Kitobni o'qish: «Развод с предателем. Ты заставил меня раздеться перед гостями ради любовницы!»

Глава 1

На пятую годовщину я надела белое платье. Зачем — сама теперь не понимала. Три года назад Артур в этот день подарил мне резцы и первым делом попросил показать, как они снимают стружку. Я тогда решила: ему правда интересно. Сегодня он разглядывал телефон. Поднимал голову лишь на чужой голос, на мой — нет.

В банкетном зале ресторана «Янтарь» от духов щипало нос. Вика обошла наш стол уже трижды, и всякий раз Артур поднимал глаза от телефона только на неё. Гости гудели, бокалы звенели, а я стояла у стола, чувствуя, как ткань моего белого платья — того самого, которое Артур назвал «идеальным фоном для моих украшений», — липнет к спине от напряжения. Я потянулась к его руке, лежащей на скатерти. Он отдёрнул руку сразу. Я успела коснуться только пальцев.

— Тихо, я решаю вопрос, — бросил он, не поднимая глаз. Так он отвечал поставщику, когда тот снова просил аванс.

Я убрала руку со скатерти и поправила манжету: хоть чем-нибудь занять пальцы. Вика, бывшая секретарша Артура, теперь представлявшаяся «подругой семьи», скользнула мимо меня с бокалом шампанского. У Вики было бордовое платье. Мой белый рукав рядом с ним вдруг показался нелепым: опять нарядилась, как на свадьбу, кому что доказываю?

— Ты прекрасна, Марина, — прошептала она мне в ухо, и я отвернула лицо. — Артур обожает этот фасон. Он сам выбирал. Говорил, что ты в нем выглядишь... послушно.

Я хотела ответить колкостью, но Артур уже прошел мимо нас. Он обнял Вику за талию, и она даже не повернулась. Значит, привыкла. Я ещё смотрела на его пальцы, когда он заговорил уже со мной.

— Не стой столбом, Марина, — сказал он через плечо, даже не обернувшись. — Подай шампанское гостям. У нас тут важный момент.

До ушей дошло «подай» — и я по старой привычке потянулась за бутылкой. Остановилась. За спиной хихикнули, несколько гостей притихли. Вот это он и хотел увидеть: как я сама обслуживаю его маленький праздник. Прикусив щёку, поставила бутылку обратно. За этим столом сидели наши заказчики. Они прекрасно знали, кто делал украшения.

— Что происходит? — спросила я, подходя к нему вплотную. Моя рука дрогнула, но я сжала кулак, чтобы скрыть дрожь. — Ты нервничаешь? Почему ты игнорируешь гостей?

Артур вздохнул, не прикрывая раздражения. Полез в карман пиджака, и я, дура, успела обрадоваться. Коробочка? Пусть даже открытка, лишь бы можно было объяснить эту сцену плохой шуткой. Из кармана вылез мятый угол листа. Ещё прежде, чем он расправил бумагу, я поняла: подарка не будет.

Он положил его передо мной на стол, поверх недоеденного салата.

— Прочитай, — сказал он тихо.

Я взяла бумагу. Не могла удержать лист за угол: приходилось брать обеими руками. «Соглашение о расторжении брака». Дата сегодняшнего дня. Подпись Артура стоит уверенно, размашисто. А рядом пустое место для моей подписи.

— Это шутка? — выдохнула я, пытаясь улыбнуться. Смех вышел сухим, лающим. — Артур, посмотри вокруг. Люди смотрят. Это неприлично.

— Подпиши, — повторил он, забирая у меня бокал шампанского, который я машинально схватила со стола. Он сделал глоток, смакуя напиток, и посмотрел мне прямо в глаза. Он дождался, пока я перестану улыбаться. — Или я активирую пункт договора о совместной деятельности, который ты подписала три года назад. Там есть мелкий шрифт про интеллектуальную собственность. Если ты откажешься, студия переходит ко мне. Полностью. Со всем оборудованием, патентами и твоими чертежами.

Лист смялся у меня в руках. Тот договор — он сунул его мне между звонками поставщикам, торопил: подпиши, люди ждут. Пункты о доходах я читала дважды, даже пересчитывала нашу прибыль на полях. Теперь хотелось ударить его этой бумагой по лицу. Но разве там было про патенты? Разве там было написано, что моя голова принадлежит ему?

— Там не было такого пункта! — повысила я голос. Тишина в зале стала оглушительной. Гости перестали есть, их взгляды были прикованы к нам. — Ты врешь!

Артур усмехнулся. Он достал планшет, быстро свайпнул экран и развернул его ко мне. Фотокопия договора. Пункт 4.2. «Все разработки, созданные в период действия союза, являются общим имуществом, управляемым главой семьи». И подпись. Моя подпись. Я приблизила экран. В копии толком не разглядеть даже нажим.

— Я переписал квартиру на маму месяц назад, — продолжил он, понижая голос до интимного шепота, который слышала только я. Ключи от студии уже у Вики. Ты мне больше не нужна, Марин. Ты выдохлась. Стала серой мышью, которая только ест мою еду и занимает место в постели.

Я оглянулась на гостей. Никто не спросил Артура, что он делает. Даже те, кто заказывал у меня украшения, теперь смотрели в тарелки. У дальней колонны кто-то поднял телефон, чтобы снять нас. Я была голая перед ними, несмотря на дорогое платье.

Нужно было уйти. Сохранить хоть каплю достоинства. Я медленно сняла обручальное кольцо. Оно крутанулось в пальцах, оставив влажный след на металле. Положила его на край тарелки, прижав угол документа. Щелчок кольца о край тарелки был тихим, но в тишине зала прозвучал как выстрел.

— Счастливо, Артур, — сказала я и развернулась к выходу. Голову вскинула высоко, спину выпрямила. До выхода нужно было пройти мимо наших заказчиков. Пусть смотрят мне в лицо; задирать подбородок оказалось проще, чем удержать слёзы.

— Стоять, — приказал он. Не кричал. Просто произнес слово, от которого у меня замерло сердце. — Платье. Оно мое.

Я остановилась. Обернулась.

— Что?

— Я купил его для рекламы нового бренда украшений, который запускаю с братом Вики, — объяснил Артур, как будто говорил о сломанном стуле. — Сними. И туфли тоже. Они из моей коллекции. Ты не имеешь права носить мои активы после развода.

Вика хихикнула, прикрыв рот салфеткой. Только что шептала мне про фасон — и уже ждала, когда я его сниму. Он хотел оставить меня в нижнем белье посреди зимы, на глазах у всего Калининграда. Я стиснула ткань на бедре. Подавиться бы ей этим смешком. Туфли он тоже требовал вернуть. Я опустила взгляд на них: стояла в них весь вечер ради него. Хватит.

Вика ждала моих слёз, и от этого плакать стало почти невозможно. Артур уже отвернулся к гостям. Я могла уйти сейчас. Только сначала мне хотелось стереть с его лица эту довольную складку у рта.

Я медленно вернулась к столу. Упёрлась в край столешницы, чтобы он не заметил дрожи в коленях. Взяла вилку, наколола кусок шоколадного торта. И начала есть. Сладкое прилипло к нёбу. Я облизала пальцы: Вика пусть бережёт салфетку.

— Вкусно, — пробормотала я с набитым ртом, наблюдая, как расширяются его глаза. — Знаешь, Артур, я ведь тоже кое-что сохранила. Черновики чертежей ограночного станка. Те самые, уникальные, которые ты считал своими идеями. Оригинал. Бумажный. С моими пометками и датами. Ты забыл, что я технолог, а не просто жена.

Артур перестал смотреть на гостей. Вика убрала салфетку от губ; улыбаться ей теперь было нечем.

— Ты блефуешь, — прошипел он, подавшись ко мне. До соседей за столом эта реплика уже не долетела. А про платье слышал весь зал.

— Попробуй найти их, — улыбнулась я одними губами. — Но имей в виду, я знаю, где они. И я знаю, кому ты планировал их продать.

Артур потянулся к документу, потом убрал руку. Значит, бумажных черновиков он не нашёл. Хоть что-то осталось вне его досягаемости. За эти чертежи он рассчитывал выручить больше, чем стоила наша квартира; сейчас я видела, как он прикидывает, сколько потеряет без меня.

Встав, я стиснула вилку и только у самого края стола разжала пальцы. Он мог отнять платье. Но заставить меня подписать эту бумагу — уже нет.

— Забирай свое платье, — бросила я, стягивая его через голову. Ткань соскользнула, оставляя меня в тонком шелковом белье цвета слоновой кости. Холод пронзил кожу, мурашки побежали по рукам. Я сбросила туфли. Босые ноги ступили на холодный кафель пола. — Но ключи от студии я тебе не отдам. И чертежи ты не получишь даром.

Я прошла сквозь зал. Никто не решился остановить меня. Я смотрела на выход и заставляла себя шагать, а не бежать. Пусть хотя бы последнюю минуту видят меня со спины. Я вышла из ресторана в ночь.

Февральский ветер ударил в лицо, как физическая пощечина. Мороз обжег ступни, впился в бедра, проник под тонкую ткань белья. Я шла по парковке, оставляя на снегу влажные следы. Зубы начинали стучать, тело трясло от холода и адреналина. Дом был заперт, пальто осталось в гардеробе, кольцо — на столе. Сейчас мне нужен был не ответ на вопрос, как жить дальше, а хотя бы коврик под босые ноги.

Перед глазами поплыли красные пятна. Колени подгибались. Я упала бы, если бы не увидела фары.

Черный внедорожник резко затормозил в пяти метрах от меня, подняв облако снега. Стекло опустилось с электронным гулом. Внутри было тепло, пахло кожей и дорогим табаком.

— Вы хотите жить или мстить? — спросил низкий, бархатный голос.

Я подняла голову. В полумраке салона я видела только профиль мужчины и сигарету, тлеющую в уголке рта.

— Садитесь, — добавил он. Я потянулась к ручке: спорить, стоя босиком на снегу, не получалось. Имя он назвал уже в тепле — Игорь Соловьёв. На мои вопросы ответил коротко: сейчас вернёт вещи из гардероба, а об остальном поговорим, когда я отогреюсь. Мне нужны были пальто, сумка, туфли и ключи от «Рено», не новый хозяин. Получив их, я попросила высадить меня у дома.

Глава 2

Минус пятнадцать. Нос заложило, и каждый вдох ртом сушит горло. Дома я первым делом поставила бы чайник. Если попаду домой. Я стою в холле нашего подъезда перед дверью квартиры — вернее, перед тем местом, где раньше была наша жизнь. Пять лет. Пять лет я ходила по этому линолеуму, протирая его тряпкой с запахом лимона и хлорки, чтобы Галине Петровне было приятно дышать. А теперь мои пальцы в тонких перчатках судорожно тычут ключом в скважину.

Не входит.

Я прикладываю усилие, чувствую, как металл царапает кожу кончика большого пальца, но замок даже не щелкает. Цилиндр новый, ключ входит лишь наполовину. Артур любит такие замки, чтобы никто без него не разобрался. Я стою перед собственной дверью и пытаюсь понять, когда успел приехать слесарь. Пока мы слушали тосты? Или ещё до ресторана всё было готово?

— Ну же, — шепчу я себе под нос, чувствуя, как внутри поднимается волна тошноты. — Откройся.

Жму кнопку звонка рядом с табличкой «42». Долгие гудки. Прижимаюсь ухом к двери: телевизора не слышно, шагов тоже. Нажимаю ещё раз и держу кнопку. Пусть звонит, пока кто-нибудь не встанет. Там мой паспорт. Мне нужен хотя бы он.

Лифт открывается со скрежетом. Оттуда выходит баба Нюра, соседка сверху, с мусорным пакетом в руках. Она всегда пахла борщом и дешевым табаком, а сейчас она при виде меня придерживает пакет обеими руками.

— Нюрочка, — голос срывается. Я делаю шаг к ней, хватая за рукав её пуховика. — Позови Галину Петровну. Она тебя послушает. Мне нужно забрать паспорт. Только паспорт. Артур... мы поссорились, он ошибся с замками.

Баба Нюра отдергивает руку так, будто я обожгла её. Она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах нет жалости. Она отряхивает рукав там, где я его держала, и губы у неё кривятся. Я отступаю. По этому жесту уже понятно, что просить придётся заново.

— Ты чего орешь? — шипит она, озираясь. — Галина Петровна сказала: если ты тут ошиваешься, полицию вызовем. Ты теперь никто, Марина. Поняла? Никто. Уходи, пока не навлекла беды.

Она быстро выходит во двор, хлопнув входной дверью так сильно, что у меня звенит в ушах. «Никто». А раньше она просила меня занести ей заказ из аптеки. Я знала её десять лет. Носила сумки, чинила застёжку на её янтарном кулоне. Теперь она не могла даже подержать для меня дверь.

Дверь лифта снова открывается. На этот раз оттуда выходит не женщина с пакетами, а мужчина. Высокий, широкий в плечах, в форме ЧОПа с нашивкой «Барьер». Он смотрит на дверь квартиры, потом на мой ключ. Видно, ему объяснили заранее, кого не впускать. Он останавливается поперёк прохода.

— Что здесь происходит? — спрашивает он басом и протягивает ладонь к моему ключу. Я прячу его в кулаке.

— Я живу здесь, — говорю я, выпрямляя спину, хотя ноги дрожат от холода и злости. — Ключ не подходит. Позвоните хозяину.

— Хозяина нет, — отвечает охранник. Он делает шаг ко мне. — Есть распоряжение никого не впускать. А вас особенно. Уходите.

— Вы не имеете права! — я пытаюсь проскользнуть мимо него к двери студии, которая находится на первом этаже этого же дома. Там мои инструменты. До двери всего три шага.

Но он оказывается быстрее. Крепкая рука хватает меня за плечо, грубо разворачивает к стене. Спина ударяется о кафель с неприятным хрустом. Лопатку больно придавило, зубы стукнули друг о друга. Охранник давит предплечьем мне на грудь, блокируя дыхание. Я чувствую запах дешевой мужской воды, смешанный с потом и табаком. От этого запаха хочется отвернуть лицо, но затылок упирается в стену. Воздуха не хватает; я пробую протолкнуть палец под его предплечье.

— Дыши глубже, гражданка, — цедит он сквозь зубы, глядя прямо в глаза. Он даже не повышает голос. Меня держит, как дверь, которую надо прижать. Он советует дышать и одновременно давит сильнее. Если бы я сейчас уронила ключ, он бы, наверное, велел ещё и поднять.

В этот момент скрипит дверь за спиной охранника. Цепочка звенит. Щель раскрывается, и в ней появляется лицо Галины Петровны. Идеальная прическа, нарисованные карандашом брови, помада цвета крови. Помаду она успела поправить. Я почему-то цепляюсь взглядом именно за неё: у свекрови всё на месте, даже причёска. Моя жизнь за дверью тоже, выходит, никому не мешает.

— Марина, — её голос мягкий, почти материнский. Так она говорила со мной, когда я варила ей суп, когда гладила её рубашки, когда терпела унижения Артура. — Уходи.

— Верни документы! — кричу я, пытаясь высвободиться из хватки охранника, но тот держит мертвой хваткой. — Чертежи станка! Мой паспорт!

Галина Петровна чуть склоняет голову набок.

— Твои бумаги мы сожгли, деточка. В камине. Было тепло. А если будешь шуметь... — она поправляет прядь волос, — я скажу участковому, что у тебя нервный срыв. Что ты наркоманка и пытаешься ограбить нас. У тебя же были проблемы, правда? Все видели, как ты истеришь в ресторане.

Я цепляюсь за слово «бумаги». Оригиналы? В папках были даты за десять лет. Она хотя бы знает, что сожгла? Они превратили мою интеллектуальную собственность в пепел ради того, чтобы я молчала? Ради того, чтобы я выглядела сумасшедшей?

— Ты лжешь, — выдыхаю я, чувствуя, как слезы стыда жгут щеки. Сквозняк из открытой подъездной двери пробрался под пальто, и я начала дрожать всем телом.

— Охранник, уведите эту женщину, — приказывает Галина Петровна, не повышая голоса. — Иначе я вызываю наряд.

Галина Петровна уже поворачивалась к телефону. Если вызовет полицию, я так и останусь прижатой к этой стене, пока она будет рассказывать про мой «срыв». Мне нужно добраться до машины. Оттуда я ещё смогу вернуть своё.

Я резко дергаюсь, используя последний запас сил, и охранник, удивленный моей реакцией, ослабляет хватку. Я выскальзываю из его рук, толкаю его плечом и бегу. Каблуки стучат по бетону двора, я слышу только этот стук, пока добегаю до машины. Я спотыкаюсь о неровность асфальта, едва не падая лицом в снег, но продолжаю бежать. За мной никто не бежит. За дверь меня выставили. Дальше могу бежать куда захочу.

Машина стоит там же, где я оставила её полчаса назад. Старый серый «Рено», единственная вещь, которую Артур не стал трогать. Зачем ему эта рухлядь? Он знал, что без документов на право собственности я не смогу её продать. Но я надеялась, что смогу уехать. Просто уехать. Куда угодно. Подальше от их глаз, от их лжи.

Я ныряю в салон, захлопываю дверь. Внутри темно и холодно. Повернула ключ зажигания. Двигатель чихнул, закашлялся и умер. Аккумулятор сдох от мороза и простоя. Я поворачиваю ключ еще раз. И еще. Тишина. Только тиканье остывающего металла.

Выхожу. Пытаюсь завести с толчка. Одна. Выключаю передачу, снимаю ручник и упираюсь в стойку открытой водительской двери. На ровном дворе машина едва ползёт. Пока я прыгаю за руль и включаю вторую, она уже останавливается. Повторяю — и снова не успеваю. Ставлю ручник: ещё не хватало пустить её в чужой бампер. Прохожие проходят мимо. Женщина с коляской обходит меня стороной, мужчина в дорогом пальто ускоряет шаг.

— Помогите толкнуть! — кричу я ему.

Он прибавляет шагу. Ещё несколько секунд смотрю ему вслед, потом захлопываю дверь машины. Пусть хоть вздрогнет.

Раньше Артур решал такие проблемы. Он звонил друзьям, вызывал такси, ругался с сервисменами. В телефонной книге полно людей. Прокручиваю имена: вот этот приезжал на шашлыки к Артуру, с этим мы встречались на выставке. Открываю контакт — и возвращаюсь к списку. Начнут расспрашивать про мужа, а у меня зубы стучат, я даже объяснить толком не смогу. Мне нужен хоть один человек, который возьмёт трубку без его разрешения.

Я возвращаюсь в машину, потому что снаружи становится невыносимо. Зубы стучат так сильно, что боюсь откусить язык. Руки окоченели, они не слушаются. Я сижу на водительском сиденье, свернувшись калачиком, и смотрю в лобовое стекло. Дворники примерзли в поднятом положении. Даже их сейчас не опустить.

И тогда я вижу тень.

Она медленно приближается к водительской двери. Высокая, широкая. Я поднимаю голову, щурясь от слез и холода. За стеклом стоит человек. Я не вижу лица, только силуэт в длинном пальто.

Сердце пропускает удар. Охранник? Полиция? Артур вернулся добить меня?

Человек стоит так близко, что за его пальто я больше не вижу двор. Жду стука в стекло, но он наклоняется и разглядывает моё заплаканное лицо. Его серые глаза задерживаются на губах; я стискиваю зубы, пытаясь унять их стук. Я узнаю его мгновенно. Игорь Валентинович. Тогда он вернул мне пальто, а теперь стоял и смотрел, как я мёрзну. Чего ещё ему от меня нужно?

Он достает телефон. Экран вспыхивает синим светом в темноте зимнего вечера. Щелчок камеры. Он фотографирует меня. На снимке останется лицо с красным носом. Удалить мне его не дадут.

Я хочу отвернуться, закрыть лицо руками, но не могу. Я не могу оторваться от сиденья. Он обещал поговорить, когда я отогреюсь; теперь снимает меня на телефон. Для кого эта фотография? Я крепче сжимаю ключи — пусть попробует открыть дверь без спроса.

Игорь убирает телефон в карман и указывает на окно. Я опускаю стекло ручкой своей двери. Всего на пару сантиметров. Морозный воздух врывается в салон, смешиваясь с моим горячим дыханием.

Его голос низкий, бархатистый, и в нем нет ни капли тепла.

— Замерзла?

Глава 3

Игорь уехал, оставив меня мёрзнуть. За три ночи аккумулятор сдох окончательно.

Я крутила ключ в замке зажигания до посинения костяшек, пока не поняла: бесполезно. Стартер едва проворачивался; у меня сил было не больше. Изнутри стекло побелело, и улицу пришлось разглядывать сквозь протёртый рукавом кружок. Дышала в перчатки; кончики пальцев едва отходили и тут же снова немели. Даже ключ больно было держать. Я спрятала его под бедро, чтобы хоть немного согреть перед следующей попыткой.

В бардачке лежала папка «Развод». От него мне досталась папка. Пришлось взять: там хотя бы копии. Свидетельство о браке, договор аренды студии, копия соглашения о совместной деятельности. Артур вчера отдал папку у подъезда — через охранника, как подачку. Подпись в копии походила на мою, а пункт про «главу семьи» я видела впервые. Нельзя было уничтожать единственное, что могло его выдать. Бумага горит хорошо. Но договор я не трону.

Я достала зажигалку. Щелчок. Огонь дрогнул в ледяном воздухе. Договор убрала обратно в папку. Поднесла огонь к ненужной квитанции. Бумага схватилась, зашипела, превращаясь в оранжевые язычки пламени. Я кидала обгоревшие клочки в жестяную пепельницу по одному, приоткрыв окно. Фотографии нашего отпуска. Квитанции за ремонт кухни. Всё то, что он называл «общей историей», теперь становилось дровами для моей личной печки.

Над пепельницей чуть потеплели пальцы. В салоне теплее не стало; только дым лез в глаза. Я прижалась щекой к стеклу, наблюдая, как синие вспышки патрульной машины ДПС метут снег по обочине. Они кружили уже полчаса. Фары снова прошли по моему окну. Они меня заметили или просто развернулись на этом пятачке? Если они увидят дым из окна, это конец. Эвакуатор, штраф, протокол. А может, и статья за хулиганство. Артур бы только обрадовался. Он любит, когда я теряю лицо.

Телефон завибрировал в кармане куртки. Пять процентов. Вчера я бы даже не обратила внимания. Сейчас присмотрелась, не четыре ли уже.

SMS от Артура: «Если ты не вернешь ключи от студии до утра, я заявлю в полицию, что ты угнала машину. Ты знаешь, что я могу это доказать».

Я перечитала угрозу. Меня мутило; даже через экран он достал. До чего же наглый. Даже машину теперь решил приписать себе. Машина записана на маму. Маму, которую он презирал всю жизнь, называя «бабкой с совковой психикой». У мамы документы, у Артура знакомые. Прежде я возмущалась бы его наглостью. Теперь прикидывала, сколько времени уйдёт на объяснения и кто пустит меня погреться, пока они будут звонить владельцу машины. Я не могла сидеть здесь и ждать, пока меня найдут.

Вышла наружу. Воздух ударил в лицо, как мокрая тряпка. -25. Кафель подъезда, где я пересидела часть первой ночи после скандала, казался роскошью по сравнению с этим асфальтом. Я побрела вдоль трассы, шаркая ногами. Пальцы ног онемели так сильно, что я перестала чувствовать подошвы. Каждые десять шагов — пауза. Глоток воздуха. Шаг. Глоток.

Кафе «Уют» работало круглосуточно. В вывеске потрескивала лампа. Главное, дверь открыта. Внутри пахло жареным луком и старым жиром. Я бы села хоть под вытяжку — только бы пустили. Я прошла к стойке, оставляя за собой лужицу талого снега.

— Чай, — мой голос сорвался в шипение. — Горячий. Сахар. Много.

Официантка, женщина лет пятидесяти с глазами цвета грязного льда, даже не подняла головы от телефона.

— Минимальный заказ — двести рублей. Еда обязательна.

— У меня нет денег, — сказала я тихо.

Она наконец посмотрела на меня. Взгляд скользнул по моим растрёпанным волосам, по пятнам грязи на джинсах, по тому, как мелко дрожали мои руки. Она задержала взгляд на грязном колене. Я прикрыла его ладонью — и сразу стало стыдно за этот жест. Как будто дело в пятне, а не в двухстах рублях.

— Тогда выходите. Вы пугаете клиентов.

— Она платит.

Голос был низким, хриплым. Я обернулась. За соседним столиком сидел мужчина в потертых джинсах и толстом свитере. Таксист, судя по жилету, брошенному на спинку стула. Иван. Я видела его раньше, когда он забирал пассажиров у нашей студии. Когда он приезжал к студии, не перебивал меня вопросами к Артуру. Ждал, пока я объясню, куда отвезти заказ. И сейчас подвинул стул без вопроса, где мой муж. За одно это я могла бы расплакаться.

Он молча положил на стол купюру, взял мою руку (мои пальцы были как ледышки) и потянул вниз, заставляя сесть.

— Садись. Чай будет через минуту.

Официантка закатила глаза, но купюру забрала. Через две минуты передо мной стояла кружка чая, пахнувшая бергамотом; от неё можно было согреть ладони. Рядом — бутерброд с колбасой и сыром.

Я пила маленькими глотками, боясь обжечь онемевшие губы. Иван сидел напротив и листал новости. Время от времени пододвигал ко мне сахарницу, словно замечал, что пальцы ещё не слушаются. Когда я закончила чай, он заметил:

— Янтарь.

— Что?

— На твоей куртке. Слева, на рукаве. Пыль. Специфический запах. Ты работаешь с ним?

Я замерла. Это было единственное, что связывало меня с прежней жизнью. Пыль въелась и не отстирывалась. Хоть её он у меня не забрал.

— Работала, — ответила я.

Иван кивнул. Я потёрла рукав: незачем разглядывать мою пыль.

— Хреновая погода для тех, кто без дома. И без машины.

— Есть куда пойти? — спросила я, ненавидя себя за эту слабость. За то, что прошу помощи.

— У меня есть номер диспетчерской, — сказал он, записывая номер на салфетке. «Если надо запустить машину, тоже звони. У меня провода в багажнике», — добавил он и оставил рядом пауэрбанк с кабелем: «Заряди телефон хотя бы». На салфетке осталось одиннадцать цифр. — Твои клиенты часто бывают в баре «Гранат». Там же тусуются те, кому нужны твои чертежи. Если хочешь знать, кто их купил, звони.

Он встал, оставил салфетку на столе и ушел, хлопнув дверью. Мороз ворвался внутрь, смешавшись с запахом кофе. Я смотрела на цифры. На салфетке остался жирный отпечаток моего пальца. Я сложила её надвое и сунула к телефону. Позвонить — не значит сразу согласиться на всё. Нужно хотя бы узнать, куда делись мои бумаги.

Ночь тянулась в машине. Я дремала по несколько минут, закутавшись в пальто поверх куртки, и снова просыпалась от холода. Телефон разрядился окончательно. Утром я позвонила Ивану с автомата на автовокзале.

— Бар «Гранат», — сказал он сразу, узнав мой голос. — Вчера вечером там был твой бывший. Артур. С блондинкой. Викой.

— Знаю.

— Они шумели. Хвастались. Говорили, что «птичка в клетке», а «ключи от клетки» у него в кармане. Потом к ним вышел мужик. Дорогой костюм, чёрный мерседес с тонировкой. Забрал папку. Артур передал ему файл.

— Какой файл?

— Не знаю названия. Но Артур сказал: «Станок готов. Марина не знает, где оригинал. Это просто копия». Мужик усмехнулся и сказал: «Пусть знает. Чем меньше она понимает, тем быстрее подпишет передачу прав».

Кровь отхлынула от лица. Игорь Валентинович? Иван не назвал имени, но описал ту же машину, в которой я грелась после ресторана. Если покупатель — он, то помощь на парковке слишком хорошо совпала с продажей. Я не знала, что именно видел Иван. Надо было самой добраться до «Граната», прежде чем предъявлять кому-то обвинения.