Kitobni o'qish: «Мужчины называли ее сумасшедшей. История исцеления назло бывшим»

Анна Мари Тендлер

Shrift:

Anna Marie Tendler

Men Have Called Her Crazy: A Memoir

* * *

Посвящается женщинам, которые держали меня за руку, когда я потерялась

Аманде

Кармел

Холли

Ирене

Джилл

Джоанне

Кайли

Лорен

Марии

Саре

Петунии

Глава 1

Сначала у меня забирают чемодан. Они ищут в моей одежде запрещенные предметы. Кто такие «они»? Работники больницы, особая команда – за время пребывания здесь я их больше не увижу. Они дружелюбны, но не особо. Причина: годы общения с пациентами, которых обыскивали против их воли, которые злились на то, что оказались здесь, и которые изливали гнев на персонал первой линии. Они быстро подстраиваются под настроение и поведение пациентов. Если злишься и возмущаешься, как парень, которого обыскивают рядом со мной, действуют резко и решительно. Если, как я, сам выбрал это место и даже испытываешь облегчение от того, что попал сюда, с тобой разговаривают спокойно и вежливо, спрашивают, все ли хорошо, предлагают перекусить. Я соглашаюсь только на одноразовый стаканчик воды.

Пять минут сижу в кабинете в полном одиночестве. Бежевые стены, серый ковер, деревянная табличка на стене – «НАДЕЖДА». Входит дружелюбная сестра лет пятидесяти. Она ведет меня в смотровую, точно такую же, как у любого врача. Сестра представляется, хотя вряд ли хоть кто-то способен запомнить ее имя в подобных обстоятельствах. Я точно не запомню. Она задает множество вопросов.

– Почему вы здесь?

– Навязчивые мысли о самоубийстве, вред самой себе, пищевые расстройства.

Стараюсь не плакать, хотя впервые сказать это вслух и так спокойно очень нелегко.

– Есть ли у вас аллергия на какие-то препараты?

– На сульфаниламиды.

– Вы испытываете чувство никчемности?

– Да.

Я обратилась в эту больницу по рекомендации моего психотерапевта, доктора Карр. Она почувствовала, что мы зашли в «тупик» (по ее словам), и не знает, что со мной делать (по моим словам). Я планирую принять участие не в обычной тридцатидневной программе, а в новой, которая длится всего семь дней и обеспечивает психиатрическую и психологическую помощь пациентам, которым не могут поставить правильный диагноз в других местах.

Входит психиатр. На нем вполне приличная рубашка с воротничком на пуговицах и брюки цвета хаки. Впрочем, рубашка слишком мятая, а на правом колене застарелое кофейное пятно. Хотя больница не имеет никаких религиозных связей, психиатр точно еврей. Я сразу это понимаю по кипе. Психиатр-еврей – это нормально. Иудаизм – вера, дозволяющая сомнения. Она подталкивает людей к вопросам – даже к вопросам об их отношении к Богу и ко всему священному. Евреи любят анализировать. Я это знаю, потому что сама еврейка. Психиатр, доктор Сэмюэлз, задает вопросы, которые должны выявить возможный психоз или биполярное расстройство.

– Слышите ли вы какие-то разговаривающие с вами голоса?

– Нет.

– У вас случались длительные периоды эйфории?

– Нет, но звучит соблазнительно.

– У вас случались длительные периоды депрессии?

– Да, но, думаю, не в том смысле, какой вы вкладываете в это понятие.

Мне кажется, мой ответ должен был вызвать улыбку, однако доктор остается абсолютно серьезным. За десять минут меня просят припомнить случаи физического и сексуального насилия. По-моему, подобные вопросы стоило оставить до третьего дня. Хотя о таких вещах чаще легче разговаривать с посторонними людьми, поэтому отвечаю. Я рассказываю о нескольких случаях насилия со стороны мужчин. Неважно, насколько странным все это кажется сейчас, тогда я не понимала всей трагедии.

– Похоже, вы хотите сказать, что все было по согласию? – уточняет доктор Сэмюэлз.

Я пожимаю плечами.

Все, что я пытаюсь объяснить, звучит расплывчато: словно это важно и в то же время неважно. Можно ли считать это насилием? Или взрослые просто исследуют сексуальные границы, которые их учили не замечать? Говоря о столь неконкретных ситуациях, я чувствую себя глупо. Сама не знаю, что это значит. Может, и вовсе ничего.

Доктор заставляет меня следить за его пальцем взглядом, не поворачивая головы. Ему нужно убедиться, что у меня нет опухоли мозга. У меня ее действительно нет. Прежде чем выйти из кабинета, он останавливается и оборачивается.

– А вы когда-нибудь писали предсмертную записку?

– Нет. То есть да. Я не уверена. Мне так кажется…

– Когда вы ее писали, вы собирались после причинить себе вред?

– Да.

– Но не делали этого.

Наконец-то он улыбается.

– А у вас случались долгие периоды ограничения в еде?

– Не совсем. Летом 2020-го.

– И почему вы перестали есть именно тогда?

– У меня развилась сильнейшая тревожность, еще более усиливаемая пандемией. Поначалу не ела, потому что так тревожилась, что аппетита совсем не было. А потом это превратилось в игру с самой собой. Ситуация «насколько далеко я могу зайти». Мне просто хотелось чувствовать, что я хоть что-то могу контролировать.

– Понимаю, – кивает психиатр. – Спасибо.

И с этими словами уходит.

Дожидаясь возвращения сестры, я думаю о своей записке, о ее абсурдности и эгоизме. Она о том, что никто из окружающих не обращал внимания на мое психическое и физическое угасание. Самым ужасным в ней были слова, как я надела на вечеринку очень сексуальное платье, но никто не сказал, как классно я выгляжу. Записка была полна яда и ярости. Гнев настолько ослепил меня, что я была готова положить конец всему из-за чего-то абсолютно тривиального, как леопардовый принт платья Нормы Камали. Но за суетным тщеславием скрывалась глубокая депрессия, бездонная пропасть тревожности, бессмысленности существования. Женщина потеряла вкус к жизни, за которую некогда так судорожно цеплялась. Перечитав свою записку и испытав глубокий стыд за ее содержание, я на следующий же день разорвала ее в мелкие клочки и разбросала по корзинкам для мусора в своей нью-йоркской квартире.

Сестра взвешивает меня, измеряет рост. 158 см. 37 кг в одежде. Записывает показатели, никак не проявляя своего отношения. В кабинете нет зеркал, но я знаю, как выгляжу: худые, костлявые руки, впадина на уровне бедер, когда я стою, соединив ноги, выпирающие ребра и бедра, гру́ди, почти растворившиеся в костлявой грудной клетке. Сестра измеряет давление (невероятно низкое), и я в тысячный раз слышу: «Вау! Вы будете жить вечно!»

Если до этого момента у меня были иллюзии относительно того, что я прохожу обычный медосмотр не в настоящей психиатрической больнице, они мгновенно развеиваются, когда сестра предлагает мне раздеться. У меня ничего нет. Она ощупывает одежду.

– Ничего личного, – звучат извинения.

Я писаю в баночку – третья проверка присутствия моей готовности к госпитализации. Сестра осматривает меня для оценки серьезности повреждений, которые я наносила себе. Они очень серьезны. Отклеиваю пластырь, удерживающий повязки на месте порезов на руках и ногах.

– Вы причиняли себе вред?

– Да, – отвечаю я, удивляясь, что врачи и медсестры совершенно не общаются друг с другом.

Сестра тщательно осматривает мои руки и ноги.

– Как вам кажется, не могла ли в порезы попасть инфекция?

– Нет, я тщательно делала перевязки, – отвечаю я, и сестра что-то записывает в карту. – Думаю, это была часть ритуала.

С момента приезда прошло около полутора часов. Я уже одета и сижу в приемной в полном одиночестве. В комнату кто-то заглядывает и говорит, что осматривать мои вещи почти закончили и долго ждать не придется. Зря я не согласилась перекусить, когда предлагали. Надеюсь, еще что-то предложат. Господи, есть-то как хочется! Дверь закрывается, я вскакиваю, но горло так пересохло, что удается выдавить из себя лишь одно слово:

– Закуски?

Господи боже! Хорошо, что удалось произнести это хотя бы с вопросительной интонацией.

– В конце коридора. Пожалуйста!

Человек улыбается и уходит.

Там я нахожу небольшой столик с чипсами, печеньем, кипятком и кофеваркой. Я кладу в карман три пакетика растворимого горячего шоколада. «Это на потом», – думаю я, улыбаясь собственной способности все планировать заранее. Беру еще пакетик с чипсами – еда вредная, но как же я это люблю. В последние семь месяцев я ела мало, но, честно говоря, не есть мне не нравится. Чувствовала я себя ужасно – быстро уставала, меня тошнило, желудок пытался пожрать самого себя. И постоянная слабость. Я понимаю, что ничего не делаю, чтобы укрепить психическое здоровье, но меня утешает то, как ужасно я выгляжу, – именно из-за голодания. Внешность никогда не отражала внутреннюю сущность. Однако, когда лицо пожелтело, обвисло и отекло одновременно, я заставила внешний мир увидеть честное и довольно страшное отражение моего психического состояния. Теперь не нужно никого убеждать в том, как мне плохо, и я вполне могу закусить чипсами. И все же перекус мексиканскими чипсами в больнице кажется неким неуважением к тяжести ситуации. Впрочем, я слишком устала, чтобы вести переговоры о морали с внутренним голосом. Я вскрываю пакетик и отправляю ломтик в рот.

Пока что тут очень неплохо. Напоминает шведский стол. Потом у меня забирают планшет, бумажник и даже телефон. Почему-то я могу оставить электронную читалку. Мне выдают небольшой голубой блокнот страничек на десять и крохотный карандашик.

– Это чтобы записывать все, что захочется записать, – поясняет сестра.

С такими принадлежностями вряд ли удастся написать что-то, кроме «Я в больнице». Хорошо, что захватила с собой собственный блокнот и ручку.

Меня вместе с чемоданом сажают в маленький автобус. Я – единственный пассажир. Больница располагается в шести корпусах. Начинается с главного. Здесь за тобой наблюдают, проводят детокс, если необходимо, а затем, дней через пять-семь, в зависимости от диагноза, отправляют в один из других корпусов. Мне разрешили миновать главный корпус, поскольку детокс не нужен. Корпус Дэлби – женский. Здесь лечат пациенток, которые борются с зависимостью и имеют психиатрический диагноз. Корпус Оскар – мужской, для таких же пациентов. Корпус Форест – смешанный, для пациентов, проходящих программу диалектическо-поведенческой терапии, не имеющих зависимости и психического заболевания. В корпусе Эндрюс – пациенты с тяжелыми психическими заболеваниями, представляющие опасность для себя и других. Последний корпус, Карлайл, тоже смешанный. Он предназначен для тех, кто платит больше, чтобы не находиться рядом с остальными пациентами больницы.

Я заранее договорилась о пребывании в Дэлби, поскольку совершенно не хочу находиться рядом с мужчинами.

– Я даже смотреть на них не могу, – сказала я доктору Карр, когда мы общались с ней через камеру. За последний год я привыкла к такому общению.

– Но вы должны понимать, что медики в больнице будут преимущественно мужчинами, – ответила доктор Карр. – Мужчина-психолог, мужчина-психиатр и социальный работник – женщина.

– Мне это не нравится.

– Они профессионалы. Я бы хотела, чтобы вы дали им шанс.

– Ну хорошо, это я выдержу. Мне не нравится, но я справлюсь.

– Я сообщу, что вы не доверяете мужчинам и для вас важно регулярно общаться с социальным работником – женщиной.

– Спасибо, это было бы прекрасно. Чертовы мужики!

– Чертовы мужики! – повторила доктор Карр.

Сидя в автобусе, направляющемся к Дэлби, я с ужасом понимаю, что семь дней буду жить рядом с совершенно чужими женщинами. Не уверена, что я не думала об этом раньше, но рада, что не думала. Стоило подумать, и я бы не приехала – в тридцать пять лет мне слишком страшно погружаться в столь незнакомую социальную ситуацию. Женщины могут плохо отнестись ко мне, ведь я новичок. Из-за психических заболеваний они могут быть непредсказуемы. В ожидании неизвестного тревога нарастает.

Схожу с автобуса. У дверей корпуса меня встречает управляющая, молодая брюнетка лет тридцати.

– Чемодан можете оставить здесь, – говорит она, указывая на место в фойе.

Отделка корпуса простая, но на больницу не похоже. Гостиная очень уютная – ковер, два больших дивана и еще один маленький. На кухне большой стол и стулья. Более всего это похоже на скромный гостевой дом в Новой Англии.

– Я расскажу вам о правилах и дам основную информацию, а потом можете взять чемодан, и я провожу вас в вашу комнату.

Она начинает прямо за кухонным столом.

– В комнатах нельзя есть и пить. Нельзя ходить в комнаты других пациентов. Общение происходит только в общественных пространствах. Вы можете гулять по территории. Администрация предоставляет планшет на час в день, чтобы пациенты могли проверить электронную почту. По возвращении планшета мы проверяем историю браузера. – Управляющая умолкает. – Вопросы?

– Пока никаких.

– А теперь перейдем к правилам пожарной безопасности. – Заметив мое удивление, она поясняет: – Таков протокол. Как вы узнаете, что в корпусе пожар?

Похоже, это вопрос с подвохом.

– Я услышу тревожную сигнализацию?

– Что будете делать, если на кухне что-то загорится?

Вообще не понимаю, почему меня об этом спрашивают.

– Я засыплю огонь мукой?

Припоминаю, что такой совет давали на уроке домоводства, когда мне было пятнадцать лет.

Тогда я ухитрилась прошить палец швейной машинкой, когда шила наволочку, позабыв о стопоре безопасности. Машинка с громким лязгом остановилась, я опустила взгляд и увидела, что игла пробила указательный палец правой руки. Боли сразу не почувствовала, но давление было неприятным. Я подняла левую руку:

– Я только что прошила свой палец.

– ГОСПОДИ БОЖЕ! – вскрикнула девочка по соседству. Все повскакали с мест и столпились вокруг, чтобы посмотреть.

Учительница взвизгнула и выбежала из класса.

– Куда ее черт понес? – удивилась я. – У меня действительно прошит палец!

Учительница вернулась с физруком, который проводил занятие в соседнем классе. Они подошли к моей машинке.

– Если повернуть рычаг ручного управления вот так, игла поднимется и выйдет, – объяснила учительница физруку. – А если повернуть его в другую сторону, игла сначала опустится, а потом поднимется.

– Значит, куда бы я его ни повернул, игла все равно поднимется? – спросил физрук. Я никак не могла понять, почему учительница решила его позвать. Как-то особой пользы от него не заметно.

– Я не помню! – На носу учительницы появились капли пота.

– Может, попробуете на другой машинке? И тогда будет ясно, как повернуть рычаг, чтобы игла поднялась.

Я начала терять терпение.

Одноклассница попробовала на соседней машинке.

– Нужно повернуть по часовой стрелке, – сказала она.

Физрук взялся за рычаг.

– Так, на счет «три» я поворачиваю…

– СДЕЛАЙТЕ ЖЕ ЭТО, НАКОНЕЦ! – заорала я.

Он повернул рычаг и освободил мой палец.

Сознание я потеряла по пути в медкабинет, но меня провожал приятель, и он все-таки сумел доставить меня по назначению. Приехала мама и отвезла меня в больницу.

– Вот смотри, – с гордостью сказала она, – ты впервые попала в больницу после рождения. Очень неплохо.

– Да уж, неплохо.

Я была страшно рада, что удалось вырваться из школы пораньше.

Больница, где я нахожусь сейчас, не похожа на ту, куда меня привезли, чтобы сделать укол от столбняка после происшествия в школьном классе. И привезла меня не мама. Я приехала сама. Когда я рассказала, что собираюсь в психиатрическую больницу, она не знала, что сказать.

Но, увидев меня, не стала ничего говорить. Похоже, это решение стало для нее огромным облегчением.

– Вы прошли тест на пожарную безопасность, – кивает управляющая и ведет меня в комнату.

Она в точности похожа на ту, где я провела десять месяцев перед отчислением из колледжа: две узкие кровати, тумбочки у изголовья, два шкафчика, где можно развесить и разложить одежду, два маленьких деревянных столика.

– Могу вас порадовать – сейчас все живут отдельно. В начале года пациентов немного. У нас лишь четыре пациентки, кроме вас. Новые будут проходить курс в главном корпусе, так что, скорее всего, соседки не будет.

– Отлично!

Управляющая уходит. Я закрываю дверь и какое-то время стою, прислонившись к прохладному дереву лбом.

– Спасибо, спасибо, спасибо, – повторяю я, словно заклинание на защиту.

Сажусь на кровать. Она жесткая, похоже, пластиковая. Простыни и одеяло тонкие. Сразу приходит мысль, что ночью будет холодно. С тех пор как я так сильно похудела, мне постоянно холодно. Дома я носила теплое белье целый день и спала в теплой пижаме под большим пуховым одеялом. Почему простыни такие тонкие? Сейчас же зима. С собой я взяла три тренировочных костюма, планируя менять их в течение семи дней, а вот пижаму забыла. Придется использовать один костюм в качестве пижамы. Разбирая вещи, я обнаруживаю, что у меня забрали маленькую бутылочку с раствором для контактных линз, – наверное, чтобы я не пыталась использовать ее не по назначению. Подобная мысль мне в голову даже не приходила.

Сижу на постели и смотрю на пустой стол, на свернутое одеяло, на все сразу и ни на что в отдельности. Все расплывается. Я обдумываю свое положение. Я в психиатрической больнице. Я пробуду здесь семь дней. Я пройду тщательное психологическое обследование. Я буду жить с чужими людьми. Надеюсь, мне помогут. Не представляю, что будет со мной, когда выйду отсюда.

Итак, лечь в больницу мне предложила доктор Карр. Мы с ней начали работать пять лет назад. Когда на первом сеансе она спросила, почему я решила к ней обратиться, я ответила, что нахожусь на перекрестке в карьере и боюсь, что не смогу сделать со своей жизнью ничего достойного.

– Это беспокоит вас больше всего? – спросила она.

Это было не так. Лишь один страх из множества других.

– Мой мозг никогда не отдыхает. Внутренний монолог идет постоянно. Я взвешиваю и анализирую все, что делаю и говорю. Я боюсь, что с моими близкими случится что-то плохое. Я боюсь, что моя собака Петуния может умереть. Я боюсь иметь – и не иметь детей. Пока не собираюсь, но вдруг позже пожалею об этом? Я боюсь бактерий. Иногда мне трудно спускаться в метро. Когда рядом со мной кто-то кашляет, я впадаю в панику.

– Похоже, у вас много причин для беспокойства. Все это очень тяжело и тревожно.

– Да, – шумно выдохнула я. – Я ощущаю это всем телом. У меня часто кружится голова, ощущаю некий туман в мозгу. Иногда чувствую покалывание во всем теле.

Доктор спросила, не думала ли я о препаратах, и я ответила, что хотела бы сначала испробовать другие методы.

– Я выросла в доме, где редко принимали таблетки. Мои родители – приверженцы гомеопатии, то есть природной медицины. Я принимала антибиотики не больше нескольких раз в жизни. Родители считали, что западная медицина ослабляет иммунную систему.

– Вы обращались к врачам?

– Да, конечно. Но к доктору меня отводили, только когда я уже много дней болела. Обычно мы дожидались, когда все пройдет само. Пару раз в детстве у меня была фолликулярная ангина, и я принимала антибиотики, но только если болезнь не проходила за три-четыре дня. То же и с ушами.

– Три-четыре дня? – доктор Карр явно была поражена. – И все это время вам было больно?

Я рассмеялась.

– Конечно, страшно больно. Помню, как громко плакала, потому что ухо сильно болело.

– Вы никогда не думали, что между вашим страхом перед бактериями и воспоминаниями о сильной боли в детстве есть связь?

Честно говоря, никогда об этом не задумывалась.

– Об этом нужно поговорить, – сказала доктор Карр. – Мне неприятно, что вы не хотите принимать лекарства от тревожности, поскольку в детстве вас приучили относиться к таблеткам настороженно. А ведь лекарства могли бы кардинально изменить вашу жизнь к лучшему.

Два года я отвергала предложения препаратов, хотя доктор Карр не раз заговаривала об этом. Я стала лучше понимать причины своей тревожности, однако тревога не ослабевала. Пробовала медитацию, дыхательные и физические упражнения – ничего не помогало.

Примерно тогда меня приняли на курс изучения костюма в нью-йоркском университете. Меня всегда интересовали история моды и моделирование тела. После долгих лет ощущения полного профессионального краха я подумала, что магистерская степень поможет мне получить работу в музее. Возвращаться к учебе в тридцать три года было страшно. Я не слишком быстро читаю, а на курсе приходилось анализировать сотни страниц убористого текста. За первые две недели у меня случились три панические атаки, я каждый день плакала и была готова все бросить.

– Это мне не по силам! – рыдала я в кабинете доктора Карр. – Не следовало даже документы подавать.

– Анна, обещаю, вы со всем справитесь. Вы поймете, как делать все то, что сегодня вас пугает. Я вижу, что вы делаете для себя – стараетесь контролировать собственную жизнь, делаете то, что можете сделать вы и только вы. Думаю, вы совершите большую ошибку, если бросите все так быстро. Я знаю, вам это по силам.

Я вытащила из коробки последнюю салфетку.

– Возможно, вам это неприятно, – продолжала доктор Карр, – но я настоятельно советую подумать о препаратах – именно сейчас.

– Я хочу справиться без таблеток!

– Я слышу это уже три года. Я видела, как вы испробовали все другие варианты. Но состояние ухудшается. А сейчас живете в почти постоянном стрессе. В какой-то момент вам придется решать, что сильнее: влияние стресса или потенциальные побочные эффекты таблеток. Насколько я понимаю, ваша тревожность – не состояние, а результат химической реакции. Скорее всего, так было всегда. Легче станет только от таблеток. Подумайте, может, они помогут окончить колледж. Неужели это того не стоит?

– Наверное, стоит…

– Я боюсь, ваша тревожность скоро перерастет в серьезную депрессию. Она не позволяет вам жить нормальной жизнью. Я не хочу, чтобы вы так жили. Я могу записать вас к прекрасному психиатру. Пожалуйста, просто поговорите с ней.

Вы это сделаете?

– Сделаю.

Я исчерпала другие варианты.

Смешно, как быстро антидепрессанты изменили мою жизнь. За две недели я обрела чувство покоя, какого никогда в жизни не испытывала. Тело перестало вибрировать. Нет, тревожность полностью не исчезла, но зацикленность, склонность к внутреннему разбору мысли или решения до такой степени, пока оно не теряло всяческий смысл, прекратились. Я стала счастливее. Единственное, о чем я сожалела, что не приняла это решение несколько лет назад.

Первый год учебы дался мне нелегко, что совершенно естественно. Именно поэтому многие все бросают. Я же чувствовала себя на новом пути достаточно уверенно и решила отложить второй курс ради годовой стажировки в Вашингтоне в качестве реставратора тканей. Мы участвовали в подготовке выставки в Смитсоновском художественном музее, посвященной творчеству художниц по текстилю. Я чувствовала, что жизнь заиграла новыми красками, обрела смысл. И это наполняло меня гордостью.

Однако в Вашингтоне я почувствовала, что мое психическое здоровье резко пошатнулось. Впервые за тринадцать лет я начала вредить себе. Я призналась в этом доктору Карр, и она предложила записаться на полугодовой курс диалектической поведенческой терапии. Эта программа включала в себя обучение навыкам управления сильными эмоциями, хроническими мыслями о саморазрушении. За эти полгода я себя не трогала, но как только программа закончилась, порезы вновь возобновились. На этот раз говорить доктору Карр я не стала.

Через полгода после начала работы мир потрясла эпидемия ковида. Выставку отменили. После локдауна я вернулась в Нью-Йорк, чтобы завершить обучение. На сей раз занятия велись удаленно, через приложение для видеоконференций. У Петунии началась пневмония, а потом возникло дегенеративное заболевание позвоночника. Брак рухнул. Чем сильнее я пыталась его сохранить, тем быстрее все сыпалось.

Я начала калечить себя. Меня постоянно тошнило, есть я перестала. Никто не замечал, как я похудела, потому что виделись мы только на экранах мониторов по грудь. Я стала раздражительной и слезливой. Могла часами неподвижно сидеть на полу в ванной, уставившись в стенку. Мне казалось, я полностью оторвалась от реальности. Постоянно преследовали суицидальные мысли. Я хотела, чтобы люди грустили из-за моей смерти. Меня взрослую никто не волновал – просто хотелось уйти.

В конце 2020 года доктор Карр сказала:

– Вы больны, Анна. Вам нужна более серьезная помощь, чем могу дать я. Настоятельно советую вам лечь в больницу.

Проходит час мрачных размышлений. В дверь стучится управляющая.

– У вас все в порядке?

– Да, – отвечаю я, хотя это совсем не так.

– Сейчас 18:15, все собираются на ужин. Вместе с другими девушками вы поедете в главный корпус на автобусе.

Надеваю ботинки и жакет и спускаюсь вниз, где меня уже ждут четыре другие обитательницы корпуса. Кейтлин довольно высокая, но выглядит очень юной. Очередное визуальное несоответствие – вспоминаю, что рост часто бессознательно связывают с возрастом. Меня всегда считали моложе, чем я была, в силу маленького роста. Со спины я бы решила, что Кейтлин под тридцать, но, глядя ей в лицо, понимаю, что она только переступила порог совершеннолетия. Она спрашивает, сколько мне лет.

– Тридцать пять.

– Надо же, выглядите намного моложе.

Кейтлин широко улыбается, и я замечаю прыщики, которые делают ее еще моложе. Блестящие русые волосы спускаются ниже плеч. Стрижка очень простая и старомодная – похоже, девушка все еще стрижется у маминой парикмахерши. Еще одна примета юности.

– Я бы решила, что ей или восемнадцать, или тридцать пять, – говорит невысокая женщина в очках в массивной черной пластиковой оправе. Она еще не надела жакет, и я вижу, что руки покрыты татуировками. – Я Кристин.

Говорить спасибо было бы странно, поскольку замечания совершенно нейтральны и не похожи на комплименты. Поэтому лишь нервно улыбаюсь и повторяю:

– Да, мне тридцать пять… А вам сколько?

– Ей восемнадцать. Еще дитя! – отвечает Кристин, указывая на Кейтлин. – Мне двадцать девять. А это Мэри, ей двадцать три.

У Мэри крашеные светлые волосы, собранные в неряшливый пучок. Я явственно вижу, что она здесь уже несколько недель – волосы отросли, появились темные корни. Вид у нее сонный, говорит медленнее остальных – в точности, как мои друзья, принимавшие лекарство от биполярного расстройства.

– Ты быстро привыкнешь. Не нервничай. Здесь работают очень милые люди. Если есть вопросы, не бойся спрашивать! – Мэри сердечно улыбается, и мне сразу же становится легче. Наверняка она из тех, кто спрашивает у людей, как у них дела, и искренне хочет услышать ответ. – В последние дни нас было всего четверо. Так здорово, что появился кто-то новый!

На лестнице появляется четвертая девушка. Она не улыбается. На ней спортивный костюм и просторная парка с воротником, отороченным мехом.

– Привет, – говорит она, коротко кивая мне. – Я Шон. – И больше о себе ничего не говорит. – Как дела?

Она обращается к остальным, но, в отличие от Мэри, ответ ей неинтересен. Это она так здоровается.

– Это Анна, – говорит Кристин. – Ей тридцать пять.

– Понятно. Привет.

Шон смотрит на меня не дольше секунды.

– А тебе сколько? – спрашиваю я, при этом чувствуя себя очень глупо, словно позабыла, как разговаривать с людьми. Почему мы лишь сообщаем друг другу свой возраст?

– Двадцать семь.

Шон сразу мне понравилась, и в то же время слегка боюсь за нее.

– Ты приехала на тридцатидневную программу? – спрашивает меня Кристин.

– Нет, я выбрала семидневную оценочную программу…

– Так у тебя нет зависимости? – быстро спрашивает Кристин. Она прищуривается, потом поворачивается к другим девушкам.

– Нет.

Они переглядываются.

– А почему ты не в Форесте? Там лечат тех, у кого нет зависимости. В Дэлби пациенты с зависимостью.

Голос Кристин становится резким.

– Я не хотела жить рядом с мужчинами.

Девушки кивают.

Главный корпус, где находится столовая, всего в пяти минутах ходьбы от Дэлби, но, поскольку на улице холодно, нас везут на больничном автобусе – не дольше минуты. Мы проезжаем мимо большого белого здания, более нового и красивого, чем остальные. Сквозь окна мы видим телевизор с огромным экраном и людей, расположившихся на плюшевых диванах. Я вижу, как кто-то готовит на очень красивой кухне.

– Это Карлайл. Дорогое место, – поясняет Мэри, заметив мой взгляд.

– Туда приезжают богачи и знаменитости, – говорит Кристин. – Они делают вид, будто им нужна помощь.

Я смеюсь.

– У них не забирают телефоны. Они могут пользоваться ноутбуками. И у них нет с нами групповых занятий, – продолжает Кристин.

– У них даже собственный шеф-повар, – сообщает Мэри, делая большие глаза.

– Неплохой рехаб, – киваю я.

Кристин фыркает. Я смотрю на Шон – она сидит впереди меня и безо всякого выражения глядит в окно.

– В столовой самообслуживание, – говорит Мэри. – Мы складываем еду в контейнер, возвращаемся в автобус и ужинаем в Дэлби.

– Каждый вечер?

– Нет, корпуса по очереди меняются: кто-то ест в столовой, кто-то забирает еду с собой. Иногда мы тоже будем ужинать в столовой. Все из-за ковида – нужно избежать возможности заражения.

Все пациенты перед поступлением сдают тест на ковид. И девушка в приемной, и управляющая корпусом сообщили, что угрозы болезни в больнице нет. Персонал сдает тесты каждый день, некоторые уже получили первую дозу вакцины.

Но у меня патологический страх перед заразой. Я не чувствую себя в безопасности.

– Я заметила, что здесь никто не носит масок, – говорю я.

– Мы и так живем в пузыре, – отвечает Кейтлин.

По пути в столовую встречаем несколько мужчин, выходящих с контейнерами в руках, – пациенты из корпуса Оскар.

– У нас новенькая! – говорит Кейтлин, указывая на меня. – Это Анна.

Все слишком долго смотрят на меня. Выдавливаю из себя: «Привет», и отвожу взгляд, не останавливаясь. Мы входим в большой белый корпус.

Столовая невелика – шесть столиков на восемь человек каждый. На стойке можно выбрать салат, суп и горячее блюдо. Мы говорим поварам, что выбрали, и они складывают еду в контейнеры.

– Привет, Марти! – здоровается Мэри с одной из поварих. – С Новым годом! Хорошо отдохнула вчера?

– Мэ-Р-РИ! Отлично! Спасибо, что спросила.

Еда выглядит по-домашнему и вполне аппетитно. Я беру лосося, рис со специями и тушеную зеленую фасоль. Затем подхожу к небольшой стойке с десертами и внимательно ее изучаю.

– Ура, у них снова появилось безглютеновое шоколадное печенье! – радуется Кристин. Повернувшись ко мне, добавляет: – Это лучший десерт – вообще-то я не стремлюсь отказываться от глютена.

– Факт, – подтверждает Шон, протискивается между нами, берет печенье и уходит.

Я тоже беру одно.

Когда выходим из столовой, нам навстречу идут еще четверо пациентов за своими контейнерами.

– Привет, Джен, – здоровается с пожилой женщиной Мэри. – Как ужин? Я очень скучала без тебя!

– Привет, Мэри! Все хорошо, спасибо. Я тоже скучала. Хорошего вечера.