Kitobni o'qish: «Любовные истории в Стране восходящего солнца»

Антон Власкин, Юлия Чернышёва
Shrift:

© Власкин А. В., Чернышева Ю. А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Предисловие

Что и говорить, загадочная страна эта Япония! С тех пор как в далеком ХVI веке португальские корабли добрались до Страны восходящего солнца, в удивительных историях о нравах японцев недостатка не было. Как говорится, «много воды с той поры утекло, моря превратились в мираж», но не будет таким уж преувеличением сказать, что некоторые истории с весьма почтенным возрастом дошли до нашей эпохи, пережив незначительные косметические изменения. Скажем, миф о невероятном богатстве японских островов, где золото только что под ногами не валяется, проверку временем не выдержал, а вот вера в особую японскую мудрость, особую сексуальность и в особые, невероятные любовные чувства оказалась гораздо живучее. Правда, в наше время образ этот немного поблек, но, как известно, дыма без огня не бывает.

Сразу хотелось бы объясниться: мы не собираемся заниматься какими-то разоблачениями, ведь речь у нас пойдет о делах романтических. Нет ничего более пошлого и низкого, чем человек, который вздумал втаптывать в грязь рассуждения о прекрасном. Пусть даже это прекрасное и не совсем такое, каким нам кажется. Всякий, кто хотя бы чуточку интересуется современной Японией, знает, что дела любовные обстоят там не самым лучшим образом, и нам предстоит точности ради сказать об этом пару слов. Но означает ли это, что мы покушаемся на священное? Вовсе нет!

Честно говоря, рассказывая об уникальных японских любовных историях, следует помнить, что в определенном смысле все мы сделаны, так сказать, в одном цеху. Есть основания считать, что привязанность к своему спутнику, забота о нем, практически наверняка словесное выражение еще довольно несложных, но в то же время ценных эмоций и прочие поступки, которые мы могли бы аттестовать как поступки человека любящего, сформировались у наших предшественников (но не предков) неандертальцев. Во всяком случае исследования зубного налета у двух особей, нашедших последний приют в пещере Эль-Сидрон, позволяют предположить, что они обменивались слюной. Целовались? Очень может быть… Так что основы основ были заложены еще до того, как сапиенсы бодрым маршем около 50–45 тысяч лет назад вышли из Африки и распространились по планете. Для них наука страсти нежной должна была быть вполне обычным делом. Не то чтобы выражение любви у кроманьонцев было совершенно похоже на наше, но некий любовный базис остается единым для всего нашего племени. Формирование же современных рас вообще и японского этноса в частности – это разговор о сиюминутном.

И все-таки было бы лукавством утверждать, что «японская любовь» совершенно типична и банальна (как вообще любовь, может быть банальной!). Мало кто достиг таких успехов на ниве самопиара, как обитатели японских островов. В этом романтическом тумане расплываются контуры реальных явлений, а уж такая деликатная и нежная тема, как любовь, и вовсе захватывает воображение. От эпохи к эпохе смысл, который вкладывался в это слово, мог меняться. Известно любопытное порицание, высказанное некой патриотической японкой, которая осудила заморские выдумки: «Слово “любовь”, в его иноземном смысле, было до сих пор незнакомо нашим девушкам. Долг, подчинение, доброта – вот какие качества ожидались от спутницы избранным для нее мужем, и в результате мы имели много счастливых, гармоничных браков». Вот вам удивительная японская загадка: любви в нашем понимании там не было? Конечно же, приведенное обличение свидетельствует не об отсутствии у японцев нежной привязанности к своей второй половинке, а всего лишь о крепости бамбуковой палки, которой отбили голову обличительнице (фигурально выражаясь, конечно).

Заглянем во времена мифологические, когда боги и богини выступили на сцену. Само творение японских островов есть плод любовной связи между божествами Идзанаги-но ками и Идзанами-но ками. «Тут бог Идзанаги-но микото произнес: “Если так, я и ты, обойдя вокруг этого небесного столба, супружески соединимся”, – так произнес. Так условившись, тут же: “Ты справа навстречу обходи, я слева навстречу обойду”, – произнес, и когда, условившись, стали обходить, богиня Идзанами-но микото, первой: “Поистине, прекрасный юноша!” – сказала, а после нее бог Идзанаги-но микото: “Поистине, прекрасная девушка!” – сказал». Нежность, влечение, страсть, секс, рождение островов, а заодно и идей для манга «Ну не может быть моя сестренка такой милой», поскольку Идзанаги и Идзанами – брат и сестра. Следом за светом любви приходит смертная тьма, ведь Идзанами умирает и в загробном мире становится довольно жутким и неприятным существом, от которого брат-супруг бежит без оглядки. Но сам смертный ужас не отменяет любви, а только ярче подчеркивает былые чувства. Да и японские острова остались с нами, ведь боги и люди любят и умирают не зря.

Но бог с ними, с богами… Японская литература, мифология и фольклор так насыщены удивительными историями о любви, что несложно уверовать, что уж где-где, а на далеких островах всегда знали толк в неземных чувствах. Пожалуй, полноценная подборка этих романтических историй заняла бы столько места, что скудные рамки предисловия не вместили бы их. Ну хотя бы…

Идзанаги-но ками и Идзанами-но ками. Старинная японская гравюра


Молодой полководец Юривака обманут и брошен на необитаемом острове, а предатели домогаются благосклонности его молодой жены – Касуга-химэ. Напрасный труд! Любящее сердце чувствует, что супруг жив и еще вернется. На помощь влюбленным приходит верный сокол, который переносит письма, и два сердца бьются в унисон. В итоге неузнанный, заросший Юривака добирается домой, где предатели тщетно испытывают свою силу и натягивают его лук. Юривака берется за оружие и истребляет негодяев, а Касуга-химэ бросается ему на шею. Как тут не вспомнить хитроумного Одиссея, Пенелопу и женихов…

Невидимая красная нить прочно связывает тех, кому суждено быть вместе, и напрасны попытки избежать предопределения. Некий мужчина по имени Ико узнает, что его красная нить тянется к малоприятной замарашке на руках у мерзкой старухи. Попытка расправиться с суженой приводит лишь к тому, что годы спустя Ико женится на красавице, чей лобик украшает шрам – это та самая замарашка. Красная нить судьбы связала их любовью, и девушку не смущает, что ее муж оказался способен поднять меч на ребенка. Кстати, похожая история случилась с нашим родным Святогором-богатырем: «“А твоя невеста в царстве Поморском, В престольном во городе, Тридцать лет лежит во гноище”. Стоит богатырь пораздумался: “Дай-ка я поеду в тые царство Поморское И убью тую невесту”». Ни Святогор, ни Ико не преуспели в убийствах, потому что ничто не может одолеть любовь и предопределение.

Охотник не обращает внимания на свою жену, но та прижимает к груди чан с ледяной водой и та мгновенно вскипает, ведь женская любовь способна растопить снега на вершинах гор. Вот назидательная история!

Даймё не обращает внимание на жену, а подлая наложница отбирает у несчастной все, чем она дорожила. Женщина слагает стихи:

 
Я биву свою отдала.
Я отдала и сямисен.
Любимого я отдала.
Так стану ли я жалеть
Вас, белые хризантемы?
 

Наложница приходит в ужас от своей низости и бежит прочь, а супруги воссоединяются. Вот возвышенная история!

Или вот деревенщина не обращает внимания на жену, а бегает к бойкой соседке. Несчастная собирается покидать дом, наряжается, чернит зубы, белит лицо, и мужик понимает, что его супругу без конкурса возьмут в самый лучший дом в квартале удовольствий Ёсивара. Вспомнив, что он любит женушку, горе-любовник с бранью загоняет ее обратно в дом и перестает ходить к соседке – своя-то, чай, лучше. Вот комическая история!

Но что мы все о людях! Всем известно, как богата Япония таинственными ёкай и зловещими юрей – чудовищами, оборотнями и призраками. В других странах появление подобных тварей – повод взяться за меч или вызвать заклинателя, но только не в Стране восходящего солнца.

Мужчина влюбился в девушку, она ответила на его чувства, и на свет явился очаровательный малыш. Правда, тогда же выяснилось, что мама – морское чудовище.

Мужчина влюбился в девушку, она ответила на его чувства, и на свет родилось прекраснейшее дитя. Правда, тогда же выяснилось, что мама – огромная змея, но это дело житейское.


Урасима-Таро ловит черепаху. Художник Мацуки Хэйкити


Рыбак Урасимо-Таро отпустил попавшуюся в сеть черепаху, а позже выяснилось, что это была Ото-химэ – дочь повелителя морей. Вот уж не знаешь, где найдешь свою любимую! Правда, после визита в подводный дворец Урасимо обнаружил, что прежний мир для него потерян – ведь время относительно. Тут мгновения, там века.

Воистину, надо остановиться, иначе мы никогда не перейдем к нашим настоящим героям. Можно закончить на поучительной истории, когда некий юноша влюбился в прекрасную девушку, но, заподозрив неладное, спросил свою избранницу:

– Любовь моя, не сердись, а скажи прямо – ты случайно не крокодил?

– Глупенький, конечно нет!

– Может, ты огромная змея?

– Дурачок, что ты такое говоришь?

– Ну, может, ты юрей? Был у нас недавно в Киото случай. Один самурай целый месяц спал с призраком любимой, а потом помер. Не рассчитал сил, бедняга…

– Милый, я сейчас рассержусь!

– Ну, кроме шуток, любимая, у нас же не будет тайн?

– Я – девятихвостая кицунэ. Тебя это не смущает?

– Так ты пушистая! У тебя ушки и девять хвостов? А в постели ты будешь повизгивать и потявкивать! Пойдем скорее в храм, оформим отношения!

Юрей, оборотни, духи деревьев и даже зловещая ледяная дева Юкки-Онна (существо по своей природе мало предназначенное для страсти) не могут избежать сетей любви, которая соединяет несоединимое. А что уж говорить о людях…

В самом японском языке для определения возвышенного чувства существует несколько слов, каждое из которых несет свой оттенок. Это и кои 恋, которое подойдет для определения любви первой, всепоглощающей и страстной. Аи 愛 может обозначать зрелое, длительное чувство. С*ки 好き(с ударением на последнюю гласную) обозначает симпатию, увлечение и прочее в этом роде. Подойдет и для признания коллеге, и для коллекционирования тарелочек, и для аниме-сериала. Есть и калька с английского love – рабу, которое можно использовать в зависимости от предпочтений. Правда, следует помнить, что все эти определения не являются высочайше одобренными и единственными. Сами молодые японцы не сильно заморачиваются этой казуистикой, и бывает, что все эти высокомудрые слова используются там, где вроде бы им совершенно не место.

Человек язвительного нрава, знающий реалии современной Японии, не замедлил бы отметить, что с делами любовными сейчас все не очень хорошо. За последние четверть века 25 % женщин и около 30 % мужчин в возрасте до тридцати лет не имели пары. Не очень-то приятная статистика, но данные эти касались 2010–2015 годов. Но опубликованный Секретариатом кабинета министров доклад «О гендерном равенстве» от 14.06.2022 рисует картину и вовсе безрадостную. Около 40 % неженатых мужчин в возрасте 20–25 лет никогда не были на свидании и не завязывали роман с женщиной. Подавляющее большинство из этой армии добровольных холостяков даже не озадачивались заказом наемных жриц любви, оставаясь девственниками и не сильно переживая по этому поводу.

Мужчины в возрасте 20 лет:

Нет супруги или любовного интереса – 65,8 %.

Есть любовный интерес – 19,1 %.

Есть законный супруг – 1,5 %.

Есть неофициальная сожительница – 13,6 %.

Женщины в возрасте 20 лет:

Нет супруги или любовного интереса – 51,4 %.

Есть любовный интерес – 27,3 %.

Есть законный супруг – 1,4 %.

Есть неофициальный сожитель – 19,8 %.

Самое удивительное и, пожалуй, зловещее в том, что все эти одиночки не слишком беспокоятся о своем странном положении. Что-то менять в своей жизни совершенно не нужно. Всевозможные формы досуга, сервисов и развлечений в Японии построены таким образом, что одинокий человек не будет чувствовать ущербность своей жизни. Познакомиться с парнем/девушкой, закрутить роман, завести семью? Сплошные хлопоты, расходы и минусы. Остаешься один? Сплошные плюсы, да и деньги целее будут. Виртуальные отношения, эрзац любовь из дорам и аниме вполне достаточны, чтобы утолить естественную жажду чувств. Что касается настоящих отношений, то они хлопотны, грозят разочарованием и непониманием. «Ну их этих девчонок/парней», – приблизительно так рассуждает среднестатистический одиночка. Еще и о партнере заботиться надо – сплошные проблемы. О финансовой подоплеке, когда многим молодым банально не хватает денег и на себя любимого, и на предполагаемую спутницу жизни, мы даже говорить не будем. Заявляя о своем желании влюбиться, молодые люди на самом деле хотят, чтобы любили их (аиситай — хотеть любить, но здесь скорее аисаретай — хотеть быть любимым). Я должен стать солнцем для своей избранницы и никак иначе. А поскольку избранница придерживается, в общем, такого же взгляда на себя драгоценную, то и неудивительно, что ничего путного из этого не получается. А ведь в жизни столько интересного и помимо любви! Не стоит забывать, что для многих японских подростков первые неудачи на любовном фронте (например, в школе) становятся настолько неприятным переживанием, что надолго отбивают охоту к попыткам найти свою вторую половину. Одна из наших историй о вокалоиде Хацунэ Мику касается как раз такого случая. Если в дальнейшем человек захочет каких-то эрзац-отношений, то проблем не будет. Погулять за ручку со старшеклассницей? Можно. Положить голову на колени женщине постарше и излить душу, получив порцию сострадания? Можно. Весело поболтать с девушкой-барменом, рассказать ей анекдот и послушать, как она хохочет? Можно. Обычный секс по тарифу? Запросто. А совместить все это? Хм… Дорого, но тоже можно.

Недостатка в любовном и порнографическом контенте в Японии нет. Скорее заметен его переизбыток. Манга, дорамы, фильмы, пресловутый хентай, бесчисленные заведения для приятного досуга и даже горничные в чулках из мэйдо-кафе – казалось бы, сколько любви и разврата вокруг, а ситуация с демографией наводит на очень печальные мысли.

Население страны может уменьшиться на 20 миллионов к 2050 году. Вероятно, что тогда же будет пройдена точка невозврата, когда количество женщин детородного возраста станет недостаточным, чтобы обратить процесс вымирания вспять. Зловредные северные корейцы не производят игривый контент, ходят чуть ли не в гимнастерках и не знают, что такое рабу хотэру (отель для свиданий), но при этом в их стране очень неплохие показатели по рождаемости. Экие негодяи!


Современные японцы


Однако мы увлеклись. Пора поговорить о настоящей любви. Несколько историй, которые показались нам достойными внимания, предлагаются вашему вниманию. Каждая из них отражает определенную эпоху, начиная от периода Нара до наших дней. Конечно же, мы не претендуем на полноту представления, ибо при желании таких историй можно было бы подобрать раз в десять больше, начиная с тех же Идзанами и Идзанаги.

Забавы ради мы избрали нашим голосом воображаемого уличного рассказчика, веселого балагура, который собирает народ на улицах старого города (не спрашивайте, какого именно). Стуча миской о землю, он начинает свой рассказ, и слушатели останавливаются, чтобы узнать об удивительных историях, которые случались в былые времена с мужчинами и женщинами, познавшими великое чудо любви.

Докё и императрица Кокэн

Эй, эй! Почтенные! Преклоните свой слух к рассказу старого ракугока, и вы не пожалеете о потраченном времени. Бросайте монеты в мою миску и устраивайтесь поудобнее! Вот к нам заходит старик, вот еще один старик, вот почтенный торговец дайконом, вот грозный самурай, а вот и девушка, чья красота подобна цветущей сливе. Заходите! Места хватит всем! Речь у нас пойдет о таких давних временах – есть невежды, которые не верят, что это когда-то было на самом деле. Вы узнаете о людях столь могущественных и славных, что сам бог Грома не постыдился бы склонить перед ними свою светящуюся голову. Итак, я слышу звон монет в своей миске, я вижу ваши глаза, а в них почтительное внимание… Слушайте удивительную и правдивую повесть о великой и грозной императрице Кокэн и монахе Докё, который был человеком великих достоинств, как духовных, так и телесных, и не менее великой дерзости. История эта темна и запутанна, ибо немногое нам известно о тех древних временах. Слушайте же и удивляйтесь!

Перехватывая нить повествования у разговорившегося ракугока, мы должны признать, что в целом он прав. История императрицы Кокэн и монаха Докё находит столь скудное отражение в источниках, что поневоле приходишь к выводу: «ничего-то на самом деле мы не знаем». Это, безусловно, правда, но в то же время правдой будет и вывод: «все-таки кое-что нам известно!» Обычно эти события эпохи Нара трактуются, как попытка буддистского духовенства взять на себя нити управления страной, создав своеобразную теократию. Трактовка вполне справедливая, но нас в первую очередь интересуют страсти, которые могли скрываться под скучной оберткой политической борьбы. Будем откровенны: лапидарные аутентичные источники ничего не говорят по поводу «любви», но если мы примем буквальное понимание сухой строки документа, то неизбежно придем к выводу, что властители и властительницы Страны восходящего солнца были сродни каменным идолам Дзидзо-сама, что украшают японские дороги.

Рассказ о похождениях неутомимого служителя Будды будет не вполне понятен читателям, если мы, хотя бы в общих чертах, не обрисуем политические декорации, на фоне которых развернулись эти занятные события.

Время, о котором пойдет речь, вошло в историю под названием «эпоха Нара». Япония стремительно приобщалась к китайской культуре, в Поднебесную регулярно отправлялись посольства, в Страну восходящего солнца активно проникал буддизм, грамотность среди чиновничества и аристократии была повсеместной, а знание китайского языка – строго обязательным. Неудивительно, что единственный в полном смысле этого слова город, который в то время носил имя Хэйдзё-кё, строился по всем правилам китайского градостроительства. Образцом послужила далекая китайская столица Чанъань. Правильное расположение гор, холмов, равнины и реки, а также благоприятные гадания подсказали нужное место, и великая Нара явилась на свет. Население этого единственного мегаполиса достигало двухсот тысяч человек, что просто невероятно, ведь население Японии в то время насчитывало около шести миллионов. Прямые, как стрелы, проспекты, ширина которых доходила до шестидесяти метров, делили город на правильные кварталы, а на севере располагался дворец тэнно. Всякому образованному горожанину было известно, что государь – воплощение Полярной звезды, так что месторасположение чертогов вполне обоснованно. Придворные всевозможных рангов, чиновники, аристократы населяли этот островок благополучия, куда со всей страны тянулись повозки с рисом, рыбой, шелком, бумагой и прочими полезными грузами. Можно сказать, что Нара одновременно выступала в роли огромного склада, но потомки запомнили ее вовсе не за это. Блестящая придворная жизнь, полная сложных церемоний, изящных развлечений и весьма ожесточенной борьбы, – вот главный символ древней столицы.

С начала VIII века в придворной жизни доминировал род Фудзивара, получивший доступ «к телу государя». Последнее не является двусмысленной шуточкой. Влияние и позиции того или иного рода определялись близостью к императору и правом поставлять своих женщин для благосклонного внимания повелителя. В конце VII века подобной привилегией пользовался род Сога, но в те дни, о которых идет речь, Фудзивара надежно оттеснили конкурентов от трона, и дядя по материнской линии мог рассчитывать на то, что его влияние на юного внука-императора, будет непоколебимо. Интересно, что при довольно ожесточенной подковерной борьбе ни одному самому дерзкому придворному не приходило в голову замахнуться на смену династии. Род божественных потомков богини Аматерасу оставался неприкосновенным. Тем более невероятными покажутся задумки нашего героя, о которых речь впереди.

Незадолго до появления монаха Докё на придворном горизонте столицу потряс очередной мятеж, когда некий Татибана-но Нарамаро замыслил нехорошее против своего дальнего родственника Фудзивара-но Накамаро. Как говорилось выше, Фудзивара распоряжались в императорском дворце, как у себя дома, поставляли жен и наложниц государю, покровительствовали искусствам, присваивали придворные ранги достойным и изгоняли в провинцию недостойных, то есть довольно недурно проводили время. Надо сказать, что отправка в провинцию – вообще не очень приятное дело, но в Японии эпохи Нара изгнание из столицы в глухомань было наказанием, всю тяжесть которого мы просто не можем вообразить. Впрочем, обо всем по порядку. Заговор не удался, и злополучный Татибана был схвачен. Государыня Кокэн, чье сердце обратилось к человеколюбивому учению Будды, настояла на помиловании заговорщиков, апеллируя к родству Татибана и Фудзивара по крови. Недопустимо причинять страдания и бессловесным тварям, так как же можно предать смерти своего родича (пусть и дальнего). Любопытно, что одной из целей заговора было отстранение от власти самой Кокэн, но женщина оказалась выше мелочного сведения счетов. Злонравный Фудзивара-но Накамаро поступил по словам императрицы, но несколько позже снова арестовал своих недоброжелателей и быстро предал их смерти.

Возможно, именно тогда сердце набожной императрицы отвратилось от мира, и она решила вступить на путь благочестия. В 758 году императрица Кокэн покидает престол. Императором становится Дзюннин, человек не столь ревностный в постижении пути Будды, как его предшественница. Фудзивара-но Накамаро приобретает такое влияние, что получает право чеканить монету. Чеканка монеты была тоже позаимствована из Китая, на который без оглядки ориентировалась Япония того времени. Грустная истина состояла в том, что следование принципам управления Поднебесной значительно опережало развитие страны. Натуральное хозяйство, преобладавшее на островах, не слишком нуждалось в звонкой монете, так что ничего удивительного, что через некоторое время чеканка прекратилась. Впрочем, для Фудзивара это право было приятным дополнением к обретенному (как им самим казалось) всемогуществу. Удрученная жестокостью своих подданных, императрица-монахиня занемогла. Придворные лекари и благочестивые монахи не преуспели в помощи государыне, и вот тут-то к постели страждущей явился монах Докё, до того момента ничем не прославленный инок из заштатного, провинциального рода Югэ. С того момента, когда к сорокатрехлетней Кокэн приблизился врачеватель духовных и телесных ран, в стране началась совсем другая жизнь!

Взявшись рассказывать об удивительных проделках Докё, было бы неправильно обойти стороной вопрос о месте буддистского монашества в жизни японского общества той эпохи. Но раз уж мы коснулись болезни государыни и появления Докё в опочивальне, то позволим себе коснуться и главного вопроса нашего занимательного рассказа, а о роли буддистских бонз на японских островах поговорим чуть позже. Докё исцелил страждущую. Как это произошло? Вопрос не лишен интереса и не имеет однозначного ответа. Не является секретом, что вполне распространенным способом лечения было усмирение духа болезни потоком заклинаний и молитв. Предполагалось, что умелый и благочестивый монах легко подавит зловредного духа силой своего благочестивого слова. Впрочем, вместо монаха мог работать и заклинатель-гэндзя. Позволим себе на секундочку дать слово госпоже Сэй Сенагон. «Записки у изголовья» были написаны приблизительно двумя столетиями позже, но некоторые стороны быта не менялись веками. Итак: «Какие страшные испытания стерегут его на этом трудном пути! Но лишь только пройдет молва, что молитвы его имеют силу, как все начнут зазывать к себе. Чем больше растет его слава, тем меньше ему покоя. Порой заклинателю стоит больших трудов изгнать злых духов, виновников болезни, он измучен, его клонит в сон… И вдруг слышит упрек: “Только и знает, что спать, ленивец!” Каково тогда у него на душе, подумайте!»

Занятно, но там же госпожа Сэй Сенагон скорбит по поводу монашеской судьбы вообще.

«Отдать своего любимого сына в монахи, как это горестно для сердца! Люди будут смотреть на него словно на бесчувственную деревяшку.

Монах ест невкусную постную пищу, он терпит голод, недосыпает. Молодость стремится ко всему, чем богата жизнь, но стоит монаху словно бы ненароком бросить взгляд на женщину, как даже за такую малость его строго порицают. Но все это дело глубокой старины. Ныне монахам живется куда вольготней».


Докё. Старинная японская гравюра


Монах, полный сил и желаний, человек решительный и умный, не склонный оглядываться на шепот ханжей и недоброжелателей, мог вольготно устроиться и в далекую эпоху Нара. Имя Докё встречается в списках придворных монахов лет за десять до описываемых событий, но ничем особо славным наш герой (чье имя означает, кстати, «Зеркальный путь») себя не проявил. Мы должны помнить, что в то время монахи – это не просто беглецы от мира, избравшие путь Будды. Это переводчики и целители, это проповедники и зодчие, это ваятели и художники. В жестко структурированном японском обществе путь последователя Будды оказывался единственной возможностью достигнуть высот для человека выдающегося. Буддистское духовенство не стало закрытой кастой, что открывало немало возможностей для людей подобных Докё. Даже если инок казался безнадежным болваном, за ним все равно признавались немалые достоинства. Конечно, японская народная сказка создала вполне определенный образ монаха-священника. Это хитрец, обжора, плут и любитель женщин. В каждой сказке такой искатель нирваны получает по заслугам и оказывается посрамлен. Как говорится, это вам не «Нихон рё: ики»! Не будем забывать, что отношение к духовенству в народной сказке приблизительно одинаково, не важно, идет речь о буддистском бонзе, мулле или попе. Но то глас народа, которому еще предстояло прорваться к образованному слушателю, а сборник благочестивых историй не знает сомнений в этом вопросе: монах непогрешим и точка. Одна из буддистских притч, входящая в сборник «Нихон рё: ики» («Слово о том, как переписывание “Сутры Лотоса” и заупокойная служба помогли узнать о том, какова была причина перерождения матери коровой»), доходчиво поясняет, что даже бестолковый и пьяный монах способен проникнуть в тайну перерождений и спасти от гнета кармы заблудшую душу. Притча довольно длинная, так что мы воздержимся от ее точного цитирования. Название, которое приведено в скобках, вполне отражает суть произошедшего.

Докё не был ни пьяницей, ни болваном. Кроме заклинаний, практиковалось и траволечение, нельзя исключать и гипнотические практики. Как бы то ни было, результат оказался налицо.

В документах это никак не отражено, но тот факт, что к заболевшей Кокэн призвали именно Докё, наводит на мысли, что наш герой был известен как врачеватель. Возможно, таинственные дворцовые пути уже сводили скромного инока и императрицу. Кто знает…

Государыня воспряла к жизни, а Докё воспрял к мирской славе. Вообще, современные графологи аттестуют Докё как человека сильного и не склонного к компромиссам.

Говоря о тайне, связавшей наших героев, обычно цитируют все те же «Нихон рё: ики».

«В начале второго года Змеи, монах Докё: из рода Югэ спал на одной подушке с государыней, слышал о делах государственных и повелевал Поднебесной». Не так уж и много для окончательных выводов, но не так уж мало. Провинциальный и захудалый род Югэ вознесся благодаря ловкости Докё. Но была ли связь на самом деле? Как скудна одинокая строка для столь всеобъемлющих выводов! То, что Докё взял на себя управление страной и замахнулся на небывалое, не является какой-то особой тайной, это банальный факт, но вот что касается дел сердечных…

В той же главе, откуда взято лаконичное свидетельство об интимной близости монаха и императрицы, можно насладиться текстами песен, которые распевали в те годы:

 
Не презирай монахов за их женоподобные одежды.
Ведь под одеждами у них – пояс и молот.
Когда поднимается молот,
Становится страшно.
Ляг в темную ложбину
Моих бедер —
Стань мужчиной.
Посмотри прямо на корни дерева —
Там стоит высокодобродетельный монах,
Который сыт и толст.
 

Эти фривольные песни приводятся в «Нихон рё: ики» не просто, как пример простонародных забав, а именно в связке с появлением Докё на придворном горизонте. Возьмем на себя смелость сказать: высокодобродетельный монах сумел показать себя с лучшей стороны и действительно оказался на одной подушке с госпожой Кокэн. Те высоты, которых он достиг и на которых удерживался вплоть до кончины Кокэн, позволяют сказать, что все это время действительно «спал на одной подушке с государыней». Неизбежен вопрос: речь идет о зове плоти немолодой женщины и настойчивом монахе с молотом под одеждой или все же грубая страсть облагорожена высокими и нежными чувствами? Честный ответ: нам это неизвестно. Опираясь на строки, которые мы только что привели, а также на более поздние источники откровенно скабрезного характера (о них речь впереди), можно уверенно говорить о страсти. «А что же возвышенная любовь?» – спросите вы. Осмелимся предположить, что была и она. Сборник буддистских притч – не очень хороший подсказчик в этом вопросе, но великий сборник стихов и песен «Манъёсю» («Собрание десяти тысяч листьев», «Собрание десяти тысяч поколений», как вариант), записанный в это время, будет нам верным советчиком. Будем откровенны, в «Манъёсю» нет специального раздела, озаглавленного «Любовные стишки, которые написал Докё для императрицы Кокэн», но совершенство любовной лирики позволяет говорить, что японскому обществу той эпохи была ведома вся палитра любовных переживаний.

Пятьсот авторов оставили нам стихи и песни на всевозможные темы. Любовь, природа, надежды, воспоминания – все это нашло свое отражение в древнем сборнике. Тексты, вошедшие в «Манъёсю», были написаны на китайском, но читались по-японски, что сделало антологию уникальным памятником языка. Создавался сборник под патронажем рода Оттомо, выступавшем, как бы мы сказали, с патриотических позиций. На другой стороне находились уже знакомые нам Фудзивара, приверженцы конфуцианства. К слову сказать, в последующие полтора века ничего японоязычного создано не было. Да и современники не предавали «Манъёсю» какого-то небывалого значения. Гораздо большее восхищение вызывал сборник «Кайфусо», написанный по-китайски. По-настоящему «Собрание десяти тысяч листьев (поколений)» оценили в благословенные времена Токугава.

 
Страдая безысходно
У Нарских гор
Под маленькой сосною
Стою, исполненная горя и тоски!
 

Лирическая героиня стоит под сосной и ждет любимого, при этом слово «сосна» (комацу) имеет в своем составе глагол «мацу», что означает ждать. Какая тонкая игра смыслов и слов!

Принцесса Нукада подарила нам строки, которые останутся понятными каждому любящему сердцу, к какой бы эпохе оно ни принадлежало:

 
Когда я друга моего ждала,
Полна любви,
В минуты эти
У входа в дом мой дрогнула слегка
               бамбуковая штора, —
Дует ветер…
 

Отомо Саканоэ (тетя главного составителя антологии Отомо Якамоти) вошла в историю литературы не как почтенная представительница рода Отомо, а как юная девушка, которая говорит о любви. Ее слова могли быть обращены и к командиру дворцовой стражи, и к молодому придворному, и, даже страшно сказать, к морально неустойчивому буддистскому монаху, видному и красноречивому.

 
Словно корни камыша,
Что уходят глубоко
В землю в бухте Нанива,
Озаренной блеском волн,
Глубоко твоя любовь, —
Говорил ты мне тогда.
Оттого, что клялся мне
Верным быть в своей любви
Ты на долгие года, —
Сердце чистое свое,
Словно чистый блеск зеркал,
Отдала тебе навек.
И был гранью этот день
Для моей любви к тебе…
 

«Манъёсю» включает в себя более четырех с половиной тысяч песен и стихов. Приводить все тексты, посвященные сжигающей страсти и нежной любви, было бы излишне, но прошу поверить нам: таковых оказалось бы не менее полутора тысяч. Жизнь, полная изящных переживаний, проходит перед нами во всем многообразии. Красота природы, красота жизни и красота женщины равно отражены на страницах древнего сборника. Время для пессимизма, свойственного поэтам Хэйан, еще не наступило, и можно наслаждаться каждым мгновением. Занятно, но когда мы начали перебирать бесчисленные песни и стихи, первым на глаза попался текст, посвященный девичьей красоте и нашим знакомым – Фудзивара.

 
Как завидую я
Свите девушек юных,
Что родятся, сменив нас,
И будут служить после нас
При великом дворце Фудзивара!
 

Конечно, мы находимся в области зыбких предположений и допущений, но, когда рассуждаешь о делах сердечных, отдаленных от нас двенадцатью веками, приходится двигаться по этому зыбкому пути. Нежность, любовь и тончайшие любовные переживания были частыми гостями в высшем обществе Нара. Рискнем предположить, что и государыня Кокэн не была исключением. Что касается Докё, то столетия спустя монах Ёсида Кэнко в «Записках от скуки» сказал: «Помнится, будто мудрец Дзога считал, что жажда мирской славы не соответствует учению Будды. Но ведь и у праведного отшельника есть, по-видимому, какое-то заветное желание». Написано в XIV веке, но есть вещи, которые не меняются с течением времени, например людские стремления.

Можно спорить о благотворности или пагубности связи монаха и императрицы, но вызывает сомнения, что у Докё не было нехватки в заветных желаниях. А что касается сердечных страстей, то там же Ёсида Кокэн делится своими воспоминаниями: «Мужчина, который не знает толк в любви, будь он хоть семи пядей во лбу, – неполноценен и вызывает такое же чувство, как яшмовый кубок без дна. Это так интересно – бродить, не находя себе места, вымокнув от росы или инея, когда сердце твое, боясь мирской хулы, не знает и минуты покоя; когда мысли то туда, то сюда; и за всем этим – спать в одиночестве и ни единой ночи не иметь спокойного сна! При этом, однако, нужно стремиться всерьез не потерять голову от любви, чтобы не давать женщине повода считать вас легкой добычей».

Так и видишь перед собой послушника или монаха, чей суровый вид и грубая одежда скрывают сердце, полное страстей и желаний. Невольно возникает вопрос: а зачем уходить от мира, если ты страстно привязан ко всему мирскому? Но если бы на все сложные вопросы существовали однозначные и простые ответы, то мы все жили бы в совершенно ином мире.

Что же произошло в стране после того, как почтенный Докё занял свое место в сердце императрицы? Прелюбопытнейшие вещи! Кокэн вернулась к жизни полной сил и самых лучших намерений. Помочь воплотить их в жизнь должен был высокомудрый Докё, который очень быстро занял один из высших постов в иерархии буддистского духовенства, потеснив ставленника Фудзивара-но Накамаро. Ни «Манъёсю», ни «Нихон рё: ики» не подскажут нам, какие страсти разгорелись в придворной борьбе между императором Дзюннин и императрицей Кокэн. Первого поддерживал злонравный Фудзивара и, можно предположить, что новый государь и его серый кардинал могли рассчитывать на успех, но Будда рассудил иначе. В 762 году, вскоре после появления Докё, Кокэн приняла монашество. Однако, вместо того чтобы удалиться от мира и закончить свои дни в благих размышлениях о Путях Истины, она заявила, что все важные вопросы по управлению страной она милостиво берет на себя. Дзюннин мог заняться вопросами не столь значительными. Кому-то в конце концов надо возносить благодарственные молитвы богам или оценивать поэтические состязания придворных аристократов. Человек несведущий скажет: это пустяк! Но тот, кто так говорит, никогда не бывал на состязаниях поэтов и не знает, что судить их труд посильно только истинному потомку пресветлой Аматерасу! Дзюннин, очевидно, думал иначе, и дело закончилось очень нехорошо. Хотя государыня Кокэн и вступила на путь Будды, в критический момент она не колебалась в решениях. Отряды верных людей Накамаро и Кокэн устроили небольшую гражданскую войну. Вообще, в армии того времени был обязан служить каждый четвертый мужчина, оружие было казенным, выдавалось новобранцам во время похода, а сами вооруженные силы были весьма внушительны и значительно превосходили насущные потребности Японии того времени. К слову сказать, качество этой самой армии оставляло желать лучшего. Противоборство Фудзивара-но Накамаро и Дзюннин, с одной стороны, и Кокэн – с другой, обошлось без привлечения этой громоздкой массы. Люди Накамаро были частью перебиты, частью бежали в отдаленные провинции. Сам Накамаро разделил судьбу своего дальнего родственника Татибана, с которым он так немилостиво обошелся. А для Фудзивара никто не захотел просить о милосердии, и он был казнен. Злополучный Дзюннин отправился в ссылку в Авадзи. Вскоре он предпринял неудачную попытку побега и довольно быстро (на следующий день) скончался. Мы упоминали, что современному читателю сложно оценить всю тяжесть изгнания из столицы. Великолепная Нара – единственный настоящий город в стране. Это единственное место, где может жить благородный человек, что уж говорить про императора! За пределами начинались унылые земли, населенные полудикими крестьянами и полуграмотными чиновниками. Скудость, дикость, тоска и отчаяние, слезы беспрестанно орошают рукава, а глаза с тоской смотрят в сторону столицы. Строго говоря, существует обоснованное мнение, что изящная и высокая культура, сосредоточившаяся в Нара (одних грамотных чиновников насчитывалось более шести тысяч), напоминала маленький островок, окруженный океаном нищеты и дикости. Впрочем, мы отвлеклись…

Дзюннин умер поразительно своевременно, положив тем самым конец начавшемуся было противоборству. Свое посмертное имя, под которым мы его знаем, он получил уже в XIX веке, случай довольно необычный. А в стране началось новое правление Кокэн, которая не замедлила взять новое имя – Сётоку.

Императрица Кокэн. Старинная японская гравюра


Докё получил необычный титул «дайдзин-дзэндзи», что означает «министр-монах». Звание невиданное раньше, и можно представить, в какое изумление пришли придворные, но это было только начало! Последовал указ, который гласил: «Хотя я обрила голову и облачилась в одежды монахини, я должна повелевать Поднебесной. Согласно сутре, Будда рек: “О цари! Когда вы всходите на престол, вы должны пройти бодхисаттвы чистейшее посвящение”, а посему для того, кто стал монахом, нет причин, чтобы отстраниться от управления. Почитаю потому за благо, чтобы у меня, императрицы-монахини, был министр-монах».

Размах свершений Докё был воистину богатырский. Надежное положение при императрице Сётоку открывало окно безграничных возможностей. По всей стране развернулось строительство буддистских храмов, ну а что за храм без земельного надела! Правда, с относительной независимостью буддистской общины было покончено, она оказалась под бдительным контролем государства. Была проведена ревизия, которая выяснила, что в стране насчитывается около восьми сотен монахов и вдвое меньше монахинь – не такое уж и огромное число искателей спасения. Теперь каждый послушник или послушница, пожелавшие пройти посвящение, должны были ожидать решения специального совета духовенства и постановки личной печати самого Докё. Заодно все последователи пути Будды были включены в систему государственных рангов, что автоматически объединило их с многочисленным чиновничеством. Конечно, аналогия с синодальным периодом в истории православной церкви весьма натянута (чем грешат многие сравнения и аналогии), но все-таки что-то в этом есть. Монахам, не прошедшим, как бы мы сказали, регистрацию, строго запрещалась бродить по дорогам, болтать и смущать неокрепшие умы своими разглагольствованиями. Здесь мы должны внести небольшую ясность в вопрос распространения веры в Стране восходящего солнца. Аналогия с крещением, когда главная цель миссионера – убедить как можно больше язычников и загнать их в реку, не совсем верна. Каждый, кто присоединился к Церкви, будет спасен, и это прекрасно! В Японии же власти рассматривали буддизм как форму магии, которая пришла из-за моря и которую не худо бы использовать с максимальной эффективностью. В каждой провинции должен быть храм, где будут возноситься молитвы, но движение веры в массы совершенно излишне, скажем больше: вредно. Таким образом, и во время всемогущего Докё положение буддистской общины было не лишено истинно японского своеобразия. В конце концов, если слишком много мужичья бросится спасаться от гнета колеса кармы, то кто, спрашивается, будет сеять рис, воевать с варварами и выносить мусор? Чтобы массы не чувствовали себя обделенными вниманием на этом празднике духовности, они могли заняться вырезанием деревянных пагод. Мятеж Фудзивара породил скверну, и для очищения от нее было решено вырезать миллион этих самых пагод. И для души польза, и народ избавится от вредной привычки к безделью в свободное от работ время.

Как говорилось выше, монах оставался непогрешимым авторитетом, «Нихо рё: ики» не даст нам соврать. В притче с красноречивым названием «Слово чудесное о том, как монах присвоил дрова для кипячения воды и переродился быком» говорится предельно ясно: «Пусть голодный лучше ест песок и землю, чем станет есть то, что принадлежит монахам, проживающим в храме. Поэтому в сутре “Дайхо: то: кё:” говорится в подтверждение: “Я спасу того, на ком четыре тяжких и пять смертных грехов. Но не спасу того, кто грабит монахов”».

Вообще, этот сборник благочестивых историй – прелюбопытный пример того, как монашество видело само себя. Сделав небольшое обобщение, можно сказать, что все рассказы делятся на четыре типа. Истории о непочтительном отношении к монахам и о возмездии, которое следует немедленно и бывает по-зверски жестоким.

«Давным-давно, во времена старой столицы, жил один глупец. Он не верил в карму. Однажды он увидел, как монах просит подаяние, пришел в ярость и решил схватить его. Монах убежал на залитое водой поле, но [злодей] догнал его и схватил. Тут монах не выдержал и проклял его. Глупец же упал на землю и стал кататься, как сумасшедший. А монах убежал так далеко, что не мог видеть его.

У этого [глупца] было два сына. Чтобы снять проклятие с отца, они отправились в храм и попросили о том монаха. Однако, когда тот узнал об обстоятельствах дела, то отказался прийти. Еще и еще раз сыновья с даром просили спасти их отца. Наконец он согласился. Как только он прочел начало главы “Каннонбон”, [глупец] освободился от проклятия. После этого он обрел веру и стал зла избегать, а добро – творить».

Приведенный случай, пожалуй, один из самых мягких вариантов. Грешники сгорают заживо, проваливаются под землю, умирают в корчах, превращаются в уродов. Неведомые силы возносят их под облака вместе с конем, на котором едет упомянутый грешник, и от души шваркают об землю, хотя уж конь-то точно ни в чем не виноват.

– Истории о раскрытии тайны колеса кармы, когда тягловая скотина часто оказывается грешником, который вел себя не очень хорошо, переродился, скажем, быком, но получил освобождение по молитве монаха.

– Истории о спасении и освобождении живых тварей. Благое деяние не остается без награды, и освобожденные животные могут явиться в ад кромешный, чтобы поручиться за грешника, который на самом деле не такой уж и грешник. Ведь отпускал же он на волю птичек и хомяков!

– Истории об истинно верующем, который просит у Будды чего-нибудь этакого и, как правило, получает. Примеры, на наш взгляд, довольно необычные. Например, некий верующий проникся изяществом статуи богини счастья Китидзё: Тэне и принялся молиться Будде (!) об обретении столь же прекрасной девушки. Дело кончилось тем, что ночью статуя ожила (прекрасный сюжет для страшного рассказа) и вступила с алчущим в сексуальную связь.

Другой сюжет не менее интересен!

«В те времена, когда бывший государь Се: хо: О: дзин Сё: му управлял Поднебесной из дворца Нара, Митэсиро-но Адзумабито отправился в горы Ёсино, дабы исполнять Закон [Будды] и молиться о богатстве. Прошло три года. Он молился, призывая Каннон, и говорил: “Намас! Прошу тебя: дай мне десять тысяч кан медных монет, десять тысяч коку белого риса и много красивых женщин”».

Наш герой получил в этой жизни белый рис, деньги, красивую жену. Каждому будет по вере его! Интересно, что когда его жена тяжело заболела, она тут же позаботилась о том, чтобы благочестивый супруг не скучал, и направила на супружеское ложе свою юную племянницу. Сложно сказать, входило ли это в комплект, предоставленный высшими силами. Как мы видим, понимание сути веры, пути спасения и освобождения от желаний, которые причиняют страдания, было довольно своеобразным.

Положение Докё при дворе было непоколебимым, так что можно смело сказать, что отношения с Сётоку, каковы бы они ни были, не омрачались какими-либо бурями. При дворе появилась престижная должность надзирателя за освобождением и отпусканием на волю живых тварей. Этих самых тварей, как правило, покупали на городском рынке. Мы упоминали, что в сборнике буддистских притч этому благому делу посвящено немало рассказов. Завершая эту тему, позволим себе привести еще одну историю, которая наглядно иллюстрирует настроения и ожидания, царившие среди благочестивых обитателей Нара. «Слово о немедленном воздаянии, полученном от черепах».«Монах Гусай был выходцем из страны Пэкче. Когда Пэкче постигли несчастия, предок управителя уезда Митани, что в провинции Бинго, был в составе войска, посланного на помощь Пэкче. В то время он дал такой обет: “Если вернусь живым, то построю буддийский храм в честь небесных и земных богов”.

Ему удалось избежать всех опасностей, и он пригласил одного монаха вернуться вместе с ним. Митани – это храм, построенный этим монахом. И монахи, и миряне испытывали трепет при виде этого монаха. Для того, чтобы приобрести досточтимые статуи, он отправился в столицу, продал там имущество, купил золото с красками и на обратном пути прибыл в гавань Нанива. В это время местный житель продавал четырех больших черепах. Монах убедил людей выкупить их и отпустить на волю. После этого он нанял судно и с двумя послушниками вышел в море. Солнце зашло, поздно ночью моряков обуяла алчность, и они выбросили послушников в море около острова Кабанэ, что в Бидзэн. Потом они сказали монаху: “Немедленно прыгай в воду!” Монах пробовал отговорить их, но напрасно. Совершив молитву, он прыгнул в море. Когда он погрузился в воду до поясницы, ноги его оперлись о камень. Утром он увидел, что стоял на черепахах. Они доставили его к побережью в Битю:. Кивнув ему три раза, они скрылись. Он подумал, что спасенные им черепахи отблагодарили его.

Потом шестеро разбойников пришли в его храм, чтобы продать золото и краски. Сначала к ним вышел настоятель, чтобы оценить принесенное. Потом вышел монах и увидел их. Грабители не могли сдвинуться с места. Монах смилостивился над ними и не стал выносить наказания. Он изваял статую Будды, украсил ею пагоду и стал совершать приношения.

Впоследствии он поселился на берегу моря и наставлял путешественников. Он скончался, когда ему было более восьмидесяти лет. Даже животные не забывают о благодеяниях и отплачивают за них. И как может человек благодетельный забыть об оказанном ему благодеянии?»

Казалось, само небо благосклонно взирало на деяния премудрого монаха, который призвал в столицу своих родственников и расставил их на значительные посты. Вблизи Нара были замечены многоцветные облака! В столицу доставили фазана и черепаху альбиносов. Человек дикий и невежественный скажет: а что благоприятного в белой черепахе, и обнаружит этим свою тупость и варварство. Сии приметы есть верный знак благосклонного внимания богов к политике, проводимой правительством. Не будем забывать, что в Японии государь самым живым образом связан с природой. От поведения императора или императрицы зависит погода и урожай, страшные бедствия или их отсутствие. Пока владыка мудр и добродетелен, небо будет благосклонно к людям и стране, дожди будут лить вовремя, а землетрясения не потревожат покой добрых японцев. Знаком одобрения будут всевозможные знамения, животные белого цвета и грибы необычной формы, появляющиеся возле дворца (последнее – не шутка). Здесь мы вступаем на территорию китайской метафизики, исследование которой не входило в наши планы. Достаточно сказать, что существует некий запас добродетели (току), который можно подкреплять благими делами, например амнистией воров и разбойников или выпусканием карпов в пруд. В случае истощения этого самого току терпение высших сил, как правило, тоже истощается.

Между тем у подданных появился повод задуматься о том, что с запасом благости у Сётоку не все в порядке. Был ли в этом виноват Докё, которому, как ни крути, не полагалось спать с женщиной, и уж точно не полагалось спать с императрицей, или не был – сложно сказать, только вскоре после обнаружения многоцветных облаков дела пошли не очень хорошо. Начиная с 768 года засухи и страшные ливни били с такой мстительной точностью, уничтожая посевы, что на людей напал страх. Бесчисленные крестьяне побросали поля и мотыги, оставили дома и хозяйства и разбрелись по стране, разнося мрачные новости. Проповедники, не получившие печати Докё, шатались по дорогам, проповедовали и пророчествовали, хотя никто и не давал им лицензии на предсказания. Ничего хорошего эти пророчества не сулили, но переловить негодных болтунов не получалось, так как система управления пришла в некоторое расстройство. Родственники Докё из рода Югэ, получившие значительные посты, оказались очень заурядными управленцами. Чиновники из северных провинций (нынешний регион Тохоку) отказались присылать в Нара подобающие налоги и продукты, ссылаясь на то, что ситуация весьма неблагоприятная (мы бы сказали: самим есть нечего). Для усмирения дерзких смутьянов применили армию, ту самую, куда призывался каждый четвертый крестьянин, но народная армия тут же продемонстрировала свои недостатки. По дороге на далекий север большая часть солдат дезертировала, и покарать саботажников не получилось. Несколькими веками позже небольшой самурайский отряд без проблем решил бы подобную задачу, но до появления суровых вояк с двумя мечами надо было еще дожить.

Несмотря на эти явно неблагоприятные события, Докё сделал свой самый решительный шаг, благодаря которому в последующие века о наглом монахе вспоминали крайне неодобрительно. Некоторые прямо говорили, что этот самый Докё – бунтовщик хуже Тайра-но Масакадо. Надо сказать, что Масакадо был отъявленный мятежник и негодяй. Его свирепость дошла до того, что после казни Масакадо его голова ожила и улетела прочь с места экзекуции, наведя немалый страх на горожан. Что касается Докё, то в 769 году к нему пришли удивительные новости: на далеком острове Кюсю в храме Уса бог Хатиман устами жреца-оракула изрек свое желание видеть Докё императором. Культ Хатимана достоин отдельного исследования, но мы не будем отходить в сторону от основного повествования. Достаточно сказать, что божество с Кюсю приобрело огромную популярность у воинов, но при этом нельзя упрощенно воспринимать Хатимана, как бога войны. Несомненна, например, его связь с горным и литейным делом. В любом случае пожелание божества было невероятно, но никакого особого ропота в столице отмечено не было: позиции министра-монаха и наперсника государыни были сильны, как никогда. Сама Сётоку никак не прокомментировала такие новости, по крайней мере источники ничего не сообщают на этот счет. По повелению властей на Кюсю отправился чиновник Вакэ Киёмаро, о котором до сего момента не было известно ничего определенного.

«Несомненно, что великий бог призывает посланника, дабы объявить ему о моем избрании на престол. В этом случае я дарую тебе ранг и должность», – напутствие Докё сохранилось в веках. Надо признать, что для страны и династии это был критический момент, ибо сомневаться в могуществе добродетельного монаха не приходилось так же, как и в благоволении к нему государыни. Однако кончилось все вполне благополучно! По воле богов Вакэ Киёмару оказался честным человеком и не польстился на ранг и должность.

«Со времени начала нашего государства и до наших дней определено, кому быть государем, а кому – подданным. И не случалось еще, чтобы подданный стал государем. Трон солнца небесного должен наследоваться императорским домом. Неправедный же да будет изгнан», – ответ оракула, переданный Вакэ, тоже сохранился в веках. В изгнание, правда, отправился сам Вакэ Киёмару, в столицу он уже не вернулся, и следы его теряются. Но главное было сделано, нечестивый замах на божественную власть обратился в ничто, и династия была спасена. Интересно, что мятежник Тайра-но Масакадо, о котором мы уже говорили, разбив своих врагов, тоже сделал этот опрометчивый шаг – провозгласил себя императором. И поводом для этой странной выходки послужили пророчества некой жрицы, которая провозгласила, что по воле Хатимана Масакадо провозглашается государем! Как говорится, один раз – случайность, два раза – заговор. Возможно проблема притязаний на верховную власть не в Докё и Масакадо, а в Хатимане? Впрочем, кто знает, кто знает… Оракул прорек, что при воцарении Докё на престоле, в стране установился мир и спокойствие. Есть версия, что за этой интригой стоял некто Накатоми Сугэ Асомаро – распорядитель дворцовых ритуалов, человек, желавший угодить Докё и веривший, что влияние последнего на императрицу так велико, что сомнений в успехе предприятия нет. В этом случае Докё превращается в фигуру, увлеченную вихрем обстоятельств, интриг и необоснованных надежд.


Сатоми Исихара в роли императрицы Кокэн в фильме «Прозрение Великого Будды»


То, что Сётоку была искренне привязана к своему неудачливому министру-монаху, свидетельствует простой факт. После стыдного завершения истории с Хатиманом и Вакё Киёмару императрица не выказала ни малейшего неудовольствия дерзким подданным. Более того, в это время была завершена постройка дворца Докё. Дворец был прекрасен и поражал современников, а неудавшийся император устроил большой праздник и роздал гостям-аристократам подарки, восхищавшие своей роскошью. Возможно, у многих придворных возникли мысли, что буддистский монах не должен был бы даже приближаться к столь грешным предметам. А может, никто уже и не думал о подобных мелочах, ведь, как мы и упоминали, служителям Будды не полагается спать с императрицами. Сама Сётоку прибыла на новоселье и оставалась во дворце Докё некоторое время, разделяя пресловутую подушку.

Через несколько месяцев императрица умерла. Здесь легко оказаться во власти конспирологических фантазий и предположить, что клан Фудзивара устал терпеть выходки монаха, который плотно занял сердце государыни. Были приняты некоторые меры, и на престоле оказался император Конин. На самом деле никаких сведений, намеков, уж не говоря о документах, на этот счет не существует, так что и мы не будем предаваться пустым рассуждениям. Единственное, что можно было бы вспомнить по этому поводу – история с применением черной магии, случившаяся во время борьбы со злополучным императором Дзюннин. В то время, когда сторонники Фудзивара и Дзюннин, с одной стороны, и люди Кокэн – с другой, занимались истреблением друг друга, отчаявшиеся враги императрицы начали колдовать. Была использована прядь волос Кокэн, которую бог знает как удалось добыть. Над прядью произнесли таинственные и неведомые нам заклинания и проклятья, после чего волосы поместили в череп и сбросили в реку, сопровождая все теми же проклятиями. В итоге, как известно, любители черной магии были перебиты, а на престоле утвердилась Кокэн. Нелепая история, но подобные замашки наводят на мысль, что в дворцовой борьбе благочестивые Фудзивара были не чужды весьма странных методов.

Государь Конин изгнал Докё из столицы. Никаких знамений и воздаяний в духе «Нихон рё: ики» не произошло, монашество не возмутилось, а придворные и вовсе вздохнули с облегчением. История дерзкого наперсника императрицы завершилась, и пришло время возвращать все на круги своя. Новый император был настроен к буддизму гораздо прохладнее, хотя и не отрицал пользу заморской веры. Пожертвования буддистским храмам сошли на нет, и претензии духовенства на руководящую роль в стране остались занятным курьезом в истории. Расправляться с прежним министром-монахом никто не стал, его сослали в Симоцукэ, место весьма отдаленное от великолепной Нара. Теперь у несостоявшегося императора появилась возможность поразмыслить о тщете земного величия и славы. Конечно же, это всего лишь наше вольное предположение, так как никаких документов, описывающих последние годы Докё, у нас нет. Он пережил свою императрицу на три года и умер в изгнании, так и не увидев вновь прекрасную Нара.


Могила Докё при храме Рюко-дзи в городе Симоцукэ. Современный вид


Раздражение, которое он вызывал, было так сильно, что помимо ожидаемого осуждения современниками до потомков дошли откровенно гадкие и неприличные байки. Речь идет о тексте под названием «Кодзидан» (Размышления о древних делах). Ранее мы упоминали, что существуют источники более поздние и откровенно скабрезные. Сразу внесем ясность: заметки и рассуждения, входящие в сборник «Кодзидан», были написаны в начале XIII века, то есть его автор – Минамото-но Акиканэ был отделен от описываемых событий более чем внушительным отрезком времени. Признается, что основой для «Кодзидан» послужили в том числе более ранние тексты, некоторые из которых не дошли до наших дней. Также нельзя исключать, что автор не был беспристрастен и стремился манипулировать оценкой читателей, приводя и утрируя неподтвержденные истории. В этом свете этот сборник не просто краткие выписки из древних текстов, а произведение, где авторский взгляд проявляется совершенно по-особому.

Если опускать откровенные непристойности, то суть истории в следующем: императрица перестала испытывать сексуальное удовлетворение от встреч с Докё и решилась на использование некой сексуальной игрушки-заменителя мужчины. Женские фантазии закончились не очень хорошо. Новинка, позаимствованная из Китая, известная под названием хирагата, вызвала неведомую болезнь и опухоль. В дворец явился Фудзивара-но Момокава (родственник казненного Накамаро) и провозгласил, что без проделок лис-оборотней тут явно не обошлось и необходимы надежные заклинатели. Вообще, лисы-оборотни были очень удобными персонажами: в случае малообъяснимых событий на них можно было смело валить все непонятное. Заклинатели не успели прибыть во дворец, и императрица скончалась. Есть веские основания считать, что вдохновителями этой похабной истории были все те же Фудзивара, у которых был повод оставить о Кокэн самую неприятную память. К слову сказать, государыня Кокэн была последней императрицей в истории Японии. Женское правление закончилось.

А в эпоху Эдо, когда и Кокэн, и Докё, и Фудзивара превратились в полузабытых призраков, среди горожан ходила уважительная шутка о мужчине, который, скажем так, имел основания гордиться своим мужским… статусом: «У него, как у Докё. Когда он садится, у него три колена». Прямо скажем, сомнительная слава для последователя Будды, каким и был Докё, несмотря на все его недостатки.

Сама Нара через некоторое время перестала быть столицей. Главным городом стал Нагаока, а потом Хэйан. На новом месте власть могла не опасаться докучливого и опасного внимания бонз, от которых, как выяснилось, лучше держаться на почтительной дистанции. Старая столица не исчезла, в храмах по-прежнему молились монахи, а опальные аристократы не оставляли провинциальный городок своим вниманием. Но от прежнего великолепия остались одни воспоминания, а усадьбы аристократов стали обиталищем тануки и кицунэ. Все проходит.


В современной Наре


Мы понимаем, что для украшения нашей истории было бы великолепно обнаружить какое-то письмо Докё к Кокэн, вроде тех, что Потемкин писал Екатерине, но, к сожалению, появление такого источника маловероятно. Однако никто не может запретить нам фантазировать, и можно вообразить, что в те годы, которые были ему отпущены, Докё предавался воспоминаниям о своей государыне и о тех счастливых днях, которые они пережили вместе. Что бы ни говорили серьезные писатели и критики, все мы любим трогательные истории, пусть даже в конце и не случается хэппи энда. Такова уж грешная человеческая природа, и ничего тут не поделаешь. Думаем, в этом вопросе Докё согласился бы с нами.

Минамото-но Ёсинака и Томоэ Годзэн

Эй, эй! Добрые горожане, жены добрых горожан и дети добрых горожан! Сходитесь к помосту старого рассказчика и послушайте правдивую и удивительную историю о старых временах. О далеких веках, когда страна горела в пожаре междоусобной войны, в которой сошлись насмерть два великих рода Тайра и Минамото. Бросайте медяки в мою миску, а если вы богаты серебром, то отбросьте ложный стыд и сомнения: я благосклонно принимаю и этот презренный металл. Вот к нам заходит продавец непристойных весенних картинок, вот старый монах желает отвлечься от благочестивых размышлений, вот отец семейства со своими сыновьями, а вот и влюбленная парочка. Как это трогательно! Юноша держится так уверенно и смотрит так решительно, а девушка… Его прелестная спутница прекрасна, как восход над горами, а взгляд ее подобен лезвию меча. Повезло тебе, дружище! Итак, мы начинаем. И сегодня рассказ пойдет как раз о такой паре влюбленных. Мужчина был красив и храбр, а женщина была красивой… И не менее храброй! Слушайте…

История, о которой пойдет речь, разыгрывалась на фоне страшных и кровопролитных событий. Речь идет о войне Гэмпэй, разразившейся на островах в конце XII века. Начиная рассказ о Минамото-но Ёсинака и его бравой спутнице Томоэ Годзэн, мы оказываемся в небольшой ловушке. Если начать повествование с места в карьер, то читатель останется в полном недоумении: кто все эти люди, почему они все здесь собрались и, самое главное, зачем они так увлеченно режут друг другу головы? Конечно, можно сказать: интернет в помощь, но это не наш метод. С другой стороны, стремление как следует разъяснить всю подноготную событий может привести к тому, что мы займемся пересказом военно-политической истории Японии XII века. Что ж, попробуем пройти между Сциллой и Харибдой повествования. Запаситесь терпением и вспомните песенку Чиполлино: «У отца – детишек куча, Шумная семья: Чиполлетто, Чиполлучча, Чиполлотто, Чиполлоччьо. И последний – я!» Мы позволили себе пошутить, но список участников тех событий, включающий Ёритомо, Ёсицуне, Ёсихира, Ёсинака и много кого еще, требует от слушателя некоторой усидчивости. Итак, начинаем!

События, которые вошли в японскую историю под названием «Смута годов Хогэн», стали завязкой нашей истории. Противостояние между двумя претендентами на престол Го Сиракава и Сутоку вылилось в кратковременную, но весьма кровопролитную войну, охватившую столицу в 1156 году. В предыдущем рассказе, посвященном монаху Докё и его царственной возлюбленной, мы очень коротко коснулись темы вооруженного противостояния, которое положило конец могуществу Фудзивара-но Накамаро. Честно говоря, ничего особо подробного о тех схватках и неизвестно. Другое дело смута Хогэн! К этому времени мир сильно изменился, и огромную роль в придворной жизни стали играть кланы Тайра и Минамото, чье могущество опиралось на самураев. Грубияны в доспехах, которых в приличное время и близко не подпустили бы к столице, властно заявляли о том, что теперь не то, что прежде, и каждый имеет полное право. И тот и другой род оказались разделены начавшейся резней. Тут нашлось место и для секретных совещаний, и для коварных планов с упреждающими ударами, и для ночного поджога дворца, и для свирепого героизма. Минамото и Тайра не уступали друг другу в доблести, и кто знает, чем бы все это закончилось, если бы не представитель уже известного нам рода Фудзивара! Фудзивара-но Ёринага высмеял перспективы упреждающего удара, и государь Сутоку прислушался к мнению авторитетного советника. В итоге сторонники Го Сиракава ударили первыми, положив конец надеждам Сутоку, а заодно всадив стрелу в голову Ёринага, который понимал в военном деле не больше, чем гейша в метании сюрикенов. Как не без гордости было отмечено в «Повести о смуте годов Хогэн»: «В смуту Хогэн сын отрубил голову отцу, племянник отрубил головы дядьям, младший брат сослал старшего, а жена от горя бросилась в реку – вот какие удивительные события произошли в Японии!»

Среди злополучных участников этого побоища был и некий Минамото-но Ёсиката. Его родич Минамото-но Ёсихира расправился с ним, не посмотрев на узы крови, что было не так уж и удивительно для того времени. У погибшего Ёсиката остался двухлетний сын Минамото-но Ёсинака, чья жизнь оказалась в большой опасности, ибо всем свирепым воителям известно: маленькие волчата имеют обыкновение вырастать в злобных волков. Всякому ясно, что разумнее не оставлять щенку возможности расти и мечтать о мести. Но, к счастью для нашего героя, в этой жуткой целесообразности что-то разладилось.

Мальчик оказался в руках храброго и благородного воителя Сайто Санемори, который не стал унижать себя расправой с сиротой, а передал его семье Накахара Кането, что правила в долине Кисо провинции Синано. Именно с этого момента Минамото-но Ёсинака получил прозвище Кисо Ёсинака.

Минамото-но Ёсинака. Старинная японская гравюра


Оказавшись вдали от столичной суеты, мальчик рос, упражнялся и совершенствовался в боевых искусствах и мечтал о мести. К этому времени его обидчик Минамото-но Ёсихира успел принять участие в очередных интригах, смутах и кровопролитиях. Закончилась эта насыщенная событиями жизнь вполне предсказуемо: голова неугомонного Ёсихира отделилась от туловища, что избавило негодяя от встречи с Кисо, который жаждал отомстить. Но всемогущий род Тайра, в борьбе с которым и сгинул отец нашего героя, пребывал в зените могущества, и страшный правитель-инок Тайра-но Киёмори держал страну в железном кулаке. Говорят, один раз во дворе его дома явилось таинственное и жуткое привидение, состоящее из множества черепов, но грозный диктатор развеял незваного юрей одним взглядом. Что уж говорить о политических противниках! Скорее всего Кисо не знал этих страшных подробностей, он просто готовился к будущей борьбе, закаляя тело и душу. Надо сказать, что характер, сформировавшийся в процессе этой закалки, получился прескверным, резким и грубым. Никто не отрицал, что у юноши доброе и открытое сердце, но раздражительность и неотесанность молодого Минамото сводили на нет это несомненное достоинство.

Наставник нашего героя, Накахара Канэто, был смелым воином и надежным сэнсэем, заменившим, насколько это было возможно, молодому Кисо покойного отца. Но помимо этих несомненных достоинств суровый Накахара был обладателем невиданного сокровища: хорошенькой дочери. Именно она и вошла в историю войны Гэмпей под именем Томоэ Годзэн.

Под началом славного Накахара наш герой постигал тонкости воинских искусств. Вместе с ним упражнялись во владении мечом, копьем и луком два сына Накахара Канэто. Значительно позже один из юношей сменит родовую фамилию и примет имя Имаи Канэхира. Дружба с Кисо была столь крепка, что они еще мальчишками дали друг другу клятву верности. Забегая вперед, надо сказать, что Канэхира останется до последней минуты верен своим обещаниям. Во всем вышесказанном нет ничего удивительного: мальчишки машут деревянными мечами и готовятся вступить во взрослую жизнь, где найдется время для отрубания голов, вспарывания животов и прочих интересных занятий. Так было испокон веков! Гораздо интереснее другое. Сестра Канэхира принимала участие во всей этой бодрой возне наравне со всеми, что может показаться довольно странным. Но следует помнить, что в обществе, где междоусобицы и взаимное истребление поставлены на поток, разговоры о гендерных ролях не то чтобы не имеют смысла, но являются скорее благопожеланием, чем отражением реальной картины. В провинции Синано девушки могли обучаться воинским приемам, а потом применять их в схватках с неприятелем. Представление о том, что все девочки, относящиеся к самурайскому сословию, проходили курс молодой воительницы и были готовы к битвам, не вполне соответствует действительности (обладание личным кинжалом «кайкэн» и умение перерезать себе горло не считается), но некие воительницы – «онна-бугэся», несомненно, существовали, и в подтверждение этому существуют надежные свидетельства. В ту же самую эпоху снискала славу Ходзё Масако, которую с детства обучили боевым и охотничьим приемам. Став женой основателя Камакурского сёгуната Минамото-но Ёритомо, она проявила себя как добрая супруга и политик со стальной хваткой. Несколько позже, в Эпоху Враждующих Провинций, супруга главы замка Цуэнэяма по имени Уэно Цурухимэ возглавила последнюю атаку, обрушившись на полчища врагов, взявших замок в осаду. Ее отряд состоял исключительно из барышень, и они навели немалое смятение во вражеском войске. Правда, замок все-таки пал, а все защитницы полегли, но слава их осталась немеркнущей в веках.

Последней боевой красавицей по праву считается некая Накано Такэко. Уже в 1868 году эта мастерица боевых искусств, прекрасно владевшая нагинатой, собрала отряд из двадцати женщин и выступила на защиту родного княжества Айдзу против Императорской армии. Этот женский отряд «Дзё-ситай», вооружившись нагинатами, выдвинулся против многотысячного войска, вооруженного огнестрельным оружием, и тут же был уничтожен, прославив Накано Такэко, как несравненную воительницу и стратега.

И все-таки сложно представить, что в патриархальном обществе, каковым и являлась средневековая Япония, матери, жены и дочери, как по команде, отправлялись на призывные пункты и начинали постигать тонкости владения нагинатой, стрельбы из лука и верховой езды. Женщина, которая принадлежит к самурайскому сословию – более чем обычна, точно так же, как в России никого не удивит слово «дворянка». Но «женщина-воин», «женщина-самурай» – это в некотором роде оксюморон. Притягательный и таинственный (многочисленные актрисы, позирующие в доспехах, с катанами в руках, не дадут соврать), но совершенно неестественный. Редкие случаи, когда девушка и вправду начинает махать мечом и нагинатой, воспринимались как странное и дикое исключение, оставшееся в памяти. Любопытно, что в этом плане истории о женщинах-воинах удивительно напоминают наследие северо-американских индейцев. За всю историю великих равнин существовало несколько девушек, которые мастерски стреляли из лука и снимали скальпы, но о них помнят именно потому, что их пример был совершенно невероятен. Впрочем, мы отвлеклись.

Для традиционного общества подобное расточительство немыслимо. Причина здесь не в злобной косности мужчин, которые не желают видеть рядом с собой сильных и независимых красавиц, а в унылой статистике, которая подсказывает, что там, где женщин массово погонят на передовую, очень скоро закончится вообще все, включая надежду вернуться к мирной жизни, сготовить мисо и вырастить детей.

Тем не менее на то оно и правило, чтобы в нем существовали исключения. Наша Томоэ Годзэн оказалась как раз таким хорошеньким исключением, которое так полюбилось японцам, что и спустя восемь с лишним веков на историческом фестивале Дзидай Мацури, проходящем в Киото, обязательно присутствует конная амазонка с бледным, как у покойника, лицом. Это и есть наша Томоэ! И набеленное лицо – это дань исторической точности, о чем речь еще впереди. И это при том, что существуют скептики, которые утверждают, что появление этой красавицы на страницах «Хэйкэ моноготари» – плод литературного вымысла. Низкие душонки!


Томоэ Годзэн на лошади. Старинная японская гравюра


Конечно, существует соблазн уйти в путешествие по эпохам и показать читателю все страницы японской истории, где нашлось место для грозных воительниц, которые сражались, убивали и умирали, делая это не хуже пресловутых самураев. Но будем помнить, что наше повествование посвящено все-таки истории Кисо Ёсинака и Томоэ Годзэн, а не экскурсу в историю японского военного дела. Завершая разговор на эту тему, можно отметить, что если верить данным японских археологов, проводивших исследование останков, найденных на месте битвы при Сэмбон Мацубару, случившейся в 1580 году, то из 105 взятых на анализ останков 35 принадлежали женщинам. Любопытные данные, которые, однако, было бы преждевременно экстраполировать на всю военную историю Японии.

Интересно, что «Годзэн» не является фамилией нашей героини. Это скорее суффикс, который используется при обращении к даме, достойной всяческого уважения и почтения. Но при ином прочтении тех же кандзи у нас получается вариант, который звучит как «омаэ». Последнее можно перевести как полную противоположность первому, получив что-то вроде «эй, ты!». Можно предположить, что в общении со своей спутницей, которая не приносила никаких клятв верности, но следовала за своим возлюбленным командиром до конца, Кисо Ёсинака мог использовать оба значения. Вариант уважительный для особых моментов, когда нужно показать своей женщине, что она – одна-единственная (используется сравнительно редко). Вариант «Эй, ты! Почему суп остыл, хакама1 не выглажены, а вон те враги еще не зарезаны?» Используется во всех остальных случаях, и можно быть уверенным, что Кисо, оставивший о себе воспоминания, как о человеке грубом, предпочитал именно его.

Честно говоря, всякий, кто начинает интересоваться вопросами: когда же мальчишка Кисо понял, что перед ним не просто напористая девчонка, которая машет мечом, а расцветающий цветок, останется без однозначного ответа. Кисо Ёсинака не относился к числу первостепенных героев этой древней истории, и его юношеские сердечные переживания мало интересовали создателей эпоса. Если быть совсем точным, то наше представление о сердечной связи, которая соединила этих двоих, – очень деликатная реконструкция. Забегая вперед, мы можем констатировать, что Томоэ Годзэн демонстрировала страстную преданность своему грубоватому командиру, оставаясь с ним в огне битвы. Но в описаниях последней схватки, которая выпадала тому или иному знатному герою войны Гэмпей, не так уж и редки случаи, когда вассал, пренебрегая собственной жизнью остается рядом со своим господином. Вряд ли уместно говорить о нежных чувствах, которые связывали всех этих суровых рубак, речь идет о святом принципе верности.

Почему же спустя столько веков образ Томоэ Годзэн остается столь привлекательным, и всякий, кто решится писать о страстях и войне на японских островах, не минует этой истории? И это при том, что, как и говорилось выше, сведения об этой амазонке весьма фрагментарны, а связь между Томоэ и Кисо подтверждается очень лаконичным упоминанием в источнике. Однозначного ответа, на наш взгляд, тут нет, но некие косвенные причины можно попробовать угадать. Образ Ёсинака не так уж и сложен: это отличный воин, храбрый человек, недурной тактик и совершенно бестолковый политик. Можно сказать, что в этой ипостаси Кисо представлял собой скорее отрицательную величину. Прибавим к этому грубость характера и простоту, которая, как известно, бывает хуже воровства. Война Гэмпей, между прочим, была как раз таким мероприятием, где кроме умения рубить головы от лидера требовался навык просчитывать свои планы и чужие интриги на несколько ходов вперед. Кисо Ёсинака совершенно не годился для самостоятельной игры, что и подтвердило завершение его истории. О внешних данных злополучного участника междоусобных побоищ нельзя сказать ничего определенного.

Томоэ, кем бы она ни была – реальной женщиной или неким собирательным образом, гораздо интереснее. Мы можем говорить совершенно точно – супругой Кисо Ёсинака она так и не стала, но это в конце концов не так уж и важно. Можно подумать, что штамп в паспорте является единственным доказательством пылких чувств! Томоэ Годзэн аттестуют как наложницу Кисо. Независимо от нашей воли мы оказываемся пленниками определенных стереотипов, связанных со словом «наложница». Прежде всего в голову приходят мысли о зависимом и изнеженном существе, целиком зависящем от воли повелителя. Кто-кто, а наша героиня совершенно не подходит под это определение, поскольку никаким особым могуществом Ёсинака не обладал, род Накахара Канэто не был как-то зависим от юноши, который-то и выжил только благодаря случайности. Перспективы возглавить клан Минамото можно было считать столь призрачными, что о них не стоило даже и говорить. Храбрость Ёсинака, его доблесть и физическая сила не вызывали ни у кого сомнений, но, как известно, чтобы победить в кровавой междоусобице, этого может и не хватить. Никаких тайных причин связываться с недалеким рубакой госпожа Томоэ не имела. Вернее, в причине не было ничего особо тайного. Страстная влюбленность или просто искренняя привязанность к своему напарнику в боевых забавах – кто теперь может точно сказать, когда само существование Томоэ Годзэн остается под некоторым вопросом. Но именно эта загадочная для потомков связь, сковавшая наших героев, и придает всей истории такое очарование. Госпожа Годзэн была красива. Свидетельства совершенно недвусмысленны. Она шла за своим непутевым командиром в огонь и в воду, что не может не впечатлять. Томоэ прославила себя, как умелая и решительная воительница, которая одна «равна тысяче». Последнее является несомненным преувеличением, простительным для средневекового эпоса. Здесь мы подходим к очень деликатной теме, которую легко испачкать, так сказать, грязными руками. Допуская определенное обобщение, ее можно сформулировать, как «эротическое очарование воительницы».

Мы далеки от того, чтобы проводить прямые аналогии между отечественными сказками и былинами, греческими мифами и японским эпосом, но что-то в этом есть. Добрыня Никитич встречает в поле удалую воительницу-поленицу и довольно упорно бьет ее по голове своей палицей («Добрыня Никитич и Настасья Микулична»). Избиение женщины заканчивается тем, что незадачливый богатырь оказывается в мешке (как вариант, в кармане) и дочь Микулы Сельяниновича ставит перед грозным богатырем дилемму: немедленно сделать предложение и стать мужем или быть убитым на месте. Наверное, позднее Добрыня Никитич, сидя у костра, рассказывал молодым богатырям что-то вроде этого: «Ну что тут было делать? Убили меня, ребята. Как есть убили…»

Искатель молодильной воды и золотых яблок Иван-царевич обошелся и вовсе без формальностей, вроде предложения руки и сердца и заключения брака («Сказка о молодильных яблоках и живой воде»). Поединок с богатыркой Синеглазкой, во время которого воительница повалила царевича и уже готовилась вспороть ему грудную клетку, внезапно закончился «поцелуем в уста сахарные», разбиванием полотняного шатра и прочими радостями, что сулит медовый месяц. Обмен перстнями и обручение произошли несколько позже.

Грозная и прекрасная царица амазонок Пентесилея ввязалась в Троянскую войну и навела немалое смятение на войско греков. Семь славных героев были поражены красавицей в самое сердце, шею, живот, ибо в рукопашной схватке эти места лучше всего подходят для проникающих ударов копьем. Неизвестно, чем бы кончилась эта война полов, но славный Ахилл, герой из героев, выступил против царицы амазонок и убил ее на месте. Печальная ирония заключалась в том, что, сняв шлем с убитой, Ахилл тоже оказался поражен в самое сердце. Правда, уже в переносном смысле этого слова. Мертвая воительница была прекрасна и безмолвна, что, как известно, украшает любую женщину. Странное чувство к убитой овладело великим воином, и первый же насмешник, у которого хватило ума глумиться над Пентесилеей, тут же отправился следом за ней: Ахилл убил болтуна одним ударом по голове.

Описание Томоэ Годзэн, которое подарил нам японский эпос, воспевает ее неземную красоту. Подчеркивается, что Томоэ обладала белоснежной кожей и длинными, черными волосами. Мы упоминали об историческом фестивале «Дзидай мацури», который проходит в Киото. Девушка, которой выпадает честь изображать нашу героиню, едет на коне, держа в руках нагинату, и лицо ее бело, как снег. Создатели грима твердо следуют букве источника. Правда, нигде не сказано, что госпожа Годзэн предпочитала использовать нагинату. Упоминается лук и меч, которыми она мастерски владела. Но, с другой стороны, нигде не сказано, что Томоэ чуралась нагинаты, так что появление этого вида оружия на фестивале, иллюстрациях и даже памятнике нельзя считать какой-то ересью. Черноволосая красавица, которая носилась по полю боя, поражая врагов направо и налево, несомненно, производила неизгладимое впечатление и на современников, и на читателей «Хейкэ моноготари», и на самого Кисо Ёсинака. Никто из полководцев, ввязавшихся в войну Гэмпэй не мог похвастаться тем, что у него служит такое чудо! Красавица, телохранительница, отчаянная головорезка и возлюбленная по совместительству. Это вам не унылые вояки со своими завиральными разговорами про доблесть и трофеи. Зубы от скуки сводит от таких соратников и телохранителей! Говорят (но это не подтверждено), что когда главе клана Минамото – Ёритомо сообщили о неподобающем поведении Кисо Ёсинака, который потащил на войну бабу, которая бесподобна и в бою, и на ложе любви, будущий сёгун грустно вздохнул. «Что делать будем с этим бессовестным, бросающим тень на наш род?» – кипятились вояки и пучили раскосые глаза. «Завидовать будем», – печально отозвался Ёритомо.


Минамото-но Ёсинака и Томоэ Годзэн. Художник Ясимо Гокутэй


К этому времени клан Тайра возглавил сын покойного диктатора по имени Тайра-но Мунэмори. Не обладающий ни свирепостью, ни удачливостью своего покойного отца, злополучный Мунэмори не сумел удержать ситуацию под контролем, и многочисленные Минамото двинулись на него, как морской прилив. Ёсинака со своим буйным и непоседливым нравом, конечно, не мог остаться в стороне.

«Однажды явился он к своему приемному отцу Канэтоо и сказал: – Ёритомо уже восстал, покорил все Восемь земель востока и теперь движется Восточным Приморским путем, чтобы разгромить Тайра. Я, Ёсинака, тоже хочу подчинить себе земли обеих областей Тосэн и Хокуроку, разбить Тайра, хоть на день опередив Ёритомо, пусть даже люди скажут, что в Японии разом объявились два сегуна! – Возликовал Канэтоо, услышав такие речи. – Ради этого я и пекся о тебе все эти годы! – ответил он. – Теперь я вижу, что ты истинный потомок князя Хатимана! – И, сказав так, он сразу начал готовить восстание. Ёсинака не раз бывал в столице вместе с Канэтоо, видел, как процветают, как высокомерно держатся отпрыски дома Тайра. Тринадцати лет он поехал в Яхату, посетил храм Ивасимидзу, совершил там обряд совершеннолетия и дал обет перед изваянием великого бодхисатвы Хатимана: – Предок мой в четвертом колене, благородный Ёсииэ, провозгласил себя сыном этого бодхисатвы и принял имя Таро Хатиман, – сказал он. – Я пойду по его стопам! – С этими словами он завязал волосы в пучок, как носят взрослые люди, и взял себе имя Дзиро Ёсинака из Кисо».

Интересно, что известие о выступлении смутьяна Ёсинака первоначально не сильно впечатлило столицу: Тайра предполагали легко управиться с недалеким бунтовщиком. Правда, как отмечено все в той же «Хейкэ моноготари», многие шептались и сомневались: «Да ведь как оно еще выйдет!» Сомнения оказались небеспочвенными. Все вышло совершенно не так, как планировалось, и Ёсинака двинулся вперед, нанося армиям Тайра сокрушительные удары.

В битве при Ёкотгавара Кисо показал себя умелым тактиком. Вспомнив поучение великого Сунь Цзы, гласящее, что война – это путь обмана, Кисо пошел на хитрости. Используя множество стягов, он создал у вражеского полководца Нагасигэ представление о многочисленности своих войск. Ночью отряды Кисо прошли горными перевалами и оказались в тылу у Тайра. Атака с двух сторон завершилась невиданным побоищем и бегством остатков войск Тайра в направлении столицы. Томоэ Годзэн участвовала в этой битве и, как считатется, добыла головы семерых воинов. Совпадение числа убитых самураев с количеством греческих героев, пораженных Пентесилеей, может быть простой случайностью. В противном случае мы оказываемся пленниками нумерологии и рискуем завязнуть в рассуждениях о сакральном значении некоторых чисел.

Вторая попытка остановить грозного Кисо также закончилась кровавым разгромом, когда в ущелье Курикара семьдесят тысяч самураев Тайра нашли свою гибель, попадав в бездонную пропасть. Не будем касаться гигантомании, свойственной создателям средневековых повествований, ибо маловероятно, что в то время по всей Японии набралось бы семьдесят тысяч вооруженных воинов, смысл не в этом. Киото оказался совершенно беззащитен перед наступающими Минамото, и там началась паника. Государь-инок Го-Сиракава не пожелал связываться с гибнущим кланом и ночью совершенно простонародно сбежал из своего дворца. «Глядь – и в самом деле, государя, как не бывало! Не нашлось ни одного человека, который знал бы, куда скрылся государь». Тайра устремились прочь из столицы, увозя с собой малолетнего императора Антоку, а заодно и императорские регалии, без которых невозможно возведение на трон нового государя: бронзовое зеркало Ято-но кагами, меч Кусанаги-но цуруги и яшмовые подвески Ясакани-но магатама. Как водится во время таких мероприятий, кто-то поджег дворцы убегающей элиты, и столицу охватил пожар, в котором пропало немало несчастных, не желавших вообще участвовать в этой малоприятной сваре.


Государь-инок Го-Сиракава. Старинная японская гравюра


Кисо Ёсинака, его воины, его обоз и его Томоэ Годзэн вступили в изрядно потрепанную столицу. Дальнейшие события показали справедливость мудрой пословицы: «Не возжелай себе нового царя». Заносчивые Тайра были подобны рыбной кости, что застряла в горле, но явившийся им на смену Ёсинака не нуждался в подобных сравнениях, ибо был совершенен в своей непригодности для верховной власти. Его войска занялись тем, чем обычно занимаются войска, оставшиеся без дела и без жесткого контроля: грабежом и насилиями. Напрасно Го-Сиракава, который успел вернуться во дворец, слал грозные повеления с требованиями прекратить бесчинства. Сам Ёсинака раздавал чины и земли и мнил себя вполне самостоятельным повелителем страны, тем более что его конкурент – Ёритомо-но Минамото ничем еще себя не проявил. Но грабеж и насилия – это еще полбеды. Худо было то, что наш герой ничего не смыслил в придворном этикете и правилах приличия, да и не желал смыслить, полагая, что править и побеждать можно и без этой смехотворной суеты, к которой привыкли изнеженные аристократы. Придворное одеяние сидело на нем неуклюже, парадная шапочка и шаровары сасинуки были перекошены. Да и за меньшие провинности в прежние времена нечестивца изгоняли из столицы без права вернуться обратно! Наш Ёсинака полюбил ездить в парадной повозке и кричать «погоняйщик» вместо «погонщик». Кончилось это тем, что однажды слуге послышалось: «погоняй-ка», и он не замедлил выполнить приказ. Вол помчался вперед, а повозку и сидящего в ней Кисо основательно растрясло. Впрочем, последнего это не сильно смутило. Подобных происшествий было немало, и вся столица перешептывалась о том, какого олуха и дикаря послали боги вместо Тайра. Конечно, Тайра были неприятны, но они хотя бы что-то понимали в придворной жизни. Кисо же не желал ничего слушать, а над придворными откровенно насмехался. Приблизительно в это же время наш герой взял в жены дочь Фудзивара Мотофуса. О роде Фудзивара и его роли в придворной жизни мы уже упоминали. Что касается избранницы Кисо, то о ней не известно ничего определенного, но можно предположить, что для древнего и славного рода Фудзивара подобный брак был уступкой непреодолимым обстоятельствам, ибо так уж заведено среди людей. Наличие супруги никак не повлияло на статус Томоэ, ибо так уж было принято, что наличие жены никак не унижает наложницу, а наличие наложницы не должно смущать добрую жену. Подобный порядок устраивал японцев на протяжении многих веков, и только в XIX веке император Муцухито официально отказался от наложниц, подавая пример своим подданным. Пришло время жить по новым правилам, приобщаясь к достижениям и нравам западной цивилизации, в том числе и тем, которые касались семейной жизни.

Тем временем государь Го-Сиракава откровенно тяготился обществом своего «освободителя». Один за одним следовали императорские указы, повелевавшие Ёсинака выступить из столицы, догнать и покарать негодных Тайра, но Кисо и тут не спешил следовать высочайшей воле, справедливо подозревая в этом некую интригу. Интрига, несомненно, здесь была, и причем не из самых хитроумных: удалить одного буйного Минамото из столицы, а на его место призвать Минамото не столь буйного и наглого. Таковым являлся Минамото-но Ёритомо, находящийся в Камакуре. Один за одним следовали указы, повелевавшие прекратить бесчинства, но Кисо не спешил следовать высочайшей воле, справедливо подозревая, что хорошее отношение войска важнее хорошего отношения Го-Сиракава. По крайней мере на текущий момент. Дело закончилось тем, что к новому повелителю столицы был направлен некий Томояса, носивший прозвище «барабанчик» за свое великое умение играть на ручном барабане. Ёсинака насмеялся над посланцем государя, предположив, что прозвище «барабанчик» объясняется тем, что всякий может поколотить бестолкового Томояса. Последний вернулся во дворец и заявил, что Ёсинака – это беспутный малый, несомненный мятежник и враг трона. Самое правильное в таких обстоятельствах – расправиться со зловредным Кисо, не дожидаясь помощи из Камакура. В роли карателей выступили самураи, которые служили столичным вельможам. К ним присоединились горожане, желавшие принять участие в расправе над Кисо, а заодно и воины-монахи. По призыву Го-Сиракава в столицу явилось множество святых отцов с горы Хиэй и из обители Трех Святых Источников. Все это разномастное войско, возглавляемое «барабанчиком»-Томояса выступило против Ёсинака. Перед схваткой полководцы не поскупились на весьма красноречивые и многословные обращения к соратникам, а также на не менее многословную брань в адрес противников. Приводить эти речи здесь было бы докучно, достаточно сказать, что грозный Томояса первым удрал с поля боя, за ним устремились самураи, монахи и горожане, беспощадно избиваемые воинами Кисо. Нам хотелось бы прибавить, что в расправе над этой горе-армией приняла посильное участие госпожа Годзэн, но на этот счет нет никаких достоверных известий. Впрочем, окрестные жители отлично справились и без нее. Ожидая, что из городских ворот побегут самураи Кисо, простолюдины засели у дороги с мотыгами, камнями и дубинами. И действительно, из ворот повалили вояки. Как любезно сообщает «Повесть…»: схвативший лук, позабыл стрелы, а схвативший стрелы, позабыл лук. На головы беглецов обрушились камни, дубины и мотыги, и те, кто сумел удрать от Кисо, нашел свой конец у городских ворот. Напрасны были крики: «Мы из государева войска! Вы нас приняли не за тех! Произошла чудовищная ошибка!» Простолюдины продолжали избиение, отвечая что-то вроде: «Конечно! Всякий боец Ёсинака сказал бы то же самое. Нас не проведешь, бей их!» Последними сбежали монахи, а Кисо мог торжествовать победу.

Впрочем, победа оказалась пирровой. В Камакура встревожились, ибо неуместная доблесть и удачливость Кисо Ёсинака сулила большие неприятности в будущем. Тайра, которые в спешке бежали из столицы, сжигая свои усадьбы и унося государственные регалии, уже не казались таким уж грозным и непобедимым противником. Они еще могли сражаться, что и было продемонстрировано в дальнейшем, но было очевидно, что их лучшие времена позади. Неугомонный же Ёсинака представлялся врагом удачливым и опасным. Интересно, что в скором времени после побоища в столице в Камакура явился неудачливый полководец Томояса, желавший предстать перед Минамото-но Ёритомо и продолжить борьбу против дерзкого Кисо. Увы, воинская карьера «барабанчика» не получила продолжения. «Что такое представляет из себя Томоясу? Разве может он быть противником Ёсинака?» — этим далеко не праздным вопросом задались в ставке Ёритомо. В итоге с Томояса никто не пожелал даже разговаривать, а против Кисо, который продолжал оставаться в столице, вкушая любовь законной супруги и незаконной Томоэ Годзэн, вышел серьезный игрок. Минамото-но Ёсицуне. Утонченный знаток поэзии, мастер игры на флейте, обладатель не самого покладистого характера, великий воин и тактик, ученик горных тэнгу – все это, а еще многое другое – это Минамото-но Ёсицуне. Люди верили, что горные ёкай научили Ёсицуне мастерскому обращению со всеми видами оружия, а заодно и умению совершать прыжки, подобные полету (как известно, тэнгу умеют летать). Если кому-то доведется увидеть дораму или аниме, где на экране машут мечами самураи, а один из воинов скачет, как надувной мячик, то можно не сомневаться: перед вами война Гэмпэй и Ёсицуне собственной персоной.

Нет смысла приводить астрономические размеры армий, которые принимали участие в этих мероприятиях, ибо это совершенно не важно. Гораздо важнее для нашей истории другое: солнце нашего героя клонилось к закату. Ёсицуне оказался более умелым полководцем, на его стороне была удача, численное превосходство и молитвы придворных и Го-Сиракава. Последний убедился в собственной неспособности избавиться от проклятого Кисо и пожаловал Ёсинака почетное звание «тайсёгуна». Но на деле все приличные обитатели столицы, включая самого государя, не могли дождаться, когда же одни грубияны-самураи сломят голову другим грубиянам-самураям, а заодно и самому Кисо. Незадачливый покоритель столицы разделил свои войска на семь отрядов, так как вроде бы верил, что это число всегда приносило ему удачу. Сложно сказать, связано ли это с семью самураями, которые повстречались с госпожой Томоэ и отправились к предкам. Более того: сложно сказать, что думал Кисо на самом деле, так как грубоватый вояка не оставил воспоминаний, писем и дневников.

В критический момент Ёсинака не смог противопоставить своему неприятелю никаких значительных сил. Надо сказать, что описание военной стороны этих событий удивительно напоминает историю мятежа Тайра-но Масакадо. Этот грозный мятежник повелевал внушительными армиями и безжалостно громил врагов, но в решающий момент грозный Масакадо почему-то остался с совершенно незначительным отрядом соратников. Исчезновение огромной армии, которая совсем недавно наводила страх на окрестности, не вполне ясно. Что-то можно списать на дезертирство и боевые потери. Что-то, но не всё! Ёсинака оказался в похожей ситуации. Воины сошлись в сече на реке Удзи, и удача отвернулась от нашего героя: переправы пали, а его самураи, не переставая сражаться, были вынуждены отступать. Что и говорить, очень неприятная ситуация, но никак не проигрыш войны. Тем не менее это становится концом власти Ёсинака в столице, да заодно и концом всей эпопеи, которую он затеял совсем недавно, выступив против Тайра.

Казалось ещё вчера Тайра бежали из города, возбудив немалое смятение среди добрых горожан, которым показалось, что наступает конец света. Теперь все повторялось! Всадники неслись прочь из города, Кисо явился во дворец и, размахивая мечом, требовал готовить паланкин для государя-инока Го-Сиракава. Придворные метались по дворцу, заламывали руки (в переносном смысле) и восклицали: «Все погибло! Наступил конец света! Как быть? Что делать?» Надо сказать, что пессимистический взгляд на мир и катастрофичность миросозерцания были свойственны аристократам эпохи Хэйан. Утонченные любители поэзии, музыки и изящных любовных переживаний регулярно видели вокруг себя сотрясание основ и гибель привычного мира. Можно сказать, что в их сознании закат цивилизации проходил на регулярной основе. Однако в этот день у придворных действительно был повод поволноваться. Впрочем, дело обошлось без отрубленных голов. Воины Ёсицуне были уже недалеко от города, и Ёсинака махнул рукой на хитрого Го-Сиракава. Государь-инок не торопился со сборами и скрылся в глубинах дворца.

Последующие события могут произвести на читателя несколько странное впечатление. Махнув рукой на царственного заложника, отступающие остатки армии, надежду организовать сопротивление, Кисо отправился к некой женщине. «Повесть о доме Тайра» упоминает, что проигравший все вождь уединился в покоях своей возлюбленной, что проживала в квартале Такакура. Томоэ Годзэн отлично известна авторам, и совершенно очевидно, что это не она. «Нихон Гайси» уточняет, что Ёсинака скрылся в покоях своей законной супруги, дочери Фудзивара. Прощание с женой, которая, кстати, была и остается совершенно призрачным персонажем во всей нашей истории, затянулось. Два самурая, сопровождавших своего командира, решили показать, что нельзя любезничать с женщиной в такой напряженный момент. «Как именно они это сделали?» – спросит любопытный читатель. Так, как делает всякий разумный подчиненный, который хочет обратить на себя внимание руководителя: берет клинок и вспарывает себе живот. Кисо покинул покои своей аристократической супруги, которая не высказала никакого желания следовать за своим господином до конца. Можно предположить, что для Фудзивара наш герой был чем-то вроде неприятного, но кратковременного природного явления, которое надо переждать и продолжать жить и интриговать дальше. Нам же остается только удивляться, как в японских средневековых армиях хоть кто-то доживал до конца войны, не сложив голову в схватках и не зарезав сам себя по какому-нибудь смехотворному поводу.

Ёсицуне был уже рядом, от топота его бесчисленных коней сотрясались стены дворцов и усадеб, и Кисо бросился в последний бой, увлекая за собой три сотни своих сторонников. В подобных атаках ищут не победы, но смерти. Смерть решила еще немного подождать, отчаявшийся смутьян был ранен и с горсткой оставшихся бойцов помчался на запад. Нельзя исключать, что бегство было мнимым, потому что в самом скором времени потрепанные остатки некогда могучего отряда во главе с нашим неугомонным героем вернулись ко дворцу, желая все-таки захватить с собой лукавого государя-инока Го-Сиракава и утащить экс-императора с собой. Нам неизвестно, каким какой кодекс воина был тогда в ходу у буйных самураев, но нельзя исключать, что в этом, не дошедшем до наших дней, своде правил было прописано что-то вроде: «В случае, если ваши войска разбиты, жена из рода Фудзивара делает вид, что она с вами не знакома, а перспективы крайне туманны – захватывайте с собой императора. В случае, если означенное действие невозможно – захватывайте бывшего государя. В любой малопонятной ситуации старайтесь захватить в плен хоть какого-то потомка Аматерасу. Положительный пример: Тайра и малолетний император Антоку. Отрицательный пример: Кисо Ёсинака и бывший император Го-Сиракава».

Попытка не удалась, дворец был уже под охраной новоприбывших воинов Ёсицуне, и Кисо бежал из столицы вторично. За ним помчались тринадцать оставшихся бойцов. Те, кто был достаточно удачлив и выжил в кровавой мясорубке, и те, кто был фанатично предан своему командиру-неудачнику. Один из всадников обладал прекрасными, длинными волосами и кожа его была столь белоснежна, что можно было подумать: уж не увязался ли за Кисо какой-то мстительный юрей, восставший из могилы. Между тем Го-Сиракава наконец-то вышел из покоев и приветствовал победителей, объявив их несравненными воинами и поручив охранять столицу и дворец от проделок разбойников. Минамото-но Ёсицуне успел облачиться в красную парчовую накидку и лично явился сообщить, что разбойники уничтожены. На самом деле ученик горных тэнгу немного торопил события. Шайка атамана Ёсинака уходила прочь от столицы, а следом мчались силы порядка, возглавляемые неким Сигэтада. С другой стороны к погоне присоединился другой отряд, который возглавлял некий Утида Иэёси. Видимо, скандальная репутация госпожи Томоэ Годзэн была достаточно велика, потому что и Сигэтада, и Утида выбрали себе целью не главного мятежника и смутьяна (что было бы логично), а его соблазнительную наложницу. Сигэтада попытался ухватить дерзкую бабу за руку и вытащить из седла, но не преуспел. Конь Томоэ рванулся прочь, и в руках Сигэтада остался рукав. Впрочем, возможно речь идет о наплечнике «содэ», для нас это не так уж важно. Следующим докучливым воякой оказался Утида Иэёси – неплохой воин, который был хорош собой, обладатель неробкого нрава. Увы, все эти достоинства оказались малозначимыми при встрече с женщиной, у которой только что испортили гардероб. Как было принято среди воинов той эпохи, Томоэ Годзэн и Утида вступили в поединок один на один. Схватка закончилась печально для мужчины: голова злополучного Утида осталась в руках у госпожи Годзэн, а тело – валяться в поле. Смущенные самураи не решились связываться с воительницей, которая была бледна, черноволоса и заляпана кровью, являя собой практически недостижимый идеал женской красоты.

Томоэ Гозэн, побеждающая Утиду Иэеси. Художник Кацукава Сюней


Добрая и верная кошка, которой посчастливилось изловить и задушить мышь, часто тащит дохлого грызуна к хозяину и хвалится своей добычей. Добрая любовница, которая отрезала голову приставучему мужику, также должна притащить своему любимому свидетельство своей решительности. Томоэ Годзэн поступила именно так, показав себя верной спутницей и верным воином (традиция показывать господину отрубленные головы – древний и уважаемый обычай). «Что с моим Кисо? Мой Кисо захандрил? Не грусти, котик! Посмотри, что тебе принесла твоя кисонька!» Конечно, это наша фантазия, ибо мы точно не знаем, что именно сказала госпожа Годзэн, когда явилась к Ёсинака с окровавленным трофеем. Впрочем, особой радости отрубленная голова не вызвала. Наш герой, конечно, не был великим мудрецом, но и ему было понятно, что игра подходит к своему финалу.

«Иэёси был красив и храбр и вот же сронил свою голову от руки женщины. Так и я! Не знаю и не ведаю я, от чьей руки в конце концов придется принять мне смерть свою!»

Ёсинака не стал тратить время на сентиментальные прощания, а прямо потребовал, чтобы его спутница немедленно покинула своего обреченного командира. Рассуждения Кисо были просты и доходчивы: смерть уже рядом, надо подумать о том, какими будут последние воспоминания о грозном и буйном вояке Кисо Ёсинака? Как можно допустить, чтобы праздные болтуны говорили: «Кисо Ёсинака? Это тот, который до последнего мига своей никчемной жизни таскал за собой наложницу? Каков затейник! Знать бы, на что он надеялся? Овладеть своей бабой на глазах у самураев Ёсицуне или спрятаться от стрел за ее спиной?»


Томоэ Гозэн убивает Утиду Иэёси. Художник Исикава Тоёнобу


Прощание было недолгим. Время истекало, ибо преследователи пришли в себя после гибели командира и устремились следом за беглецами. Ёсинака был непреклонен, а Томоэ Годзэн неожиданно показала, что за внешностью суровой воительницы скрывается чувствительная и нежная душа: она горько расплакалась. Кисо и старший брат Томоэ Канэхира, о котором мы упоминали в начале этого очерка, помчались вперед. Между старыми товарищами произошел разговор, достойный того, чтобы привести здесь хотя бы его часть.

«– Не знаю отчего, но доспехи, тяжесть коих я прежде никогда не замечал, сегодня гнетут мне плечи!

– Господин, вид у вас очень бодрый! – отвечал ему Канэхи-ра. – И конь у вас еще совсем свежий! Почему же вы говорите, что доспехи вам тяжелы? Вам это только кажется, ибо вы пали духом, лишившись войска… Но ведь с вами я, Канэхира, считайте же, что я один равен тысяче! У меня и стрел еще осталось довольно, семь или восемь… Я задержу врагов, а вы скачите к соснам, что виднеются там, вдали, и зовутся Сосновой рощей, Авадзу. Там, среди сосен, вы сможете спокойно кончить счеты с жизнью! – И он погнал вперед своего коня, а навстречу показался отряд противника, пятьдесят сильных, свирепых воинов. – Господин, скачите же в Сосновую рощу! А я, Канэхира, задержу этих недругов! – опять повторил Канэхира, но Ёсинака ответил:

– Мне следовало пасть в бою там, в столице, а я бежал сюда, в эту даль, только затем, чтобы умереть с тобой рядом! Зачем же нам погибать от руки врагов порознь? Лучше умрем здесь оба, друг подле друга! – И он поравнял своего коня с конем Канэхира, намереваясь скакать бок о бок, но Канэхира соскочил на землю и, схватив коня Ёсинака под уздцы, молвил:

– Какой бы славой ни покрыл себя воин в недавнем иль в отдаленном прошлом, вечный позор станет ему уделом, если он умрет недостойной смертью! Господин, вы устали. Ваше войско разбито. Враги оттеснят нас друг от друга, и вы падете от руки ничтожного простого наемника! Разве не обидно, если прославленный Ёсинака из Кисо погибнет от руки какого-то безвестного челядинца? Молю вас, поезжайте же туда, в рощу, и не помышляйте ни о чем прочем!

– Тогда прощай! – сказал Ёсинака и поскакал к Сосновой роще, Авадзу».

Он так и не доскакал до рощи Авадзу. Его лошадь завязла в болотистой почве, Ёсинака обернулся к своим преследователям и был убит стрелой, попавшей прямо в лицо. Канэхира, услышав торжествующие вопли врагов, бросился на меч. История Кисо Ёсинака закончилась.


Томоэ Годзэн в битве. Старинная японская гравюра


Между тем сестренка храброго Канэхира была жива. Томоэ Годзэн уносилась прочь от места последней схватки, кто знает, о чем думала она в этот миг. «Повесть о доме Тайра» уверяет нас, что главным стремлением отважной воительницы было желание показать господину свою свирепую доблесть. Хотя Кисо уже и не мог оценить достоинства своей наложницы, та, не сомневаясь, ввязалась в схватку с небольшим отрядом самураев Ёсицуне, которые прибыли, так сказать, к шапочному разбору. Возглавлял их некий Моросигэ Онда, славный своей удалью и силой. Госпожа Томоэ Годзэн, как и в прошлый раз, схлестнулась с командиром, и господин Моросигэ узнал, что нет ничего страшнее разгневанной женщины, которая лишилась своего спутника. Томоэ вытащила силача из седла и тут же отделила его голову от туловища. Никто из отряда не пожелал испытать свою удачу в рукопашной схватке с рассерженной дамой. Поскольку Томоэ лишилась любимого человека, с которым можно было бы насладиться видом отрубленных голов, она просто-напросто выкинула ненужный трофей и умчалась прочь. Ошеломленные самураи то ли не захотели гоняться за сердитой красавицей, то ли просто решили не рисковать своими самурайским жизнями. Война с Ёсинака была закончена, пришло время вкусить плоды победы.

На этом наш рассказ можно считать законченным. У наших героев не получилось жить долго и счастливо и умереть в один день. Но, справедливости ради, надо сказать, что героям той неспокойной эпохи вообще редко доставалась долгая и счастливая жизнь. Тот же Минамото-но Ёсицуне, победивший Кисо, ненадолго пережил своего противника и отправился следом, погубленный своим коварным родственником Ёритомо. Тайра, Минамото, монахи, самураи сгорали в огне времени, как соломинки в буйном пожаре. Пожалуй, из персонажей этой истории наиболее долгая жизнь досталась хитроумному и осторожному государю-иноку Го-Сиракава. Правда, судить о том, насколько был счастлив этот лукавый человек, решительно невозможно. Голова Ёсинака отправилась в Камакура, где по этому поводу был устроен торжественный ритуал куби дзиккэн (торжественный осмотр головы вражеского полководца). Что касается Томоэ Годзэн, то существует версия, согласно которой храбрая красавица вернулась назад, напала на отряд самураев, завладевших головой ее возлюбленного. Частью перебив, частью рассеяв врагов, госпожа Годзэн подхватила голову и помчалась к морю. Достигнув берега, она поспешила в морскую пучину и утопилась. Сложно судить о достоверности легендарных похождений суровой наложницы Кисо, но эта история кажется совершенно невероятной, а сама Томоэ приобретает черты супергероя, который легко расправляется с любым количеством врагов.

«Нихон Гайси» более прозаична. Томоэ Годзэн оставила оружие и доспехи, ибо ее война закончилась. По дороге ей встретился некий приближенный покойного Ёсинака, который еще не знал о гибели своего командира. Вместе они пролили слезы о судьбе возмутителя спокойствия, и каждый пошел своей дорогой. Дорога, которая была суждена Томоэ, оказалась довольно длинной, но места для схваток и кровопролития там уже не было: она постриглась в монахини и прожила долгую жизнь в захолустном селении Томомацу. В те девяносто лет, которые были ей отпущены, наверняка нашлось время и для воспоминаний о былых ратных и любовных утехах, и для молитв о благополучной посмертной судьбе Кисо Ёсинака.


Образ Томоэ Годзэн на Дзидай Мацури


В наше время, как говорилось выше, желающие могут полюбоваться исторической реконструкцией на фестивале Дзидай Мацури. Для знатоков и любителей театра Но Томоэ Годзэн появляется в виде озлобленного духа в пьесе «Томоэ». Раздражение неспокойного юрей вполне понятно: она страстно хотела умереть рядом со своим господином, а вместо этого мучилась на земле долгие десятилетия. Те, кто предпочитает театр Кабуки, смотрят веселую постановку «Онна сибараку». Томоэ благодарит зрителей, которые нашли время заглянуть в театр. Выясняется, что хрупкая девушка так устала, что не может утащить со сцены свой меч, что в случае с Томоэ Годзэн выглядит довольно комично. Другой участник представления дает наставления, как правильно ухватить меч и как правильно удалиться со сцены. Ох уж эти бестолковые барышни!


Памятник Минамото-но Ёсинака и Томоэ Годзэн в Хиёси, округ Кисо, префектура Нагано


Ну а для тех, кому и этого мало, существует «Fate. Grand Order» – японская игра для мобильных устройств, где вы можете выбрать Томоэ Годзэн как одного из персонажей. Выглядит воительница довольно необычно: это кавайная блондинка с красными глазами и симпатичными рогами. Но если оставить в стороне все эти странности, то желающие посетить музей Кисо в Токуондзи, не пройдут мимо скульптурной пары. Ёсинака расположился на стульчике, он сосредоточен и как будто чего-то ждет. Томоэ Годзэн стоит рядом, держа в руках нагинату, от которой ей уже никуда не деться. Если долго смотреть в лицо воительницы, то может показаться, что в уголках губ госпожи Годзэн спряталась неприметная улыбка. В конце концов, наши герои оказались вместе уже навсегда.

Минамото-но Ёсицуне, Сато Годзэн и Сидзука Годзэн

Эй, эй! Любезные мои ротозеи и зеваки, любители романтических историй и небывалых событий, не проходите мимо! Да что там! Все, кто слышит старого болтуна, спешите приблизиться и насладиться трогательным повествованием о любви, которая не разбирает ни достойных, ни недостойных и одинаково поражает сердца и утонченной аристократки, и отважного вояки, и соблазнительной танцовщицы. Те, кто решится бросить в мою миску звонкие монеты, услышат небывалое! Я отдерну завесу времени, и былая эпоха, когда Тайра и Минамото рубили друг друга без всякой жалости, предстанет перед вами, как живая. Красавица Сато Годзэн – образец утонченности и красавица Сидзука Годзэн – само совершенство отдали свои сердца…

Погодите! Куда же вы? Стойте, стойте! Что значит: «старый болтун повторяется»? Что значит: «Мы это уже слышали»? Даю слово, что не слышали! Вы все напутали, мои любезные, но невнимательные слушатели. Вы слышали историю о Томоэ Годзэн. Да, вы правы, это та же самая эпоха, славная война Гэмпей, но уверяю вас, что совпадение имени совершенно случайно. Вспомните, я же говорил, что Годзэн – это и не имя вовсе, а обращение к даме. Та госпожа Годзэн знала толк в отрубании голов и была хороша собой, никто не спорит, но наши сегодняшние героини ничуть не хуже ее, хотя им бы и в голову не пришло рубиться насмерть с каким-нибудь самураем.

Рассаживайтесь поудобнее, слушайте и вспоминайте. Когда я рассказывал вам трогательную историю любви Кисо Ёсинака и Томоэ Годзэн, я упомянул, что дерзкий смутьян Кисо был непобедим, пока против него не выступил его дальний родич Минамото-но Ёсицуне. Этот славный воин сокрушил Кисо, и тот бежал прочь, устремляясь к своей гибели. Знайте же, что этот разрушитель чужого счастья сам не избежал любовных сетей! До сих пор не прекращаются споры, сколько же женщин потеряли покой, увидев несравненного Ёсицуне. Но две достойные красавицы вошли в историю, как верные спутницы нашего героя, сомневаться здесь не в чем. Да начнется повествование о великом воине прошлого Минамото-но Ёсицуне и женщинах, любивших его всем сердцем.

Всякий, кто захочет обратиться к этой истории, минуя повествование старого балагура, обязательно наткнется на словосочетание «барышня и хулиган». Название фильма, в котором когда-то блеснул Владимир Маяковский, пришлось по вкусу всем любителям героического Ёсицуне. Там, где речь заходит о боевом мастерстве нашего героя, обязательно вспомнят небезызвестных тэнгу, которые обучили бедового юношу всевозможным приемам и, самое главное, невероятным прыжкам, подобным полету. Если вам попадется на глаза фильм или аниме на средневековую тему, где кто-то проносится над головами врагов, как птица, не сомневайтесь, это Минамото-но Ёсицуне, а на экране вам показывают войну Гэмпей.

Но настоящий воин славен не только на поле боя, но и в делах сердечных. И вот тут-то слияние противоположностей выглядит особенно соблазнительно. Грубоватый, но при этом невероятно обаятельный воин, который не знает слов любви. Изящная красавица эпохи Хэйан, как будто лишенная грубой плоти и вся состоящая из шороха шелковых кимоно, звуков цитры-кото и тончайшей поэзии. Что общего между ними? Да, вообще-то, ничего. Но в этом-то и вся соль! Именно поэтому бесчисленные любовные романы в мягких обложках, украшающие пристанционные киоски, демонстрируют нам бесчисленных графинь, принцесс, а порой и бизнес-вумен, которых сжимает в объятиях небритый викинг, пират, а порой и байкер в татуировках. Короче говоря, людям это нравится.


Статуя Минамото-но Ёсицуне у Дан-но-ура


Но наша история – не любовный роман-покет, она случилась на самом деле. Как и любая другая романтическая история, дошедшая до нас из тьмы времен, эта не лишена обычного средневекового недостатка. Мы неплохо представляем себе героя, но катастрофически мало знаем о героине. Увы, преступное пренебрежение женщиной – общий бич всех средневековых источников. К нашему рассказу это не имеет особого отношения, но как пример вполне сгодится. Знаменитая Анна – королева Франции, та самая дочь Ярослава Мудрого, которая поражала всех своих подданных грамотностью и, вы не поверите, мудростью, на страницах наших летописей попросту не появляется. По большому счету она неинтересна летописцу. А ведь мы говорим о дочке киевского князя и супруге короля Франции…

Впрочем, мы отвлеклись. История непревзойденного воина и победителя в делах сердечных Минамото-но Ёсицуне могла оборваться в самом начале, как стебелек травы, срезанный лезвием. Как ни странно, спасение к нашему герою пришло благодаря все той же науке страсти нежной.

Его батюшка Минамото-но Ёситомо принял участие в очередной смуте, вошедшей в историю под названием «Хэйдзи». Мы еще раз обращаем внимание, что вполне сознательно уходим от подробного описания японских средневековых интриг, коалиций, измен и прочих приятных развлечений для людей благородных. Там, где путь героев будет не вполне понятен без исторического фона – мы стараемся набросать общую картину. Но расширение истории втрое, вчетверо и более, и все только ради того, чтобы продемонстрировать знание реалий поздней Хэйан – это было бы лишним. Вернемся к нашему рассказу. Попытку Ёситомо нельзя назвать совершенно безумной – опыт участия в смутах у него был. Но японский средневековый мятеж – это очень деликатная материя, где наличие опыта совершенно не гарантирует успеха. Ёситомо был убит, а его младшие сыновья – Омовака, Отовака и Усивака (это и есть наш будущий герой!) остались с матерью. Их матушка – госпожа Токива была прекраснейшей женщиной, единственной из тысячи специально отобранных красавиц, которую государыня Кудзё признала несравненной во всех отношениях. Победителем в смуте Хэйдзи оказался глава клана Тайра – Киемори. Страшный диктатор и безжалостный человек этот был столь страшен, что взглядом мог развеять зловредного юрей. Говорят, что охотники в диких восточных лесах, углубляясь в заросли, зычно кричали: «Господин Киемори приближается со своей свитой!» Дикие олени, кабаны и прочая живность падали замертво прямо на месте.

Грозный диктатор поначалу распорядился зарезать сыновей злополучного мятежника, и это было вполне в духе обычаев того времени – кто же будет ждать, пока мстительный волчонок станет волком? Но тут прелесть бесподобной Токива-сан, чья красота ничуть не потускнела после многочисленных родов, пошатнула кровавую решимость Тайра. Свирепый, как демон, Киемори хотел сжечь греховную красавицу живьем, но увидев вблизи, решил отложить это на потом. Как говорится, сжечь греховную красавицу никогда не поздно. Им овладели любовные желания, и именно этот досадный сбой в правилах поведения злого властелина дал нашему герою шанс выжить. Писать женщине любовные письма, просить о взаимности, а потом заколоть ее детей можно, но, вообще-то, это не хорошо, даже для кровавого диктатора. Так пылкая страсть спасла Минамото-но Ёсицуне, а тогда просто маленького Усивака.

В семь лет мальчика отправили в храм Курама, где ему предстояло постигнуть закон Будды. В чтении и понимании священных сутр ему не было равного, и высокомудрые монахи вполне серьезно говорили, что перед ними растет будущий глава храма Курама. Если бы жизнь развертывалась так, как планировали святые отцы, то Усивака несомненно стал бы монахом и наверняка прожил бы долгую жизнь, не изведав ни звона клинков, ни женских объятий. Впрочем, по поводу последнего мы не можем быть совершенно уверены: образ хитрого настоятеля храма, бегающего за женщинами – не такая уж и редкость.

В пятнадцать лет наш герой совершенно переменился. На самом деле нет ничего удивительного, что энергичный юноша, от которого никто и не скрывал его происхождения, устремился помыслами «От келий душных и молитв. / В тот чудный мир тревог и битв, / Где в тучах прячутся скалы. / Где люди вольны, как орлы». Наука не даст соврать: все пятнадцатилетние юноши более-менее похожи друг на друга в плане совершаемых сумасбродств или готовности к этим самым сумасбродствам. «Сказание о Ёсицуне» сваливает вину за это преображение на некоего монаха Сёсимбо. Этот самый Сёсимбо прежде был человеком отчаянным, сыном молочного брата Ёситомо и, даже обрив голову, мечтал о мятежах, схватках и буйстве. Увы, не нашлось рядом с братом Сёсимбо зоркого настоятеля, способного смирить его постом, молитвой и заключением в узилище!

Сёсимбо проник к юноше и смутил его дух россказнями о битвах, необходимости схватиться с Тайра во имя былой славы и прочих неблагоразумных вещах. Наболтав всякого, Сёсимбо скрылся прочь, а наш герой стал упражняться в воинских искусствах, совершенно забросив сутры. Неподалеку находилось заброшенное святилище божества Кибунэ. Суеверные крестьяне рассказывали, что прежде святое место облюбовала банда тэнгу. Всякий сомневающийся мог услышать по ночам свирепые вопли длинноносых ёкай и убедиться, что это чистая правда. Ведь каждой деревенщине точно известно, как именно вопит пресловутый тэнгу! Кто надрывался возле святилища Кибунэ по вечерам, точно не скажет ни один мудрец, но достоверно то, что Усивака зачастил в это место, где принялся упражняться в ловкости приемов и силе ударов.

Те, кто знаком с историей злополучного царевича Дмитрия, знают, что последний сын Ивана Грозного порой развлекался довольно необычным образом. Зимой для мальчика лепились снежные болваны, между которыми Дмитрий и прохаживался, помахивая игрушечной сабелькой. Снежные фигуры нарекались именами бояр-недругов, и снежные головы летели на землю под ударами клинка. Наш герой занимал себя подобным образом. Развесив в окрестностях Кибунэ деревянные шары для игры в гиттё (смесь крокета и хоккея), Усивака нарек их именами Тайра-но Киемори, его приближенных и колотил без устали. Невозможно точно описать все подробности боевых упражнений храброго мальчишки, но в неофициальной истории прочно укрепилось мнение, что тут не обошлось без тэнгу. Дескать, сын славного Минамото-но Ёситомо чем-то приглянулся буйным ёкай, и те взялись за его обучение, превратив юнца в непобедимого воителя. Впрочем, существует версия, объясняющая несравненное воинское искусство нашего героя знакомством с сокровенным воинским наставлением, о чем речь еще впереди.

Настоятель заметил недоброе и решил, что самым правильным было бы схватить неспокойного юношу, обрить ему голову и приобщить к служению Будде. Увы, решить оказалось легче, чем сделать! Наш герой выхватил клинок и посулил каждому непрошеному цирюльнику несколько лишних отверстий в животе. Храбрецов не нашлось, и Усивака покинул гостеприимную обитель, сменив имя (дело в биографии японца более чем обычное) на Сяно-О.

Надо сказать, что определение нашего героя как «хулигана» не так уж далеко от истины. Пикантность истории состояла в том, что новоявленный Сяно-О был невероятно прелестен. Рассказы о соблазнительном изяществе наследника Ёситомо распространились от Курама до Нары и горы Хиэй. Соразмерность и изящество сложения, приятность в движениях и разговорах, белоснежная кожа и вычерненные зубы (высший шик для модников и модниц) – все это порождало мысли, далекие от монашеского благочестия. И если в Курамо были непутевые братья, испытывающие противоестественную страсть при виде хорошенького мальчика, то они, несомненно, потеряли покой. Голову наш герой покрывал драгоценным шелком, следуя моде скорее женской, чем мужской. И те, кто видел прелесть Сяно-О, говорили, что изящество юноши вполне можно сравнить с совершенством знаменитых куртизанок прошлого.

1.Хакама – традиционные японские длинные широкие штаны в складку.

Bepul matn qismi tugad.