Kitobni o'qish: «Невыносимый мусор. Записки военкора мусорной войны»

Редактор Е. Иванкевич

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Л. Разживайкина

Корректоры Е. Аксёнова, Е. Чудинова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Иллюстрация на обложке www.gettyimages.com

© ИП Соколов Д.В., 2021

© ООО «Альпина Паблишер», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Предисловие дотошного автора

Меня зовут Аня, и я написала книгу о мусоре. Когда-то я окончила физико-математический класс в Воронеже, чтобы переехать в Москву учиться на журфаке МГИМО. И пока мои бывшие одноклассники проектируют ракетные двигатели и подсчитывают экономическую эффективность аглококсодоменного производства, я пишу репортажи про сирийских беженцев, русских в Аргентине и ярославских ученых, изучающих рачка Polyphemus pediculus. В общем, про то, что нахожу истинно интересным. Пристрастие к странным историям когда-то связало меня с моим жизнерадостным редактором. Он настаивает, что в книгах, в отличие от репортажей, обезличенный текст вас не зацепит. Так что вот вам моя личная история взаимоотношений с мусором.

Я всегда была достаточно воспитанной девочкой, чтобы донести банановую кожуру до урны, собрать косточки после пикника и не бросать конфетные фантики на асфальт. Спустя каких-то 25 лет этого стало недостаточно, чтобы считать себя приличным человеком. Неприятный факт для невротика большого города.

В моем детстве весь хлам навсегда исчезал из жизни в темноте мусоропровода. Это было так же безобидно и естественно, как «Спокойной ночи, малыши!» в 20:45 на канале «ОРТ». Я сдавала бутылки в киоски «Прием тары». Но не ради спасения души и планеты, а за три рубля на мороженое «Бодрая корова». Моя мама стирала и сушила полиэтиленовые мешочки из экономии. И сколько я себя помню, любой дачный мусор отправлялся на тележке в овраг. Глубокий овраг над тихой речкой был заполнен старыми сапогами, обломками мебели и коробками от «Доширака». Мусор исчезал из поля зрения, значит его больше не было. Так мы жили.

А потом я вдруг обнаружила себя на войне. Сначала громыхало где-то вдалеке: мусорные острова в океане, раненные пластиком белые медведи, умерший от голода кит, в желудке которого нашли кучу пластиковых пакетов, гигантская свалка Пуэнте-Хиллз. Но граница фронта постепенно приближалась. Во время мусорных протестов в Волоколамске разгневанные жители обещали гладкому чиновнику за его бездействие и пустословие засунуть ему в задницу его же собственные очки. Потому что подмосковные свалки давно себя исчерпали и отравляют людей. Возле любого такого полигона стремительно дешевеют дома и квартиры – владелица дачи под Коломной, расположенной неподалеку от полигона Воловичи, протестуя против маргинализации поселка, вышла на дорогу к свалке с плакатом: «Вы отбираете у нас нашу Родину!»

Я поняла, что мусорная война может войти в каждый дом. Уже вошла. Экологи объявили неразборчивый мусоропровод символом порока. Мои пластиковые пакеты под раковиной – орудием убийства редких морских черепашек с грустными глазами. И вот уже любимая подруга тащит меня через весь город на ярмарку модников, чтобы сдать стеклянные бутылки неким проверенным активистам. Утром в воскресенье. И даже не за «Бодрую корову», а просто за идею.

При каждом шаге тяжеленная сумка больно бьет по коленке. Я пытаюсь смириться – все-таки вино и боржоми мы пили вместе, но знаете что… Я никому не сделала ничего плохого. Даже врагам не желала зла и несчастий. А меня призывают на странную войну с мусором, где разобраться в происходящем не легче, чем сидя в окопе под Камбре. И почему сознательность в обращении с отходами требует от меня таких грандиозных усилий? Кого сделает счастливым наша пустая бутылка Pinot Grigio? Какой смысл возить свой мусор за тридевять земель, если мой сосед швыряет пивные жестянки прямо из окна? Откуда, в конце концов, моей подруге знать, что мы еще не проиграли эту войну?

Моя подруга – мусорный оптимист. Она научилась сортировать отходы так, чтобы ведра не занимали половину квартиры. Ей осталось только решить, как изжить органику. «Если я буду закапывать ее возле дома, меня убьют собачники, а если возить в электричке на дачу – пассажиры», – рассуждает она, но не теряет присутствия духа и присматривает в магазинах измельчитель пищевых отходов. Она победила мусор в своей квартире и верит, что человечество победит его в масштабах планеты. Моя подруга – честный солдат мусорного фронта, начавший борьбу с собственного ведра. А кто я? Дезертир, партизан или пособник врага?

Однажды погрузившись в контекст, я больше не могу игнорировать тот факт, что мы находимся с мусором в состоянии позиционной войны. Нет никакой синей таблетки из «Матрицы», чтобы забыть: каждый год мы смываем в унитаз в виде туалетной бумаги больше 10 000 га российских лесов. Но, подождите, кто все это посчитал и проверил? Откуда такая круглая цифра? Во мне постоянно борются виноватый потребитель и раздраженный скептик. Я швыряю в бак пакет своих несортированных отходов и съеживаюсь от укола совести. Я утешаю себя: «Ну, вроде как пока мусоровозы все сгружают в общую кучу, разве нет?» Я выкидываю пакет из крафтовой бумаги в городскую урну и чувствую себя предателем важных ценностей – этот пакет можно переработать и я могла бы поспособствовать этому, выбросив его в специальный контейнер. Но где тот контейнер, на какой улице нашего города?

Я заказываю доставку еды, пока пишу этот текст, у меня нет времени выйти из офиса – сметана к борщу приезжает в пластиковой баночке, завернутой в отдельный бумажный пакетик.

Я захожу в любой магазин, и мои потребитель и скептик рыдают, обнявшись. Мандарины на подложке в полиэтиленовой обертке. Обойдемся сегодня без мандаринов. Футболка из переработанного хлопка. Но ведь хлопок невыгодно перерабатывать при стандартных объемах производства одежды для масс-маркета… Мой невроз теперь всегда со мной.

Растерянность и тревожность привели меня к постыдным полумерам. Мусор, которому я интуитивно даю шанс на новую жизнь, просто разбросан по всем поверхностям моей кухни. Каждый день я смотрю на пластиковую подложку для печенья с отчаянием человека, привыкшего к компромиссу, – в конце концов, я и в спортзал по своему годовому абонементу ни разу не сходила. Когда-нибудь, однажды, я что-то предприму. Но если отложенный эффект от спортзала я могу себе простить, хотя бы потому, что не ем торты по ночам, то с мусором самоутешение не прокатит. Если я не начну с ним правильно обращаться, я либо не смогу выбраться из заваленной хламом квартиры, либо к своему 30-летию отравлю планету как минимум 780 пачками из-под бананового сока «ФрутоНяня».

Пока моим главным личным итогом борьбы с мусором стала ссора с бабушкой. Я не разрешила ей отнести в дачный овраг драную куртку. Мол, заберу в город, сдам в переработку. Думаю, в тот момент бабушка решила, что я либо тронулась умом, либо издеваюсь. С тем же успехом я могла ей предложить перегладить мешки из-под картошки. Для бабушки если мусор в овраге, значит, его больше нет. Но я-то уже на войне, я знаю, что на самом деле мусор никуда не делся и наступает по всем фронтам. Это осознание действительно может свести с ума. Он не в овраге, а в окопе. И он – есть.

На очередном пике моего экологического отчаяния мой жизнерадостный редактор внезапно предложил написать мне про мусор книгу. Он тоже из мусорных оптимистов, хотя, кажется, ничего не сортирует. И тут я наконец определилась со своей ролью. Я решила стать военкором мусорной войны. Чем заняты генералы нашей армии? Есть ли у человечества объединенные войска? Какое оружие в борьбе с мусором самое эффективное? Каковы успехи партизанского движения? Способен ли мировой капитализм заработать на уничтожении врага? Конечно, я не смогу охватить поле боя целиком. Это физически невозможно. Но, может быть, собранная хроника боевых действий поможет ответить на главный вопрос: есть ли смысл вступать в эту войну каждому из нас?

Потому что у каждого из нас есть мусорное ведро. И каждый раз, набивая его под завязку остатками еды, пластиковыми пакетами, жестяными банками и использованными батарейками, а потом аккуратно помещая эту мешанину в еще один пакет, самый объемный и удобный, – все для нашего комфорта, чтобы не соприкасаться с неприкасаемым, – мы создаем небольшую компактную мусорную бомбу и посылаем ее в будущее. Недалекое.

Анна Титова

Предисловие жизнерадостного редактора

Когда я был маленьким, у меня не было бабушки, которая выбрасывала мусор в овраг рядом с дачей. Может быть, потому что в 1980-е еще мало у кого были дачи, но отчасти и в силу весьма распространенного в позднем СССР мусорного педантизма. Слова «донеси фантик до урны» я впервые услышал от родителей чуть позже фразы «ложечку за маму». Так что сначала фантики, потом обертки от мороженого, а затем и мои первые окурки летели в урны исправно.

Я родился в 1970-е, когда для того, чтобы не мусорить, было достаточно просто не мусорить. Самые мои большие детские прегрешения против экологии – это разбитые из любопытства ртутные градусники и сожженные ради красивых огненных капель детские пластмассовые лопатки. Больше возможностей для зеленого криминала у нас еще просто не было.

Тем больнее всем нам стало потом, когда случилось всеобщее экологическое грехопадение. Урна перестала быть индульгенцией. Донесенное до помойки ведро больше ничего не гарантировало. Твой персональный мусор теперь, при новом устройстве страны и планеты, если и не мозолит глаза добропорядочным обывателям, то уж точно смердит где-нибудь на свалке и приближает мир к катастрофе.

И если нашего дотошного автора это щемящее чувство вины привело к непреодолимому желанию написать книгу, то у Лаборатории «Однажды» возникло столь непреодолимое желание создать условия для того, чтобы такую книгу можно было написать. Ведь это минимум год кропотливой, тяжелой работы, множество командировок и не самый большой издательский гонорар, который едва ли окупит все трудозатраты.

О том, как мы искали деньги на эту книгу, можно было бы написать отдельную книгу. Неприятным сюрпризом оказалось то, что от этой идеи поголовно отказывались сами игроки мусорного рынка. Еще бо́льшей неожиданностью стало одно небольшое, но очень ободряющее пожертвование. Половину денег на книгу дал один предприниматель, бесконечно далекий от самой мусорной отрасли. При этом главным его условием было нигде не упоминать его имени и окончательный текст ни в коем случае ему не показывать. Очень необычный инвестор, выражаем ему искреннюю благодарность.

Но нужной суммы по-прежнему не было. И тогда мы решили, что мироздание как бы мягко нам намекает: «Чуваки, а вы не обнаглели? Хотите и рыбку съесть и на велосипеде покататься? Почему вы решили, что за ваш жест доброй воли должен платить кто-то, кроме вас самих? Тем более что мирозданию доподлинно известно – деньги у вас есть, вы же коммерческое предприятие как-никак. Так что давайте определяйтесь».

Мы определились. Мы вложили в проект собственные деньги, но зато проект получился по-настоящему независимым. Пожалуй, это первая в России попытка погрузиться в тему мусорной индустрии на максимальную глубину и с маниакальной честностью. Без зеленых соплей, с одной стороны, и убаюкивающих иллюзий – с другой.

Но оказалось, что независимость в данном случае – не только роскошь, но и тяжкое бремя. Слишком много в теме мусора отпечатков пальцев многочисленных идеологов – как ангажированных, так и абсолютно искренних, с их единственно верным видением проблемы. Больно было смотреть, как наш дотошный автор выбивается из сил, пытаясь докопаться до сути, найти ее среди многочисленных мнений, фактов, статистических данных и их интерпретаций. Так что за легкостью, с какой читается эта книга, стоит титанический труд и миллиарды нервных клеток.

И вот что еще. Я много лет сплавляюсь по рекам. В хорошей компании, без особого экстрима – просто общение с природой. На протяжении всех нулевых и начала десятых эту невинную радость нам очень омрачали горы мусора, которыми изобиловали берега даже самых заповедных валдайских рек. Но в последние несколько лет, когда мы уже работали над этой книгой, что-то пошло не так. Мусора стало гораздо меньше, а местами он и вовсе исчез. Что происходит? Мироздание что-то нашептывает не только нам?

Или я просто слишком жизнерадостный редактор?

Приятного чтения.

Дмитрий Соколов-Митрич,

генеральный продюсер Лаборатории «Однажды»

Часть I
Свалка

Разведданные
Глава 1, в которой мы знакомимся с врагом, а также разбираемся с первой свалкой, попавшейся нам на пути, – свалкой фактов, фактоидов и домыслов о мусоре

Что мы всегда знали о мусоре наверняка? Он бесполезен, уродлив и, как правило, вонюч. Видимо, поэтому мы и проворонили его возвышение, как Гэндальф – возвращение Саурона. Люди веками считали, что мусор растворяется в небытие, стоит лишь вышвырнуть его за пределы дома, а тот в это время не спеша собирал войско. Пока прогресс и капитализм порождали все новые товары из новых материалов, хлам окончательно взял человечество в кольцо. Наша легкомысленная брезгливость послужила отходам идеальным средством маскировки. В итоге о враге у ворот мы знаем удивительно мало. Человек всегда находил занятия увлекательнее копания в мусорных баках. Он смешивал овощи в оливье, сочинял симфонии, строил ракеты и синтезировал пластик, не замечая, как его помойная куча превращается в серьезную проблему. Над которой мы теперь разводим руками в недоумении.

Бо́льшая часть того, что я знаю про мусор как обыватель, – это не факты, а фактоиды. Куски информации, выдающие себя за истину. Например: «Ученые нашли ген рака легких». Фактоиды возникают ради яркого и понятного заголовка СМИ, по прихоти пиарщиков или из-за манипуляций политиков. А мы пугаем ими друг друга в курилках и ресторанах, когда больше не о чем поболтать. Философ Тимоти Мортон пишет о них так: «Фактоид – это факт, о котором нам что-то известно, то есть мы знаем, что он был определенным образом покрашен и надушен, что он должен выглядеть и крякать, как факт. ‹…› Кажется, что он нам кричит: “Смотри, я факт. Ты меня игнорировать не можешь. Я взял и свалился тебе на голову”»¹. При этом фактоиды необязательно врут. Чаще всего они просто летают сами по себе, оторвавшись от контекста, как листья от дерева.

Особые приметы противника

Редкое зеленое СМИ не подсовывало своим читателям тревожный заголовок о сроках разложения пластика. Например, такой: «Пластиковый пакет пролежит на свалке 500 лет». Или такой: «Если бы Шекспир ходил в Starbucks, его стаканчик из-под латте был бы все еще с нами». Кто-то почему-то отпускает пластику 450 земных лет, кто-то – для пущего ужаса или из осторожности – обещает целую 1000. В реальности никто не знает, сколько на самом деле разлагается пластик. Массовое производство товаров широкого потребления из пластмасс началось в 1957 г., так что человек, который в естественной среде увидит саморазложившийся пакет, родится еще не скоро. Попытаться выяснить, за сколько лет этот материал полностью распадется, можно с помощью экспериментов с ультрафиолетовым излучением: под его воздействием полимерные цепи полиэтилена постепенно становятся хрупкими. Ученые из Океанографического института Вудс-Хоул смогли разложить полистирол в лабораторных условиях и подсчитали, что в природных условиях срок деградации этого вида пластика должен составлять не более 300 лет². Но доподлинно установить, сколько лет солнцу предстоит освещать свалку в Мытищах, чтобы уничтожить пакет из «Ашана», пока невозможно.

С материалами, которые нам давно и хорошо знакомы, ситуация не проще. Сроки разложения газетного листа, стеклянной бутылки, резинового мяча и ярких брошюр экоактивистов тоже по большей части условность. Скорость разложения только частично зависит от материала и очень сильно – от условий его утилизации в потоке отходов. Например, бумажные изделия из натурального древесного волокна могут очень быстро разлагаться в компосте при высоких температурах и с доступом большого количества кислорода – или сохраняться почти неизменными в течение десятилетий, если их спрессовать на свалке в анаэробных условиях. Известны случаи, когда на полигонах, где отходы прессовали и запечатывали, находили газеты 30-летней давности, которые все еще можно было прочитать.

Исследователи с уверенностью могут сказать, что органика разлагается быстрее стекла, металла, бумаги и пластика, но в каждом конкретном случае сроки будут очень разными в зависимости от температуры, давления, доступа кислорода, уровня содержания воды и даже формы предмета. Существует много исследований, посвященных процессу разложения разных материалов на свалках, но все они рассматривают конкретные частные случаи.

Численность и дислокация противника

Война с мусором – типичная wicked problem («злая проблема»). Теоретики дизайна Хорст Риттель и Мелвин Веббер еще в 1973 г. придумали этот термин для обозначения сложных социальных задач. Самые яркие примеры злых проблем – изменение климата, эпидемия СПИДа, международный наркотрафик и ядерное оружие. Они не имеют простого и очевидного решения. Возможно, они нерешаемы в принципе. Выяснить это трудно, поскольку информации о проблеме всегда недостаточно, а влияющие на нее факторы неочевидны, противоречивы и изменчивы. Мусорный кризис, как и проблему наркотрафика, не разрешить волевым или интеллектуальным усилием одной страны или организации. Можно предположить, что реальных данных о количестве и перемещении мусора у нас не намного больше, чем сведений о маршрутах транспортировки кокаина и героина. Правда, наркотики производят конкретные преступники, а мусор – все население планеты. В том числе и те, кто пытается с ним бороться.

Можно ли посчитать, сколько отходов создало человечество, допустим, за последний год? Казалось бы, ничего сложного: нужно просто сложить официальные данные всех стран. Но не тут-то было. Многие такую статистику не ведут. А те, что ведут, делают это каждая по-своему. Никаких общемировых стандартов на этот счет еще не придумали. Возможно, нам удастся посчитать, сколько мусора в ХХI в. производит хотя бы чтущий правила и регламенты Европейский союз? По данным Евростата за 2014 г., средний датчанин создал за год 758 кг так называемых твердых бытовых отходов (ТБО), а средний швед – 438³. «Откуда такая разница в двух соседних странах, с похожими экономическими и демографическими показателями?» – задают вопрос авторы доклада Европейской экономической комиссии (ЕЭК) ООН «Проблемы статистики отходов и принимаемые меры». И сами на него отвечают: все дело в определении ТБО. В Дании оно шире, чем в Швеции. Данные по мусору сложно сравнивать и интерпретировать из-за разницы в терминах и методах подсчета в разных странах. Но это еще полбеды. В ЕС, как и во всем мире, полным-полно трудностей с мусорной статистикой. Евростат отмечает, что в некоторых странах Евросоюза в статистической картине не совпадает даже количество произведенных и обработанных отходов. В Чехии отчетность по бытовым отходам одновременно публикуют Министерство окружающей среды и Чешское статистическое управление, при этом их данные отличаются на 65 %⁴.

Единственные цифры, на которые можно прочно опереться, – объемы производства и продаж товаров. Именно эти показатели и лежат в основе мусорной статистики. Но их все равно недостаточно. Например, в IV квартале 2018 г. компания Apple продала по всему миру 46,89 млн айфонов⁵. Кто-то будет пользоваться своим смартфоном несколько лет, кто-то свой вдребезги разобьет на второй день и вышвырнет в урну, кто-то через год продаст его на Avito, кто-то однажды честно сдаст этот электронный мусор в переработку, а кто-то будет хранить на чердаке своей дачи до рождения правнуков. Когда и как именно эти 46,89 млн айфонов попадут в мусорный поток, выяснить невозможно. Вроде бы мы знаем их точное число. Но не знаем, когда, а главное, где они окажутся после «смерти».

Официальная статистика никогда не отражает мусорную реальность во всем ее многообразии. Она часто не учитывает импорт и экспорт мусора. И практически никогда не сообщает данные о нелегальных свалках, незаконном трафике и теневой торговле отходами. Потому что этих данных нет.

Приблизительные расчеты масштаба образования отходов существуют, они опираются на данные об объеме производства и продаж и, например, срок службы товаров. Тем не менее государственная статистика Нидерландов ничего не знает о судьбе примерно половины электронного мусора страны. Никто не скажет вам, что случилось с огромным количеством когда-то купленных фотоаппаратов, телевизоров, будильников и телефонов. Может быть, голландцы выкинули их вместе с картофельными очистками. Может быть, засунули в гаражи. Наверняка какая-то часть игровых приставок и старых миксеров нелегально уплыла в Гану или Танзанию. Голландцы этого не знают, и не знает никто. Эксперты ЕЭК ООН – если и доверять каким-то цифрам, то, пожалуй, этим – предполагают, что в некоторых странах официальная статистика может не учитывать до 50 % производимого мусора⁶. А «неформальное управление отходами» предположительно обеспечивает до 40 % всего сырья для вторичной переработки. Те же эксперты отмечают, что в Евросоюзе только 35 % вышедшей из употребления электроники установленным порядком попадает в руки легальных переработчиков. Иными словами, во многих странах существуют скрытые от глаз обывателей и чиновников потоки отходов.

В 2015 г. журналист Сальваторе Миньери в буквальном и переносном смысле раскопал к северу от Неаполя самую большую нелегальную свалку континента размером 30 футбольных полей⁷. 2 млн куб. м опасных отходов, скопившихся за десятилетия преступной деятельности каморры. Итальянская экологическая ассоциация Legambiente позже сообщила: с 1992 г. мафия закопала недалеко от коммуны Кальви-Ризорта 10 млрд т токсичного мусора⁸. Только в 2013 г. заработки каморры на экологических преступлениях составили порядка 17 млрд евро. Пожалуй, это самая громкая новость о теневых свалках в ЕС за последние годы. Но далеко не единственная. Нелегальные мусорщики интересуют Интерпол не меньше, чем наркоторговцы. Ведомство разрабатывает спецоперации, устраивает облавы, пытается отследить потоки отходов и нелегальные места их захоронения. В Европе, конечно, запрещено сваливать мусор куда попало. Но, чтобы наказать виновных, сначала незаконную кучу отбросов нужно как минимум обнаружить.

Если ЕС хотя бы пытается следить за своим мусором и регулярно выпускает какие-то новые директивы, то Россия в этом смысле – terra incognita. У нас практически нет баз данных по отходам. Только скромные цифры Росприроднадзора. «Все, что произносится с трибун, типа 70 млн т бытовых отходов в год в стране – это коленочные расчеты, исходя из численности населения и условной нормы накопления отходов, которая не проверялась очень-очень давно», – отмечает один из авторов Telegram-канала Trash Economy, специализирующегося на работе с отраслевыми данными⁹.

Потенциальная угроза

21 сентября 2018 г. президент США Дональд Трамп подписал резолюцию, которая среди прочего предусматривала помощь ветеранам, подвергшимся воздействию токсичного дыма от горящих мусорных ям во время военных действий в Ираке и Афганистане¹⁰. На медицинские исследования последствий воздействия токсических химических веществ на здоровье десятка тысяч военных, которые были вынуждены годами сжигать вперемешку весь свой мусор, в том числе пластик, металл, лекарства, технические приборы, аккумуляторы, мертвых животных и даже части человеческих тел, было выделено $5 млн¹¹. Судебные разбирательства между Армией США и пострадавшими ветеранами продолжаются больше 10 лет, и пока ситуация складывается не в пользу последних. Потому что доказать, что военнослужащие заболели именно из-за воздействия горящего мусора, практически невозможно. Ни с научной, ни с юридической точки зрения.

Этот пример хорошо иллюстрирует, как трудно оценить губительное воздействие мусора на здоровье человека. Возьмем те же свалки. С одной стороны, очевидно: плохо оборудованный полигон выделяет метан, а не экстракт ванили. И в грунтовые воды вряд ли стекает безобидный коктейль. Даже оптимисту понятно, что свалка отравляет окружающую среду, она как минимум источает миазмы. Воняет. Но каким образом можно точно установить, что своими проблемами с дыханием пенсионер Сидоров обязан куче мусора, расположенной в 3 км от его дома? Как доказать, что рак печени домохозяйки Франчески из Кальви-Ризорта связан именно с мафиозной свалкой? С этим у мирового медицинского сообщества пока есть проблемы. В отчете ВОЗ «Отходы и здоровье человека: фактические данные и потребности» за 2015 г.¹² с уверенностью говорится лишь об одном: мусор негативно влияет не на все население, а только на тех граждан, что живут в относительной близости от мест его размещения (сюрприз, сюрприз!). Все остальные выводы редко обходятся без словосочетаний «данных недостаточно» и «результаты не окончательны». Эксперты ВОЗ пишут, что слабое место большинства доступных научных работ, посвященных воздействию свалок на здоровье людей, заключается в качестве оценки этого воздействия – даже в лучших исследованиях она остается довольно приблизительной.

Памятка молодого бойца

Человечество давно объелось мусорной темой, но переварить ее пока не в состоянии. Конфликт с мусором, очевидно, слишком сложен. Разве есть смысл слушать вести с полей сражений, если о враге ничего не известно наверняка? На нас сыплются фактоиды. При виде очередной «цифры-пугала» мы чувствуем горечь и вину. Фактоиды чаще всего оказываются инструментами пропаганды – в том числе и пропаганды «хорошего». И кто-то, конечно, выберет этот путь: вступить на тропу войны и сражаться, насаживая на штырь своей экопалки разбросанный в лесу пластик. Но сколько добровольцев дойдет до линии фронта? Много ли от них будет пользы? Ведь на самом деле фактоиды прежде всего порождают экологическое самоедство, а с ним хорошо справляется старый добрый способ самоутешения. Я переживаю, значит, уже не бездействую, и мне совсем необязательно повсюду таскать с собой шопер или боевую лыжную палку…

Выбрать второй путь гораздо соблазнительнее. Вычеркнуть войну из своей жизни, забыть о ней, как о дифференциальных уравнениях после сданного экзамена в 10-м классе. Никогда больше не потреблять никакой информации о мусоре. Короче, дезертировать. Но при этом очень высоки шансы, что враг вас рано или поздно настигнет.

Так что же делать? Я думаю, пойти по третьему пути – пути спокойного узнавания. В этой книге мы не раз столкнемся с тем, что наука не может дать однозначных ответов о нашем противнике. И это совершенно нормально – так уж она устроена. Полная достоверность в эпоху науки невозможна. Но это вовсе не значит, что надо перестать задавать вопросы.

Два города
Глава 2, в которой мы окажемся в двух прифронтовых городах, каждый из которых воевал со своей свалкой, и один даже победил

Город первый

Проснувшись однажды ночью после беспокойного сна, бизнесмен Андрей Жданов почувствовал противный запах. Утечка газа? В ужасе от мысли, что дом в любую секунду может взлететь на воздух, он бросился в котельную. Но газовая система оказалась в полном порядке. Запах шел с улицы. И не только с той улицы, где жил Андрей Жданов. Многие жители Волоколамска проснулись от резкого запаха. Но на каждом новом вызове ремонтники только разводили руками: в газовых трубах утечек не было. С той самой ночи в жизни Андрея Жданова начались перемены. Они наступали с пугающей неотвратимостью, по нарастающей, как у героев фильмов про зомби-апокалипсис.

У дальнобойщиков его фирмы чесались глаза и першило в горле. Жена покрылась пятнами. Дочь жаловалась на головные боли. Врачи говорили о повальной детской аллергии, достигшей за последние годы беспрецедентных масштабов. Никто ничего не понимал. Но болеть в городе стали все подряд. Андрей Жданов уже точно не помнит, кто ему сказал, что все дело в полигоне «Ядрово» – огромной свалке в 3 км от города. Это ее испарения отравляли город. И чем сильнее воняло на улицах Волоколамска, тем быстрее разворачивались совершенно невероятные для маленького российского города события.

Жители объединились в эколого-гражданское сопротивление. Весь март 2018 г. у ворот «Ядрово» было жарко, как в лондонском Гайд-парке. Протестующие бросались под колеса бесконечной веренице мусоровозов. Охранявшие помойку омоновцы зеленели от запаха и мучились тошнотой. В какой-то момент на свалке появилась даже Ксения Собчак, а в день выборов активисты устроили там панихиду по своему здоровью. Но, возможно, эта война с «Ядрово» еще долго оставалась бы позиционной, если бы не события 21 марта.

Спустя три дня после президентских выборов Волоколамск проснулся от звуков мучительной рвоты. Машины скорой помощи развозили по больницам десятки детей.

– Сынок, вставай. Уже утро, пора.

– Мамочка, я еще полежу, у меня ножки не двигаются.

Мальчишка – 2,5 года – попытался встать и упал. Родители в ужасе подхватили его на руки и повезли в больницу. Было госпитализировано 76 детей. Уже через несколько часов сотни людей толкались у Центральной районной больницы на стихийном митинге. Обезумевшая мать трясла за грудки бледного от страха владельца свалки. В тот день глава района Евгений Гаврилов потерял в потасовке не только капюшон куртки, но и должность. Губернатора Воробьева, отказавшегося поговорить с людьми, взбешенная толпа проводила меткими снежками, угрозами и криками «фашист!». Свои объяснения и новые обещания он даст в телеэфире.

Официально «старое тело» свалки перестанет принимать мусор через 24 дня. Первый пробный прокол для дегазации помойки сделают через 38 дней. Андрея Жданова и других активных участников протеста арестуют через 11 дней. Напомним: после акции 1 апреля он пригласил всех желающих поучаствовать в «автопробеге до Москвы» – и уже вечером был арестован на 14 суток за «действия, повлекшие создание помех функционированию объектов транспортной инфраструктуры». Пока он отбывал наказание, в его магазине «Рим» прошли обыски, полиция и прокуратура изъяли бухгалтерскую отчетность.

– Судья Мособлсуда Валентина Ошурко на слушании дела мне на полном серьезе говорит: «Вы не хотите, чтобы к вам мусор везли, а куда его девать-то? Вы знаете, сколько его в Москве образуется?» – «Вы че, говорю, больные тут все?! У меня дети травятся. Это наша земля! Какого черта вы заваливаете ее московским дерьмом?» Несправедливость полная. Но всем наплевать. Это судьи такое говорят. Судьи!

Волоколамск, февраль, сумерки, промзона за ж/д станцией. С момента массового отравления детей свалочным газом прошло почти два года. Мы беседуем с Андреем Ждановым в комнатушке на его производстве: стол с компьютером и три стула. На одном сидит он, на втором я, в третий – с заляпанным краской деревянным сиденьем – он время от времени тычет пальцем, перечисляя, кто из больших городских людей, сидя на нем, хватался за голову тогда, во время войны со свалкой.

Жданов не ходит, а как будто раскачивается на невидимой пружине, которая очень быстро запускает таких, как он, мужиков в гущу событий: в драку, в танец, на пожар. В Волоколамске он живет всю жизнь. Владеет разным бизнесом: от магазинов парфюмерии до грузоперевозок.

– А кто еще будет этим заниматься? Ну вот кто? Нам противостоят люди, которым важна власть и деньги. А наша задача – всю эту нечисть убрать. И мусор убрать. Чтобы нам его сюда больше не возили. Меня в городе знают-уважают. Потому что я никогда не обманываю. Я выжил со своим бизнесом тут в 1990-е, потому что и бандитам никогда не врал, все, что думаю, прямо говорил. Я человек справедливый, это все знают.

Казалось, неожиданное единение, замешенное на страхе и гневе, тогда привело Волоколамск к победе. Главу района отправили в отставку, «наверху» пообещали закрыть свалку в 2020 г. (горожане узнали об этом из теленовостей), детям раздали путевки в санатории, но главное – в городе перестало удушающе вонять. Уехали большие областные чиновники, уехали западные журналисты, уехала Ксения Собчак. Тут-то и началось все самое интересное.

Как только исчез запах, городская община успокоилась. Средства, которыми на свалке в спешке глушили вонь, подействовали на город как обезболивающее при аппендиците. Большинство жителей на проблему забило и вернулось к своим делам: мол, болезнь как-нибудь рассосется сама собой. В строю остались только упертые пассионарии. И, как всякие пассионарии, преследующие только им понятные цели, они насмерть переругались. Другой заметный организатор протестов – Артем Любимов отсидел, как и Жданов, свои 15 суток в марте 2018-го, а потом вдруг стал советником нового главы района. В итоге конфликт против свалки превратился в войну всех против всех, где главная линия фронта – лента матерных комментариев в социальных сетях. Новости о «Ядрово» теперь похожи на сводки из Зазеркалья. Одни считают, что в городе больше не воняет. Другие с ними спорят. Приборы у всех показывают разные цифры. Одни говорят: новый глава Михаил Сылка чуть ли не живет на свалке в знак покаяния. Другие уверены: он бесхребетный функционер и дурак, даже вброшенные на умасливание города деньги потратить нормально не может (Жданов, конечно, прямо ему сказал все, что думает).

Одни привозят на торжественный старт дегазации свалки посла Нидерландов и главу фирмы-исполнителя (голландский подрядчик, компания Multriwell, запустила на полную мощность систему откачки и сжигания свалочного газа на полигоне ТБО «Ядрово» в июне 2018-го).

Другие убеждены: дегазация – фуфло и проводится с кучей нарушений.

Одни гордо объявляют: добились для горожан отмены платы за мусор.

Другие нервно смеются: как это поможет решить проблемы с экологией?

Волоколамск, февраль, вечер, метель. Магазин запчастей опять же в промзоне – но уже в другой части города. На втором этаже – импровизированный штаб сопротивления: искусственная пальма, пыльный диско-шар, между фотографиями внедорожников на стене висит огромное полотнище: «Волоколамск. Ядрово. Задыхаемся!!! Знаешь, так хочется жить…» Здесь заседает актив движения «Жизнь» – детище Жданова. Эти не верят никому и, возможно, правильно делают. Строгий пенсионер Герман в очках с кипой обращений на имя прокурора Благородова. Герман наизусть знает все нужные СанПиНы, скороговоркой объясняет юридические казусы в определении местной санитарной зоны и апеллирует к подпунктам статей КоАП РФ, о которых я никогда не слышала. Дмитрий в толстовке с героями мультика «Время приключений». Давно привык проводить выходные в рейдах по свалке. Многодетная мать Надежда. Рассказывает об аудиенциях в администрации с горящим взглядом человека, так и не переставшего удивляться кафкианским чертам российской бюрократии. Большинство из этих активистов – местные предприниматели, «не какие-то маргиналы», как не раз повторит потом Жданов.

– Я этих чиновников даже в лицо выучить не успеваю. Поговоришь с кем-нибудь, а он потом – фьють – и улетел на повышение-понижение, – горячится Надежда.

На собрании быстро выясняется, что юридически в «Ядрово» незаконно почти все, а обещание закрыть полигон в 2020 г. относится лишь к «старому телу» свалки.

– Там же в «Ядрово» они открыли нам новую кучу – точно такую же. Она, мол, будет суперсовременная! Никакая она не современная, были мы там. Обыкновенная куча, такая же, как была, – зло смеется Жданов.

– Они, как туда попадают, все становятся какими-то непонятными, – вздыхает Надежда.

– Власти ведут себя так: мы будем делать, что считаем нужным, а вы быдло и даже не лезьте, – добавляет один из активистов.

Пока активисты «Жизни» ведут скучную многодневную выматывающую осаду кабинетов чиновников. В попытках все-таки закрыть свалку или хотя бы заставить ее работать без нарушений они заваливают исками суды, но получают отказы в возбуждении дел.

Владельцы свалки и власть области переводят стрелки друг на друга – и это при том, что новые хозяева полигона, вероятно, более чем близки к власти. «Собственником 75 % ООО “Ядрово”, оператора скандально известного мусорного полигона в Московской области, стала компания ООО “Весна”. ‹…› Основной владелец “Весны” – Дмитрий Михайлович Бортников (по данным ЕГРЮЛ, ему принадлежит 51 % компании). Это не кто иной, как племянник директора ФСБ Александра Бортникова, сказал “Ведомостям” человек, близкий к “Весне”. Доказать эту информацию не удалось. “Ведомости” отправили запрос в ФСБ»¹³.

Жданов тем не менее настроен оптимистично.

– Надо будет, я пойду до конца. Я не люблю несправедливости. У нас тут 101-й км, мы люди тертые. Чего-то мы все-таки добились, а что получат те, кто молча смотрит, как им везут московское дерьмо? Звенигород и другие. Я не знаю, а вы?

Город второй

Редкие холодные лучи февральского солнца разбавляют морось над бесснежными холмами парка Кумпарепуйсто. Странная зима стоит в этом году на берегу Финского залива. В обыкновенном феврале эти высокие пустые холмы, окруженные елово-сосновым лесом, завалены снегом. Со всех окрестностей дети тащат сюда санки, а взрослые – сосиски для гриля. Играют в снежки, лепят снеговиков, катаются с горок, пока не промокнут, а потом дуют на горячий чай из цветных термосов. В обыкновенном феврале между этими пустыми холмами смешиваются самые чудесные на свете звуки: хруст искрящегося на морозе снега и беспечный детский щебет. Сейчас здесь тишина, покой и сильный ветер, уносящий обрывки разговоров редких прохожих. Со смотровой вышки самого высокого холма можно увидеть море стального цвета, влюбленную пару на одинокой скамейке и пожилую даму, занимающуюся скандинавской ходьбой. Высокие пустые зеленые холмы сейчас, глубокой календарной зимой, больше похожи на британский Хоббитшир, чем на финский Муми-дол.

– Я специально сделал этот парк совсем пустым, – говорит Хейкки Лааксонен, с сомнением косясь на березу, выросшую на склоне без его одобрения.

– Парк без деревьев – это немного странно, как озеро без воды.

– Понимаете, вся Финляндия – это одни сплошные деревья. Я хотел создать ощущение простора.

Как вы представляете себе очень хорошего, самого главного садовника? Я – румяным усачом в длинном фартуке и соломенной шляпе. Хейкки Лааксонен максимально далек от этого образа. Это гладковыбритый элегантный мужчина с тяжеловатой решимостью во взгляде. Вместо фермерского джипа, заляпанного грязью, у него чистенький Alfa Romeo цвета кофе со сливками. Хейкки Лааксонен превращает в изысканные парки самые унылые, грязные и безнадежные места в городе Котка. Например, на месте холмов Кумпарепуйсто когда-то была обычная городская свалка.

В детстве Хейкки мечтал лазить по лианам, как Тарзан. Ради этой мечты он посадил на острове возле дома деда свои первые дубы. А потом решил стать ландшафтным дизайнером: странный выбор для мальчика из города десяти лесопилок.

Котка – это даже не Брюгге. Здесь можно не только залечь на дно, но при этом раскинуть ноги и руки в шавасане и пролежать так всю оставшуюся жизнь. Я добралась до города уже в сумерки. В шесть вечера в Котке тише, чем первоянварским утром в России. Магазины закрыты, улицы пусты, нигде не играет музыка, не лают собаки, не сигналят автомобили – если в городе вообще раздаются какие-то звуки, то их наверняка уносит сильным морским ветром. Впрочем, тишина и темнота в Котке безопасные, если не сказать скучные: лужайки идеально ровные, граффити благопристойные, а велосипеды тут и там лежат непристегнутыми. Старая часть города – это остров, который легко прошагать поперек за 36 минут. В нижней точке этого маршрута 230 лет назад можно было наблюдать за крупнейшими морскими битвами на Балтийском море. В первом Роченсальмском сражении мы разбили шведов, во втором – они нас, после чего Екатерина II прислала в Котку Александра Суворова строить нормальный оборонительный форт. Его разрушили англичане уже во время Крымской войны, и тогдашний остров Котка опустел вместе с военной крепостью Российской империи. Через 16 лет к этому голому берегу причалил барк «Амазон», на котором норвежский лесопромышленник Ганс Гутцайт привез свои пилы. Из-за дороговизны древесины в Норвегии он закрыл дело на родине и решил поискать счастья в Финляндии, где было много дешевого леса, удобный сплав по реке Кюмийоки и перспективные рынки сбыта. Он открыл в Котке самую передовую лесопилку Финляндии, и на остров потянулись люди. Дела шли так хорошо, что со временем в городе построили крупнейший в стране грузовой порт. С тех пор силами своих лесопилок Котка обслуживала индустриализацию.

Хейкки, несмотря на пролетарское окружение, остался верен своему экзотичному выбору и отправился постигать профессию за границу. Он изучал садоводство в Университете Западной Вирджинии, подрабатывал на клумбах парка Оглбей, проектировал патио для богачей в Осло и однажды вернулся к своим окрепшим дубам уже в должности главного садовника города Котки. Шел 1983 год. Промышленный бум, задававший городу ритм жизни, постепенно сошел на нет. Новое поколение Гансов Гутцайтов в поисках дешевого леса теперь высаживалось на берегах Азии и Латинской Америки, а Котка в 1980-е превратилась в тусклый бедный город пустующих промзон с сомнительным экологическим наследством. Пришло время Хейкки, до занудства уверенного в своем предназначении.

Крошечный залив Сапокка тогда был такой грязной и вонючей лужей, что рядом с ним не хотели строить даже автостоянку. Хейкки Лааксонен нафантазировал на этом месте чудо-сад с лилиями и водопадом, принес план в городскую администрацию и запросил из бюджета намного больше, чем было бы понятно и приемлемо. Тогда в первый (но далеко не последний) раз Хейкки услышал, что он – умалишенный. За свой проект садовник Лааксонен бился шесть лет, пока однажды не получил одобрение совершенно случайно: какой-то нерадивый чиновник просто не подготовился к дебатам по поводу всем надоевшей утопии. Но главная битва была впереди. Пока Хейкки дирижировал экскаваторами, вывозящими с места загрязненную почву, будущий парк пикетировали неравнодушные граждане. Одни проклинали садовника за воровство пенсий у местных бабушек. Хейкки молчал и продолжал работать. Другие объявляли его чертежи бесталанной мазней. Хейкки терпел и продолжал работать. Третьи топали ногами из-за шума и грязи стройки. Хейкки хмурился, но продолжал работать. Четвертые не верили, что по этим камням вода будет живописно стекать в реку. Тогда садовник попросил пожарных полить камни из гидрантов для наглядности. Критики вроде оценили, но Хейкки к тому моменту уже окончательно разлюбил гулять по улицам родного городка и проводил выходные в одиночестве на острове с дубами. Когда парк был готов, горожане сконфуженно примолкли. Парк «Сапокка» выиграл все, что только можно выиграть в мире ландшафтного дизайна. После чего Хейкки Лааксонен молча принес чиновникам целую пачку новых чертежей…

За 35 лет работы Лааксонен создал в Котке 10 парков. Каждый из них – как картина из музея: композиция совершенна, все детали и цвета имеют значение. Через рукав реки Кюмийоки, по которой когда-то сплавляли бревна, Лааксонен перекинул мостик с шедевра Моне и вырастил под ним кувшинки. В парке «Фуксинпуйсто» за цветением азалий присматривают гигантские медные бабочки. Морской парк Екатерины с остатками форта Суворова до появления Хейкки был заброшенным нефтяным портом. Главный садовник высадил здесь нарциссы. Во всех парках Лааксонена растут цветы: нежные магнолии и ирисы, гортензии, кацура и яркие, как огонь, азалии.

В лодочной гавани Сапокка стоит деревянный особнячок Ганса Гутцайта, а при нем уютное скандинавское кафе. Справа – похожие на дюны горы опилок со склада компании Kotkamills. Это градообразующее предприятие, старейшее и мощнейшее целлюлозно-бумажное производство в регионе. Лучшая часть старой, промышленной Котки. Слева расположен парк Сапокка, может быть, самый знаменитый городской парк Финляндии. Хейкки Лааксонен здесь давно понят и обласкан. Вслед за упертым садовником на экологические рельсы встает и местный бизнес. Сапокка и Кумпарепуйсто – это лучшая часть новой, зеленой Котки. Не зря в моем путеводителе написано: «Котка – город парков».

– Парк Кумпарепуйсто на месте городской свалки я нарисовал еще в 1984 г. К тому времени свалку уже давно закрыли. И мы решили ее рекультивировать, засыпать землей, на которой потом возвели холмы. Мы строили этот парк почти 20 лет, это результат выгодного всем компромисса: мы насыпали холмы из земли, вырытой в городе на стройках или каких-то работах. Таким образом власти дешево от нее избавлялись, утилизируя землю в черте города, а мы получали бесплатный материал. Наше дело требует времени. Создать парк на месте свалки или промзоны – это, может быть, дело не самое сложное. Важно уметь ухаживать за ним и через 10, и через 20, и через 30 лет, – говорит Хейкки. – Чтобы добиться результата, нужно очень долго возделывать свой парк.

Это работа, которая требует крестьянского спокойствия и длинного дыхания. Можно сказать, что это работа дольше жизни. Она соразмерна не человеку, а общине. Да, община может сначала не понимать новатора, ведь местное сообщество всегда консервативно, но жизнеспособность любого дела строится на компромиссе между новым и традиционным. Человек смертен, род и община – бессмертны.

Химическая атака
Глава 3, в которой мы узнаем, из чего состоит мусорная куча и что такое «абы как свалка»

Свалки бывают разными. Представим худший вариант и назовем его «абы как свалка». Туда везут все подряд: старые башмаки, банки из-под краски, гнилые помидоры, сломанный шифоньер и пластиковые стаканчики. «Абы как свалки» сделаны кое-как: без изоляционного покрытия на дне, без отвода фильтрата, без сплошного забора, без весового контроля, без пересыпки отходов грунтом от возгорания – в общем, без минимальных мер экологической безопасности.

«Абы как свалка» – это мощный химический реактор. Но не такой красивый и точный, как в университетских лабораториях. Скорее, он похож на экспериментальный котел сумасшедшего ученого: мы не знаем, что и в каких количествах смешивается там каждый день. Мы не знаем, как эти субстанции взаимодействуют друг с другом. Мы не можем точно предсказать, что получим на выходе. Понятно только, что ничего хорошего.

«Абы как свалка» отравляет жизнь двумя главными побочными продуктами: фильтратом и свалочным газом. Фильтрат – это жидкая дрянь очень разнообразного состава. Он может быть таким: дождевая вода, ртуть из градусника, прокисшее молоко, конденсат с пластикового пакета из-под рыбы и ацетон. Или вот таким: сок из яблочного огрызка, остатки шампуня, размокшая старая гуашь и клей ПВА. И это если на свалку тайком не свозят промышленные отходы. Все это пахнет хуже, чем забытый на месяц в холодильнике сырой фарш (не пытайтесь повторить). Если перевести эти «рецепты» на язык химии, получится смесь алифатических, ароматических и хлорированных органических растворителей, соединений мышьяка, фосфора, бора, аммонийного азота, и тяжелых металлов: бария, хрома, свинца, меди, железа, никеля, свинца и титана. Некоторые компоненты фильтрата остаются в окружающей среде очень надолго. Например, по некоторым подсчетам, период стабилизации хлоридов в составе фильтрата – 837 лет, железа – 200 лет¹⁴. Утечка фильтрата – основной фактор воздействия свалок на геологическую среду. Если на дне свалки нет изоляционного покрытия, эта ядовитая жидкость просачивается в почву и попадает в грунтовые воды, с которыми может добраться достаточно далеко. Например, «на крупном полигоне “Щербинка” Московской области ореол загрязнения грунтовых вод распространился на площадь около 1 кв. км с превышением ПДК по ряду компонентов в 100‒130 раз», отмечается в статье исследователей из ВИНИТИ РАН¹⁵.

Свалочный газ – это биогаз, который выделяется при разложении органических отходов: пищи, бумаги и др. Он состоит в основном из метана (CH₄) и углекислого газа (СО₂), но есть и другие компоненты: азот, сероводород, прочие летучие органические вещества. Процесс его образования начинается в куче мусора при доступе кислорода: аэробные бактерии расщепляют молекулярные цепочки углеводов, белков, липидов, из которых состоят органические отходы. На этом этапе образуются углекислый газ и азот. Когда куча утрамбовывается под весом нового мусора, доступ кислорода прекращается. И в дело вступают анаэробные бактерии. Они превращают остатки органики в кислоты и спирты. В результате все новых процессов с участием разных бактерий формируется подходящая среда для образования метана. За несколько лет упокоения на свалке содержимое наших мусорных ведер образует следующую смесь: 45‒60 % метана (по объему), 40‒60 % СО₂ и 2‒9 % других газов, например соединений серы. Впрочем, в зависимости от состава мусора добавки встречаются самые разные: алканы, ароматические углеводороды, терпены, спирты и кетоны, соединения хлора – ученые насчитали их больше ста¹⁶.

Через толщу отходов и защитных слоев грунта этот газ просачивается в атмосферу и разлетается далеко за пределы полигона. Свалки – крупнейшие в мире системы по производству биогаза. С их поверхности он поступает в окружающую среду с гораздо большей интенсивностью, чем естественные газы от почв и болот. Ежегодно по всему миру «абы как свалки» выбрасывают в атмосферу десятки миллионов тонн газа. В этом нет ничего хорошего. Метан взрывоопасен, легко воспламеняется и входит в число парниковых газов. Сероводород воняет. Оба вызывают отравления.

«Абы как свалка» – это поле проигранной нами битвы. Она занимает территорию, на которой мог бы находиться лес или парк. Мусор отравляет жизнь нескольким поколениям мышей, белок, рыб, птиц и людей, живущих по соседству. Такая свалка лишает резину, пластик, бумагу, стекло и органику шанса на реинкарнацию. Закопать здесь врага – худшее, что можно сделать на этой войне в XXI в. Такие решения делают мусор всесильным.

И тут у меня для вас плохие новости. В России 98 % всех отходов отправляются именно на «абы как свалки». Они занимают площадь 4 млн га¹⁷. Это примерная площадь озера Байкал, Бельгии или 65 млн дачных участков площадью 6 соток. Мы проигрываем.

Короткое дыхание
Глава 4, в которой мы узнаем, что в СССР мусора не было, и разбираемся в «черной» свалочной экономике

Как это случилось? Как мы в России дожили до 20-х гг. XXI в., так и не придумав плана спасения? Не надо быть профессором, чтобы прийти к выводу: рано или поздно в стране закончится если не земля под мусорные полигоны, то терпение людей, вынужденных жить рядом с ними. Закон экономической целесообразности работает просто – свалки невыгодно устраивать в труднодоступных местах. Свалкам нужны дороги и работники. Свалка старается подобраться поближе к людям, но люди хотели бы оказаться подальше от нее.

При этом, как ни крути, срок службы свалки конечен, даже если насыпать горы из хлама высотой с нью-йоркские небоскребы. Это значит, что каждая новая свалка не решает проблему мусора, она просто откладывает ее решение в долгий ящик, как я – ежегодную флюорографию. В мире существуют технологичные решения утилизации отходов, но что-то мешает воплотить их в жизнь, масштабировать, сделать частью рыночных отношений. И не только в России. Что именно?

В СССР проблемы мусора не существовало. Отходы – особенно промышленные – находились под присмотром Госплана. То, что сегодня называется модным словом recycling, в Советском Союзе было скучной, но эффективной бюрократической рутиной. В структуру Госснаба входили целые управления, отвечавшие за прием вторичных ресурсов: Главвторчермет, Главвторцветмет, Главвторсырье. В 1980-е гг. в стране действовало 527 предприятий по утилизации вторичных ресурсов и 5677 приемных пунктов для населения¹⁸. Нельзя было просто взять и выкинуть отходы производства: сырье учитывали и перенаправляли в новые руки. Это была замкнутая цепочка. Например, рентгенологи обязательно сдавали на Щелковский завод вторичных драгоценных металлов извлеченное из ненужных снимков серебро. Так что предприятия оставляли после себя гораздо меньше отходов, чем сегодня. Содержимое мусорных ведер обычных граждан тоже было скромным. Правда, дело тут не столько в экологической сознательности, сколько в невысоком доходе и скудости быта. Когда нет изобилия товаров, нет и большого количества отходов. Югославские стенки жили в семьях десятилетиями, сервизы переходили по наследству, пальто и брюки перешивались в ателье, а радиоприемники и телефоны чинились в ремонтных мастерских. Кроме того, новые искусственные материалы, уже совершившие революцию упаковки на Западе, до поры до времени не доходили до полок советских магазинов. В итоге на наши свалки отправлялись преимущественно органические отходы. И полигоны заполнялись медленно. В общем, какой-то план по обращению с мусором в СССР был и он работал. А потом Советский Союз развалился. Из калейдоскопа последовавших за этим событий выхватим два момента.

1. Объемы мусора резко выросли

Страна пустилась в капиталистические эксперименты. Появился рынок. Появились самые разные товары, в том числе тонны китайского одноразового барахла. В итоге на помойки хлынули невиданные прежде потоки хлама и упаковки. Предпринимателям той поры заморочки с переработкой и вторичным использованием не снились даже в самых праведных снах. Они искали максимально простые пути снижения себестоимости и максимизации прибыли.

2. Государство не сразу создало новые институты, способные справиться с новым количеством отходов

Советская система по сбору вторсырья постепенно растворилась в хаосе новой жизни. И, скажем честно, в 1990-е гг. системный подход к отходам интересовал власть в десятую очередь: были дела и поважнее (например, системный подход к собственным доходам). Пока где-то наверху сначала разбирались с дефолтом, а потом с сырьевыми трубами, мусорная отрасль развивалась самостоятельно, по законам джунглей.

Почему мусор был и пока, к сожалению, остается находкой для мафии? Ответ очень прост. Мусор – это постоянный поток. Он был вчера, есть сегодня и точно будет завтра. Это вечный трафик, великая мусорная труба.

Мусор образуется у всех, и все готовы платить за то, чтобы от него избавиться. Тот, кто найдет способ контролировать поток, – тот и миллионер. Или даже миллиардер.

Дальше следите за руками. Главные деньги в этом бизнесе генерируют рядовые граждане, когда оплачивают квитанции ЖКХ. Часть этих денег коммунальная контора тратит на мусорные баки у подъезда, часть отдает транспортной компании, которая вывозит их содержимое на свалку. Свалку держат не дураки: они берут с транспортировщиков плату за захоронение. Знаменитые черные мусорные деньги появляются там, где все хотят потратить поменьше, а заработать побольше. Перевозчику затратно ездить далеко. Чем ближе он сбросит мусор, тем больше денег сэкономит. Свалка заинтересована в том, чтобы превышать объемы принятого, игнорируя установленные СанПиНом дневные нормы, ведь чем выше мусорная куча, тем больше прибыль. Поэтому мимо кассы за наличку проворачиваются взаимовыгодные операции. Наверно, как-то так в «Ядрово» за несколько лет и изменился ландшафт – гору мусора стало отлично видно с шоссе.

Да, когда-то место под отходы на свалке, конечно, закончится. Но поток мусора, как нефть, достаточно жирный, чтобы обеспечить наследством правнуков владельцев этого бизнеса. У хозяев свалок нет никакой финансовой мотивации возводить защитные системы, сортировать мусор с помощью современных технологий или как-то еще заботиться об экологии. Хотя бы по той причине, что каждый из них уже много лет назад заработал на домик у моря в Испании. А наказывать их никто не собирается. Почему?

По российским законам за избавление населения от мусора до недавнего времени отвечала исключительно муниципальная власть. То есть чиновники на местах. Этот, казалось бы, незначительный факт рождает простор для хтонических сюжетов в стиле Гоголя или Салтыкова-Щедрина: никто не знает наверняка, что на самом деле происходит в этом секторе в Орловской, Оренбургской, Ленинградской и любой другой области. Как всякие активы, зависшие в 1990-е в ситуации неопределенности, ближе к нулевым свалки перешли в руки наиболее расторопных, предприимчивых и не очень брезгливых граждан. В итоге схема собственности сегодня часто выглядит либо так: кусок у местной администрации, кусок у частников. Либо вот так: вся свалка в руках таинственных частников, чьи связи с администрацией обнаруживаются при поверхностном изучении данных системы «СПАРК» или фотографий в социальных сетях.

Владельцами мусорного бизнеса в богатых регионах с большим объемом образования отходов часто становятся родственники высокопоставленных чиновников и даже участников списка Forbes, да и сами богатейшие люди страны. В 2019 г. издание The Bell вместе с аналитическим телеграм-каналом Trash-Economy составили первый российский рейтинг крупнейших компаний, связанных с транспортировкой и переработкой мусора¹⁹. Почти все они были (и остаются) связаны с Москвой. На втором месте – прославившаяся благодаря попытке организовать вывоз и захоронение московских отходов на станции Шиес в Архангельской области «Хартия» Игоря Чайки, сына генпрокурора Юрия Чайки. Как отмечают авторы рейтинга, компания появилась в 2012 г. в преддверии конкурса на 15-летнее обслуживание многоквартирных домов в Москве, в результате которого получила два крупнейших контракта в Северо-Восточном и Восточном округах на общую сумму 42,6 млрд рублей. В том же списке значится «МКМ-Логистика». До покупки этой компании конкурентом «ЭкоЛайном» в 2019 г. фирма принадлежала трем зарубежным офшорам. Бенефициаром одного из них был Роман Абрамович, который позже передал свою долю Алексею Громову – сыну Алексея Громова-старшего, первого замруководителя администрации президента. Тот, в свою очередь, тоже покинул бизнес, частично перешедший к сыновьям экс-главы ВЭБа Владимира Дмитриева Степану и Павлу, а также сыну президента Сбербанка Олега Грефа. Сама компания «ЭкоЛайн», еще один крупный московский мусорный оператор, по данным расследования проекта «Важные истории», через сложную схему принадлежит миллиардеру Аркадию Ротенбергу²⁰.

Да, конечно, формально за соблюдением норм эксплуатации свалок должна следить целая армия чиновников: Роспотребнадзор, природоохранная прокуратура, Госсельхознадзор и даже ветеринарная служба. Она и следит, владельцам свалок время от времени выписывают скромные штрафы за мелкие нарушения, но глобально на проблему это никак не влияет. И происходит такое не только в России.

«…Боссы не испытывают ни малейшего угрызения совести, пропитывая отравой землю, на которой стоят их виллы и, больше того, их империи, оставляя ее загнивать. Жизнь босса коротка, власть клана заканчивается быстро из-за файд²¹, арестов, убийств и пожизненных заключений. Насыщение подконтрольной территории отходами, окружение ее ядовитыми горными цепями может стать проблемой только для того, в чьих руках долгосрочная власть и на ком лежит социальная ответственность. В момент заключения сделки значение имеет только вопрос получения сверхприбыли, все остальное неважно»²².

Так журналист Роберто Савьяно описывает мусорных мафиози на юге Италии, насыпавших в районе Неаполя 14 млн т мусора.

Свалки все еще остаются самым простым и дешевым способом убрать мусор с глаз долой. По данным Всемирного банка, большая часть мировых отходов (37 %) заканчивает жизнь именно там²³. На планете Земля за редким исключением действует простое правило: чем богаче государство, тем меньше отходов оно отправляет на свалку. Например, в передовых странах ЕС на полигоны попадает только 2 % мусора, а в бедных странах – больше 93 %. Ближний Восток, Африка, Южная Азия вывозят на свалки больше половины своих отходов.

Важный фактор, влияющий на количество свалок в стране, – это, конечно, ее размер. Чем меньше государство, тем быстрее у него элементарно заканчивается место под свалки. И тогда приходится искать более дорогие и сложные способы борьбы с мусором. Япония, например, использует мусор при строительстве искусственных островов. По данным того же Всемирного банка, из 37 % мировых отходов, что попадают на свалки, лишь 8 % оказываются на санитарных полигонах, где соблюдаются нормы безопасности. Почти все они находятся на территории Европейского союза.

Совершенно очевидно, что «абы как свалки» процветают там, где вопросами управления мусорными потоками занимаются люди, способные лишь на маленькое усилие на короткой дистанции, а не те, в чьих руках сосредоточена «долгосрочная власть и социальная ответственность». У Льва Гумилева есть важное рассуждение о разнице цели воина и воинского подразделения – если в отряде все солдаты хотят выжить, отряд (как боеспособное подразделение) погибает²⁴. Грубо говоря, это же рассуждение применимо и к социальной жизни: если главная задача каждого члена общества – самому жить как можно лучше, общество нежизнеспособно. Такое предположение кажется парадоксом в свете современного мировоззрения, которое проповедует индивидуализм, но на самом деле в нем много правды. Выигрывают общества, пытающиеся думать «дальше одной жизни» и шире торжества индивидуальной выгоды.

Длинное усилие
Глава 5, в которой мы узнаем, что такое «полигон на совесть»

Формально у Котки и Волоколамска много общего. Сопоставимая численность населения. Важное историческое значение. Провинциальный статус: до столицы в обоих случаях пара часов езды, и даже пейзаж за окном автобуса будет почти одинаковый – поля, леса, в которых растут березы и другие привычные для русского человека деревья. Тем не менее свалки одного поколения в этих формально похожих городах постигла очень разная судьба. Одна превратилась в парк отдыха, другая – в химическую бомбу, которая в конце концов рванула. Почему же судьба этих «присвалочных» городов так различна? Котка уже прошла длинный путь социального реформаторства, который Волоколамску только предстоит? Возможно. Но более важным кажется то, что в Волоколамске городское сообщество не имеет доступа к управлению своим мусором. А как мы уже поняли, именно община, заинтересованная в воспроизводстве и будущем, которое «дольше одной жизни», способна производить действия с отложенной выгодой.

…Автобус высадил меня на пустой остановке Keltakangas. Вокруг ни души – только поле, лес и шоссе, от которого в чащу ведет тропка вдоль закрытых на зиму летних коттеджей. Через 40 минут свернувший в елки мусоровоз подсказывает мне путь к воротам компании с честным и простым названием Kymenlaaksonjate («Отходы Кюменлааксо») – главного центра переработки отходов этого финского региона. Офис похож на штаб-квартиру IT-компании в Кремниевой долине. Белые стены, огромные окна, уютный скандинавский минимализм и идеальная чистота. На общей кухне смаковать кофе не менее приятно, чем в модных кофейнях Хельсинки. Ворох свежих газет, коллекция личных кружек, фотографии на стенах, рабочие планы, графики и самодельные открытки. В общем, жизнь во всем ее уютном разнообразии. В комнате переговоров, правда, все выглядит строго, как в банке: серьезная мебель, схемы маршрутов и большой экран для презентаций.

– У вас очень модный офис для компании, которая занимается отходами.

– Гости часто спрашивают, на какие деньги мы все это построили, – говорит Анне Сиронен, – но мы просто сделали это не в один день, а за 20 лет.

Анне – эколог и гидробиолог, но с конца 1990-х гг. занимается мусором.

– Я тогда приехала в Коуволу с мужем и сказала как раз то, что обычно произносят прежде, чем осесть где-то навсегда: «Странное место, но, возможно, я найду, чем занять себя на пару лет», – смеется она.

До 1970-х гг. в Финляндии не было никаких специальных служб по обращению с отходами. Население (и так небольшое) жило в основном в частных домах: Анне отлично помнит, как ее бабушка закапывала осколки разбитых кофейных чашек на заднем дворе, а помойное ведро просто выливала в кусты смородины. Официально «абы как свалки» в старых гравийных ямах или на болотах в Финляндии стали делать только с 1979 г. Для маленькой страны они превратились в проблему уже через 15 лет, говорит Анне. Так что в 1994 г. власти приняли новый закон, возложив ответственность за грамотное управление отходами на местное самоуправление.

– Тогда все муниципалитеты провинции Кюменлааксо объединились и основали нашу компанию. Одной маленькой финской коммуне, где живет всего несколько тысяч человек, выполнить строгие требования закона просто невозможно, – объясняет Анне.

Главная задача этой компании – решать проблемы отходов домохозяйств. То есть делать так, чтобы мусор из придомовых баков исчезал вовремя, без вреда для окружающей среды и с максимальной пользой для других участников отрасли. Анне говорит, что ее компания находится в центре всей системы экологичного управления отходами. Она нанимает подрядчика, который забирает у населения уже рассортированный мусор и развозит его в самые разные места: органику – на станцию производства биогаза, металл, стекло, бумагу, пластик – на склады фирм-переработчиков, а смешанный мусор – на мусоросжигательный завод Котки. На то, чтобы научить людей сортировать отходы и наладить всю цепочку сложных взаимодействий с разными компаниями, у фирмы ушло много лет. В конце 1990-х на территории Южной Финляндии было 20 свалок, теперь осталось только две. Одна из них – здесь в лесу, за офисным зданием, где работает Анне. В отличие от «абы как свалок» эта сделана по всем правилам безопасности. В таком и только таком виде свалки все еще могут существовать на поверхности планеты без вреда для природы. Назовем это сооружение «полигон на совесть».

Дно «полигона на совесть» выстлано геомембраной, чтобы фильтрат и прочая химия не попадали в воду и почву. Жидкость из отходов идет по трубам в специальный пруд, где ее очищают до безопасного уровня технической воды. Свалочный газ собирают в других трубах: он попадает на небольшую подстанцию, где из него вырабатывается энергия. «Полигон на совесть» практически не воняет и не привлекает крыс и чаек, поскольку на нем размещают очень мало органических отходов. Все это организовано в соответствии с директивами ЕС и законами Финляндии.

Рядом с полигоном компания построила станцию по переработке крупногабаритного мусора. В основном его возят сюда частные «мусорные» фирмы, работающие с юридическими лицами. Этот хлам сортирует и перемалывает автоматика. Полезные компоненты потом отдают переработчикам, и только крохи самых бесполезных материалов везут на полигон.

Предприятие «Отходы Кюменлааксо» почти полностью живет на коммунальные платежи. Прибыль – в 2018 г. она составила порядка миллиона евро – фирма каждый год вкладывает в развитие собственных мощностей. Например, своя подстанция для метана помогает ежегодно экономить на электричестве 30 %. На этом здесь не остановились: приладили к крыше панели солнечных батарей. Это экономит не так уж много – сущие копейки, но повышает самооценку сотрудников: они вносят свой вклад в сокращение выбросов CO₂. Сейчас фирма строит свою маленькую теплостанцию, где планирует сжигать древесные отходы.

Компания ведет дела как разумный хозяин, у которого любой мелочи в доме найдется свое применение. И дело здесь не только в стремлении экономить, хотя в Финляндии и правда живут скромнее, чем в Нидерландах и Германии. Здесь принято уважать свой общий дом и прилагать усилия, чтобы сделать его уютнее и безопаснее. Может быть, поэтому тут нет атмосферы сварливости, мелочности и недопонимания, которая так характерна для многих российских казенных учреждений. Нет ощущения, что компания занимается мусоропереработкой – чем-то малопочетным, ненужным и грязным. Здесь сумели найти в сборе отходов реальный смысл и потенциал. Компания «Отходы Кюменлааксо» не существует в отрыве от своих маленьких коммун. С благотворительными ассоциациями она проводит своп-вечеринки, с дизайнерами запускает линию одежды из старых вещей, с социальными работниками принимает в штат граждан из социально незащищенных слоев населения, которые среди этих елок чинят выброшенные диваны. Здесь умеют договариваться, придумывать, помогать друг другу и дружить. Здесь явно понимают и чувствуют, зачем все это нужно на самом деле.

– Я считаю, что основную часть работы за эти 20 лет мы в Финляндии сделали. Теперь наша задача в том, чтобы постоянно улучшать действующую систему, – говорит Анне.

В Финляндии действительно невозможно представить мусорный бунт, как в Волоколамске (честно говоря, как и любой другой бунт). Здесь выигрывают сражение со свалками, оттеснив врага со своих позиций. Заняв надежную оборону. Только, к сожалению, это еще не означает окончательной победы. Анне признается – несмотря на все усилия, им пока приходится сжигать до 50 % отходов. Слишком много, чтобы всерьез говорить о продвинутой цикличной экономике.

Но это уже задачи следующего уровня. Что же до нас, то «полигон на совесть» – это, безусловно, шаг вперед. Например, для того же Волоколамска, которому обещают старое тело свалки закрыть, а новое молодое тело модернизировать до «совестливого полигона». Возможно, так все и будет. Но придет это благополучие в Волоколамск «сверху», и только «сверху», поскольку реформа у нас централизованная.