютка, леший тебя точно утащит, раз ты бегать не умеешь. Не убежать тебе от него.

Вроде бы невинная фраза мальчика вызвала у девочки какое-то странное оцепенение, и она вмиг разревелась. Василий с Людмилой как раз проходили рядом. И девушка, не выдержав, сунула вожжи своей кобылы Василию, сказав:

– Погоди, Василий.

Девушка устремилась к малышке и, подойдя к ней, наклонилась.

– Ты чего, маленькая? Не плачь, – произнесла ласково Людмила и начала гладить девочку по плечам. – Может, тебя к мамке свести? Ты где живешь? Здесь? – девушка указала на соседний двор с распахнутой настежь калиткой.

– Мамки дома нет, – сквозь слезы промямлила девочка. – Они с Юрашкой на сенокос еще засветло ушли. А мы с Иринкой-сестрицей бегаем, играем.

Продолжая плакать, девочка начала грязным кулачком вытирать глаза, и Людмила, уже гладя ее по рыжеволосой голове, не знала, как успокоить. Дети, играющие на улице, обступили их. А Людмила, присев на корточки, обняла девочку, прижав ее к себе.

– Ну ты что? Не плачь, успокойся, – увещевала Людмила.

– А если меня и впрямь леший утащит? – сквозь слезы вымолвила девочка, немного успокоившись, и высвободилась из ласковых рук монахини.

– Да нет никаких леших, – подбодрил ее Василий, который тоже подошел.

– А вот и есть! – выпалила малышка нервно.

– Точно есть! – вмешалась в разговор другая девочка, постарше, лет семи, и испуганно добавила: – Он малявку Катеньку еще месяц назад со двора утащил, а ее братец Ивашка даже не смог ничего сделать.

– И мне не убежать от него, – опять всхлипнула малышка, начиная плакать.

– Неужто правда это? – удивилась Людмила.

– Правду сестрица говорит, от лешего не убежать, – тут же отозвалась самая старшая девочка лет восьми, Иришка. Подойдя к сестре, она обняла ее. – Катеньку Обвинцеву всей улицей нашей искали и по лесам, и в поле. Но так и не нашли. А братца-то ее, Ивашку, родители розгами так высекли за то, что он не уследил за сестрицей, пока они в поле были, что он неделю сесть не мог.

– И что, это именно леший утащил девочку? – поинтересовался Василий.

– Да, – вмешался в разговор мальчик лет семи. – Он в медвежьей шкуре ходит и такой страх наводит, что сердце в пятки уходит. Так Ивашка рассказывал.

– Ну-ка, малец, расскажи-ка яснее, что знаешь об этом лешем? – попросил Василий.

– Я-то не видел его, – ответил мальчик.

– Крадет он самых малых детей и все со двора, – объяснила Иришка. – Пока родители в поле или на ярмарке, и дети одни дома. Он старших пугает до смерти, что они от жути падают без чувств, а потом малышей с собой уносит в лес.

– И много так малышей пропадает? – спросила тихо Людмила.

– Не знаю. Слышала только, что Катька пропала, дом ее на нашей улице, – сказала Иришка и уже боязливо добавила: – Да еще я как-то слышала тайком, родители меж собой говорили, что на всех улицах и в посадах рядом этот леший детей крадет по несколько человек в месяц, и уже который год.

– А отчего его не ловят? – в сердцах бросил Василий, холодея от всей это истории.

– Почему же? – удивился мальчик. – Его мужики несколько раз пытались выследить и поймать, но все зазря. Никто не знает, в какой двор он пожалует.

– Спасибо вам, мальцы, за рассказ. Попробуем мы изловить этого лешего, – сказал твердо Василий. – Чтобы ты, Анютка, не боялась более…

Достигнув высокого каменного забора с дубовыми воротами, ограждающего широкий двор наместника с двухэтажным белокаменным домом, Василий с Людмилой были любезно пущены внутрь слугами. Дворовые люди, которые служили у Петра Федоровича Нестерова, наместника и главы города Владимира, сразу же забрали лошадей и, обещая их накормить и почистить, увели животных прочь. Проворная девка убежала по высокому каменному крыльцу доложить боярину о пожаловавших путниках. А Василий с Людмилой огляделись.

Нестеров жил богато, огромной усадьбой, с десятками слуг и даже с двумя дюжинами стрельцов. Широкий двор вмещал множество построек. Здесь был и главный дом наместника, и несколько добротных двухэтажных изб, конюшня, амбары и бани, а вдалеке виднелся сад. Многочисленная дворня, которая сновала по огромному двору, а также несколько опричников, которые, видимо, ожидали приема у наместника, создавали впечатление, что Нестеров живет на широкую ногу, являясь самым влиятельным и богатым вельможей во Владимире.

В это время, подав Василию и Людмиле напиться с дороги прохладного молока и услужливо улыбнувшись, хромой парень Игнат с неприятными косыми глазами спросил:

– А вы нашли уже место, где ночевать будете?

– Нет пока, – ответил приветливо Василий, отдавая пустую крынку обратно.

– Так у нашего барина, Петра Федоровича, куча горниц в доме, да изб добротных много. Я могу попросить за вас, и он обязательно примет на постой.

Поблагодарив Игната, молодые люди действительно были любезно приняты наместником и даже приглашены отобедать с ним. Сидя за большим столом за трапезой, где присутствовали, кроме боярина, еще первый сотник Алябьев да старая мать наместника, Василий, черпая ложкой наваристые щи, поинтересовался:

– Не слышали ли вы, уважаемый Петр Федорович, о том, что в городе вашем дети малолетние пропадают?

– Пропадают? Где? – удивился боярин Нестеров, вскинув на Сабурова уже немолодые глаза. Петру Федоровичу было около сорока пяти лет, он имел худощавое телосложение, высокий рост и странные угловатые повадки. Его землистый цвет кожи и подергивающееся лицо наводили на мысли о болезнях, которые мучили боярина. – Ни разу не слыхивал.

– И про лешего? – спросила Людмила.

– Какого еще лешего? – удивился теперь уже сотник Алябьев, сидящий по правую руку от боярина. Молодой статный сотник имел довольно приятное лицо, но жесткий неприветливый взгляд. Он являлся правой рукой Нестерова, и в его подчинении было около двух сотен опричников и стрельцов, которые отвечали за безопасность и спокойствие во Владимире.

– Тот который, по словам людей, детей малых крадет, – пояснил Василий.

– Людишки в городе совсем умом тронулись. Про каких-то леших болтают, – пробубнил недовольно Алябьев.

– Я тоже такого ничего не слыхивала, – ответила старая мать Петра Федоровича.

– Да все у нас в городе и округе спокойно, тишь да благодать, – добавил Нестеров, как-то странно улыбаясь лишь одними уголками губ. – Как царь-то наш батюшка, Иван Васильевич, поставил меня сюда семь лет назад главой-то, так никаких оказий не было. Да и народ вроде всем доволен.

В этот миг в трапезную горницу вошла статная женщина лет двадцати пяти в красном летнике, расшитом золотой нитью, и в украшенном бисером невысоком кокошнике. Стройная, с очень красивым лицом, яркими карими глазами с поволокой и полными красными губами она вплыла в горницу, словно лебедь. Василий и Людмила сразу же поняли, что это молодая жена наместника, про красоту которой они уже были наслышаны от дворни.

Она приветливо поздоровалась со всеми, оглядывая Василия и Людмилу, сидевших за столом и, приблизившись к Петру Федоровичу, спросила мелодичным голосом:

– У нас гости, любезный друг?

– Вот, Милоликушка, проезжие путники у нас из Москвы. Дворянин Василий Иванович Сабуров и сестрица его. Хотят на постой у нас встать, – ласково обращаясь к жене, ответил боярин.

– Мы всегда рады гостям, – кивнула Милолика Дмитриевна, улыбнувшись молодым людям. – Оставайтесь у нас, я велю приготовить вам самую лучшую горницу.

– Благодарствуем, – сказал Василий. – Только на днях еще мой братец должен прибыть.

– Ничего. У нас большая усадьба, всех разместим, – пропела мелодично Милолика, вновь приветливо улыбнувшись, и Василий невольно увидел быстрый пронзительный взгляд молодой боярыни, направленный на сотника Алябьева. Как будто она взором приказала ему нечто. Тот быстро прикрыл глаза, словно кивнув. Все это произошло за считанные секунды, но Василий отчетливо заметил это. Милолика вновь перевела взгляд на мужа.

– Вы долго еще будете трапезничать? – проворковала она над ним. – А то мне с тобой одно дело разрешить надобно.

– Мы только сели, яхонтовая моя. Может, откушаешь с нами? – попросил ее ласково Нестеров.

– Нет, благодарю, я уже у себя в горнице с бабкой Ясиной поела.

– Ты, душечка, что-то бледна очень, как себя чувствуешь? – заметил Петр Федорович обеспокоенно и погладил Милолику по нежной руке. Было заметно, что наместник уж очень любит свою красавицу жену.

Глава XXXV. Леший

Выйдя во двор, Василий увидел, как из приехавшей на боярский двор телеги дворовые выгружают тяжелые мешки с крупой и овощи, перенося все в амбар. Возница как-то зло зыркал на всех и ничем не помогал. Он то и дело недовольно сплевывал на землю, будто ему было неприятно находиться здесь. Некое чутье толкнуло Василия подойти к мужику, и он уточнил:

– Вы часто приезжаете сюда, милейший?

Мужик обернул на него взор и буркнул:

– Моя б воля, вообще бы не приезжал сюда.

– Отчего же? – спросил Василий и тут же представился. Хмурое лицо мужика немного разгладилось, и он глухо вымолвил:

– Дак проклятый двор-то. Вся округа об этом знает. Злые духи над этой усадьбой кружат и людей изводят.

– Зачем же вы тогда сюда провиант возите?

– Ага, попробуй не привези зерна-то, – огрызнулся зло мужик, опять сплюнув на землю. – Так вмиг опричники Нестерова в деревню пожалуют да прибьют насмерть для порядку кого, али в своих темницах сгноят. Все знают, если на двор наместника кого неугодного притащили, не видать его более живым. Вот и приходится со всех дворов собирать запасы, да везти сюда. А мы и так впроголодь живем – почитай, два года уже неурожай.

– А что, серебром боярин вам не платит?

– Ну ты и насмешил, молодец! – удивился мужик. – Он никому ничего не платит. Его людишки да слуги так все берут. Явно ты приезжий, раз того не знаешь.

– Да-а, – заметил Василий протяжно. – Надо бы, наверное, челобитную вам царю подать, раз наместник так самоуправствует.

– Да подавали уже, и что ж? Все писари трупами в Клязьме на дне лежат. Лучше уж молча терпеть, ведь спокойной жизни от этого упыря, наместника, все равно не видать.

– Может, вы еще что о лешем, который детей крадет, знаете? – спросил Василий.

– Ох, чур меня! – воскликнул мужик, неистово крестясь. – Мои девять деточек слава Богу живы-здоровы, – и уже чуть тише, чтобы слышал только Сабуров, добавил: – Слыхивал об этой жути. У нас в деревне уже несколько малых деток пропало. Так мы всей толпой искали этого вурдалака мохнатого. Его один из парнишек малых видел, как он младенца в мешке утаскивал. Так почти пять суток мы с мужиками рыскали по лесам и полям окрестным, да вернулись ни с чем. Исчез этот леший, словно под землю провалился, и дите с ним.

– А где деревня ваша?

– Я из Лосинки, отсюда недалече, версты две будет.

Оказавшись в горнице, которую им велела приготовить Милолика Дмитриевна, Василий устало присел на лавку. Людмила проворно умывалась, налив из кувшина воду в небольшое деревянное корытце.

– Странная какая-то история получается, – заметил Василий задумчиво. – Бабки, в том числе и мать наместника, первые сплетницы на дворах, не видели этого лешего. А дети да простые мужики страшные басни рассказывают, да еще и о том, что всей деревней пытаются изловить этого лешего, а не могут, словно он призрак какой. А еще мужик сказал, что в городе и по деревням много недовольных самоуправством и зверствами опричников, служащих у наместника. А самое непонятное, что наместник не ведает ничего об этом. И все-то у него хорошо в городе и спокойно. Как будто не хочет этот Петр Федорович знать, какие у него в округе безобразия творятся. Не пойму ничего.

– Я тоже об этом думала, Василий, – кивнула девушка, уже вытирая лицо рушником и оборачиваясь. – А еще у жены Нестерова, у красавицы этой Милолики, аура бордовая с черным.

– Ты хочешь сказать… – тихо выдохнул Василий.

– Вот именно. И Милолика эта наверняка замешана в делах с «Тайным схороном».

– Да не может того быть, – не желая верить словам девушки, отмахнулся Василий. – Она такой приветливой и доброй кажется.

– У тебя все красавицы приветливы, – возразила Людмила. – Только красота обманчива может быть. Вспомни Ждану…

Нахмурившись, Сабуров задумался, все же не желая верить в слова монахини. Людмила же, намереваясь убедить его в своей правите, произнесла:

– Ты послушай внимательно стих колдуна:

Дивная нечисть, красива на вид,

Ну а в душе гадость смердит.

В граде Владимире ворожея живет.

Кто уж попал к ней, живым не уйдет.

– И думается мне, что эта Милолика и есть ворожея, – добавила уверенно девушка. – И красива она, и аура у нее как у нечисти…

– Да не похожа она на ворожею, – заметил Василий.

– Отчего ты так решил? Думаешь, ворожат только старые ведьмы да колдуньи горбатые?

– Почему? Не думаю я так, – набычился Василий.

– Думаешь, – обиженно ответила монахиня. – А меня послушать не хочешь.

Спустя два дня в город приехал Мирон. Разрешив все с детьми и едва не загнав своего вороного жеребца и пса Серого в дороге, по которой летел, почти не останавливаясь, он прибыл во Владимир уже под вечер. Василий и Людмила рассказали обо всем, что узнали. За эти дни они выяснили, что жена наместника Милолика Дмитриевна часто тайком принимает у себя в горнице сотника Алябьева. А доверенный хромой слуга наместника Игнат постоянно ходит в город по неким поручениям и возвращается бывает за полночь. Василий следил за Игнатом два дня подряд и оба дня хитрый изворотливый хромой парень умудрялся исчезнуть из поля зрения Василия в людной толпе, и Сабуров возвращался ни с чем.

Выслушав слова брата, Мирон вознамерился завтра же помочь Василию в слежке за Игнатом. Насчет же Милолики мнения молодых людей разнились. Василий ни в какую не хотел верить в ее причастность к «Тайному схорону», уж больно она казалась ему добросердечной и любезной. Людмила же упорно настаивала на том, что эта женщина – ворожея, которую надо опасаться. Мирон же не знал, чью сторону принять, и колебался. И Людмила, желая его убедить в своей правоте, даже выпалила:

– А мне вообще чудится, что не зря нас так привечают и балуют дворовые слуги. И уж чересчур нам рады, да только и жаждут, чтобы мы остались здесь подольше.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Мирон.

– Что опекают нас, как зайцев, из которых потом похлебку варят. И эта Милолика только с лица красива и тиха, а явно ведь, что и сотник Алябьев, и муженек-боярин под ее дудку пляшут.

– Да с чего ты это взяла? – опешил Василий от заявлений девушки.

– Не знаю, – ответила Людмила. – Но сердцем чую, не желают нам здесь добра…

Почти полдня с самого утра Сабуровы следили за хромым косоглазым Игнатом. Людмилу и Серого они оставили в усадьбе наместника, чтобы знать, что там творится. Вначале хромой некоторое время ходил по городу, как будто заметая следы, и Мирон быстро выяснил, отчего Василий терял два дня подряд из виду косого парня. Случайно отметив, как Игнат зашел в одну покосившуюся избу, которая казалась заброшенной, хромой вдруг спустя время вышел на противоположной стороне улицы из другого дома и уже с каким-то мешком на плечах. Мирон сразу же смекнул, что между этими домами были прорыты тайные ходы, по которым перемещался Игнат, именно оттого Василий, ожидая его в определенном месте, не видел, как парень удирал от его слежки из другого двора.

Теперь Игнат с увесистым мешком за спиной направлялся по течению реки Клязьмы и, пройдя гончарную слободу, зашел в последний дом на окраине улицы. Дом, так же, как и два предыдущих в центральной части Владимира, в которые заходил Игнат, казался заброшенным, но рядом на завалинке сидела старуха.

Спустя четверть часа Сабуровы, спрятавшись за соседним частоколом, увидели, как из-за низкой баньки, стоящей в соседнем дворе, вышел некий человек в странном лохматом одеянии, по виду похожем на медвежью шкуру, полностью закрывающую его волосы и тело. Лишь на мгновение странное существо обернулось, и Сабуровы разглядели берестяную личину, закрывающую его лицо. Она была похожа на те, которые обычно в дни зимнего солнцестояния на Коляду надевали молодые парни для хождения по деревням и исполнения веселых песен и шутих. Существо в шкуре до пят проворно устремилось через пустырь по берегу реки к следующей слободе.

– Это что еще за колядка ряженый? – выдохнул Мирон. – Неужто это Игнат?

– Нет, не он, – отозвался Василий. – Тот хромый. А этот, посмотри, как бойко припустил.

– А ну пошли, братец! – выпалил Мирон и, указав Василию бежать за лохматым, сам стремительно направился к бабке, сидящей на завалинке.

– Бабушка, к вам только что в избу парень зашел, его Игнатом зовут. Мне надобно поговорить с ним.

– Какой еще парень? – подняла на него жуткие белесые глаза бабка.

– Игнатом кличут, он вошел сюда.

– Не было тут никого, – отрезала зло старуха. – Иди, куда шел!

Прищурившись, Мирон понял, что старуха явно не проста и не могла не видеть Игната. Но отчего она врала, не мог понять. И, похоже, в дом она не собиралась его пускать. Не желая терять время и решив вернуться к старухе для разговора позже, Мирон побежал вслед за Василием, темный кафтан которого уже скрылся между первых домов ямской слободы.

– И чего рыщут неугомонные? – бросила недовольно старуха ему вслед. – Все равно ничего не найдут… ибо у нее все вот где! – и старуха показала кулак. – А мы верные слуги ее…

В этом месте города, а именно в ямской слободе, жили в основном с семьями ямщики, которые несли обязательную ямскую повинность во Владимире. Мужики ямщики состояли на государевой службе, содержали подводы с лошадьми и по указу наместника и воевод Владимира перевозили необходимые грузы, указы и важные документы, а иногда даже занимались извозом людей. Днем слобода становилась совсем пустынной, потому что мужики были в разъездах, а бабы и старшие дети уходили в поле косить траву для скота. Уже неделю стояли сухие дни, как раз годные для сенокоса. В ямской слободе, состоящей из полусотни дворов, находились лишь старики да малолетние дети.

Нагнав Василия уже у второй избы от начала пустынной улицы, Мирон, оглядываясь и не видя обряженного в медвежью шкуру человека, спросил у брата:

– Куда он делся?

– А шут его знает! – произнес раздосадовано в ответ Василий. – Я только на миг отвернулся, а его уже и нет.

– А ну побегли по дворам! Точно он где-то здесь!

Братья начали оббегать дворы, пытаясь стучать в калитки и заглядывать в открытые, но не прошло и четверти часа, как на улице послышался громкий крик некоего мальчишки. Сабуровы выбежали с пустого открытого двора, где сидел один слепой дед, на улицу и увидели впереди мальчика лет семи. Он трясущейся ручонкой указывал куда-то вперед, и его лицо выражало ужас.

– Леший! Леший! – верещал со всей мощи своего детского голоска мальчик. Услышав топот Сабуровых за спиной, он обернулся и испуганно выпалил: – Я лешего видел! Он на двор к Худяковым залез!

– Где?! – прохрипел Мирон, и мальчик указал на деревянный забор с красивыми белеными воротами.

Когда влетели в сорванную с петель калитку, они увидели на пустынном дворе лежащую на траве девочку лет десяти, она не двигалась. Василий первым бросился к ней и приложил руку к горлу. Заметив сломанные доски в дальнем заборе, за которым виднелась река Клязьма, Мирон обернулся к брату.

– Что с девочкой?

– Да жива вроде, – облегченно выдохнув, отозвался Василий. – Без сознания просто.

Без промедления Мирон добежал до сломанного забора и устремил взор в сторону берега. Очертания удаляющегося лохматого существа, волокущего на своей спине мешок, отчетливо виднелись на зеленом просторе рогоза.

– Что за черт мохнатый! – процедил глухо Мирон.

– Тут еще один малыш был! – ему в спину прохрипел вдруг Василий, увидев около дома небольшое деревянное корыто. – Смотри, пеленки лежат…

Бросив беспокойный взгляд на деревянное корыто, явно служившее детским ложем, Мирон смертельно побледнел и выдохнул:

– Вот проклятье! Утащил, видимо, малыша-то он!

Сабуровы стремительно побежали следом за мохнатым. Спустя полчаса, преследуя его быстро перемещающуюся в отдалении фигуру, молодые люди достигли пустыря около недостроенной церкви. Здесь, выскочив из леса, они уже не увидели лохматого ряженого. В негодовании Сабуровы начали лихорадочно осматривать пустырь, ища, куда мог деться «леший», но ничего не замечали.

Когда стало темнеть, словно побитые псы, усталые и злые, Мирон и Василий вернулись в усадьбу наместника, так и не найдя ни «лешего», ни малыша. Недовольно что-то буркнув в ответ на вопрос Людмилы, Сабуровы отказались от ужина и направились в свою горницу. Тут они сели на лавки и, чувствуя свою беспомощность, начали обсуждать, что делать дальше. Тот факт, что они позволили «лешему», на след которого напали и почти уже поймали, вновь утащить беззащитное чадо непонятно куда, терзал их души.

Спустя час, когда уже стемнело, к ним в горницу ворвалась Людмила и порывисто произнесла:

– Пойдемте! Милолика куда-то на ночь глядя собралась! Через лестницу для слуг тайком вышла и теперь кого-то ожидает во дворе. А снаружи я видела ее двух охранников, они явно ждут ее, чтобы сопровождать куда-то.

Подорвавшись с места, Сабуровы поняли, что, возможно, нынче у них будет возможность еще что-то узнать об этой запутанной истории. Серому Мирон, как и утром, приказал ждать их в горнице, боясь, что пес лаем выдаст их. Незаметно спустившись на широкий двор и тут же притаившись в широких сенях за многочисленными мешками с мукой, еще не перетасканными дворовыми в кладовую, Сабуровы и Людмила чуть присели. Они начали наблюдать за Милоликой Дмитриевной, стоящей у высоких ворот в темном плаще и простой черной «сороке», головном уборе, который повседневно носили замужние женщины.

Милолика, оглядываясь и, видимо, чувствуя, что за ней следят, стояла одна, явно ожидая кого-то. Спустя некоторое время со стороны конюшен появился Олег Алябьев. Сотник приблизился к боярыне, и та без промедления что-то всунула ему в руку и сказала пару слов. Тот понятливо кивнул. Когда Алябьев скрылся в высокой избе для дворни, Милолика плавно проплыла к воротам и вышла на улицу со двора усадьбы.

В сопровождении двух личных охранников Нестерова Милолика, накинув на голову капюшон, устремилась по пустынной улице. Сабуровы и Людмила следовали от них на довольно большом расстоянии, чтобы остаться незамеченными. Спустя полчаса на окраине города Милолика отправила охранников обратно, а сама последовала далее. Молодые люди, дождавшись, когда слуги наместника уйдут довольно далеко, вновь последовали за боярыней, которая так быстро перемещалась, что молодым людям приходилось почти бежать. Через некоторое время ее стройная высокая фигура оказалась на том же злосчастном пустыре, где днем они упустили «лешего». И вновь, увидев издалека, как Милолика прошла на пустырь, и приблизившись, Сабуровы оказались на пустыре одни. След молодой боярыни простыл и, оглядываясь по сторонам, Мирон и Василий не понимали, куда она испарилась, ведь они явно видели ее только что.

– Да куда они все с этого пустыря деваются-то?! – в сердцах возмутился Василий.

– Дак, явно тут тайный ход под землю где-то есть. Только мы не знаем где, – ответил мрачно Мирон.

Глава XXXVI. Ворожея

Стало совсем темно. Сабуровы вновь начали перемещаться по пустырю и бродить мимо заборов изб, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте. Луна еще не поднялась, и ничего не было видно.

– Здесь что-то светится! – громко прокричала вдруг Людмила. Она уже находилась почти на середине пустыря.

Сабуровы приблизились к ней и увидели свет, исходящий из земли. Немедля присев на корточки, Мирон начал осматривать небольшое отверстие – дыру в земле, размером не более половины головы человека, – из которого лился наружу неяркий свет. Мгновенно упав на траву, Мирон опустил свое лицо в эту небольшую ямку, отделанную с боков тонкими досками, дабы земля не обваливалась, и увидел через полуаршинный свод некое помещение под землей. Обложенная белым камнем, довольно большая горница освещалась десятью горящими факелами на стенах. Их свет вырывался наружу и был едва заметен в густой траве.

– Вот еще один, – произнес Василий, приникнув к другому небольшому отверстию в земле.

Людмила чуть поодаль нашла и третью дыру и, умостившись на траве, как и Сабуровы, на животе, устремила взор в небольшое открытое оконце.

Эти дыры, в которые смотрели молодые люди, были словно отверстия в потолке каменной горницы и служили, видимо, для пропуска дневного света или для притока воздуха. Посреди комнаты, что виднелась внизу, стоял небольшой каменный стол, а на нем красовалась большая деревянная круглая невысокая миска в полтора аршина диаметром. Шесть толстых черных восковых свечей возвышались на каменном столе у одного края чаши, а у другого края покоился длинный нож.

– Странное какое-то убранство, – выдохнул Василий, обращаясь к Мирону.

– Явно не для трапезы, – ответил Мирон. – Только для кого оно?

– Тише! – выпалила громко Людмила. – Смотрите!

И вправду, в подземную горницу кто-то вошел. Это была стройная женщина в черном плаще. Она прошествовала внутрь и остановилась у каменного стола. В следующий миг она скинула с плеч плащ, упавший к ее ногам, и молодые люди узнали в ней Милолику Нестерову, жену наместника. Она была без головного убора, и ее черные, как вороново крыло, волосы спадали на плечи и спину. В длинной, широкой и простой белой рубахе, босая – она выглядела довольно странно. За ней в горницу вошел косой Игнат.

– Я все приготовил, моя царица, – благоговейно произнес он.

– Зажги свечи, – велела Милолика.

Слуга быстро засеменил к одному из факелов и, схватив деревянное древко, проворно зажег шесть черных свечей. В это время Милолика медленно развязала шнурок на горловине рубахи, белое одеяние упало к ее ногам, и она оказалась обнаженной, ее прекрасное молодое тело освещалось факелами и было совершенным. Видя это, Василий глухо выдохнул, а Мирон только нахмурился, уже инстинктивно ощущая, что теперь произойдет нечто нелицеприятное.

Милолика подошла босиком к каменному столу и встала на небольшой подиум с торца, там, где лежал нож. Она вскинула обнаженные руки вверх и чуть встряхнула длинными, достающими до колен густыми черными волосами. Она начала громко бормотать непонятые фразы, закрывая глаза и запрокинув голову. И Сабуровы отчетливо увидели на ее правой руке, на запястье, золотой браслет. Он был единственным одеянием и украшением на обнаженной боярыне. Она повторяла и повторяла магические слова, а потом вдруг замерла и, резко открыв глаза, направила фосфорический взор на пламя черных свеч, которые горели перед ней через огромное блюдо.

– Неси! – выдохнула жутким голосом Милолика приказ, и Игнат, почтительно замерший чуть сбоку, торопливо засеменил к двери. Милолика в это время опустила руки и начала раскачиваться из стороны в сторону.

Через некоторое время вновь появился Игнат. На руках у него был плачущий голый годовалый младенец. Парень, который уже не хромал, видимо, лишь играя роль на людях, приблизился к столу и положил младенца в большую деревянную чашу. Малыш, уже довольно большой, проворно встав на четвереньки, попытался вылезти из чаши. Но Игнат, который услужливо стоял рядом, жестко перевернул его обратно на спину. Милолика же, стремительно схватив кинжал, лежащий перед нею на столе, занесла руки над младенцем и возопила:

– Пусть кровь сего чада дарует мне неземную красоту и колдовское могущество! Да будет так!

Сжав кинжал двумя руками, Милолика подняла выше руки и со всего размаха всадила лезвие в младенца. Малыш жутко вскрикнул, и в следующую секунду безжизненно упал в деревянную чашу. Милолика вновь подняла нож и еще пару раз жуткими ударами вонзила его в тело младенца.

– Едрена вошь! – прохрипел Мирон от ужасающего зрелища, отпрянув от дыры в земле, он стремительно просунул руки в отверстие и начал бешено и дико ломать его, чтобы проникнуть внутрь и остановить дьявольскую колдунью.

А Милолика, пребывая в жутком трансе, поднесла руки к кровавым ранам младенца и, набрав полные пригоршни крови, выпрямилась и начала жадно пить ее, алые подтеки стекали по ее лицу на горло и обнаженную грудь. Она вновь и вновь черпала из чаши кровь, которая вытекала из убиенного тела младенца, и уже поливала себя ею. Леденящее кровь зрелище было до того мерзким, что Людмила невольно отпрянула от дыры. А Василий, прохрипев проклятие, тоже начал разламывать щель, дабы протиснутся внутрь.

Милолика, услышав грохот наверху, повернула к оконцам окровавленное лицо, по губам ее стекала кровь, и, устремив свой взор на Сабурова, барыня приказала Игнату:

– Закрой ставни!

Парень дернулся в сторону, и в следующий момент оконца закрылись деревянными засовами, скрыв дальнейшее действо от Сабуровых. Мирон начал в неистовом бешенстве бить кулаками в дерево, пытаясь выворотить его. Стараясь сосредоточиться на силе, он ощущал, как его существо наполняется мучительным ознобом оттого, что на их глазах страшная колдунья убила младенца, а они ничего не смогли сделать, чтобы спасти его. Ощущая свою вину за произошедшее, Мирон сосредоточил энергию и усилил мощь своих сильных ударов, желая прорваться внутрь каменной залы и растерзать гнусную Милолику – упыря.

Вдруг послышался громкий топот лошадей, и Людмила, которая стояла над закрывшимся окном на четвереньках, устремила взгляд вперед и выпалила:

– Надо бежать!

Но Сабуровы проигнорировали ее слова. Словно одержимые, вновь и вновь они пытались разбить ненавистные ставни. Мирон уже мощным ударом проломил деревянную створку, но в следующую минуту на его шее очутилась толстая веревка, которая резко оттянула его от ямы. Пролетев пару аршин, Сабуров непроизвольно схватился руками за веревку на горле, душащую его, и посмотрел на всадника, который стоял над ним.

– Ты поедешь с нами! – прохрипел конник, натягивая веревку, и Мирон вынужден был мгновенно вскочить на ноги, чтобы удавка на его шее не затянулась сильнее. Он отметил полдюжины всадников в одеждах опричников, окружавших их. Видя, что Василия также поймали, Мирон потянулся к своему палашу, но тут же ощутил сзади чье-то присутствие и, едва обернувшись, получил сильный удар рукоятью сабли по голове. Лишь на мгновение отметив, что перед ним человек в сером, Мирон упал без сознания на землю.

Когда Мирон пришел в себя, его руки были связаны железными цепями, а сам он лежал на земле. Оглядевшись, он отметил, что у него забрали все оружие, а над ним склонился тот самый всадник, который говорил с ним чуть ранее. Всадник прищурился, и Мирон в ночной мгле только сейчас узнал Олега Алябьева.

– Зачем вы связали меня? – прорычал Мирон, пытаясь дергать связанными руками. Если бы это были простые веревки, он бы поднатужился и разорвал их. Но железные цепи ему было не осилить. Увидев Василия, который лежал на земле рядом, связанный, но еще и с заткнутым ртом, Мирон разъяренно сцепил зубы, не понимая, что происходит и отчего опричники наместника связали их. Алябьев, словно прочитав мысли молодого человека, громко вымолвил:

– Вы, Сабуровы, повинны в измене. У нас указ царя арестовать вас за то, что вы ворота недругам открыли, когда Тула на осаде была.

– Чего? – прохрипел Мирон, холодея.

– С ворогами крымскими вы спутались, псы продажные! Хорошо хоть, люди тульские успели ворота замкнуть, а то неминуемая гибель городу пришла бы.

Свои слова Олег подтвердил злым взором и плюнул Сабурову в лицо. Мирон, понимая, что творится нечто странное, гневно процедил:

– Ты что, белены объелся, сотник? Какая измена? Да я едва свою голову за Тулу не положил!

– Хватит! – процедил зло Алябьев и всунул Мирону кляп в рот, чтобы он более не смог говорить. Сабуров увидел, как опричники оглушили Василия, и тот потерял сознание. Его перекинули через седло, а сотник выкрикнул приказ своим людям: – В застенок их велено везти!

Сотник о чем-то вдруг вспомнил и начал оглядываться.

– Погодите, с ними девка еще была! – прокричал Алябьев. – Монахиня. Ее взяли?

– Какая девка? – отозвался один из всадников. – Они только двое в траве лежали.

– Нет, не видели мы никакой девки, – сказал другой.

– А ну быстро ищите ее! – процедил Алябьев. – В лес, поди, убегла!

Нестеров тяжело присел на кровать, ощущая, как все его существо наполнилось приятной успокаивающей безмятежностью. Удерживая в руке чарку с целебным чаем, он снова чуть отпил из нее еще горячий напиток. Однако странное чувство, что на него кто-то смотрит, не дало Петру Федоровичу прилечь на постель, и он медленно обернулся. Увидев темную фигурку, стоящую у двери, он невольно вздрогнул.

– Кто тут? – спросил наместник испуганно и тут же, проворно встав на ноги, повернулся к двери. Во мраке горницы, освещенной только одной свечой, женский силуэт едва различался в темном пространстве у двери.

– Напугала вас? – тихо вымолвила Людмила, подавая голос и тем самым показывая Нестерову, что она живая и ему не мерещится. Девушка сделала к Петру Федоровичу пару шагов, и боярин облегченно выдохнул:

– А, это ты, монахиня, – он говорил как-то заторможено и безразлично. – Тебя везде ищут. И поймать велено по царскому указу, ибо надобно тебя в застенок заключить, за измену…

– А вы, Петр Федорович, уверены, что это был царский указ? – перебила его Людмила. Она говорила очень тихо, чтобы за дверьми горницы ее не было слышно, но четко.

– О чем ты толкуешь? – поднял брови Нестеров.

– Вы сургучную печать на указе том сравните с теми, что постоянно из Александровской слободы от царя гонцы привозят, – надоумила она его и еще приблизилась. – И увидите, что она не царская, а указ тот поддельный.

Нестеров нахмурился и потряс головой, словно рассудок его помутился. Девушка, видя в его руках деревянную чарку и его странное заторможенное состояние, тихо вымолвила:

– И настой этот лучше бы вы не пили.

– Это от переживаний мне Милоликушка сварила, – пояснил наместник, все пытаясь разумно помыслить, но у него это плохо получалось.

– Настой этот заговоренный. И поит вас им ваша жена, чтобы волю вашу сломить.

– Зачем это ей?

– Чтобы за вашей спиной дела свои черные вершить, – сказала твердо девушка. – Сабуровы, как и я, невиновны. Именно ваша жена подделала указ об аресте Сабуровых и вас постоянно привораживающими да подневольными травами опаивает, чтобы вы исполняли волю ее.

– О чем ты говоришь, девица? Что за бред?

– А вы попробуйте хоть пару дней не пить ее настоев, и ваша голова ясной станет, и всю правду, что творится в округе по ее указке, как есть увидите.

– Какую еще правду? – непонимающе спросил Петр Федорович. – И зачем это надо яхонтовой моей? Зачем ей твоих дружков и тебя обвинять?

– Чтобы не разоблачили дела ее темные. Как она людей в страхе держит и вашими опричниками и стрельцами единовластно управляет. Ваш сотник Алябьев полностью ей предан, потому что влюблен в нее, и его руками вершит она зло. А самое страшное – она детей малых ворует и убивает их, чтобы черную ворожбу вершить.

– Что?

– Ваша жена – ворожея, – продолжала глухо Людмила. – Ее слуга, косой Игнат, преданный ей, словно собака, крадет по ее приказу у людей малых деток. А она собственноручно убивает их и кровь их пьет, да заклинания читает, чтобы на лицо и тело еще краше быть.

– Что за жуть ты говоришь, монахиня, о Милоликушке моей? Не может она такой быть! Чую, что ты хочешь напраслину на нее возвести, чтобы Сабуровых спасти, но только не выйдет у тебя ничего, коварная! Сейчас я мужиков крикну, и они тебя вмиг скрутят!

– Глупы вы, как я посмотрю, – тихо вымолвила девушка, пятясь к двери, и, уже открыв ее, добавила: – Перестаньте пить настои ее и проследите за женой… и все сами уразумеете…

Она стремительно вышла в темный коридор, а Нестеров тупым безразличным взором смотрел ей в след и никак не мог затуманенным разумом решить, надо ли звать мужиков, чтобы девушку поймали, или нет. Лишь спустя несколько минут он вновь поднес чарку к губам, но в последний момент рука его замерла. Отчего-то слова монахини как набатом били в его голове, Петр Федорович медленно опустил руку с чаркой и выплеснул остатки настоя на деревянный пол…

Глава XXXVII. Темница

Ледяная просторная камера с окном-решеткой наверху была вырыта прямо в сырой земле. Солнечный свет почти не проникал в темницу, и молодые люди уже сутки пребывали здесь. Опричники по приказу сотника Алябьева притащили Сабуровых сюда еще ночью и быстро сковали руки молодых людей кандалами, ключи от которых остались на поясе одного из охранников, и притянули узников железными цепями к единственной каменной стене. У них у обоих так и остались во рту кляпы, и Сабуровы только переглядывались, не в силах даже на аршин отодвинутся от каменной стены. За весь день охранник лишь однажды принес им испить воды и вновь заткнул им рты. Молодые люди устало сидели прямо на промозглой земле, не зная, чего им далее ожидать.

Около полуночи послышались голоса, и камера озарилась светом приближающихся факелов. Уже спустя несколько минут решетка сбоку отворилась, и в земляную темницу вплыла женщина в темном плаще. За ней, держа факел, зашел Алябьев, а далее охранник, который ранее приносил им воду, и еще один невысокий человек, одетый в черное. Женщина скинула с головы плащ, и Сабуровы увидели перед собой прекрасное лицо Милолики, обрамленное по бокам двумя черными косами. Оглядев сидящих на земле молодых людей, которые были крепко прикреплены цепями за плечи и живот к каменной стене, она как-то брезгливо поморщилась и приказала:

– На крюк их подвесьте. Говорить с ними буду.

Тут же Алябьев и охранник отомкнули замки у Сабуровых на цепях, которые опоясывали их, и приподняли братьев. Подняв руки молодых людей вверх, они подвесили кандалы, сковывающие руки Мирона и Василия к двум железным крюкам, торчащим из потолка. Молодые люди оказались почти висящими со вздернутыми вверх руками, а их ноги едва носками доставали до земляного пола.

– Убери у светловолосого кляп, – распорядилась Милолика.

Алябьев проворно подошел к Мирону и освободил его рот.

– Вот и наша кровопийца пожаловала, – прохрипел Мирон тут же.

Боярыня зыркнула на него свирепым взором, оскалилась уголками губ.

– Ты, Сабуров, лучше о своей шкуре подумай. Недолго тебе живым-то ходить, – сказала Милолика и сделала знак рукою. Третий мужик быстро внес в камеру небольшой сундучок и дрова и поспешно сложил небольшой костерок в дальнем углу камеры. Алябьев подал ему факел – и костер запылал. Достав из своего сундучка длинные железные пруты, заканчивающиеся небольшим квадратным плоским окончанием, мужик умело всунул конец прута в огонь, и Мирон понял, что сейчас его будут пытать. Однако он не собирался просить о пощаде, и тем более показывать свой страх этой скверной бабенке, которая, видимо, возомнила себя царицей и палачом в одном лице.

– Мне нужна Чаша, которую ты забрал у колдуна, – произнесла Милолика, подходя к висящему на крюке Мирону.

Он оскалился ей в лицо и прохрипел:

– Какая еще Чаша?

– Ты знаешь какая, пес! – выпалила она нервно. – Которую вы, поганцы, уже почти всю сложили!

– Ты не знаешь, что за Чаша, Василий? – ерничая над колдуньей, спросил Сабуров и обернулся к висящему на крюке брату. Василий демонстративно округлил глаза и отрицательно помотал головой.

– Издеваетесь?! – процедила Милолика и остервенело взвизгнула: – Назар!

Мужик, что прокаливал железный шест над пламенем, приблизился к Мирону. Алябьев быстро разорвал на ноге Сабурова штанину и отошел. Раскаленное железо прижалось к икре Мирона, и воздух наполнился запахом паленого мяса. Мирон сцепил зубы, но ни один звук не вырвался из его рта. Лишь жилы на руках и висках выступили.

– Говори, где Чаша, гад! – закричала Милолика, когда Назар убрал железо от ноги Мирона, и на его коже осталось страшная обожженная, кровавая рана, которая дико горела болью. – Мои люди всю вашу горницу перевернули, а ее нет! Где ты ее спрятал?!

На ее истеричный выпад молодой человек хищно оскалился, словно зверь, и глухо процедил:

– Ищи, демоница… может, твои темные демоны, что с тобою заодно, подскажут тебе… а я более ни слова не скажу…

Вновь сделав знак рукой, Милолика чуть отошла, со злорадством наблюдая, как Назар приложил очередной раскаленный прут с квадратом уже к руке молодого человека. Но и это нисколько не испугало Мирона.

Спустя полчаса после пыток обоих Сабуровых Милолика, так и не узнав ничего о Чаше, злобно прошипела:

– Ничего! Я дождусь, когда Темный Повелитель сможет воплотиться в своем теле и придет сюда. Через пять дней полнолуние будет. Он развяжет вам языки. А пока на крюке повисите…

Изрыгая проклятия, колдунья выскочила из камеры, так ничего и не добившись. Ни Мирон, ни Василий не сказали ни слова. Они понимали ценность тайной силы Чаши. Поскольку от ее чародейства зависела не только жизнь их горячо любимого отца и исцеление брата Людмилы, но и прекращение зла, творимого «Тайным схороном». Оттого они вытерпели все адские муки, когда Милолика пыталась развязать им языки.

Когда злобная колдунья со своими прихвостнями скрылась в темном коридоре подземелья, охранник запер их камеру и ушел. Мирон, ощущая, что подвешенные руки начали неметь, повернул окровавленное лицо к Василию и через силу спросил:

– Ну что, братец, как думаешь, живы будем или тут сгинем?

На что тот печально оскалился разбитой губой и прохрипел:

– Неужто какая-то бешеная баба нас уморит? Нет уж! Я еще к своей Ульяне приеду да замуж ее возьму, не видать колдунье моего бездыханного тела…

После полуночи Сабуровы пребывали уже в полуобморочном бредовом состоянии. Многие раны и ожоги на их телах нещадно болели, а в сырой камере стало промозгло и холодно. Кошмарная пытка в положении на висячих руках, невозможно болезненная, стала суровым, испытанием для молодых людей. И они не понимали, долго ли еще будут висеть тут.

Но братья не желали отчаиваться и перебрасывались репликами, пытаясь ободрить друг друга, утешались лишь одним, что они вместе. Мирон постоянно старался сконцентрировать энергию и вырвать крюк из потолка, он знал, что это в его силах, но не мог. Тело еще не совсем оправилось от страшных ран, полученных при осаде Тулы, а новые увечья, нанесенные мерзкой колдуньей и ее палачами, еще больше изнурили его. И как он ни пытался, не мог собрать в руках нужную энергию, ощущая в своем существе всего половину тех сил, что бывали в его здоровом теле.

В какой-то момент Мирон заслышал едва различимые легкие шаги. Сначала он подумал, что вернулся охранник, но, когда у железной решетки камеры появилась стройная фигурка Людмилы, от неожиданности даже вздрогнул.

– Братцы! – прошептала громко девушка. Монахиня удерживала в руке свечу, обрамленную тонким берестяным кульком по краям, чтобы ее не задуло. Ухватившись свободной рукой за железную решетку и вклинивая свое лицо в узкое пространство между железными прутьями, она вглядываясь в полумрак камеры. – Вы живы? Братцы?

Лишь спустя миг Мирон пришел в себя от потрясения.

– Людушка, мы здесь! – выпалил Мирон порывисто, не понимая, как девушка смогла найти их. Она наконец разглядела во мраке фигуры молодых людей и облегченно улыбнулась.

– Как ты нашла нас? – вымолвил пришедший в себя от обморока Василий.

– Тихо! – пролепетала она и вдруг отстранилась, мгновенно задув свечу, после чего исчезла в темноте.

Спустя минуту к решетке приблизился охранник с факелом. Просунув руку между прутьев решетки, он быстро осмотрел пленников и сказал:

– Чего шумите? Сейчас войду и немедля вас угомоню!

– Давай войди! – процедил Мирон задиристо, ощущая, что совсем не чувствует своих рук, ибо они словно окаменели.

– Ага, сейчас! – ответил охранник боязливо. – И тише давайте! А то Милолика Дмитриевна недовольна будет.

Он вытащил обратно свой факел из камеры и, подняв его над головой, вновь внимательно начал осматривать заключенных.

Прижавшись всем телом в темном плаще к земляной стене у пустой соседней камеры, Людмила почти не дышала, не спуская напряженного взора с охранника, который приблизился к железной решетке. Она находилась всего в пяти шагах от него, у противоположной стены, которая не освещалась факелами, висевшими кое-где на бревенчатых стенах. Когда неприятный охранник вытащил руку с факелом из камеры, Людмила напряглась всем телом и начала концентрировать энергию. Уже через миг из ее глаз вырвался невидимый поток, устремленный на огонь охранника, тот вдруг сильно вспыхнул яростным пламенем в несколько раз сильнее.

Охранник испуганно ахнул, ощутив, как жуткое пламя обожгло его руки, и бросил факел на пол. Но пламя успело зацепить его волосы и одежду. Людмила вперила разжигающий взор в едва загоревшиеся волосы мужика, и он весь вспыхнул, как свеча. Нечленораздельно закричав, охранник упал и начал кататься по земле, пытаясь погасить пламя. Но Людмила не спускала с горящего человека свой изумрудный взгляд и вновь и вновь разжигала огонь, который с каждым мгновением разгорался с новой силой. Уже через пару минут от невыносимых мук мужик затих, отдав Богу душу.

Спустя несколько минут Людмила подошла к нему и, вновь направив на горящий труп взор, быстро затушила огонь взглядом, окутав мертвое тело охранника ледяным саваном. Факел охранника так и остался лежать на земле и довольно хорошо освещал пространство вокруг. Проворно стянув с обугленного тела ключи, она приблизились к решетке и, отперев камеру, вошла внутрь. Приблизившись к молодым людям, Людмила отметила их окровавленные лица, синяки и несколько жутких ожогов на телах.

– Зачем она так люто? – пролепетала девушка жалостливо.

– Да плевать на нее! – выпалил Мирон.

– Как же вас с крюков снять, братцы? – спросила она, осматриваясь.

– Ты можешь чуть приподнять меня? – предложил Мирон. – Я сам руки скину. Просто теперь мне опереться не на что.

– Да, – кивнула она и, подойдя к Мирону, попыталась приподнять его большое, тяжелое тело. Но у нее ничего не вышло.

– Погоди, – вымолвил Мирон, видя, что у девушки не хватает сил, и она нервно вздыхает. – Ты встань ко мне поближе, ладошки сцепи что есть силы и держи крепко.

Она кивнула и, встав перед ним, сделала, как он велел. Мирон поднял одну ногу, согнув ее и уперев колено в ее сложенные кулаки, подпрыгнул вверх. Руки Людмилы тут же разомкнулись, потому что она не могла выдержать такой силы, но нескольких мгновений хватило, чтобы Мирон оттолкнулся от сложенных пальцев девушки и одним мощным движением сдернул свои скованные руки с крюка и почти упал на земляной пол. Людмила склонилась над ним. Но он уже поднял на нее голову и, испепеляя горящим благодарным взором, выдохнул:

– Вот благодарствую, Людушка.

Шевеля скованными в запястьях руками, он попытался размять их. Поднявшись на ноги, Мирон, хромая, приблизился к Василию.

– Давай, братец!

Он проворно помог Василию снять руки с крюка, и старший Сабуров, тоже начал шевелить плечами, пытаясь снять онемение.

– Кузнеца надо будет искать, чтобы оковы наши снять, – сказал тихо Мирон.

– А что с охранником случилось? – спросил вдруг Василий, переводя взор с девушки на брата и обратно. – Он, словно пламя, вспыхнул вдруг.

– Загорелся он, – ответила она тихо.

– Как же? – удивился Мирон.

– Да не знаю, – пожала плечами Людмила. – И замолчите вы уже, пока кто другой не пришел.

Сабуровы понятливо кивнули и устремились прочь из камеры.

Перемещаясь за Людмилой, Сабуровы со скованными запястьями старались ступать как можно тише, заставляя себя не обращать внимания на ноющие раны и ожоги. Девушка держала перед собой ту же толстую свечу, с которой пришла, и освещала ею темный подземный ход, ведущий к темницам. Она отчетливо помнила, как шла сюда, и оттого быстро вела их. Они миновали довольно широкое место, где туннель разделялся на три, и Людмила, не останавливаясь, последовала в средний ход, который был впереди, не сворачивая. Надеясь на ее память, Сабуровы следовали за ней дальше. Но вскоре перед ними оказалась каменная стена, загораживающая проход. Уставившись озадаченным взором на препятствие, Людмила через миг обернулась к Сабуровым и раздосадовано пролепетала:

– Я не понимаю. Я проходила здесь. А теперь стена тут? Куда идти?

– Не переживай, Людушка, сейчас найдем, – отозвался Мирон, осматривая стену. Он кулаком начал простукивать камень, пытаясь определить, до какой степени стена толстая. Спустя некоторое время Сабуров понял, что каменная кладка толщиной не менее аршина. Он обернулся, осматривая пространство за спиной, и сказал: – Не пробить мне ее. Энергии совсем нет. Обратно пойдемте…

Не теряя времени, молодые люди поспешили назад и вновь вышли к трем ходам. Выбрав правый путь, они направились по нему и через некоторое время оказались уже у четырех ходов, из одного из которых только вышли. Вновь остановившись и не понимая, куда следовать дальше, они уже начали с досадой осматриваться.

– Это лабиринт какой-то, – проронила Людмила беспокойно.

– И впрямь, – кивнул Василий. – Паутина колдуньи, чтобы никто не выбрался.

– А ну-ка погодите, – ответил Мирон.

Прислонившись к бревенчатой стене, Мирон прижал руку к дереву и сосредоточился. Внутренним взором, чутьем, молодой человек поднялся выше лабиринта, ощущая его размеры и ходы. Но его энергия была очень слаба, потому понабилось много времени, чтобы разведать окружающее пространство. Только спустя четверть часа, в течение которых Василий и Людмила терпеливо ждали и не спускали взглядов с младшего Сабурова он наконец открыл глаза и выдохнул:

– Уразумел я, куда идти. Пошли…

Запомнив картину всего недлинного лабиринта и прокручивая в голове его ходы, Мирон быстро устремился влево, а Василий и Людмила последовали за ним. Спустя четверть часа, поднявшись по земельным ступеням вверх и отодвинув крышку деревянного люка, они вышли на пустынное место около леса. Кладбище окружало их, молодые люди поднялись прямо из некой могилы, которая была чуть в отдалении. Деревянный люк выхода, из которого они выбрались, оказался присыпан землей, и на нем росла трава, потому, сверху закрытый, он производил впечатление простого могильного холмика.

– Как с того света пришли, прямо из ада, – произнес облегченно и насмешливо Василий, радуясь свободе.

– Надо быстрее уходить отсюда, – предупредила Людмила, ощущая опасность.

– Ты права, милая, – согласился Мирон. Осматриваясь и видя очертания реки вдалеке и высокие маковки Успенского собора, Мирон тотчас сориентировался, поняв, где они находятся. – В кузнечную слободу нам надо теперь. Чтобы эти оковы с нас сняли. Вроде она недалече, не более версты отсюда…

Еще не пропели первые петухи, когда молодые люди достигли нужной части города. Кругом стояла тишина, и было пустынно. Подойдя к одной из первых изб с закрытыми ставнями, Василий громко постучался. Только спустя некоторое время створки заскрипели, и из невысокого окошка высунулась толстая баба в белой льняной рубахе, с распущенной светлой косой.

– Покойной ночи, любезная, – приветливо сказал Василий.

– И что ты, окаянный, по ночам бродишь? Чего тебе? – недовольно проворчала толстая баба и потерла глаза спросонья.

– Кузнец нам срочно нужен, – объяснил Василий и так призывно улыбнулся, что баба прищурилась и, явно задобренная приятным лицом гостя, уже спокойно ответила:

– Три кузнеца всего у нас в слободе осталось-то. Остальных в войско царское забрали. Вы лучше к Илье Быкову ступайте. Он вас точно не прогонит. Его двор по этой же стороне, через пять изб будет. С красными резными ставнями.

– Вот спасибо тебе, разлюбезная…

Разбудив кузнеца, молодые люди прошли на его двор, на котором возмущенно лаял пес на цепи. Хозяин дома, босой, в штанах и в неподпоясанной серой рубахе, повел их в кузницу. Сабуровы последовали за ним в открытый сарай, кузню, и остановились у входа. Людмила осталась немного поодаль, устало присев на поленницу у сарая.

– Обождите, – велел кузнец, крупный одноглазый мужик лет пятидесяти, с пронзительным мрачным взглядом. – Сейчас зубило найду.

Подозрительно косясь на молодых людей, Илья Андреевич начал разыскивать нужные инструменты, чтобы разрубить толстые концы оков с замками.

– Откуда это вы убегли-то? – не выдержал кузнец. Мирон и Василий, стоявшие рядом, не отвечали, и Быков добавил: – Не выдам я вас, не боитесь.

– Из темницы наместника, – глухо буркнул Мирон.

– Из подземелий колдуньи? – пораженно выдохнул кузнец и, уставившись изумленным взором на Мирона, изрек: – Да не может того быть! Оттуда ни один еще живым не выходил.

– Вышли и вышли, что такого? – невольно буркнул младший Сабуров, не желая распространяться перед кузнецом обо всем, ибо молодые люди не знали, можно ли доверять этому мужику. – У нас времени мало, уважаемый. Вы могли бы поспешить?

– Клади руки-то сюда, – велел кузнец Мирону, указав на место на железной наковальне.

– Вот совсем позабыла, – сказала Людмила, подходя, и пристроила сбоку от наковальни серебряную полушку. – Вам за работу.

– А ну убери серебро, девка, – процедил купец, нахмурившись, и, умело орудуя зубилом и молотком, стараясь осторожно сбить замок и вскрыть кандалы Сабурова. Людмила забрала деньгу, ничего не понимая. Бросив быстрый взор на Мирона, Быков добавил: – От твоих слов, парень, меня аж в жар бросило. Неужто кто-то ее, распроклятую, вокруг пальца обвел?!

– А вы, Илья Андреевич, откуда про колдунью ведаете? – поинтересовался Василий.

– Да про нее, злыдню чертову, все ведают, – выплюнул нервно Быков. – Ее делишки темные все знают в округе. И как она в подземельях своих людей до смерти мучает, и детей малых убивает.

– Ох, Илья Андреевич, неужто и вправду все люди об этом знают? – спросил Василий.

– Конечно! Только боятся. Ведь она всех недовольных царскими опричниками сразу же со свету сживает! – хмуро добавил кузнец.

Он наконец стянул с Мирона железные кандалы. Отойдя в сторону и поблагодарив кузнеца, Мирон, потирая оцарапанные железом руки, возмущенно заметил:

– И долго вы терпеть будете? Что, бунт не можете поднять, против своеволия наместника-то?

– Да подняли бы мы бунт и всем народом бы на колдунью пошли, – грозно бросил Быков. – Но кто нас поведет-то? Все боятся первыми. Ведь зачинщики и главари первые растерзаны будут…

– А за нами пойдете? – предложил с вызовом Мирон. – За нами с братом моим?

Подняв на молодого человека суровый взор, Илья Андреевич смотрел, не мигая, долго и мрачно, словно что-то обдумывая.

– Пойдем, коли вызоветесь, – ответил кузнец твердо. – Если вы из подземелья колдуньи сбежать смогли, то явно вы не из простого десятка молодцы.

– И неужели на бунт пойдете? – спросил недоверчиво Василий.

– Как есть, правду говорю, – сказал кузнец уверенно и уже тише добавил: – Я могу по всем посадам и слободам людей поднять. В каждом месте есть недовольные, которые только повода ждут, чтобы колдунью на вилы поднять, да власти ее в округе положить конец…

– Давно уж пора эту ведьму остановить, – кивнул Василий.

– Колдунью, не ведьму, – поправил его Быков, заканчивая снимать с Василия железные оковы, и уже через минуту и второй Сабуров было свободен, скинув кандалы на землю. – Неправ ты, молодец, – поправил его кузнец. – Колдунья она бесовская, а ведьма совсем нет.

– Какая разница? – поднял брови Василий.

– Ты уж не прав, – объяснил Илья Андреевич. – Ведьмы-то, они к людям лицом ходят да добро творят. Наша местная ведьма, слободская-то, Русланой кличут, так она мою женку от смерти спасла. Ленушка моя после пятых родов едва не померла. Крови уйма была, даже повитуха руками разводила. А Руслана-то почти две ночи и три дня не отходила от женки моей. Да отпаивала ее травами, да заговоры читала, да чрево ее чистила. И потому жива осталась моя Ленушка. А еще ведьма моего старшенького Андрейку на ноги поставила. Он ведь до двух лет не ходил, слабые ножки были. А она его каким-то целебным отваром поила и каждый Божий день ставила на ножки да ходить заставляла. Прямо так возилась с моим детятей. А потом он пошел сам и теперь быстрее всех в слободе бегает. Сейчас в войске царя служит. Оттого в помощь сила волшебная ведьмина-то людям. Не делают они зла. Еще отец мой сказывал, что и зовутся они ведьмы-то от слова ведать…То бишь многое знать да мудрость иметь поэтому и ведьмами зовутся…

– Может, ты и правду говоришь, кузнец, – заметил Василий.

– Как есть правду, – кивнул кузнец. – А колдуньи, они и есть окаянные. Они с черной нечистью якшаются, только и думают, как людей извести или порчу на кого навести…

– Так что? Готовы вы, Илья Андреевич, людей собрать по окрестностям и в городе, как говорите? И долго ли это? – спросил Мирон порывисто. – Мы с братом хотим как можно скорее на двор к наместнику идти, да вновь попытаться справиться с колдуньей. Пока она снова какого младенца не загубила. С вами или без вас мы все равно пойдем. Но, если нас будет много, мы точно одолеем кровопийцу!

Глаза кузнеца загорелись каким-то темным буйным пламенем, и он выдохнул:

– К полудню соберу я людей. Всем миром пойдем.

– Добро. Собираемся в полдень, у главных врат Успенского собора. Там до усадьбы боярина недалече. Сколько мужиков наберете, Илья Андреевич, все в помощь будут. Да вооружитесь посильнее, придется, может, еще с сотней опричников биться…

– Вот и порешим на том. Раз царь батюшка не хочет нас слышать, сами все сделаем! – добавил кузнец.