Kitobni o'qish: «Я как в зеркала смотрюсь в других»

Вит Смирнов

14.09.

Я решил вести дневник. Давно увидел в фильме, как парень так делает. Все думал, собирался и вот, наконец… Может и мне поможет, а то целыми днями думаю, варюсь в своих мыслях и с места не двигаюсь.

А кто я? Обычный, ничего особенного. Витя Смирнов. Меня в честь деда назвали. Виктор-Победитель. Дед таким и был – решительным, смелым. Наверное, мама подумала, как лодку назовешь, так она и поплывет. Но что-то пошло не так.

На меня посмотришь – и пройдешь мимо. Лицо как лицо, фигура – ну, прямо скажем, не качок. В фильмах такие где-то в массовке. Но я не собираюсь сниматься. Мне кажется, как будто я зритель, а все проходит мимо. Все уже решили, распределили роли: учителя, одноклассники устраивают чего-то, а мне не досталось. Сижу в кинотеатре, смотрю и не могу перемотать или выйти из зала, хотя стало уже давно неинтересно. Каждое утро – школа. Отсидеться на задней парте, на перемене успеть списать или сделать домашку, потрепаться с Димоном Роговым и опять отправиться домой.

Но иногда мне кажется, что в чем-то я особенный. Только как понять, в чем? Вчера к нам приходила девушка – новый психолог, тест делали про характер. Длиннюууущий – задолбался ставить эти галочки. У меня везде получился средний результат.

Нет во мне ничего яркого, все средне. Потому мне и не досталось роли. Вот наша Настя Королькова – артистка. Как начнет рассказывать, все засмотрятся. Или Димка Рогов – у него упорство высокое по тесту. Конечно, он всегда знает, чего хочет, и идет к этому кратчайшим путем. А я?

Куда я иду?

Не знаю.

15.09.

Тупой день – с самого утра. Поругался с мамой.

– Да ты вообще ничем не занимаешься. Лежишь на диване и в экран пялишься. Так и пролежишь всю жизнь! – с размаху выдала она.

Тоже мне, воспитательница нашлась. Уходит на свою работу с утра до ночи, а потом спохватывается и начинает… Побыла бы денек мной!

Выбесила, вообще.

Да, я люблю читать или смотреть что-нибудь на Ютубе, ну и че? Димон вон тоже любит. Это еще не значит, что человек всю жизнь пролежит. И чего она вечно ко мне цепляется? И смотрит так своим взглядом – как оценку ставит.

Я умотал в школу, хлопнув на прощанье дверью. Типа учиться пошел. Но в голову ничего не лезло. Досидел до конца уроков и ушел. Больше не пойду. И никто меня не заставит. Че там делать?

18.09.

Не пошел в школу. Мама пораньше на работу угнала, а я типа собирался. Но когда за ней защелкнулась дверь, я вылез из школьного свитера и снова улегся в теплую кроватку, занырнул в интернет.

Решил провести эксперимент: если я никому не буду писать, напишет ли мне кто-нибудь? Заметят они вообще, что я исчез?

Димка-то да, наверняка, но он не в счет. Мы с ним уже лет шесть дружим. А кто-нибудь еще? Мне, конечно, не «кто-нибудь», мне бы… интересно, она обратит внимание? Я про Таню Иванькову. Может, и увидит пустующую парту. Только конечно писать не будет. Мы ведь не особо общаемся.

А жаль.

20.09.

Последние три дня провел в спячке. Как медведь. Еще не зима, но я уже готовлюсь. В школу не хожу. Мама приходит вечером уставшая, видит мою хмурую тень, механически спрашивает: «Как в школе?», «Уроки сделал?». Я отбиваюсь односложными «Нормально», «Угу». Отползаю обратно, прячусь в свою комнату.

Просто живу в полусне.

Не жизнь, а так, существование. Интересно, долго я протяну? И зачем оно все вообще? Да, конечно, маму жалко, если со мной вдруг чего… А так – кому какое дело. Ну, был Вит – и не стало.

Исчез. Стерся. Delete.

Ох, как-то стремно это. И, наверное, больно. Бывает там, погибают люди в катастрофах, а тут… Не знаю. А с другой стороны – ну чего тянуть, ждать тут. Сидеть, слоняться из угла в угол.

Серо. Скучно. Ничего нет.

21.09.

Сегодня приходил Димка.

Вначале я дико тупил: выплыл таким тюленем из комнаты, безразлично глянул на него, внутри ничего не шевельнулось. Ну, пришел, и че? Уселись в моей комнате, смотрим друг на друга. Он что-то говорит. Я ему взял и выложил о том, что меня может скоро не стать.

Ну и взвился же он. Как заорет:

– Да ты дебил, Вит?!

А я как ватный – от меня звук отскакивает как от стенки. Точнее, поглощается или что там по физике. Не помню. Пободались с ним немного. Он-то верит, что со смертью не все заканчивается, а душа еще куда-то там попадает, и что самому себя лишать жизни – не выход, а только вход в еще худшее. Ну-ну.

Но главное, он сказал, Таня спрашивала, куда это я запропастился. Неужели заметила?! А может и соскучилась по моей физиономии? Вдруг я пропаду, а она начнет с кем-то встречаться?

Не. Что-то мне пока расхотелось удаляться насовсем, может и тут че-нибудь попробуем. Димка вот сегодня вытряс из меня обещание… Вот просто взял и припер к стенке, как он умеет. Говорит, скоро стартует курс для писателей-подростков, пошли в субботу на пробное занятие.

Ну, не знаю. Я зачем-то согласился, видимо, чтоб Димон отстал. Но не собираюсь туда ходить, может разок гляну. Писательство и я – хы! Меня там и рядом не сидело.

23.09.

Утром за мной приперся Димон. Не лень же человеку – специально ко мне домой притопал, встал над душой, пока я соберусь. Я как мог, тянул резину, но он сгреб меня в охапку вместе с курткой, вытащил на улицу. И мы пошли.

А дальше…

В общем, завалились мы на курс для начинающих писателей. Неожиданно много парней оказалось, я думал, только девчонки на такое ходят. Познакомились с преподом – молодой парень, Илья Алексеевич, можно просто Илья. Сидели кружком, рассказывали о себе, о детстве, о чем мечтали. Я даже вспомнил про свои задумки – как хотел сочинять сценарии к фильмам.

Препод слушал и кивал одобрительно своей острой бородкой. Потом смотрели вокруг, находили предметы в комнате, учились описывать их так, чтоб остальные отгадали, что это. Причем от имени этого предмета. Я долго тупил и не знал, что выбрать. Розетка? Глупо как-то: «Во мне две дырки, в меня вставляют что-то, и я даю энергию». Да ну. В итоге самый последний сказал – думал, вдруг не спросят. Пробормотал: «Ну, я серая, висю и жду, меня нужно толкнуть, чтобы открылась». Народ быстро догадался. Неинтересно вышло.

Потом смотрели, что за окном, описывали. Это называется «делать зарисовку», как художники. У меня дед рисовал, помню, любил наблюдать в детстве – он сидел, штриховал, и на бумаге выходили очертания стола, тарелки с бутербродом, чашки. Или людей незнакомых. А однажды он за мой портрет взялся. Вышел взрослый мальчик – я из будущего. А мама сказала – похоже. Я пробовал так же, брал карандаш, но получались каляки-маляки. Дед говорил: «Молодец, у тебя талант!». Подбадривал меня все время. А потом его не стало… Ну, да ладно, я отвлекся.

Препод и правда ничего, нормальный. Похож то ли на хипстера, то ли на писателя – хотя кто его знает, какой там настоящий писатель. Светлая треугольная бородка, джинсы с прорезями, зеленая толстовка – какой-то он свой, не как наша литераторша с пучком на голове, в очках и вечно-синей юбке. И шутит – не злобно, по-доброму: смотрит, и лучики вокруг глаз.

Ну что, начало положено, медведь вылез из берлоги. И даже успел побыть в роли серой двери. Вот только надолго ли его хватит? Не знаю…

25.09.

Сегодня я, наконец, поговорил с мамой. Ей же из школы позвонили. Типа, что там со Смирновым? Димка говорит, он болеет. Уже неделю? А она видимо не поняла сначала, что к чему, а потом… Пришла вечером ко мне. Решительным жестом ухватилась за телефон, с которым я сидел. Выхватила, спрятала в карман. Я встрепенулся, но она не дала мне раскрыть рта. Монолог был про то, что я, паразит такой, уже неделю ей бессовестно вру, пользуясь ее усталостью, что она пашет как лошадь, чтобы я мог есть, одеваться, ни в чем себе не отказывать, а я нагло, за ее спиной…

И тут она закрыла лицо руками. Заплакала! Беспомощно, как девочка. Не видел раньше, чтоб она плакала.

У меня все сжалось внутри, захотелось ее утешить, даже вся злость куда-то делась. Я встал, помялся рядом. Обнять, что ли? Неловко как-то, оттолкнет ведь. А она уткнулась мне в плечо, всхлипывая. Я ведь уже выше ее, она у меня небольшая.

В общем, поплакала она, успокоилась, даже взгляд стал как-то потеплее. Уселась в кресло напротив меня, подперла ладонью щеку:

– Ну что, Виктор? Чего нам делать с тобой, а?

И тут я как-то слово за слово выложил ей и про то, что все серо в школе, и сам я никому там не нужен, и про курс с Димкой – что вот сходил разок.

А она смотрела. Сначала в одну точку, потом подняла брови недоверчиво, а в конце даже заулыбалась и глаза заблестели. Попросила глянуть сайт курса, я показал. Она долго вчитывалась, вникала. И одобрила!

– Ну, наконец, – говорит – хоть какое-то увлечение у тебя. Я рада, Вить!

Вот так мама у меня.

И про школу вроде разобрались – она обещала пойти к нашей классной и объяснить ей что-то про мой упадок сил. Короче, что я болел. И выздоровел. Послезавтра опять впрягаться.

А кстати, никто мне так и не писал кроме Димона. И не звонил.

30.09.

Сегодня вытащил себя на второе занятие для «писателей». Правда утром вообще не хотелось вставать. Укрыться теплым одеялком с головой и не выходить на дождь и ветер. Но нет, опять Димка! Он как знал, я так просто не сдамся. Пришел, проверил – я на своем месте. Сдернул одеяло. Но я не двигался. У меня тоже есть упорство.

А потом вспомнился препод – как он улыбался, когда я описывал кота за окном, кивал: «Ага, круто!», обещал в следующий раз новые упражнения дать. Вот ведь…

И мама – как она смотрела, узнав, что я хочу туда ходить. Даже оплатить обещала. Интересно, уже? Спросил – оказалось, да. Она, похоже, вдохновилась больше, чем я.

Ну и пришлось тащиться.

Только странно я себя там чувствую. Как та серая дверь посреди комнаты. Почему посреди, не на своем месте? Особенно когда надо говорить. У меня прям голос начинает хрипеть, и такой бред несу. Ну да ладно. Ребята вроде не смеются, а Илья вообще кивает и угукает.

Сегодня в парах смотрели друг на друга, описывали внешность – лицо, одежду, всякие детали. Илья говорил: «Заметьте то, что не сразу видно, внимательно вглядитесь. Какие особенности лица, одежды у человека? Помните, как в сериале «Шерлок» Камбербетч смотрит на Ватсона и сразу понимает, что тот военный по его выправке, загару на руках. Смотрели?». Это да, помню. Я даже книгу читал – круто, как Холмс мог все сказать о человеке с первого взгляда. А препод продолжал: «Видеть и наблюдать – разные понятия. Мы проходим мимо людей, зданий, по знакомым улицам сотни раз, и не замечаем интереснейших деталей. А ведь из них складываются образы, наше восприятие жизни, да и сама жизнь. А иначе мы как будто проходим мимо нее – на быстрой перемотке…».

Дал нам задание вглядеться в свой дом и найти пять деталей, которых мы раньше не замечали. И наблюдать за прохожими – тоже пять зарисовок сделать.

Потом было упражнение в парах. Я был с рыжей девчонкой, которая сидела в зеленой короткой юбке, положив ногу на ногу, и громко смеялась. Она сама меня выбрала – подскочила такая: «Давай с тобой!».

И знаете, че она мне сказала? Что у меня задумчивый глубокий взгляд, как будто я смотрю в свой внутренний мир, мелкие морщинки вокруг глаз говорят о привычке щуриться, чтобы внимательнее разглядеть что-то, или усмехаться. И сжатые губы, как будто я не хочу много болтать попусту, больше люблю думать о чем-то своем. Серый свитер в катышках и воротник синей футболки говорят о пофигизме, практичности, желании быть незаметным и о стеснительности.

Ух ты ж, интересно. Даже почти верно. Ну, я ей тоже рассказал про ее зеленые смеющиеся глаза, громкий голос и короткую юбку – какая она веселая, общительная и хочет, чтобы все это заметили. Боялся, что обидится, но она согласилась. Кажется, мне начинают нравиться эти занятия!

6.10.

Всю неделю наблюдал за людьми – в автобусе, магазине, на улице, в парке. Кажется, раньше я и правда пробегал мимо, глядя себе под ноги, сидел в автобусе, уткнувшись в телефон. А сейчас начал видеть, как люди выглядят, во что одеты, какие у них лица.

Описал какую-то маму в красном пальто, которая гуляла с малышом на площадке, а я рядом пристроился на качелях. Малыш упорно держался за мамин палец и, покачиваясь, переставлял свои маленькие ножки в ботинках. Она улыбалась ему, но глаза оставались печальными – почему, интересно? Может, она сильно устает или мечтала о чем-нибудь другом, а тут появился карапуз, и все мечты пришлось отложить.

Много чего понаписал: и про старичка в черной шляпе и с зонтом-тростью, и про двух девчонок, которые сидели на скамейке в парке, несмотря на ветер, грызли орешки и хохотали, а в телефоне играла какая-то девчачья попса «Я не могу без тебя…». И дедушку в очках заметил – он стоял и продавал на углу улицы сухофрукты, смотрел спокойно, ясно. Интересно, смог бы я целый день так стоять?

И за своей мамой тоже. Вот она пришла с работы, вылезла из сапог, взглянула на меня. Глаза красноватые – опять целый день за компьютером. Сняла пальто, оставшись в черном платье до колен – маленькая, похожая на девочку-подростка с короткими волосами до плеч.

– Мам, а я макароны сварил, будешь? – уставший мамин взгляд вспыхнул удивлением. Обычно она все готовит, а тут вдруг я.

Мы ели немного слипшиеся макароны, я рассматривал мамино лицо так внимательно – она даже уточнила, что случилось. Я рассказал про задания.

– Ой, да не надо меня описывать, я плохо выгляжу.

Это неважно, к тому же мама не права. У нее очень красивые глаза – и сейчас, и всегда. Большие, серо-голубые, по форме как миндаль. Или нет, как косточка от сливы. Эх, надо будет спросить, как описывать глаза. Ну, в общем, такие, опушенные темными ресницами, внимательные, задумчивые, как вода в вечернем озере. Интересно, так можно сказать?

А когда злится, они темнеют, прищуриваются, как будто на озере гроза.

И волосы почти черные, блестящие. И маленькие руки перебегают от одного дела к другому, а иногда успокаиваются и берутся за книгу. А когда я подхожу, гладят меня по голове, поправляют завернувшийся воротник футболки.

13.10.

По пятницам возвращаюсь к дневнику. На неделе много домашки, и упражнения к курсу, и читать то, что посоветовали.

Я за Стивена Кинга взялся. «Как писать книги». Надо же, раньше думал, он только страшилки сочинял. Зачитался с первых слов: «Я воображал, будто я не я, а кто-то другой…». Я вспомнил, как читал Конан Дойля и представлял себя на месте Ватсона, учился распутывать хитроумные переплетения… не, лучше хитросплетения.

Но долго читать эту книгу не смог – довольно противно там все описано, хоть временами и забавно. Пока отложил. Принялся за Ульфа Старка – про девчонку, которую в классе посчитали парнем. Смеялся так, что мама даже заглянула и спросила, что со мной.

А еще к завтрашнему дню задали образ одноклассницы описать. Ну, я, конечно, выбрал Таню, всю неделю за ней наблюдал незаметно. Хотя я и так ее вижу, стоит только глаза закрыть. Вьющиеся темные волосы до плеч, круглые мягкие щеки, карие глаза с пушистыми ресницами, и вся она какая-то уютная, домашняя. И пахнет от нее булочками – они с мамой любят что-нибудь печь, помню, на детские праздники она вечно приносила пироги. Я смотрел на уроке, как она сидела, то склоняясь над тетрадкой, то снова взмахивая ресницами и списывая с доски уравнение. Чуть сам не забыл списать!

И голос у нее нежный, и звонкий, когда смеется. Я и про это добавил.

Описание как комплимент получилось. Вот бы ей показать. Хотя не, о чем это я? Ни за что. Да и вообще, зачем ей такой, как я? Я стеснительный и странный. Вот стану когда-нибудь известным писателем или блогером, тогда посвящу ей повесть…или пост.

А еще я вдруг представил, как завтра буду это читать перед всеми. Особенно перед Димкой. Покраснею, и они сразу догадаются… Не, лучше просто сдать Илье, он меня поймет.

20.10.

Вот это да! Сегодня я получил пять за сочинение! Причем не простую голую «пятерку», а с целым комментарием: «Виктор Смирнов! Я вижу, ты учишься выражать мысли – у тебя стало получаться образнее, красивее. Радуюсь твоим успехам. Поработай над тавтологией – поищи синонимы. Старайся!».

Вот так поддержала – круть. Беру назад слова о скучной вечно-синей юбке. Все бы учителя писали рядом с оценкой сообщения, объясняли, за что, почему, да еще и поддерживали! Учиться стало бы в разы приятнее.

Вообще наша литераторша интересная – я с ней после уроков сегодня завис. Она, оказывается, сама повести сочиняла, даже публиковала что-то в журналах. А я рассказал про свой курс. Она удивилась, порадовалась – прям как мама – наконец у меня появилось увлечение. «Писатель – это же не просто так, это стиль жизни: все время замечаешь, наблюдаешь, везде ездишь. Помню, вот я в молодости…» и начала рассказывать про свои путешествия в Прибалтику, а я наблюдал, как смеются ее глаза.

27.10.

Вчера не мог заснуть, и мне пришла в голову идея. Почему идеи часто приходят, когда лежишь без сна? Я потом полночи обдумывал…

В общем. У Тани скоро день рождения. Не слепить ли мне ей рассказ в подарок? Чтоб главная героиня была похожа на нее. Конечно, анонимно. Образ у меня уже готов, осталось сюжет добавить. Вот только времени всего неделя.

А если получится тупо, и она посмеется?

Но если я так и просижу, буду потом жалеть: «Ведь мог же, а не сделал!». Это шанс, Димка бы точно воспользовался. А я? Эх… Надо с Димоном обговорить. Или может с мамой – ей кто-нибудь писал рассказ в подарок, интересно? Но тогда про Таню придется говорить. Нет уж.

Лучше с Ильей обсудить.

28.10.

Поговорил в перерыве с Ильей, он улыбнулся: «Ну, круто, успеешь? Рассказ – это тебе не баран чихнул!». Почему баран? Видимо такое выражение. Но поддержал мою идею, сказал ему прислать, когда напишу.

И Димке решил сказать. Тот почесал нос, замялся: «Ну, попробуй». Наверное, решил, что идея не слишком, но не сказал. Ну и ладно, все равно рискну.

Хотя стремно! Надо будет незаметно подложить конверт, чтоб не догадалась, от кого. И понаблюдать, когда достанет и прочитает, как ей будет.

Фу, опять это «будет» привязалось. Как ей станет читаться, какое это произведет на нее впечатление. Как раз сегодня на курсе учились подбирать разные слова и фразы. Илья дал нам посмотреть кусочек фильма про Хатико, где тот стоит на станции и ждет… идет снег, играет грустная музыка, он закрывает глаза и видит хозяина. Мне надо было описать эту историю, как если бы я рассказывал ее романтичной девочке. А Димке – еще круче – для многодетной мамы.

– Подберите такие слова, которые будут цеплять вашего собеседника. Попробуйте, а потом разберем, – сказал Илья.

Я попробовал рассказать как будто Тане.

Снег ложится на теплый нос, тает. Лапы мерзнут, пора домой, но он не может. Дом там, где хозяин. Но где же он? Почему не возвращается? Надо еще немного подождать, Хати обязательно встретит его, снова родные руки будут обнимать его мохнатую шею…

И препод снова улыбался, когда я читал.

2.11.

Последний день четверти завтра, Танин Д.р. тоже. Рассказ готов.

Четыре дня сочинял: записывал, зачеркивал, казалось, все не то. Снова писал, думал по полночи, и вот что-то слепилось. Отправил черновик Илье, прилетел текст с комментариями и его любимым «круть!».

И вот – готово! Или все же нет? Не знаю, распечатал и заклеил в синий конверт, специально выбрал в книжном. Подписал «Твой доброжелатель». Долго придумывал. В.С.? Палевно. «Неизвестный поклонник»? Пафосно. «Твой друг»? Неправда, мы не дружим. Так, пара слов на переменке про домашку и «привет-пока», если встретились на улице. Решил в итоге «Доброжелатель» – нейтральное такое слово. А «Твой» – оттенок романтики.

Думал Димону рассказать, но он, по-моему, не проникся идеей. Потом может и поделюсь, если все получится.

3.11.

Сегодня Таня пришла с распущенными пушистыми волосами и какой-то блестящей красивой штукой на них. Я на секунду забыл про свой конверт, хотя думал о нем все время. Улыбнулся и сказал: «С днем рождения», она вежливо поблагодарила и пошла дальше. Все как обычно, как все эти семь лет подряд. Помню ее в первом классе – она ходила с такими смешными заколками-жучками, ее еще дразнили, что это тараканы. Она не обижалась, но заколочки перестала носить.

А потом, когда все вышли между уроками русского, оставив рюкзаки в кабинете, я пробрался в класс и подложил конверт. У окна топтались Катя с Ленкой, но я просто мимо шел и хоп – конверт нырнул в открытую сумку. Конечно, Холмс вычислил бы, кто автор письма, но Таня… интересно, догадается?

Ее все поздравляли. Настя Королькова от класса подарила букет белых роз с каким-то укропом, а Рыбкин на перемене в коридоре коробку конфет сунул. Он старался, чтоб никто не заметил, а тут я мимо шел.

Ну-ну. Таня мило улыбнулась, взяла, поблагодарила, но не может же он ей нравиться – у него уши торчат и голос хриплый, как будто специально тренировал. И куревом от него вечно несет. Гопник он какой-то и пошлый. А Таня домашняя, мягкая, правильная.

Как бы узнать про конверт? Сейчас она, конечно, нашла его – в собственной-то сумке не заблудишься. И прочла. А дальше? Как она узнает, от кого? А если узнает…? Вот ведь я не продумал. Сейчас Димке позвоню, может он чего предложит.

***

Пожаловался Димону, а он в ответ: «Хочешь, спрошу у нее?». Как это «спрошу»?! Че он ей скажет?

Димка отмел решительным: «Не парься. Сказал – узнаю, значит узнаю».

6.11.

Уже третий день каникулы, за окном слякоть, я сижу дома с книжками-фильмами, пытаюсь не думать, но не могу. Как узнать? Может позвонить ей с незнакомого номера, изменив голос, и спросить? Или дождаться, пока каникулы закончатся, и в школе подговорить Королькову, ее подругу… хотя нет, она всем растреплет, не надо.

***

Только что звонил Димка. Он выяснил у Тани про конверт. Как?! Ответил «а вот так… просто». Говорит, написал. Ну да, легко ему, он со всем классом запросто общается. «Я тут случайно услышал, тебе подложили на День Рождения подарок… нет, не могу сказать, кто. Я? Нет, честное слово. Просто хотел узнать, как тебе?»

Таня ответила, что очень интересно. Главная героиня напоминает ее саму в улучшенном виде. «От кого он?» – пытала она Димку. А тот таинственно ответил: «Придет время – узнаешь».

А потом она пригласила его встретиться, пройтись по парку рядом со школой. Неужели решила, что рассказ Димонов? И теперь смотрит на него влюбленными глазами.

Да ну их всех! Лучше вообще ниче не делать! Далось мне это писательство?! Зачем ввязался?

Теперь Димону достанется Таня. Или он скажет про меня? Нет, он же обещал. Хотя и врать тоже не будет…

А ведь я уже иногда представлял нас. Как однажды отправлюсь провожать ее до дома, она обнимет на прощанье… да хватит уже, мечтатель! Ничего не будет.

Лучше лягу, посплю. Надоело.

6.11. вечер

Только что приходил Димка. Я сначала чуть не убил его, но остановился. Что-то насторожило меня в его спокойной усмешке, кошачьих движениях. А он прошел в комнату, по-хозяйски закрыл дверь и начал:

– Я только что встретился с Иваньковой…

У меня что-то дернулось внутри, а Димон:

– А знаешь, зачем? Она про тебя спрашивала – догадалась, чей рассказ. Увидела знакомые выражения, вспомнила, как тебя хвалили за сочинения, и что ты учишься на курсе. Подумала – наверняка ты. И решила проверить, позвала меня и уточнила. Типа, да, рассказ Вита, я знаю. Я ответил – ну да, угадала, молодец.

Я даже усмехнулся. Вот ведь Таня – следователь.

– Только ей жаль, – продолжил Димон, – что ты постеснялся его сам подарить. Но она понимает, писатели – люди скромные. В общем, она тут передала для тебя… Не открывал, держи вот запечатанное, – он протянул мне конверт. – Ладно, не буду мешать, побегу.

Димон быстро ретировался из комнаты, а я застыл, глядя на конверт. В пятки стучалось: «Скорей! Давай! Открывай!».

Конверт был темно-зеленый, большой, как лист какого-то южного растения. Аккуратно запечатан. Что там? Я разорвал его и вытащил письмо, напечатанное витиеватым шрифтом.

Прикреплю сюда, чтоб не потерять.

Витя, привет!

Спасибо тебе за рассказ! Очень приятный и неожиданный подарок. Я еще ни разу в жизни не получала такого.

Знаешь, я раньше видела тебя совсем другим, и, прости, пожалуйста, но как будто и не видела – ходила мимо, общалась с подружками, куда-то ездила вместе со школой, играла в спектаклях…

Мне кажется, я вот так же проходила и мимо себя самой. Подумала об этом, читая твой рассказ. Он ведь почти что обо мне, только героиня там интереснее, в ней убрали лишнее, и она стала вот такая – живая, забавная и симпатичная.

Здорово ты разглядел ее! И классно ты пишешь, я как будто целый фильм посмотрела.

Вить, я вспоминала тебя в последние дни, пересматривала наши школьные фотки – за все семь лет, искала там тебя и себя. Мы были где-то в разных концах класса на общих снимках, только в одном месте, на школьном пикнике в конце шестого нас засняли рядом – ты помогал мне жарить блинчики на костре и рассказывал про свои путешествия в Крым, помнишь? Я слушала тогда и представляла те крутые склоны, водопады, море.

Вить, я не умею красиво писать, и почерк у меня непонятный – поэтому печатаю тебе. В общем, рада твоему рассказу!

Надеюсь, еще пообщаемся.

Т.

Пообщаемся… Мне так тепло стало, как после долгой прогулки по морозу, когда приходишь домой и пьешь горячий чай с медом. Отыскал на компе папку со школьными фотками – правда, не все сохранились. Тоже пересмотреть решил.

Нашел, где я сижу у костра с красными от дыма глазами, а Таня держит сковородку. Да, это был наш первый и, наверно, единственный разговор за все семь лет.

Нашел «начальную школу». Да, не зря мама все четко разобрала по отдельным папкам, сам бы я никогда. Прикольно было видеть маленькую Таню, пухленькую, с бантами и косичками вокруг головы, и как она постепенно превращается в красивую стройную девушку с пушистыми волосами.

Только сам я на фотках становлюсь все угрюмее, будто прячусь в свой невидимый домик на спине, как улитка.

Теперь это больше не нужно. Мой домик больше не защищает, а сковывает. Мне прям хочется расправить плечи, вдохнуть побольше воздуха и шагнуть в новое. Во что? Пока не знаю, но это что-то классное: прогулки по городу, походы в кино, теплые руки в перчатках, держащие друг друга, обсуждение чего-нибудь, писательский курс… и я сам – почти такой же, но чуть смелее и увереннее.

А за осенью придет наша с Таней зима. Мы будем бежать вместе в школу по свежему снегу. Я буду угощать ее своими новыми рассказами, а она меня – печеньками с корицей. Будем обсуждать фильмы, которые посмотрели в кино, хрустя большим попкорном на двоих, или книги. Спорить о них, а потом соглашаться.

***

Витя закрыл дневник, встал. Подошел к окну, где в свете фонарей спешил и искрился снег с дождем. Прижался лбом к холодному стеклу, подышал на него. Оно запотело, и дождь со снегом пропали в тумане. Он провел пальцем горизонтальную линию, от нее посередине вниз – вертикальную. И поставил многоточие.

Димка Рогов

Димка не спеша брел в школу, разгребая невесомый снег носками тяжелых ботинок. Последнее время по утрам ему хотелось остаться дома, накрыться пледом, и чтобы кто-нибудь заботливо принес завтрак в постель. Он дико устал. Много учился, да еще эти писательские курсы у Ильи. И бокс, который он никак не хочет оставить. А еще репетиции школьного спектакля, где у него главная роль.

Много всего навалилось. Ничего, скоро новогодние каникулы, отдохнет.

Обычно декабрь – месяц предпраздника для него. Димка любил Новый год, это с детства было чем-то веселым, семейным, когда все вместе. Папа на время выныривает из своей работы, мама – из книжек, его двоюродные братья и сестры, разбросанные по разным городам, собираются у них. Приезжает бабушка, тетя, и они вместе с мамой с самого утра на кухне. Пахнет пирогами с семгой, запеченной курицей, сладкими булочками с яблоком.

В комнате витает елово-мандариновый аромат, они с братьями и сестрами достают старые коробки стеклянных игрушек, шуршат смятой бумагой, бережно вынимают по одной. «А помнишь, кто подарил этого петуха?», «А вот этот шар я привез тебе тогда, из Германии!». Это такая игра – вспомнить, откуда взялась игрушка. У каждой своя история, это вам не однотипные пластиковые шары на искусственной треугольной елке. Это настоящее.

И надо присматривать, чтобы маленькая деловая Лара ничего не разбила.

Потом, ближе к ночи они складывают под елку разноцветные пакеты и коробки – подарки друг для друга. На каждом подписано имя, чтоб не перепутать. И после боя курантов дружно идут к елке, толпятся, отыскивают, разворачивают и обнимаются – благодарят.

Димка укутался в воспоминания… И тут уперся в порог школы. «Вот и все, начинается очередной день», – он с силой оттолкнул тугую дверь.

Переобувшись, двинулся к классу. В коридоре заметил у окна Вита и Таню. «Ромео и Джульетта, блин» – фыркнул он про себя.

– Привет! – махнул им и прошел мимо.

В класс идти не хотелось от слова «совсем», стоять в коридоре тем более. Он забросил рюкзак в кабинет, кивнул всем и пошел вниз, в столовую – попить воды. Хотелось движения, действия. Пробежать кругов десять вокруг школы. Подубасить грушу в спортзале. Только бы не сидеть на месте, не думать.

Он пил воду и пытался найти душевное равновесие – как учили на занятиях по боксу. Вернуться в настоящий момент, увидеть пять предметов вокруг себя. Вот он, здесь, держит в руке стакан, в котором блестит прохладная вода. «Да, но там, на втором этаже все так же стоят, обнявшись, Вит с Таней» – заскреблась мысль. «Ну и что? Может они уже ушли? Да и какое тебе дело?» – Димка допил воду и сжал в руке стакан, тонкий пластик захрустел. Запустил его в мусорку и минуту стоял у окна. Все тот же серо–белый пейзаж, все укрыто снегом. Скоро звонок, литература. Настроение поднялось на один градус, и он отправился на урок.

По пути кивал и односложно отвечал всем знакомым.

– Ага, привет. И тебе.

– О, Димка, чего такой серьезный? – услышал он вкрадчивый голос, поднял глаза и увидел Владу из восьмого. – Давай-ка нарисуем тебе улыбку? – он машинально усмехнулся и двинулся дальше.

– Да, Наталья Александровна, здрасте! Хорошо, как-нибудь, – это их психолог пригласила зайти, обсудить тест. Совсем молодая – в этом году пришла к ним работать. Она весело носилась по школе, стуча каблучками, и созывала ребят к себе – поговорить, поделать тесты. Даже организовывала какие-то психологические чаепития, но Димка лишь однажды был у нее, в начале года. Зашел узнать про свой тест, да и просто познакомиться с новым человеком. Наталья Александровна тепло его встретила, как старого знакомого. Но он почему-то свернул разговор и быстро ушел.

Димка распахнул дверь в класс.

Первым, в кого уткнулся его рассеянный взгляд, оказался Рыбкин – долговязый, с маленькой головой и оттопыренными ушами. Все его звали Рыбой – за то, что часто молчит у доски и приоткрывает рот, не зная, что сказать. Димка знал, что у Рыбы какие-то нелады в семье, в классе нет друзей, зато есть дворовая компания, где ценят десятиэтажный мат и драки.

Сейчас Рыба был явно не в форме и хотел прийти в равновесие своим обычным способом – нарваться на ссору с кем-нибудь послабее. Димка остановился, прислушался. Рыба что-то бухтел в сторону Тани, потом развернулся к Виту:

– А че, Смирнов, вы с Танькой правда уже… ну, это, – Рыба заржал, обнажив желтые от сигарет зубы, и сделал жест рукой. – Еще бы. Я и сам не прочь!

Он хотел развить свою мысль подробнее, но Димка не стал ждать.

– А ну-ка, заткнись! – и сгреб Рыбу в охапку, тот был тоньше раза в полтора.

– Отвали, че лезешь, – Рыба барахтался, пытаясь освободиться.

– Хватит! – Димка с размаху врезал кулаком по Ромкиной челюсти.

Тот обмяк, Димка потащил его к двери.

– Пошли, договорим.

Выволок его и, захлопнув дверь, прислонил к стенке. Рыба вяло открыл глаза. Димка подождал немного.

– Ну, и чего к ним привязался? Опять скучно?

Рыба что-то забормотал. Смысл был примерно в том, что его уже достало смотреть, как Вит с Таней обнимаются и ходят такие счастливые. «Да, чувак, понимаю», – подумал Димка.

Тут дверь открылась и выскочила Ленка Варькина по прозвищу Варварка. Она вечно совалась во все. «Интересно, если бы мы продолжили драку, она кинулась нас разнимать?» – хмыкнул Димка.

– Ребят, вы как тут? Ой, Рыба, чего ты такой вяленый?– затараторила она. – Надо тебя в медпункт! Дим, отведешь?

Он пожал плечами. «Сам побил, сам и лечи?».

– Ладно, ребят, давайте только быстрее, сейчас урок начнется, – Варварка переминалась с ноги на ногу, потом кивнула зачем-то и шмыгнула в класс.

Рыба пристроился у стены, приложив руку ко лбу. Прозвенел звонок. «Надо его приводить в порядок и правда быстрее возвращаться. Сам дойдет или мне его тащить?».

– Давай-ка, подъем! – скомандовал Димка. Поднял за плечи.

– Стоять можешь? Голова болит? – Рыба кивнул. – Ну, давай, пошли. Провожу тебя, – он взял его за локти.

– Отвали, – буркнул Рыба, оттолкнул Димкины руки и поплелся по коридору.

«Ну, мое дело предложить» – решил Димка и ушел в класс. Чего с ним возиться, не маленький.

Рыба вернулся к середине урока, уже вовсю шло обсуждение «Капитанской дочки». Ирина Львовна нахмурилась, увидев его.

– Здравствуйте, дорогой. Вы откуда явились?

Рыба молчал.

Опять высунулась Ленка и затараторила:

– Понимаете, Ирина Львовна, Рыба… ой, то есть Рыбкин вел себя некрасиво, а Димка заступился, объяснил, как не надо. Ну, чтоб Рыбкин понял, а потом им, то есть ему надо было отойти…

Ирина Львовна поморщилась.

– Елена, вы, видимо, адвокат?

– Не, я просто свидетель.

– Ну-ну. По-моему, объяснять нужно без рукоприкладства. По-крайней мере, стремиться к этому. Дмитрий, как вы считаете?

– Хотелось бы в это верить, Ирина Львовна. Но объяснять лучше на том языке, который понимают.

Димка считался одним из лучших учеников по литературе, к тому же учителя уважали его. Ему не стали читать лекцию о правильном поведении, Ирина Львовна просто сказала:

– Ладно, отложим эту тему для другой дискуссии. Проходите, Рыбкин, чего встали столбом? Итак, Маша Миронова…

Димка слушал монотонный урок. Сейчас ему все казалось таким. Злость – энергия, дающая силу – улеглась, уступив место тоске, спутнице последних недель. Он смотрел за окно, где снег продолжал тихо укрывать землю толстым ковром.

Димка Рогов был человек действия. Решил – и шел быстрым путем к задуманному. Все эти оттенки сомнений, симпатий, тонких намеков и полутонов были для него чем-то девчачьим, в его жизни им не место. Хотя почитать про это иногда интересно – как будто подышать другим воздухом.

Любовь и влюбленность, описанные в книгах, казались ему чем-то, возможным у взрослых людей, а подростковые объятия в школе – так, игры в песочнице. Сам он решил пока не влюбляться – не время еще, нужно сначала достичь чего-то, стать кем-то стоящим.

В свои тринадцать он выглядел на пятнадцать, в него влюблялись девчонки. Поначалу ему это льстило, но скоро надоело – он был вынужден что-то отвечать, а объяснения давались с большим трудом. Он избегал разговоров – ждал, пока само пройдет. Вот, например, Влада из восьмого – ну что она вечно караулит его в коридоре и улыбается?

Он просто смотрел на Таню Иванькову. Ну и что, они давно учатся вместе. Да, она стала еще красивее за последний год. И эта ее загадочная серьезность, и неравнодушие к другим. Димка вспомнил, как она каждый раз переживает, когда Настя Королькова, ее подруга, отвечает у доски невпопад. Как старается подсказать ей шепотом. Да и не только Насте – и Пашке Совину, и Альке, и даже Рыбе пытается помочь, когда тот молчит и открывает рот под взглядом учителя. И по-детски оправдывается, когда ей делают замечание: «Иванькова, не подсказывайте, а то оценку разделю пополам!».

А однажды в коридоре она разговаривала с Рыбой, который в тот день был особенно озлоблен. Димка не вслушивался в слова, но до него долетал мягкий Танин голос.

Последний месяц Димка наблюдал, как Таня смотрит на Вита – то с озорным огоньком в глазах, то просто задумчиво, чуть печально или нежно, с полуулыбкой. Ну и пусть смотрит, ему все равно.

А еще она много читает – как-то раз они обсуждали книги с ней и Витом. «Вот я бы на ее месте сделала так…» – твердо, даже с вызовом говорила Таня. «Нет, вы не понимаете! Я не согласна!» – и Димке непривычно было видеть ее, обычно спокойную, твердо отстаивающей свою правду.

Таня интриговала, притягивала, как будто он смотрел на обложку непрочитанной книги.

Как раз в то осеннее время Вит проснулся – написал рассказ, и внезапно Таня стала с ним встречаться. Кто бы мог подумать! Димку это задело, хоть он и не признавался себе. Он по-своему уважал Вита, они дружили со второго класса.

Началось с того, что Димка заступился за слабенького Витька, над которым издевался Пашка – толстый грубоватый мальчишка. Не давал ему спокойно жить – то подножку поставит, то захохочет в самое ухо, то какую-нибудь гадость скажет. Димка в то время увлекался Бэтменом и решил разобраться с Пашкой, а Витька спасти от насмешек. На очередной перемене, когда Пашка в коридоре принялся кривляться и передразнивать тонкий голос Вити, Димка прижал его к стене и зловещим голосом произнес: «В твоих венах течет кровь? Она прольется! Знай: я месть, я ночь. Я Бэтмен. Еще раз приблизишься к нему – знай, я не оставлю тебя в покое. Никогда». Свои слова он подкрепил несколькими несильными ударами, но видимо, Пашке хватило. Он завопил: «Ты че, Рогов, совсем спятил? Кого из себя корчишь? Бэтмэн недоделанный!» и удрал. Больше к Вите не приближался.

А Димка стал ходить вместе с благодарным Витьком до дома, обсуждать комиксы, книжки. И постепенно немногословный, скрытный и забавный Вит стал его другом. Но все-таки Димка знал – Смирнов на его фоне серенький.

И теперь вдруг Таня выбирает его.

Думы тянули его в разные стороны, разрывали на две половины. Одна стремилась к Тане. Нет, он не влюблен и не собирается, но она ему симпатична. А вторая отвечала: «Она теперь с Витом». Хотелось заткнуть второй голос.

Иногда он злорадно думал: «Скоро Таня разглядит, что представляет из себя Смирнов. Вряд ли она долго с ним пробудет». Но тут же останавливался: «Вообще-то Вит твой друг. Он конечно закрытый, но внутри интересный». – «Да ладно! Ничего особенного, обычный и при том скучноватый».

Димка окончательно запутался в этом всем. Сейчас он размышлял, глядя на заснеженный школьный двор, на котором виднелись дорожки следов в разные стороны. Хорошо, что Ирина Львовна великодушно оставила его в покое.

На фоне светлого окна темнел силуэт Тани, одна рука сжата в кулак, вторая пишет. Каково ей сейчас? «А мог бы этот кулак врезаться в Рыбину челюсть?» – вдруг подумал Димка. Представил и понял – да. Если бы не он, то, скорее всего, Таня сама врезала Рыбе, пока Вит раздумывал, с какой стороны подойти.

А ведь сам-то он влез. По-хорошему надо было дать возможность Виту вступиться за Таню. Но он даже подумать не успел. Как теперь быть?

Наконец урок завершился. В коридоре Димка догнал Вита.

– Ну, куда сейчас? Пойдем, возьмем чего-нибудь на погрыз, посидим?

Тот сдержанно кивнул. Димка шел рядом и видел по сжатым губам Вита – что-то не так.

– Слушай, ну чего ты? – неуклюже спросил он.

Вит неопределенно махнул рукой. Они молча дошли до столовой, выбрали что-то, уселись. Вит методично закладывал в рот соленые орешки – один за другим.

– Так и будешь молчать? – не выдержал Димка.

Вит вздохнул, еще пару секунд потянул время.

– Че тут скажешь, – он ссутулился, уставился вниз. А потом вдруг встряхнулся и сквозь зубы процедил:

– Слушай, Рогов, ну вот зачем? Кто тебя просил лезть? Больше всех надо? Это ж мое дело… – Вит даже покраснел.

– А тут я? – Димкины карие глаза потемнели. Логично было ответить: «Да, я понимаю», но внутри все сопротивлялось. Достало быть зрителем романтического фильма и играть в эпизодах роль «передатчика писем» и «советника Вита».

– Ладно, – наконец выдохнул Димка. – Но и вы, знаешь, сами… Постоянно тут в обнимку.

– Не постоянно, – Вит опять покраснел.

Димка сжал зубы. Еще немного, и он не сдержится, глядя на этого покрасневшего идиота. Он встал.

– Пойду, узнаю про репетицию.

– Опять сегодня у вас?

Как его стал бесить Вит – словно всю его нерешительность, угловатость подсветили прожектором.

– Говорю ж – пойду узнаю.

Весь оставшийся день он наблюдал за Таней. Интересно, она сравнивает их со Смирновым? Димка поморщился. Как будто он участвует в конкурсе и находится в выигрышной позиции. Что-то внутри говорило: «Не, а круто я его уложил! Вовремя за Таню заступился, и она это видела». Интересно, поблагодарит ли его?

После уроков настала очередная репетиция спектакля к Новому году. Сколько же их было – с октября. И зачем выбрали такую огромную пьесу?

Королькова уже восседала на краю сцены, свесив длинные ноги. Возле нее крутился Никита Бойков, что-то рассказывал, а она хохотала. Таня в наушниках пристроилась в углу на стуле.

Димка плюхнулся в первом ряду.

Тут в зал влетела Елена Федоровна, их неутомимая фея музыки и театра, и как всегда заговорила тонким восторженным голосом:

– Так, дорогие мои, здравствуйте, какие вы молодцы, уже собрались! Димочка, ты чего такой хмурый?

– Да ничего, нормально, – махнул рукой Димка.

– Замечательно! Итак, дорогие, у нас совсем скоро выступление. Давайте, сегодня последний кусочек репетируем и прогоняем всю пьесу. Так, Настенька, моя хорошая, Леонсия, давай, за кулисы. Танюша, ты в зале сидишь пока, смотришь. Димочка, ты входишь. Так, Генри… Никитка, давай тоже на сцену.

– Ага, – пробасил тот.

Он в этом году перешел в их школу и так приглянулся фее, что она взяла его на одну из главных ролей.

«Вообще-то мы с Никитой по книге должны быть похожи» – подумалось Димке. «Как две капли воды. Но что-то я не хотел бы… хорошо, что мы «Сердца трех» ближе к фильму ставим».

Репетиция началась, Димка пытался играть влюбленного Френсиса.

– У меня появилась сестра! – радостно говорил Никита.

– Я тебя поздравляю, – хмуро отвечал Димка.

– Спасибо! Она была совсем маленькая, когда ее украли из нашего дома, а теперь она взрослая девушка и такая красивая!

– Я рад за тебя вдвойне.

– По-моему, ты меня не понимаешь, Френсис. Она такая красивая, что я хотел бы, чтобы ты на ней женился, – хитро прищурился Никита.

– Генри… Извини, пусть она будет сто раз твоей сестрой и тысячу раз красавицей, нет такой женщины, на которой бы я мог жениться, – уверенно заявил Димка.

– А по-моему, есть, – таинственно произнес Никита. – Я даже готов поспорить на деньги. Но я не буду. Это было бы нечестное пари. Сестричка!

Димка сделал несколько шагов и остановился, изображая всем видом замешательство.

– Господи… Это Леонсия? – прошептал он.

– Ну да, я же говорю, моя сестра. Ну, давай!

Димка бросился к Корольковой, появившейся из-за кулис. Она кинулась ему навстречу с сияющей улыбкой. Он схватил ее в объятия, закружил. Они остановились, глядя друг другу в глаза. Димке хотелось отвернуться. Тут по идее Елены Федоровны должен был медленно опускаться занавес.

– Димочка, ну что ты такой печальный? Ты же держишь в объятиях девушку, которую столько ждал, мечтал! Представь! Твои глаза должны сиять от счастья. Настя, а ты не беги ему навстречу сразу, чуть больше загадочности. Ты и рада, и смущаешься. Подожди, чтобы он сделал шаги первый.

Димка еще пару раз прожил эту сцену, стараясь сиять. Наконец пытка была закончена.

– Мои хорошие, а как ваши костюмы? – воскликнула фея. – У всех готовы? Послезавтра репетируем в костюмах, не забудьте!

Елена Федоровна продолжила неутомимо щебетать. Небольшая передышка, а потом весь спектакль сначала.

– Простите, – не выдержал Димка. – У меня что-то голова побаливает. Наверно, не выспался. Можно пораньше уйду?

Лицо феи сочувственно сморщилось.

– Ой, бедный! Как же мы без тебя? Ну что ж, иди, отдыхай, ты и правда какой-то бледный. Смотри не болей, ты нам очень нужен!

Димка выдохнул и пошел – скорее на воздух, подставить лицо снегу. Только бы не видеть счастливую физиономию Корольковой… и спокойную улыбку Тани.

Через неделю выступление.

***

Но через два дня утром, когда Димка зашел в класс, Таня сообщила ему новость. У Корольковой что-то случилось, и ей нужно срочно уехать. По словам Тани, она должна вместе с родителями куда-то лететь.

– К спектаклю она обещала вернуться, но это не точно. Если сможет.

– Ну что ж, не вернется – будем отменять, – спокойно пожал плечами Димка. – В театре же отменяют из-за артистов.

«Неужели правда?» – с облегчением подумал он.

– Вот еще! Столько репетировали! Тебе не жалко? – возмутилась Таня. – Сегодня после уроков фея всех собирает, будем решать.

После уроков их ждало общее собрание артистов и поникшая Елена Федоровна.

– Обещала вернуться – это конечно прекрасно, но где гарантия? А вдруг нет? Ребят, нельзя так рисковать, нужен запасной вариант! Давайте думать вместе!

Часть артистов считала, что можно поставить новогоднюю сценку за пару дней. Часть – что лучше просто отменить спектакль и перенести на двадцать третье февраля. Но Елена Федоровна была против.

– Нет–нет, за пару дней сценку вместо такого представления – да вы что? И отменять обидно – это как же, все без спектакля останутся? Надо найти замену на роль Насти – на всякий случай… Но кого? У нее же главная роль! Прям хоть мне ее играть! – она грустно рассмеялась, а Димка улыбнулся, представив, как он держит в объятиях фею.

– Елена Федоровна, вы будете отличной Леонсией! – заявила Таня. – Может, попробуем?

– Танечка, да что ты! Я же пошутила! Леонсия – молодая прекрасная девушка, а я ей в бабушки гожусь! – она вздохнула. – Нет, не годится.

И застыла на пару секунд, глядя на Таню.

– А что, если ты?

– Я? – Танины глаза округлились. – Да что вы, там столько слов… Да и кто мою героиню из Затерянных Душ сыграет?

– Слов много, но ты же была на всех репетициях, наверняка все запомнила. А твою героиню кто угодно сыграет, там только стоять и молчать. Ну что?

Димка не мигая смотрел на Таню, как будто от ответа зависела его жизнь.

Она нахмурилась, потерла лоб.

– Ну… не знаю. Мне кажется, ничего не получится.

Фея с детской улыбкой встрепенулась:

– Танечка, получится! Давай попробуем! Ребят, как думаете?

Даже если кто-то возражал, он промолчал. Остальные поддержали, и закрутилась обычная репетиция. Только для Димки она стала особенной.

Руки дрожали, голос временами пропадал. «Что это я?» – удивлялся он. Но не получалось иначе. Таня на удивление хорошо знала все слова и выходы. Она смеялась, хмурилась, ругалась, загадочно смотрела вдаль и настороженно – ему в глаза. Может Королькова не прилетит? «Но тогда придется это играть перед всей школой» – царапнуло внутри.

– Хорошо, я буду откровенен до конца, – решительно начал Димка. – Мне трудно об этом говорить, и возможно это не очень честно по отношению к Генри. Я люблю вас, – его голос дрогнул. «Нет, это не я, это просто Френсис» – успокоил он себя.

– И я люблю вас, – ласково прозвучало в ответ. – Но замуж я собираюсь выйти за Генри, – Таня твердо взглянула Димке в глаза, и тот чуть не забыл слова.

– Но, ради Бога, объясните почему, Леонсия? – воскликнул он.

– Потому что я люблю Генри, – невозмутимо объяснила Таня, чуть улыбнувшись, как будто посмеиваясь над женской логикой.

– Но вы же только что сказали, что любите меня, – настаивал он, глядя в Танины глаза – серые, с черным ободком. Он никогда не смотрел в них так внимательно, так близко.

– Да, но и Генри я тоже люблю. Не могу же выйти замуж за вас обоих?

В конце репетиции он приблизился к Тане, раскрыл ей объятия, она медленно двинулась ему навстречу. Теплая и гибкая талия под мягким джемпером – в его руках. «Это не я, это просто роль» – пытался успокоиться Димка. Он закружил ее, она обвила руками его шею и смотрела счастливым взглядом.

Сразу после репетиции Таня убежала, пока Димка замешкался, слушая наставления феи.

Домой он вернулся поздно, отчаянно хотелось побыть одному. Сейчас бы поесть, лечь и уснуть. Но тут из комнаты выбежала Лара, четырехлетняя сестренка, следом за ней высунулась Кира, на шее болтался белый фартук.

– Димка пришел! Мы тебя ждали! – закричала Лара. – Нам нужен врач для игры! А папы еще нет, а мама сидит со своими книжками, не хочет играть… – опустив уголки губ, сказала она.

Да, папа у них много работает в своем офисе, часто возвращается, когда пора ложиться спать. А мама – любитель книг, собрала дома целую библиотеку, объездила полмира, сейчас организовывает летние походы для школьников, читает и занимается детьми. Только, похоже, первое и второе ей интереснее. Димка и сам любил походы – отправляться в приключения, испытывать себя. Правда с сестренками ему тоже нравилось играть – иногда, по настроению.

Он ответил:

– Не, только в роли пациента… сильно голодного. Кто готов меня вылечить?

***

Настал день выступления. Вся средняя и старшая школа собралась в актовом зале, на окнах мигали гирлянды, а в углу стояла вся в мишуре и разнокалиберных шарах елка. Для малышей обычно устраивали утренник с Дедом Морозом, а для ребят с пятого по одиннадцатый класс – ежегодный спектакль по мотивам какого-нибудь романа. Елена Николаевна считала, что ставить новогодние сказки слишком банально, поэтому у них стало традицией делать большой спектакль, весьма отдаленно напоминающий про Новый год, а то и вовсе на другую тему.

Королькова вернулась. Она рано утром прилетела и была недовольная, зевала во весь рот, но наотрез отказалась, чтобы ее заменяли.

– Таня? На замену? Нет уж, – заявила она Елене Николаевне. – Это моя роль!

– Да никто ее и не отнимает, мы просто готовились на всякий случай, – спокойно объяснила Таня, но подруга только фыркнула:

– Мне не нужны замены! Я вернулась, как и обещала, кстати.

Видимо Таня мудро решила не продолжать разговор. «Интересно, каково ей с подругой?» – подумал Димка.

Он не знал, радоваться или нет, что будет играть не с Таней. Как будто ждал чего-то, а этому не суждено сбыться. «Ладно, сейчас уже не время разбираться, надо просто отыграть свою роль» – решил он.

И вот Елена Федоровна в кружевном синем платье и шляпке взошла на сцену и звенящим от восторга голосом рассказала, что скоро исполняется сто лет одному из интереснейших романов, это пятидесятая книга известного американского писателя, все наверняка слышали его имя. Джек Лондон «Сердца трех».

Она еще что-то говорила, но Димка не слушал. Он пытался ощутить себя Френсисом, и не мог. «Опять эту Королькову обнимать! Изображать счастливого влюбленного! Сколько можно?! Ну чего она вернулась?» – он надвинул на глаза шляпу. Да, никуда не денешься. Вот сейчас перед всей школой он будет драться с Никитой и признаваться Корольковой в любви. Он коротко вдохнул, поправил шляпу и нырнул во все это с мыслью «Побыстрее бы…».

***

Димка лежал с закрытыми глазами в своей комнате. Всего пару часов назад он чуть не провалил спектакль. Пытался быть влюбленным, но получался картонный, ненастоящий Френсис. Рядом с живой яркой Корольковой он ощущал себя как манекен, повторяющий пустые фразы.

К концу спектакля Настя тоже сникла. Она грустно говорила: «Да, я люблю Генри. Но вас я люблю больше, гораздо больше!» и смотрела ему в глаза. Но Димка хотел одного: поскорее закончить это. Наконец опустился занавес, и Королькова как ошпаренная кошка зашипела:

– Димыч, ты что творишь? Назло мне? Да лучше б вообще не играл! – она резко отвернулась. «Заплакала, что ли?» – Димка чувствовал, что спектакль продолжается. Подошли Никита, Таня, остальные.

– Да он вообще! Назло все! – сквозь слезы кричала Королькова. Никита обнял ее за плечи:

– Слушай, ну успокойся. Ты замечательно сыграла!

Таня наблюдала эту сцену, скрестив руки на груди и не вмешиваясь.

Тут выпорхнула Елена Федоровна:

– Так, мои дорогие! Настенька, ты чего? Моя хорошая, потом доплачем, сейчас выходим кланяться!

Занавес поехал вверх, невзирая на Настино «Никуда я не пойду!», и они все, взявшись за руки, стояли и отвешивали поклоны. Зрители аплодировали. Димке хотелось поскорее уйти, не слышать назойливых расспросов «Что с тобой?».

Он быстро переоделся и вышел, но тут его поймала фея. Она что-то взволнованно говорила и сочувственно смотрела. «Да ничего, просто устал, видимо. Простите…».

Он попрощался и пошел, надеясь, что приключения закончились. И тут увидел Таню, она стояла в коридоре с Витом, держа букет желто-красных герберов. Вит помахал, окликнул Димку. У того даже в глазах потемнело. Он закусил до боли губу, кивнул и быстро прошел мимо.

«Все, хватит! Подальше от всех, на улицу. Просто идти и дышать, не думать, не чувствовать. Как выключить чувства? Зачем они вообще?».

Он шел под снегом, потом пустился бежать, скоро устал и остановился. «Как же так? Как же так?» – билось сердце. «Нет, так невозможно. Она должна знать. Должна узнать. А там пусть сама выбирает…». Он начал вылепливать эту мысль, как снежный ком. «Что ей сказать? Ну, я уж много раз говорил на репетиции» – усмехнулся он. – «А когда? Ведь каникулы. Написать сообщение? Позвонить? Нет, не то …». Он побрел дальше, разгребая снег. Столько его нападало, легкого, как белый пух. А ведь недавно он так же ворошил мокрые бурые листья, когда они с Таней бродили по парку, и она расспрашивала про Вита.

Письмо! Она же любитель писем.

Точно, он напишет ей. А передать как? С Витом, почтовым голубем? Димка опять грустно усмехнулся. Просто положит его в Танин почтовый ящик, надо только узнать адрес.

Он торопливо поднялся по лестнице, скрипнул дверью, быстро скинул тяжелые ботинки и скрылся в своей комнате, пока его не успели перехватить родные.

Уселся, схватил лист, ручку. Что написать?

«Дорогая Таня! Я больше не могу молчать…». Нет, это как-то искусственно, книжно.

«Таня…».

Димка писал, зачеркивал, брался за следующий лист. Он никак не мог выразить в простых словах то огромное, бившееся в сердце, стучавшее в висках. Наконец написалось что-то, и он, не перечитывая, сложил пополам. И еще раз пополам. Теперь осталось найти конверт.

Димка без сил опустился на диван, закрыл глаза, в голове снова всплыли строчки.

Таня, прости, что пишу тебе. Считаю, ты должна знать: то, что я говорил тебе там, на репетиции, от имени Френсиса – правда. И хоть сам я выразил бы это иначе, суть от этого не меняется.

Дима Р.

***

Тридцать первое декабря. С утра пораньше Димка отправился за конвертом, по пути позвонил Корольковой – узнать адрес.

– Ты? Позвонил извиниться? – с ходу начала она.

«Вот блин! Плохая идея была» – подумал Димка.

– Слушай, Насть, да, прости, не в форме был вчера, – изобразил он раскаяние.

– Не в форме? А ты хоть знаешь, как мне обидно было! Я так ждала этого, уговорила родителей на три дня раньше вернуться!

«Ну и чего она хочет от меня? Я ж извинился!» – Димка с раздражением прервал Настину речь:

– Да, понимаю. Прости, жаль, что так вышло. Слушай, тут это… Одно дело есть. Нужно адрес узнать Танин, передать кое-чего. Ее маме от моей.

– Чего? Передать от мамы? Ну, сам позвони ей. Или передай Виту, еще лучше!

Димка замялся.

– Не, лучше так. Слушай, в чем проблема, ты ж знаешь адрес!

– Знаю. Но не скажу! А сюрпризы ей пусть Вит устраивает, – заявила Королькова.

«Вот вредина!».

– Окей, пока. – Димка нажал «отбой». «Теперь она наверняка все разболтает Тане! Вот я тормоз!» – грыз он себя.

«Надо просто написать сообщение, и все! Причем сейчас» – ему было жаль письма, казалось банальным писать в мессенджере, но других вариантов он не находил.

Вытащил телефон и наизусть набрал слова, поскорее нажал «отправить».

Каждые пять минут он проверял телефон, но тот молчал. «Может она не успела прочитать, скорее всего занята, готовит…» – он представил, как Таня в белом фартуке лепит печенюшки. Или раскатывает вкусное тесто для пирога, а руки у нее в муке.

Наконец провибрировал долгожданный сигнал. Она? Да! Завтра? Встретиться и поговорить? Конечно, согласен.

Остаток дня он жил на автопилоте, в памяти то и дело вспыхивал ее ответ. Остальное шло фоном. К вечеру приехали трое его двоюродных братьев, две сестры – и дом наполнился шумом, смехом. Они все вместе уселись играть в любимую настольную «Или то». «Что бы вы предпочли: никогда в жизни не прочесть ни одной книги или никогда в жизни не посмотреть ни одного фильма?» – досталась Димке карточка, и все начали спорить, что лучше. В конце концов он отдал ее маме, которая заявила, что не читать для нее все равно что не дышать: не пообщаться через тексты со столькими людьми, не пережить все то, что описано в книге. И гораздо интереснее представлять самой, чем смотреть, как это сняли другие.

Достали игру «Доббль», и нужно было вытаскивать быстрее круглую карточку, где совпадает картинка. Димка сидел как в тумане и никак не мог найти, что же у него, а звонкая Кира кричала: «У меня дельфин!», хватая карту.

– Димка, ты чего выключенный такой? – заволновалась Дина, девятнадцатилетняя двоюродная сестра. Что он мог объяснить ей? Да, она бы поняла, но сейчас не время. Лучше просто ответить:

– Что-то устал очень, большой спектакль играли вчера. Ничего, каникулы уже – отосплюсь, отъемся, – успокоил он ее.

Наигравшись, все сели к столу, где уже стояли разные вкусности – запеченная курица с картошкой и сыром, хрустящие корзиночки с икрой, какие-то салаты, которые Димке не особенно нравились, и его любимый пирог с семгой. Фоном включили «Реальную любовь», что-то обсуждали, смеялись, а Димка, глядя на экран, подумал: «Что, если бы я пришел к Тане под дверь и на карточках написал ей все, как этот герой?» – и улыбнулся.

Без пяти минут полночь – по традиции – мама с бабушкой засуетились: скорее, открывайте шампанское, всем тихо, слушаем Путина. И Димка под звуки гимна смотрел на своих родных…