Kitobni o'qish: «Дух Зверя. Книга первая. Путь Змея»

Анна Кладова

Дух зверя

Книга первая: Путь Змея. Ненависть

Повесть о рождении Змия,

составленная Беляном Мякишем

Змий ударил хвостом поперек Земли,

Раскололась Земля на две стороны,

Обнажилось нутро изумрудное.

И стекались ручьи-реки к ране злой,

Чрево полня слезами солеными.

Нутряное море явилось так.

Слово о Змии, Духе Великом.

Песнь падения.

Повернется круг и

встанут на битву

воины былого

воины настоящего

воины будущего

опять.

Книга сотворения.

Часть первая

Глава первая.

Смерть

“Некоторые мудрецы-богословы склонны утверждать, что мор, эпидемии, смерчи, наводнения и прочие бедствия, приводящие к гибели целых народов, вершатся волей Творца, как кара за грехи, содеянные человечеством. Так происходит очищение и обновление пораженного болезнью духа народа, утратившего веру и осквернившего себя богохульными мыслями и сомнениями в существовании Всевышнего”.

Тошнота снова подступила к горлу. Сил сдерживать рвотные позывы больше не оставалось. Она отодвинула лист бумаги, подцепила сведенными пальцами онемевшей левой руки деревянную плошку и вновь сплюнула кровавую смердящую массу.

“Но, странное дело, большие страдания причиняются не тем, кто слаб духом, а тем, кто слаб телесно. В чем повинны перед Творцом младенцы и неокрепшие дети, чьи помыслы чисты и безгрешны, ибо их разум не способен породить греховную мысль, а плоть не способна желать греховных удовольствий? Именно они, по слабости телесной, в первую очередь становятся жертвами”.

Боль в очередной раз пронзила нутро. В глазах потемнело. Тело забила крупная дрожь. Она вся сжалась, превратившись в тугой комок мышц, чтобы подавить очередной приступ. Даже стонать не хотелось, зная, как раздирает распухшее горло любой, даже самый слабый звук. Несколько мгновений длилась эта изнуряющая борьба с собственным телом. Несколько мгновений, показавшихся вечностью.

Отпустило. Прикосновение щекою к холоду каменных ступеней принесло некоторое облегчение. Правым, еще не опухшим глазом она видела тело девочки-монашки на лестничной площадке. Кажется, ее звали Бая. Оцепеневшими пальцами она крепко держала гобелен, наполовину сорванный со стены. Широко раскрытые глаза, застывший взор устремлен к переплетению потолочных балок, перекошенный рот измазан спекшейся кровью, и мухи, жирные мухи, назойливо жужжащие над телом. Девочке было восемь лет.

“Творец Всемогущий, разве справедливо отнимать у самых беззащитных созданий твоих возможность жить?! Разве справедливо карать безгрешных. А, может, Ты посылаешь нам знак, заставляя нас мучиться от душевных болей при виде умирающих детей, пестуешь в нас силу духа и сострадание к слабым творениям Твоим, приучаешь нас к мысли, что все мы по сути своей – прах, из праха вышедший, и в прах же обращаемый, что тела наши бренны, и все мы, рожденные в грехе, умрем грешниками. Но к чему такие жертвы? Неужели ради достижения какой бы то ни было цели, на алтарь должно возлагаться столько кровавых жертв? Даже если воля божественна, а цель неизмеримо велика…”

Перо дернулось, порвав тонкую бумагу. Жирная клякса расплылась там, где должен был появиться знак вопроса. Она уже не чувствовала ног. Пустота медленно всасывала ее тело. Лишь ноющая боль, терзающая нутро, не давала сознанию погаснуть. Клякса замерла, задрожала от слабого дыхания. На ее поверхности сияла белая точка отраженного света. При взгляде на нее стало нестерпимо больно, и новая волна тошноты подкатила к горлу.

“Мы все – ничто, белые точки в черной пустоте. Ты заставляешь нас являться из тьмы, и в нее же низвергаешь, чтобы потом опять явить на землю наши бессмертные души. Это – игра? Творец, зачем ты так жесток к слабым детям Твоим?

А, может, нет в том Твоей воли? Может, для Твоего взора нет различий между нами и другими тварями, которыми Ты наполнил Землю. Ведь мы, люди, мало чем разнимся с животными. Нами владеют те же побуждения, которые мы, наверное, ошибочно считаем низменными. Да и что мы знаем о природе, о том прахе, из которого вышли? Несмотря на нашу разумность, мы живем по законам звериного мира. Выживает сильнейший. Может быть, мы и есть звери…”

Перед глазами заколыхалось багровое облако тумана. Неужели все? Она не хотела умирать в шестнадцать лет. Она не хотела умирать так, лежа на лестнице монастыря в луже кровавой рвоты, ежеминутно сплевывая разлагающиеся внутренности. Она не хотела, но … она очень устала. Тьма была сильнее хрупкой девичьей жизни. А багровый туман, застилающий глаза, успокаивал воспаленный разум. Она видела, как приближается Смерть – черная с ног до головы, и белое пятно ее лица. Плоская, как тень, она ступала неслышно, что-то волоча за собою.

В ушах стоял ровный гул.

Вот Смерть приблизилась к гобелену, застыв над телом девочки. Толкнула труп ногой. От удара та безвольно мотнула головой, изо рта потек густой черный туман. Жизнь выплеснулась из бесполезного ныне тела. Смерть склонилась над мертвой. Бледная рука выхватила слабое сияние, небрежно бросила в мешок. Мешок?! Да, обычный холщовый мешок, в кровавых пятнах. Так вот куда попадают души.

Мешок! Он позвякивает при движении. Не надо! Пожалуйста!

Смерть приближалась, осторожно спускаясь по скользкому камню. Казалось, черная вязкая жижа струится вслед за нею, жирными, как деготь, змейками сползая по ступеням. Узкая ладонь мелькнула совсем близко, вырвала лист бумаги из сведенных в судороге пальцев. Несколько минут, а может часов, стояла тишина. Изредка что-то дребезжало.

Мешок?

И вдруг чья-то воля заставила тело перевернуться на спину.

Сквозь серо-бурую муть она увидела белое пятно с черными точками глаз.

Мешок!

Отвращение и злость нахлынули, сметая все оставшиеся чувства, как штормовая волна. Она дернулась, выворачиваясь из крепких объятий Смерти, и плюнула ей в лицо. Страшный хриплый хохот покатился под высокими сводами храма, разрывая воспаленную гортань. Она смеялась, захлебываясь кровавой жижей. Вдруг холод резанул по животу. Обжигающий холод стального клинка. Она умолкла, потеряв сознание. Она умерла.

***

Свет причинял боль. Кто-то отдернул занавеску, и яркое утреннее солнце проникло сквозь веки, окрашивая их красным. Она зажмурилась, и тут же перед глазами запрыгало множество зеленых противных искр. От их пульсирующих движений закружилась голова. Надо бы зашторить проем. Она попыталась приподняться, но у нее не было тела. Она не ощущала его. Если я чувствую боль, значит, я жива. Если я жива, значит, у меня есть сердце, которое гонит кровь по венам. Если у меня есть вены, по которым бежит кровь, должно быть и тело, опутанное сетью этих сосудов. Должно быть тело, в котором бьется сердце. Оно должно быть. Оно есть. Странно, но заставить себя поверить в существование собственного тела было очень трудно. Мысленно она раз за разом повторяла последнюю фразу, пытаясь пошевелить хотя бы одной из существующих конечностей. Существующих? Она надеялась, что так.

Свет причинял боль. Проклятое солнце! Она начинала впадать в ярость.

Оно есть! Кажется, она произнесла эти слова вслух. Произнесла и дернулась из последних сил, вкладывая в движение всю накопившуюся ярость и желание подтвердить свою правоту. Она не любила ошибаться.

Оно есть! И она скатилась с лежанки. О, Творец всемогущий! Оно действительно есть. Лучше бы его не было! Тысячи ржавых тупых гвоздей вонзились в живот откуда-то изнутри, и каждый начал ворочаться, прокладывать себе ложбинку. Боль, как масляный шарик на вощеной бумаге, перекатывалась от горла к ногам, вызывая приступы сухой рвоты. Она почувствовала каждую часть своего тела, и.… И вдруг спазмы прекратились. Только голова гудела после удара об пол. Чьи–то руки погладили ее по щеке. До чего холодные! Как у мертвеца. Затылок снова утонул в мягкой пахучей шкуре, валиком скатанной в изголовье. Солнце исчезло. И руки тоже.

Слезы потекли по лицу, щекоча сухую кожу, но нечем было утереться. Ощущение тела пропало вместе с болью. Глупо, но она не понимала, почему плачет. Радость? Страх? Или это – обычное слезотечение после сильных мышечных спазмов?

Где я?

Этот вопрос так неожиданно возник в мутном сознании, что она вздрогнула. Перед мысленным взором поплыли размытые картины. Белое пятно с черными точками глаз… голубое чистое небо далеко-далеко впереди, гладкое и звенящее, как натянутая струна… мерное покачивание и скрип по обе стороны головы… Телега? Возможно.

Холодные руки! При одной мысли о них становилось … нет, не то чтобы страшно, но нехорошо. Именно те руки, что только что касались ее щеки. Тяжелые и холодные, как сталь меча.

Я жива! Творец Всемогущий, благодарю тебя за чудо!… Но как?! Я же видела ее! Я видела Смерть! Она стояла надо мной! Она держала меня! Эти страшные глаза…

Мешок!

Она сразу открыла глаза. Мешка не было. Лишь расплывчатые из-за влажной пелены ребра низкого потолка, черного от копоти. Она перевела взгляд на плотно зашторенное грязной тряпкой окно прямо напротив лежанки. Часто поморгав, дабы осушить слезы, она скосила глаза влево, чтобы осмотреться. Дом, а не сарай, как она думала изначально, представлял собой старый, обросший по углам паутиной сруб, по размеру больше подходивший для бани, нежели для жилья. В центре был очаг – углубление в деревянном настиле, сквозь доски которого кое-где прорастала трава. Значит, топили по-черному. Справа и слева от очага два неотесанных сосновых бревна подпирали сгнившие балки потолка. Кто-то совсем недавно на скорую руку правил осевшую крышу – сосна не успела потерять свой смолистый дух. На сучках развешаны домашняя утварь и оружие… много оружия. Одну стену занимала грубо сколоченная лавка, заваленная хламом. На другой стене – пара маленьких окон, заткнутых ветошью. Двери она не видела, но поняла, что та приоткрыта. В солнечных лучах, протянувшихся по всему полу сквозь щель, водили неспешные хороводы крупицы пыли. Она некоторое время пристально наблюдала за их движением, пока глаза не стали болеть от света и напряжения. Видимо, дом долгое время обретался без хозяина. Слишком грязно, слишком пыльно. Она прикрыла веки. Пылинки продолжали медленно плыть перед глазами, оранжевые, похожие на искры в затухающем горне.

Она вспомнила старшего брата, Милада, гонявшего ее, любопытную и вертлявую девчонку, из кузни. Было за что. Однажды она подпалила свои косы, сунув голову в печь. При этом чуть сама не сгорела и кузню не сожгла.

Стало жарко. Она почувствовала такой резкий приступ жажды, что все сомнения насчет собственной телесности испарились. Воздух нещадно ожег воспаленное горло при вдохе.

Воды!

Сухим опухшим языком она провела по растрескавшимся губам. Гортань превратилась в камень. Говорить было больно. Но зато вернулось слабое ощущение тела. Она подвигала левой рукой и потянулась к изголовью. Оказалось, что мышцы невероятно ослабли. Непослушный отросток плоти двигался как мешок с песком, а пальцы, так те вообще существовали отдельно от тела, не соглашаясь подчиняться его законам. Она неловко столкнула руку с лежанки, ударившись костяшками пальцев об пол.

Так низко?!

Она пошарила ладонью по грязным доскам, угодив в нечто склизкое, наткнулась на кувшин. Опустив в него кончики пальцев и убедившись, что сосуд полон, она совершила глупость – попыталась поднять кувшин. Тот гулко ударился об пол и покатился, обильно орошая гнилые половицы и проросшие сквозь них сорняки. Она застонала от бешенства и бессилия.

Дверь противно скрипнула, и в комнату вошел человек. Она замерла, вслушиваясь в его легкие шаги и дробный стук поленьев, брошенных на пол. Он присел у очага, воткнув топорик в сосновую подпорку и повесив на него, как на крюк, связанные меж собою птичьи тушки. Ее поразило, насколько легко и грациозно двигался этот человек в захламленном пространстве тесной клетушки. Когда он начал раздувать огонь, она наконец-то смогла рассмотреть его лицо. Он был молод, не старше Милада, лет двадцати. Вытянутый вперед профиль с тонким, чуть вздернутым носом придавал ему сходство с лисицей. А жесткое и хитрое выражение лица вкупе с крепко сжатыми тонкими губами только дополняло сходство с диким зверем. Черные крупнокудрые волосы росли неровными прядями, закрывая шею. Видимо, он срезал отросшие локоны от случая к случаю. Подбородок же был по юношески чист, без намека на бороду. Тело, оголенное по пояс, представляло собой крепкий костяк, обтянутый плотно перекрученными мышцами. Ничего лишнего, идеальная фигура мелкого хищника – поджарая, ловкая, сильная. Этот человек был очень красив, но во всем его облике она четко ощущала жестокость и, как следствие, опасность. Мурашки побежали вдоль позвоночника. Ей стало жутко. Она прекрасно понимала, что он чувствует на себе пристальный взгляд и в любой момент может обратить на нее свое внимание, но отвести глаз так и не смогла. Казалось, он намеренно давал ей возможность подробнее рассмотреть себя. Она ясно осознала, что этот человек вызывает у нее чувство беспричинного животного страха, и эта мысль привела ее в ярость. Она ненавидела страх.

Огонь весело заплясал в очаге. Установив металлическую треногу над пламенем, человек закрепил в кольце котелок и высыпал в воду буроватый порошок из металлического короба. Тяжелый дух растекся по дому вместе с дымком.

В подобных котелках лекари-храмовники варили декокты и лекарственные зелья до того момента, когда в храме вспыхнула эпидемия. Ни один отвар не спас от неизвестной “гнилой” болезни, убивавшей за несколько суток.

Неприятная догадка холодным комком сжалась меж ключиц. Она сглотнула и снова почувствовала сухие рези в горле.

Тем временем человек всыпал очередную порцию порошка в котелок и, размешав металлической палочкой бурлящее варево, встал и косо поглядел на нее. Как будто бритвой резанул!

– Воды дай, – как можно тверже произнесла она, глядя выпученными от страха глазами на его уши, обросшие по верхнему краю черной шерстью.

Это не человек.

Он скривил губы – видимо, усмехнулся, – но все же исполнил ее просьбу. Снял с крюка черпак, наполнил из бочки и поднес к ее губам.

– Пей, – приказал он.

Она почувствовала издевку в этом коротком, с усмешкой произнесенном слове. Приказать ей пить было равносильно тому, что приказать ему принести питье. Злость поборола страх, и она посмотрела ему прямо в лицо. Ее крик погас в бульканье судорожно сглатываемой воды. Белое пятно с черными точками глаз … ее поила Смерть.

Глава вторая.

Дух зверя

– Мое имя – Олга! – раздраженно произнесла она, когда он в очередной раз обратился к ней, называя девкой.

– Мне плевать, какое имя было у тебя до смерти, – холодно произнес он, пальцами прощупывая мышцы ее ног. За время болезни они истощились так, что можно было пересчитать все косточки коленного сустава. Если честно, Олга не понимала, что он пытается найти под слоем кожи. Она с ужасом рассматривала свои конечности, думая о том, что ей самое место в анатомическом классе в качестве наглядного пособия для изучения скелета. И тут же вспомнила, что нет больше класса, и школы при храме не существует. Наверняка ее сожгли жители окрестных деревень, чтобы мор не распространился по селениям. А если не сожгли, то скелетов там и без нее более, чем достаточно.

– Попробуй-ка встать, – произнес он, подавая ей руку. Она оттолкнула протянутую ладонь отчасти из упрямства, отчасти из-за того, что ее пугали прикосновения к его коже. На ощупь она была холодной, как у утопленника, холодной и гладкой. Опираясь о стену одной рукой, а второй придерживая сползающую простыню, она медленно поднялась, борясь с тошнотворным головокружением и пытаясь удержаться на дрожащих ногах.

– Брось покрывало, – приказал он.

– Что?!

Она была абсолютно нагой, если не считать бинтов, бандажом перетягивающих ее торс. Без лишних слов он шагнул к ней и резким быстрым движением выдернул простыню из крепко сжатых пальцев. Олга потеряла равновесие и неудачно села обратно на лежанку. Согнувшись пополам от нестерпимых резей в животе, она зашипела, чуть не прикусив себе язык.

– Глупая девка, – процедил он сквозь зубы, с силой распрямляя ее, свернувшуюся в комок, и укладывая на кровать.

– Не называй меня так! – зарычала она, захлебываясь негодованием и болью. И тут он залепил ей звонкую пощечину такой силы, что на глаза выступили слезы. На короткий миг перехватило дыхание, и все телесные и душевные переживания отступили. Остался лишь бесчувственный и холодный голос, властно чеканивший тяжелые слова.

– Я буду называть тебя так, как посчитаю нужным. Запомни, теперь ты – никто, зародыш в утробе самки. Я дал тебе вторую жизнь, и ты благодарно будешь выполнять все мои приказы, иначе я забью тебя, как бешеную собаку.

Олга застыла, пораженная своей новой ролью рабы при жестоком царьке. Сколько яда источали эти губы! Ей хотелось съязвить, но он наверняка не поскупился бы на еще один удар. Она начинала тихо ненавидеть своего спасителя.

Тем временем он нежно успокаивал ее боль. Олга сквозь перевязь почувствовала холод его рук, водящих по животу сверху вниз, сверху вниз. Как будто зверя оглаживает. Как будто что-то, поселившееся внутри ее утробы, негодует по поводу грубо нарушенного покоя.

Размышляя о последней неделе, проведенной в сознании, но без движения, Олга подметила в себе несколько новых ощущений. Слух, зрение, нюх, вкус, осязание – все ее тело работало на неком новом, более высоком уровне. Эта перемена не пугала, но настораживала. Кто знает, что происходит после смерти… Олга была абсолютно уверена в том, что там, на ступеньках главной лестницы школы, она не просто впала в беспамятство. Ее убили ударом кинжала в живот. И холодную сталь вонзил в ее тело именно этот нелюдь, как она мысленно называла своего новоявленного хозяина. Сколько раз Олга задавалась вопросом, как это все может быть, сколько раз пыталась завязать подобие беседы с этим странным существом, выяснить, кто он такой, или что он такое. Но тот отвечал односложно или вообще молчал, а когда она начинала раздражаться, просто вставал и уходил, пользуясь ее немощью, чтобы избавиться от докучливых расспросов.

Тем не менее он очень внимательно наблюдал за ней. Олга чувствовала живой интерес, хорошо спрятанный под маской безразличия и холодной отчужденности. Когда в его отсутствие она попыталась самостоятельно сесть на лежанке, взгляд нелюдя ощущался сквозь бревенчатые стены. Казалось, он видел Олгу насквозь своими черными, как бездонные колодцы, глазами. Она же не смогла узнать даже его имени, а на предложение называть его “хозяином” лишь презрительно хмыкнул, едко подметив, что он ее еще не купил, чтобы иметь над ней власть. Этот довод был настолько смехотворен, что даже она в своем упрямстве понимала это, и негодовала от неясности происходящего и от мысли, что нелюдь вправе поступать с ней, как ему угодно, как хозяин спасенной им жизни. Она не понимала его мотивов, не видела цели, и страх, как волны прибоя, с завидной регулярностью накатывал, погружая ее с головой в свое липкое нутро. Она боялась, и пыталась скрыть это нападками и наглостью.

В такие моменты он не трогал Олгу, видимо, боялся повредить, и вот только что, вложив в одну звонкую пощечину все накопившееся раздражение, выплеснул его в самой что ни на есть циничной форме, разбавляя удар не менее звонкими словами. Может ли это значить, что болезнь и смерть отступили?

Олга с ненавистью посмотрела на красивый профиль нелюдя. Его сосредоточенный взгляд был прикован к бинтам, и казалось, проникает глубже, под них, в самое нутро. Щеку до сих пор саднило.

– Ну и что ты там пытаешься высмотреть? – раздраженно спросила она. Он поднял глаза, несколько секунд смотрел на стену, а потом задумчиво произнес:

– Ты, наверное, права, – Олга от удивления вздрогнула, – девкой тебя называть бессмысленно. Мне пришлось вычистить твое сгнившее чрево. Так что детей ты точно иметь не будешь. А какая из тебя девка, коли родить не сможешь?

И он улыбнулся ей впервые за все время, обнажая ряд безупречно белых зубов. Олга застыла. Да как он смеет?

– Ублюдок! – она замахнулась, чтобы ответить ударом на удар, но нелюдь ловко перехватил руку за костлявое запястье и с силой сжал. Олга вскрикнула от боли. Глаза его сузились, превратившись в две злые черточки.

– Сначала подумай, прежде чем ударить того, кто имеет над тобой полную власть… ялая¹ сучка, – тихо произнес он, отбрасывая ее руку. Затем нелюдь поднялся и, сняв с крюка топор, вышел за дверь.

Слушая мерный стук топора, Олга тряслась, как в лихорадке, обхватив руками взмокшие плечи.

За что? Что я ему такого сделала? Зачем он вытащил меня из ада? Чтобы опять бросить туда? Он что, пытается играть роль черта при грешнице? Зачем?

Слез не было, было лишь гнетущее чувство тоски и обиды. Даже злоба испарилась, осталась лишь бессильная усталость. Выходит, способностей человеческой души не хватает на долгое поддержание какого-то одного чувства. Она устала. Сегодняшний предел был исчерпан. И на смену жгучей злобе пришло тягостное раздумье.

***

Сколько Олга себя помнила, она всегда была счастлива среди родных, в кругу своей дружной семьи. Отец, Тихомир, бывший искусным оружейным мастером вот уже в пятом поколении, держал крупное дело в Толмани. В жене своей, Луте, он души не чаял, хотя она и была слаба здоровьем. Тем не менее, четырех детей народить смогла. Олга была жданной девочкой за двумя старшими братьями и ребенком, самым тяжелым в родах. Повитухи, принимавшие роды целым собором, поговаривали, что “тяжел был плод в рождении, тяжелую судьбу пронесет в жизнь”.

Маленькая сестренка, родившаяся через два года, вышла так легко, что собравшиеся было вокруг роженицы бабки разочарованно ахали, упустив очередную возможность почесать языки, а знахарь, приглашенный в помощь, лишь усмехнулся в белые усы.

Длительные роды привели к травме, как позже говорил знахарь, осматривая Олгу. У девочки в три года проявились признаки падучей. Выражался недуг неожиданными приступами бессознательного состояния. Однажды она “вылетела” из собственного сознания посреди улицы и очнулась дома с перебинтованной рукой. Конь под шальным наездником задел сидящую на дороге девочку, раздробив запястье правой руки. Кости срослись, но, когда пришло время учиться письму, перо Олга держала в левой.

Припадки случались редко, но всегда очень некстати, когда их меньше всего ожидали. Олга никогда не могла отличить радостно-восторженного состояния детской игры от предвестия приближающегося приступа. Несмотря на строгий запрет родителей, она в одиночку бегала за ворота играть с местной ребятней в салки, рвала рубахи на заборах соседских огородов, воровала фрукты, которые в чужих садах всегда были слаще, крупнее и желаннее, чем в собственном. В любимой среди детей забаве, игре в могучих богатырей, Олга всегда предпочитала быть ужасным драконом, нежели прекрасной княжной, поэтому юные воины, коих было в большинстве, всегда в пылу битвы оставляли на ее теле столько синяков, сколько успевали до того момента, пока она не притворялась мертвой. Но Олга утешалась мыслью, что мальчишкам доставалось не меньше. Бывало, что припадок настигал ее в пылу битвы, и это только добавляло шишек и ссадин.

Образ дракона сопровождал Олгу с самого детства. Она хорошо помнила момент, когда впервые увидела этого легендарного змея. Однажды странный человек с жуткими глазами принес отцу эскиз для гравировки меча, кованного из странного серебристого сплава, – цветную миниатюру – небывалой красоты змею с тонкими перепончатыми крыльями, раскинутыми в стороны. Картинка заворожила ее своим великолепием. Отец тогда сказал, что “крылатые змеи бывают только в сказках и называют их драконами”, и что “они всегда плохие и много хорошего люда губят ни за что” и зачем-то добавил “лучше не связываться с такими зверями, как этот … человек”. Олга не поняла, что имел в виду отец, говоря о воине, а в то, что было сказано о змее, не поверила. Разве такое прекрасное создание может убить? Гадюка может, укусив и отравив своим ядом, а эта – вряд ли.

Олга, уродившаяся в отца и лицом, и умом, очень быстро и хорошо обучалась простейшим наукам: письму, чтению, счету.

В поселке жил знахарь, старик – белый, как снег, с удивительно голубыми глазами на холодном лице, ну самый настоящий колдун. В деревне его уважали, но побаивались, поэтому местная ребятня наведывалась к его избе на берегу реки с завидной регулярностью, заглядывая в окна, влезая в птичник, в общем, искали жертв “колдуна” – мертвяков или, на худой конец, магические клады. Однажды ватага сопливых по весне детишек забрались в сарай позади знахарского дома. Помимо груды мусора и рухляди они нашли трех издохших воронов, черных, как деготь, и распухших до неимоверных размеров. От них исходил такой жуткий смрад, что кого-то стошнило. Олга пошевелила одного из них сломанным черенком, да так и замерла. В мгновение ока птичья тушка оплыла бесформенной массой гнили и перьев. Тут нервы у всех дружно сдали, и ребятня с диким криком полезла из сарая, как крысы из горящего дома, и разбежалась в разные стороны. Олга так и осталась сидеть над распухшими птичьими тельцами. Припадок случился, как всегда, не вовремя. Знахарь, нашедший ее через несколько минут, оказался спокойным и добрым стариком. Угощал теплым отваром из шиповника с малиной и все сетовал, что проклятые вороны воруют из кладовой сухие смеси, а потом дохнут, где ни попадя. А на вопрос “деда, как же ты этакой пакостью людей лечишь?” ответил, что “даже самый смертельный яд в малых мерах служит во спасение жизни”.

Дружба одинокого старика и маленькой девочки стояла на том, что Олга доводила его до тихого бешенства бесконечными расспросами, когда знахарь составлял очередное лекарство или варил особо сложный декокт². В глазах Олги знахарь был сказочно умен. Он много рассказывал Олге о травах, о людских хворях, о полезных свойствах некоторых металлов и ядов. И именно он посоветовал отцу девочки по исполнении шести лет отправить дочь в школу при храме Святого Змея “для подробного изучения лекарского мастерства и науки врачевания”. Тихомир долго думал над предложением старца, и, решив, что тот плохому не научит, дал свое согласие, хоть и не по вкусу ему была мысль об ученой девице, которую и так никто, болезную, сватать не станет, а уж если она умом начнет вперед будущего мужа щеголять, так в девках и останется. Но раз так вышло, пусть хоть знанием будет богата, раз Творец здоровьем обделил. А там, надеялся отец, возможно, найдется лекарство, или болезнь сама выйдет.

Болезнь действительно ушла, когда Олге исполнилось тринадцать – самый возраст для замужества. Ей и жениха подыскали – купеческого сына, Ждана. Ждан был единственным ребенком в семье, к тому ж не чурался не по годам разумной девки, так что партия составилась весьма выгодная для обеих сторон. Но школу следовало окончить и получить навык, тем более, что Олга оказалась весьма прилежной и одаренной в области знахарства ученицей.

Если бы не страшная эпидемия, быть бы ей сейчас опытной наставницей или лекарем при княжеском дворе… или женой богатого купеческого сына.

Храм и закрытая школа при нем были местом, завораживающим детское воображение. Огромная каменная домина с узкими прорезями окон и бесконечными галереями, коридорами, оранжереями символизировала собой лабиринт страшных тайн, эмблемой которых являлась жутковатая драконоподобная змея с человеческим лицом. Наставники еще в первый год обучения разъяснили студентам символику ордена Святого Змея.

По легенде, говорили они, орден был основан великим духом Змея, врачевателем, равного которому не было на земле, да и вряд ли будет. Он был столь почитаем за свои благодеяния, что люди стали поклоняться ему, как высшему среди созданий Творца. Эмблема ордена включала изображение созидающей ипостаси великого духа. Но была и иная – разрушающая. Преисполненные завистью и жаждой власти прочие духи решили отомстить Змею, сгубив его детей. Обманом проникнув в Дом, они уничтожили семью Великого, пользуясь его отсутствием. Несмотря на то, что многие сыновья Змея были сильнейшими воинами среди людей, любой из них мог мало что противопоставить боевому искусству духов. Узнав о происшедшем, Змей был ослеплен такой жгучей яростью, что рассудок его помрачился, и он, впав в дикое неистовство, предстал в образе Черного Дракона и, преисполнившись огромной силы, заточил духов в тела своих мертвых детей, а прочих лишил материальности. Так появились первые “духи зверей”, в народе называемые йоками. Полулюди, полуживотные – холодные и страшные, как сама смерть, порожденные смертью же, бессердечные и кровожадные, лучшие наемники, раса убийц, забывших, что такое боль.

Олга подскочила от внезапно осенившей ее догадки. Творец всемогущий, какая же я дура, что раньше не догадалась! Кровь пульсировала в висках с такой силой, что, казалось, голова сейчас лопнет от возбуждения. Она поняла, кем являлся ее мнимый спаситель. И еще Олга с ужасом осознала, каким образом нелюдь излечил ее.

Он сделал из меня проклятое чудовище, подобное себе! Я – дух!

Глава третья.

Змея

– Вставай! – нелюдь ткнул концом деревянного меча между ребер, метя в свежую рану. Олга сжалась в комок от боли на мокрой земле, притворившись, что не слышит.

– Вставай, я кому сказал!

Он что, считает грязные пятки действеннее окровавленной деревяшки?! Олгу в очередной раз скрутило от тычка ногой в живот.

– Собираешься здесь валяться до утра?

“Да пошел ты!” – мысленно зашипела она, уткнувшись лицом в набухшую от воды глину. Вслух обращать подобные речи к Учителю Олга зареклась после первого месяца уроков, как нелюдь называл эти каждодневные пытки.

Несколько секунд был слышен лишь звук шлепающих по лужам капель, потом к ним добавился легкий удаляющийся шелест, скрипнула дверь и Олга наконец-то позволила себе глубоко вздохнуть. Больно, но необходимо. Она с трудом перевернулась на спину, подставив разбитое лицо ледяным струям дождя. За болью она не ощущала холода – тело ее превратилось в одну большую рану, жутко саднило и жгло, как кусок мяса на жаровне. Ей даже почудилось, что журчание потоков воды – это скворчащий на горячем чугуне шмат прогоревшего свиного сала. Олга хотела есть. Но до избы еще надо дойти, а это она вряд ли сможет сделать с вывихом лодыжки на правой, и сломанной костью на левой ноге.

***

Вересень³ в этом году выдался дождливым и ко всем бедам еще и холодный. Нелюдь говорил, что ночной холод – хорошее стрекало для того, кто хочет восстановиться быстрее, чем замерзнуть. А еще он говорил множество умных, по его мнению, вещей. Например, что постоянные дожди, что превращают глину в жидкую грязь, и камни – в скользкий лед, намного повышают плодотворность занятий. Так Ученица, как нелюдь называл девушку, быстрее научится двигаться с оружием в сложных условиях. То, что Олга постоянно падала и ломала ноги-руки, совершенно не смущало Учителя, а иногда даже приводило в ярость. За любую мелкую провинность во время уроков она получала такие затрещины, по сравнению с которыми удар конского копыта показался бы дружественным тычком в бок. Но до этого Учителю не было дела. Проклятый дух, скорее всего, не чувствовал ни боли, ни холода.

Учитель был просто нечеловечески жесток, если не принимать во внимание то, что он действительно не был человеком. А был он Лисом – хитрым, проворным, мерзким зубоскалом, дрянным вонючим йоком, сильным, как дюжина наемников, и в полном совершенстве владеющим всеми боевыми искусствами и видами оружия.

Олга ненавидела Лиса.

Откуда она знала имя своего личного тирана, Олга не могла понять, сколько ни билась над этой тайной. Но уверенность в истинности своих догадок была непоколебима. То, что этот ублюдок являлся Лисом, для Олги было неоспоримо. Эта мысль озарила ее через два дня после того, как она начала самостоятельно передвигаться, то есть во время первого же урока. Только почему он черный, а не рыжий, как положено нормальным лисам? Да о какой нормальности могла быть речь! Ею от Лиса даже не пахло, запах он имел один единственный – свежей крови.

Начать хотя бы с того, что среди духов никогда не было женщин. “Сыны смерти” – как они сами себя величали – искусственно сотворенная и искусственно же воссоздаваемая при помощи определенных ритуалов раса “не-людей”. По неизвестным причинам йоки не брали в свои кланы людей женского пола. Конечно, Олга теперь была бесплодна, но женственности от нее не убавилось. Она была, есть и будет женщиной. Первое нарушение правил – Лис сделал духом женщину.

Возможно также, что природа Лиса была сложнее, нежели у других духов. Ведь очевидцы утверждали, что йоки – бесчувственные истуканы. Их невозможно разозлить словесными оскорблениями. Об этом рассказывали еще в школе. Правило гласило: не подходи к йоку близко, не нарушай границ, не касайся его, если не хочешь познакомиться с его мечом. Поговаривали, что во время ритуала перерождения человек теряет душу, остается лишь пустое сознание и холодный разум; что зверь, живущий внутри, самолично пожирает душу – источник огромной силы, и для того, чтобы жить дальше, йоку приходится кормить его, убивая невинных младенцев, да непорочных дев. На Олгину душу пока никто не покушался, кроме благословенного Учителя, будь он трижды проклят. Так что домыслы на ее примере можно было опровергнуть. Пока. Но, так или иначе, радость, печаль, злобу, любовь и другие чувства йоки каким-то образом подавляли в себе. Второе нарушение правил – Лис не подавлял. Никогда!

Олга ненавидела Лиса.

И боялась. И поэтому еще больше ненавидела.

С тех пор, как она впервые сама вышла из дома на крыльцо погреться под тогда еще горячим весенним солнцем, и увидела Лиса, свежующего во дворе тушу дикого барана, она поняла, что легкая жизнь, наполненная любовью, радостью и счастьем в кругу семьи, ликующей по поводу чудесного воскрешения, ей даже сниться не будет. Ей вообще ничего не будет сниться, поскольку существо перед ней рано или поздно, не моргнув глазом, разделает и ее, как это несчастное животное, распятое меж двух рогатин. Точно так же, голыми руками и острыми когтями вместо ногтей.

А еще она поняла, что сбежать от Лиса – задача невыполнимая.

Во-первых, их жилище окружали горы, по ним не вились тропы и не пахло костром на многие версты вокруг. Сплошь крутые склоны, обрывы и глубокие расщелины. Она угодила в одну из них, сломав два ребра. Срастить их сумела, но выбраться из каменного мешка не смогла – на восстановление ушли все силы. Олга пролежала на дне расщелины три дня, пока не потеряла сознание от голода. Лис, конечно, нашел ее, выходил, а после высек кнутом до полуобморочного состояния.

Во-вторых, Лис просто не позволит своей игрушке сбежать.

Олга ненавидела Лиса.

И, что немаловажно, ему это нравилось. Нравилось смотреть, как она изводится в бессилии, как сходит с ума от слепящей ярости, как выматывают ее сдерживаемые приступы бешенства, не находящие выхода, пожирающие изнутри. Он открыто смеялся над нею, показывая безупречно белые клыки, называл слабачкой, безмозглой дурой, глупой девкой и, возводя очи горе, произносил патетические речи тоном наставника Велеслава, преподававшего богословие и философию. Все они имели один и тот же зачин: “о, неразумное дитя, когда же осознаешь ты своим слабым умом, что главное – побороть в себе ярость”, были необычайно коротки и изобиловали такими красочными эпитетами и ругательствами, каких наставник Велеслав не слышал даже в доках столичного порта. Однажды Олга сделала по этому поводу замечание, что, дескать, жаль, такой талант лицедея пропадает зря. Два передних зуба пришлось выращивать месяц.

Олга приоткрыла разбитые губы и жадно стала пить текущие по лицу холодные струи. Равномерно свинцовое небо не давало возможности точно определить время, поэтому надо было торопиться. Олга расслабилась, чутко прислушиваясь к своему телу. Точнее к тому, что обитало в нем, и позвала его. Дух ответил пульсирующим жаром в солнечном сплетении, который разлился по всему телу.

Восстанавливаться она научилась слишком быстро, чему Лис удивился, но виду не подал. Олга не знала имени духа, но он был теплым, ласковым и беспомощным, как месячный щенок. Это было единственное живое существо, которое, по крайней мере, не причиняло ей боль. Теперь, когда они стали единым целым, Олга могла пользоваться его силой, а знания анатомии позволяли точнее определить, куда направить энергию.

Лис как-то сказал:

– Не зная имени духа, ты не узнаешь его возможностей, поскольку он не станет общаться с тобой. Не услышит, как бы ты его ни звала.

Олга тогда спросила, почему же мудрый Учитель не откроет ей тайну.

– Потому что ты слишком немощна, чтобы будить спящего в тебе зверя. Он разорвет твое пустое брюхо и вывернет тебя наизнанку, как засаленную наволочку. За тем и нужны уроки. Для духа ты должна быть крепче камня, с которым я познакомлю твое милое личико, если еще хоть раз оступишься.

А после он добавил:

– Когда ты сможешь нанести мне хоть один ответный удар, я подарю тебе имя духа, которое станет твоим собственным. А до тех пор ты будешь никем, грязью под моими ногами, безмолвной и безропотной скотиной. Так что, шевели копытами!

Плохое воспоминание. Хотя, какие события, связанные с Лисом, были хорошими? Правильно, никакие! За исключением последнего, совсем свежего, еще не потерявшего сладкий привкус мести. Сегодня Олга добралась-таки до Лиса, причем благодаря лишь своей хитрости и смекалке. Это случилось за час до окончания урока. Тучи заволокли небо, только собираясь обрушить на землю очередной потоп. Учитель давал для запоминания простенькую связку. После разминок и проб, тычков и оскорблений он позволил ей сделать небольшой перерыв, чтобы смыть грязь и залечить мелкие ссадины.

Олга давно привыкла ощущать Лиса, как нечто бесполое, к тому же имеющее нечеловеческую сущность. Поэтому побороть стеснение, обнажаясь перед нелюдем, не составляло особого труда. Олга даже не подозревала в Лисе мужчину, пока случайно не заметила, как смотрит он на ее нагое тело. Это открытие вызвало сначала непонимание (почему он так смотрит?), затем удивление (он – тоже мужчина?), а после, до конца осознанное, оно переросло в ужас. Олга внезапно поняла, что вот уже полгода, как живет под одной крышей, в одной тесной клетушке с молодым мужчиной, имеющим явную и постоянную потребность к насилию, и, вместе с тем, йоком, которые, по весьма достоверным слухам, очень ненасытны в отношении женщин. Вот уже шесть месяцев Лис ни с кем не грешил. Выводы не обнадеживали. Олга запаниковала. Впервые за полгода ей стало по-настоящему страшно. До тошноты и дрожи в коленях.

Учитель окликнул, и на ватных ногах Олга пошла к барьеру. Перед глазами мелькали желтые точки, язык присох к гортани. Первый же удар она пропустила и оказалась на земле. Сверху понеслось:

–Ты что, заболела?! Что это за выкрутасы?! А ну-ка поднимай свой зад, корова! Жмешься, как шлюшка в подворотне, – премерзкий смешок. Зря он это сделал. У Олги все внутри похолодело. Ненависть и злоба моментально исчезли, угаснув, подобно углям, на которые плеснули ведро воды. Мгновение боли в сжатой страхом груди, и отрезвляющая холодная ярость на грани бесчувственности, как будто Олга окунула горящую голову в полынью. Она поднялась.

Как-то раз, будучи в Надаре с отцом, Олга видела женщин, зарабатывающих продажей своего тела. Они стайками порхали от одного кабака к другому, зазывая моряков недвусмысленными взглядами и движениями, обещающими сладострастие и порок. Особенно запомнились глаза, липкие и сахарные, как слюнявые леденцы.

– Простите, Учитель, – она покорно склонила голову, добиваясь наибольшей правдоподобности движения. А потом томно посмотрела нелюдю в глаза, пытаясь сделать леденцы как можно более сахарными и липкими. Судя по отклику, действо возымело успех. Лис на долю секунды впал в ступор. Олге захотелось засмеяться ему в лицо. Вместо этого она ударила. Но Лис не был бы Лисом, если бы не реагировал моментально. Он увернулся, но так неловко, что острый конец деревянного меча задел правое плечо, разорвав рубашку.

Хлынул дождь. Лис молча и зло избивал Олгу, используя ее как биту⁴, пока она не потеряла способность ставить хотя бы видимость блоков на его атаки. А потом оставил ее валяться в грязи.

Олга ненавидела Лиса.

Не самое приятное ощущение – вправлять себе кости. Олга привыкла к боли, но чувствовать ее не перестала. По телу, и без того горевшему множеством ран и ссадин, пробежала волна жара. Дух окутал ее изнутри, будто пеленая в теплое покрывало. Легкое напряжение мышц вокруг поврежденных участков, и она почувствовала, как натянулась кожа, как неведомая сила погнала по жилам кровь, как бешено застучало сердце, и мощной волной накрыл жар. Весь этот ад длился несколько секунд, после раздался легкий щелчок в правой, и чавкающий звук в левой ноге. Восстановление завершилось. Человек бы не выжил в таком состоянии, но, с грустью отметила Олга, я уже не человек.

Она с трудом встала на четвереньки, пошарила в грязи, нащупывая свой деревянный меч. Заткнув за ворот драной рубахи палку и затянув потуже воротник, чтобы меч не выпал, Олга поползла на четвереньках к дому. Так надежнее. Еще одно падение, и силы иссякнут.

К йокам Лиса с его насмешками! Когда дело касается простого выживания, принципы утрачивают всю свою значимость. Жизнь все-таки дороже, нежели попранная гордость. По крайней мере, до того момента, пока не свершится месть. Олга даже не подозревала в себе таких низких помыслов, такой подлости и расчетливости. Прежде она бы скорее умерла, чем так пала. Теперь же, после смерти, ей очень хотелось жить. Все идеалы бесследно испарились, как будто Олга потеряла часть души, которой, возможно, никогда и не было. Если рассуждать здраво, то в подобную историю за все свои шестнадцать лет она не попадала ни разу. Да, умирать на лестнице в храме было страшно, но то была неизбежность. Да, были разбойники на дороге, но то была неожиданность, тем более их вовремя взял подоспевший отряд дружинников, и ничего злобного или постыдного они свершить не успели, только выбили вознице зубы. А здесь, в маленьком аду, где тебя истязает такая злобная паскуда, приговаривая при каждом ударе о благе, которое этот удар тебе принесет; здесь остается лишь один выход – терпеть удары и ярость, жгущую нутро, учиться мастерству и хладнокровию в надежде когда-нибудь совершить возмездие – убить тварь и, наконец, освободиться от рабства.

Олга доползла до низкого, покореженного временем и мхом крыльца. На нижней ступени стояла деревянная кадка, в которую с козырька стекала холодная дождевая вода. Олга знала, что в таком виде чистоплотный Лис ее не пустит. Она присела на крыльцо, разделась и опустила босые ноги в воду. Тщательно протерев жестким пористым камнем подошвы, смыв грязь с ног, рук и плеч, Олга обтерлась сухим полотенцем, висевшим на дверной ручке, и очень медленно, опираясь о косяк трясущимися руками, поднялась, чтобы войти, а не вползти. Лис, конечно же, проследил весь ее путь до дома, но насмешничать ей в лицо он не будет. Не из гордости, так из вредности, но Олга не могла ему позволить такого удовольствия. Меньше радостей, больше гадостей! А сам он ни за что не подаст виду, что наблюдал за ней. Наигранное лисье безразличие можно использовать и в свою пользу, если, конечно, Лис не захочет сменить роль… или игру.

Наконец удалось заставить сведенные судорогой мышцы держать вес тела. Но силы, как всегда иссякли в последний момент, и она ввалилась внутрь, потешно взбрыкнув ногами. Ожидаемого Лисьего смеха Олга так и не услышала. Лиса в доме не было. Горел очаг, вкусно пахло жареным мясом. Олга привстала, опираясь на руки, смачно чихнула и ругнулась одновременно. И тут она заметила под своим голым телом рисунок. Мелом на полу мастерски была изображена кобра с раздутым в ярости капюшоном. Олга подтянула колени и села. На влажной коже груди и живота остался четкий отпечаток. Она долго и вдумчиво рассматривала свой живот, а потом дико захохотала. Усталость как рукой сняло.

–Ах ты, Лисья морда! Погань зубастая!

Всю ночь плясал под холодным дождем новорожденный дух, выкрикивая свое имя – Змея!

Глава четвертая.

Уроки

Дух проснулся на третий день зова.

Три дня Олга пела ему, лежа на выскобленных половицах у очага, расслабленная и сонная. Три дня рая без злобного тирана и избиений. Три дня ада ожидания, когда же вернется мучитель. И тихая, похожая на колыбельную песня, сродни шепоту волн, бегу ветра в высокой степной траве, дыханию, срывающемуся с губ – зов. Так, наверное, поют ангелы, встречая непорочную детскую душу у ворот рая. Так пел хор в храме ее детства, славя Творца и всех чад его. Три дня Олга боялась спугнуть наваждение, призрак былого счастья, прошлой жизни. Ей казалось, что все это чужое, иная явь, в которой была девочка Олга, Лелечка, доченька, но не было ее – безымянной рабыни, Змеи. Более того, ей казалось, что и сейчас ее не существует. Образы детства проплывали перед мысленным взором – смятые, искаженные, истертые, постепенно превращались в рассказанную кем-то историю о покое. Олга забывала себя, проваливалась в омут беспамятства. Она стояла на грани. На грани перерождения, о котором говорится в древних учениях. Когда душа, готовая сорваться в новую жизнь, балансирует на узком пороге, храня в себе воспоминания о прожитом. Наступает момент, и Сила толкает человека за дверь, прочь из старого дома, и в тот краткий миг полета на землю он теряет все. Так спираль завершает свой виток.

Вспомнив это, Олга поняла, что теряет себя. Что, проснувшись, дух сотрет ее в ничто, останется лишь оболочка. Страх ледяной волной накрыл ее сознание, вплетая свои влажные струи в зов, ломая его приглушенный ритм.

Олга не хотела терять. Духу, по-видимому, необходимо было ее окончательное решение, как толчок, как ключ к замку.

Три дня белого тумана, блужданий по дну стеклянного озера. Совершенная тишина вокруг и пустота внутри. Все эти медленно текущие потоки, окутавшие земной шар пеленой зыбучего воздуха, все они моментально сжались до крупицы песка в тот миг, когда проснулся дух.

И время взорвалось, не выдержав давления. В бешенстве разорвало тело, сдерживающее его своей непрочной структурой.

Олга сошла с ума. Она не помнила себя, да и не осталось ничего человеческого в том визжащем от боли куске плоти, что катался по полу, заходясь в диких криках. То была Сила, о которой предупредил Лис. Она терзала бренную оболочку, заполнила собою кровь, мышцы, каждую косточку, перекраивая все под себя.

Ад?! Ха! Сам Разрушитель ужаснулся бы столь изощренной пытке.

А потом настало ничто…

***

Лис присвистнул, удивленно разглядывая развороченный сруб. Теперь это убежище вряд ли можно восстановить, разве что разобрать и построить новое.

После его двухнедельной отлучки дом казался совершенно необитаемым. Припорошенная снегом крыша совсем осела, в некоторых местах зияли темные провалы.

“Выбила подпорку”, – догадался хозяин.

Дверь, точнее ее жалкие останки, болтались на одной петле, разукрашенные потеками давно спекшейся крови. Дорожка к порогу была нехожена, так что Лису пришлось пробираться по сугробам, проклиная небеса и Сотворившего их заодно.

Внутри даже не пахло – смердело нечистой кровью. Лис плотоядно усмехнулся. Ему нравился этот запах. Место, продуваемое всеми ветрами, сохранило его, несмотря на время. Запах второй смерти. Запах крови духа.

Хозяин вгляделся в полумрак холодного остова. Как он и предполагал, подпорка была выбита из гнезда. Стены, пол, потолок – все что от них осталось – в разводах бурой жижи, застывшей в корку. Ни единой целой вещи. Все разрушено до полной потери формы, все вернулось к своему первоначальному хаосу.

“Где она?”

Лис шагнул через порог, судорожно втягивая носом воздух. Обоняние не могло подвести, она была здесь, но живая ли.

“Она не должна была погибнуть!”

Под сапогом хрустнули черепки разбитой посуды. Лис напрягся, почувствовав легкое движение. Потом выпрямился, тряхнув гривой заснеженных волос, и уверенно шагнул к вороху грязного тряпья, сваленного в дальнем углу. Присев рядом, он отвернул тряпицу с лица Змеи.

Красные, как два пылающих горна, глаза, и когтистая лапа резким, почти незаметным движением с необыкновенной силой схватила его за горло.

Она была жива!

***

Олга любила этот звук – скрежет металла о точило.

В углу мастерской отца стоял огромный, старый как мир, кованый сундук с тяжелым узорчатым замком, который вряд ли можно было снять даже самым прочным ломом. В нем хранились особо ценные каменья, используемые для различных инкрустаций, бумаги, векселя, дорогие старинные книги (Олга подозревала, что колдовские), и множество всякой интересной, но, увы, недоступной для длинного девчоночьего носа всячины. Эта деревянная глыба из мореного дуба пережила не один пожар, приобрела стойкий грязный налет и, прикрытая лоскутным покрывалом, выглядела очень уютно. Олга всегда засыпала на сундуке, наблюдая за работой отца, убаюканная скрежетом шлифовального станка.

Стальное лезвие мерно охаживало точильный брусок. Потрескивал огонь в печи. Олга поежилась, плотнее укутываясь в теплую, вкусно пахнущую зверем шкуру… Шкуру?! Змея болезненно поморщилась, вспоминая события последних месяцев, и открыла глаза.

Первая странность заключалась в том, что открыла-то она оба, а видела почему-то только одним глазом. Вторая странность – изменившаяся обстановка. Это был совершенно другой дом – настоящий добротный сруб, а не полуразвалившаяся баня. И третье – сам Учитель с перебинтованной головой. Повязка и недовольное выражение лица делали его облик столь потешным, что, несмотря на весь свой страх, Змея фыркнула, не сумев сдержаться. Лис резко обернулся, и Олга встретилась с ним взглядом. Опять эти страшные мертвые глаза! И в то же время ее обдало такой волной презрения и злости, что она чуть не захлебнулась собственным дыханием.

Лис ощерился и возвратился к прерванному занятию.

Ничего не изменилось в поведении Рыжего… или все-таки? Олга потрогала левый глаз: “вроде бы в порядке”, и еще раз осмотрела новое убежище.

“Что ж, по крайней мере, здесь есть печка… Интересно, в честь чего такие перемены? Зачем он меня сюда приволок?”

Натянув шкуру до самого носа, она приподнялась на подушке, оглядываясь.

Небольшая, но достаточно просторная комната, на четверть занятая печью, вмещала в себя массивный, топорной работы стол, пару таких же табуретов и две широкие лавки, одну из которых занимала Олга. Застиранная занавеска разделяла кладовую и жилое помещение. Судя по характерному капающему звуку, долетавшему из-за неплотно закрытой двери, умывальник находился в сенях.

Сталь мерно охаживала точило.

Олга выскользнула из-под шкуры и, не найдя, чем прикрыться, как была, нагишом тихонько вышла в уборную. За дверью, вопреки ожиданиям, оказалась еще одна маленькая комнатушка с выходом в сени, из которых по полу тянуло холодом. Слева до самого потолка размещались широченные полки, до отказа забитые пыльным, провонявшим плесенью, ржавчиной и звериной мочой хламом. Справа в углу стояла приземистая бочка с водой, прикрытая квадратной крышкой, увенчанной, в свою очередь, помятым железным черпаком. На стене красовался медный умывальник с зелеными подтеками на тусклых боках, раковина на деревянном коробе и, самое примечательное, настоящее заморское, правда, треснувшее зеркало с каравай размером, такое же круглое и обрамленное дорогой рамой с облупившейся позолотой. Далее стояла скамья, укрытая в беспорядке сваленной одеждой, под ней – огромный чан продолговатой формы, доверху нагруженный кулями и свертками. У двери валялось несколько пар сапог и чудовищных размеров топор. Олга поморщилась. Она не любила беспорядка.

Вода в умывальнике была холодной, с приятным металлическим привкусом. Олга ополоснула лицо и шею, фыркая и отдуваясь… что-то было не так… Она отерла лицо полотенцем и почувствовала, как с кожи сходит тонкая пленка.

– 

Что это такое?!

Змея поглядела в зеркало…

Наверное, она кричала, возможно, громко – все вылетело из памяти. Остался только ужас пережитого заново кошмара. Там, в предательски правдивом стекле была не Олга, не человек, а какое-то чудовищное подобие ее, созданное в воспаленном воображении одержимого тьмою.

Олга давно не видела своего четкого отражения. Она помнила, что после болезни все волосы на ее теле вылезли, не осталось даже ресниц, а кожа в области спины, плеч, шеи и затылка покрылась розоватыми пятнами, сошедшими после трех недель тренировок, но не до конца. Волосы же росли медленно. В остальном ничего не изменилось.

А теперь ее некогда милое круглое лицо превратилось в жуткую маску. Скулы и подбородок заострились, нос вдавило внутрь черепа. Рельефными на худом лице остались лишь верхушка тонкокрылого носа да полные губы. Отросшая неровными прядями щетка волос на голове приобрела странный зеленоватый оттенок, что было заметно даже при мутном свете зимнего солнца, проникавшего сквозь оплывшие слюдяные стекла маленького окошка. Пятна на коже ороговели, побурели и лоснились, как рыбья чешуя. Радужка глаза пожелтела, увеличившись в размере, зрачок уподобился змеиному, уши приобрели почти правильную округлую форму, череп сузился и вытянулся. Поверх бурого рубца на левом глазу, склеив веки, наросла тонкая пленка, которая теперь и сходила с кожи. Олга стала похожа на гадюку со скальпом стриженой кикиморы на лысой макушке.

Змея закрыла лицо руками. Ее била крупная частая дрожь. Бессилие что-либо сделать, противостоять вторжению, мучило ее в этот момент больше, чем собственное уродство. Кровь закипала от жгучей, не находящей выхода ярости. Она осознавала беспричинность и странность такой внезапной и сильной вспышки ненависти ко всему живому, но не могла совладать с этой стихийной лавиной чувств.

“Я схожу с ума?! Что со мной?! – испуганными зверьками метались мысли. – Человек борется со зверем! Неужели я настолько слаба, что не смогу побороть в себе это бушующее чудовище?!”

Страх победил. По какому-то странному извращенному закону, установленному Всеблагим Творцом в назидание детям его, именно это низкое подлое первобытное чувство в большинстве случаев оказывается сильнее. Сильнее любви, добра, рассудительности, преданности. Сильнее смерти. Воистину, сей закон универсален, он не имеет ни положительного, ни отрицательного знака. Чтобы выжить, необходимо бояться. Олга усвоила этот закон. Иной способ поведения в ее жестоком мире – безрассудство, несущее смерть.

Она тряхнула головой, глубоко вздохнув, подавила дрожь и снова взглянула в зеркало. Лис стоял за ее спиной. Острый холод металла прошелся вдоль позвоночника Ученицы и уперся под ребро. Глаза Учителя светились в полумраке, отражаясь в зеркале, как два мерцающих огонька. Змея застыла в напряжении, ожидая удара. Она, погруженная в свои мысли, даже не почувствовала, как он подкрался сзади. Теперь же, всем своим сжавшимся в комок страха существом, она ощущала мертвый холод его кожи, глубокое мерное дыхание, тяжелый поток его мыслей – подавляющих, сминающих, его власть.

Лис несколько секунд разглядывал ее отражение. Кинжал перекочевал к Змеиной шее.

– Первое правило духа, – тихо произнес он, касаясь ледяными губами нежной кожи уха, – всегда быть начеку, иначе – смерть.

Олга задрожала.

– Второе правило духа – иметь глаза на затылке и всегда держать их открытыми, иначе – смерть.

Рыжий с шумом втянул ее запах, проведя носом вдоль шеи. Змея брезгливо дернулась, наткнувшись на острие.

– Третье правило духа – всегда носить при себе оружие, иначе – смерть. Это – основа нашей с тобой жизни, милая, – он снова поднял взгляд. Его губы растянулись в ухмылке. – Это – твоя молитва. Твой бог – меч. Твой храм – ты. Твой священник – я.

Лис коротко резанул кинжалом по горлу. Тягучая струйка крови поползла вниз, собираясь в яремной впадине густой, влажной, живой каплей. Рана моментально затянулась, но боль, обостренная ожиданием, осталась. Рыжий собрал дрожащий сгусток пальцем и, отправив его в рот, бесшумно отступил, растворившись, будто и не было.

Олга боялась шевельнуться, пока за чернявым психом с легким хлопком не закрылась дверь. Она тяжело оперлась на край раковины, глядя на свое отражение. Свободной рукой Змея медленно потянула за тонкую пленку, стягивающую веко, и открыла левый глаз.

– Ничего не изменилось, – тихо прошептала она, – он убьет меня. Рано или поздно, но он убьет меня. Зачем ему это все!

Ее лицо исказила жуткая злая гримаса, и осколки разбитого зеркала мелодичным перезвоном посыпались на пол. Олга упала поверх вороха одежды на лавку, захлебываясь слезами.

В соседней комнате Лис сморщился от резкой головной боли, вгрызающейся в мозг, как сотня острых кинжалов. Он поправил повязку, но это не возымело должного эффекта.

– Вот стерва! – зашипел он и схватил плеть. Боль успокоилась, как только истерзанная наказанием за нанесенную ему тогда, в старом убежище, рану Олга прекратила реветь и вообще подавать какие бы то ни было признаки жизни.

Они ели молча, как всегда. Олга уставилась в тарелку, лишь бы не смотреть на ненавистное лицо напротив. Спина после вчерашней порки уже не болела, но обида мучительно давила на грудь, не давая покоя. Мысли все время крутились вокруг одного и того же вопроса: за что он так меня, за старое треснувшее зеркало?! Но Лис никогда не проявлял особой любви к различного рода дорогим побрякушкам. Вещи мало что для него значили, а на собственную внешность ему вообще было наплевать. Нет, еще как-то можно было понять вспышки лисьей ярости, когда она ошибалась во время уроков, грубила или перечила ему, пыталась сбежать или отлынивать от работы по дому. Но теперь-то, за что он так нещадно избил ее? За паршивую стекляшку?! Может быть, с этой вещицей связаны какие-то важные для Лиса воспоминания? Вряд ли. Тем более, что зеркало было навешено специально для нее, в этом Змея была уверена. Тогда за что? Олга, конечно, допускала, что Лис – просто помешанный на жестокости изверг, но, если как следует поразмыслить над его поступками, то зверства Рыжего всегда имели под собой основу, и объяснить его злобность можно было чрезмерной неуравновешенностью и вспыльчивостью характера. До последнего случая. Это было всего лишь зеркало! Так он ее не избивал даже в конце лета, когда покушение на лисью жизнь кончилось неудачей. Для нее.

Олга задумчиво мяла вываренный кус мяса, размазывая ложкой волокна по стенкам миски, и изредка исподлобья поглядывала на Рыжего. Он же рассеяно отправлял в рот дымящееся варево, не обращая внимания на отвратительный вкус. Готовить Лис не умел.

О чем бы он ни думал, но Олга была крайне удивлена, заметив тень страдания на его лице в тот момент, когда он положил ложку и уставился на нее своими глазищами. Или ей это только показалось? Так или иначе, но Олга поспешила опустить взгляд, ибо кто знает, как Учитель расценит такое наглое изучение своей особы. Да и, что греха таить, она боялась этих бездонных глаз, которые в данный момент внимательно разглядывали – она чувствовала – шрам на левой щеке.

– Ну? Долго ты там будешь ковыряться?

Олга застыла, крепко сжав под столом собранный в кулак подол рубахи. В его голосе не было враждебности.

– Знаю, что гадость…

Олга бросила на него быстрый взгляд. Холодные пустые глаза. Как у дорогой фарфоровой куклы!

– С сегодняшнего дня будешь сама готовить.

Она не верила своим ушам.

– А теперь сядь прямо, как подобает духу, и слушай, что я буду тебе говорить.

Значит, бить не будет. Аккуратно положив ложку и опустив обе руки на колени, Змея расправила плечи и уперлась взглядом в кадык на лисьей шее. Он несколько мгновений молчал, видимо ожидая, что ученица сподобится-таки посмотреть ему в лицо, но, не дождавшись, усмехнулся и, перебирая пальцами по столу, начал неимоверно длинную, пристойную для Лиса речь.

– Я намерен наконец-то поздравить тебя с пробуждением духа и преодолением первой ступени ученической лестницы. Мой … Учитель называл ее “грань ярости”.

Олге показалось, или Лис действительно споткнулся, упоминая своего наставника?

– Ты по тупости своей, конечно, не поняла сути первой части обучения. Смысл достаточно прост. Объясняю: твоей прямой задачей являлось преодоление всех – хороших и плохих – чувств. Достижение полного спокойствия и холодности разума в присутствии сильнейшего… – нелюдь сосредоточенно подбирал нужное слово, – в присутствии сильнейшего раздражителя. А теперь слушай и вникай, я постараюсь доступно объяснить, зачем это нужно.

– Духи – то бишь мы – существа, наделенные огромной силой и способностями. Когда мы … рождаемся, к каждому новоиспеченному “сыну смерти” приходит оракул и ставит Печать. Делается это с одной целью – запереть излишнюю … горячность нрава. Идеальный воин не чувствует ни страха, ни любви, ни ненависти, вообще ничего. Убийца хладнокровен.

Лис задумчиво помолчал, глядя куда-то в сторону и перебирая длинными пальцами волосы на затылке. Олга не могла понять причины, но говорить ему было трудно, даже если учесть, что Лис вообще не любил разглагольствовать. Он предпочитал ругаться, язвить и сквернословить в адрес своей подопечной. Учитель усмехнулся и произнес:

– У духа отбирают душу… Чтобы у него не возникало лишних желаний. Как то: поработить мир, захватить власть или еще что-нибудь в этом роде. Но духи способны на ярость, когда их пытаются убить, обокрасть, в общем, влезть на … частную территорию. Способны на холодную “белую” ярость…

– Так как все люди разные – одни менее, другие более сильны характером – то и “сыны смерти” из них получаются различные. Печать всегда можно сломать или повредить, надо только приложить усилия. Поэтому наставники – Учителя, Мастера или Старшие, в различных кланах их называют по-разному – закрепляют действие Печати: обучают Младших испытывать “белую”, или холодную ярость к врагам. К тем, кто посягает на их территорию. Постепенно подобное чувство выжигает ослабшую под Печатью душу. На место прежних … эмоций приходит полное спокойствие и бесчувственность. Чистый разум никогда не сделает глупой ошибки в бою или в жизни. В отличие от ослепленных чувствами идиотов…

Лис снова замолчал, погрузившись в свои мысли, предоставив Змее время как следует обдумать услышанное. Так вот чего этот изверг добивался! Чтобы я стала бездушным истуканом. Не дождешься, гад!

– Так оракулы рассказывают людям, но я не верю. Особенно в ту часть про душу. Все это расплывчато и неопределенно, хотя звучит жутко. Они великие словоблуды – эти белоглазые демоны. Оракулы… Только оракул может снять Печать, как и поставить ее. И Печати бывают разные. Их сотни сотен видов. Они могут как усилить духа, так и ослабить. Многое могут… даже убить. Я думаю, что, возможно, это какая-то древняя магия времен Святого Змея.… Эти белоглазые слепцы утверждают, что если йока не закрыть печатью, то его постигнет скорое безумие.

Лис с силой сжал в кулак пальцы, до этого выбивавшие о столешницу глухую дробь. Змея озадаченно поглядывала на Учителя, пытающегося сдержать в себе бешенство. Она никогда не видела оракулов и только по смыслу разговора смогла догадаться, что белоглазыми слепцами Лис назвал именно их. Люди же величали оракулов божественными старцами и считали хорошей приметой встретить их, ибо в помощи те никому не отказывали. Более того, их считали чудотворцами, и они действительно владели какой-то древней магией.

– Не верь оракулам. Не верь никому, кто имеет над тобой власть, потому что все их действия направлены к одной цели – еще более эту власть усилить!

Он нахмурился, поняв, что позволил себе излишнюю горячность. Олга чуть не спряталась под стол, пытаясь сделать вид, что не заметила слабину в железном Лисьем спокойствии. Этот йок чересчур мстителен. А Змее лишних пинков получать отнюдь не хотелось. Нелюдь тем временем продолжил.

– Все духи почитают оракулов, как богов. Их очень мало, я имею в виду белоглазых. Они бессмертны и могут переселяться в чужие тела. Таким образом оракулы проносят накопленный опыт и силы через века. Без их Печатей “сыны смерти” просто вымрут, и никакой кодекс не удержит их от безрассудных поступков, продиктованных горячими сердцами. Например, захотят… отомстить… тем, кто не дал им спокойно умереть, будучи людьми. Так и перебьют друг друга.

Лис задумчиво потер висок указательным пальцем.

– Печать Жизни, то есть первая печать, имеет свойство стирать из памяти все, что было с человеком до обращения. Дух помогает ей в этом. Ему это выгодно. Легче ужиться с разумом без прошлого. Легче управлять.

Змея насторожилась. Она помнила зов, и до сих пор ей было страшно от единственной мысли, что, танцуя на грани, она могла не справиться со странными силами, пытавшимися столкнуть ее в омут беспамятства.

– Но вернемся к тебе. Я давал тебе основы ближнего боя на коротких мечах – то, чему обучают армейских новобранцев, да желторотых барчат, – неожиданно сменил тему нелюдь. – Я ждал, когда же ты сможешь осилить свою глупую злобу и включить, наконец, голову. Когда ты перешагнешь грань ненависти, затмевающей разум, и твоя ярость станет холодной, не мешающей мыслить.

– Смешно было смотреть, как ты тупо бесишься, не желая даже подумать о чем-то, кроме своей ненависти. А твои попытки досадить мне… да уж… здесь и говорить не о чем… потешно! В бой надо идти хладнокровно. Сильного противника можно победить только хитростью, а нахрапом лезть – себе дороже. И, слава Небу, ты это, наконец, уразумела.

И он на мгновение поймал ее взгляд, ища подтверждение своему последнему умозаключению. Олга беспокойно заерзала на табурете, отводя глаза. Конечно, ни о чем таком она даже не задумывалась. Все во время того последнего урока получилось внезапно и как-то само собой. Но не это было главной проблемой на данный момент. Печать! Вот о чем стоило волноваться не на шутку. По логике Лисьего рассказа – хотя Змея, что странно, не потеряла память о бытности своей в “прошлой” жизни – в ближайшее время ее душа должна быть “выжжена”, чего Олге не слишком-то хотелось. Более того, она была в ужасе от подобной перспективы. Как бы призрачно ни было такое понятие, как душа, потерять ее – значило утратить человечность, а это страшнее любого греха, ибо нарушить столь сложное естество, созданное Творцом, чревато неприятностями. Так наставляли в храме, и Олга не считала это учение богословской чушью. “Все едино и совершенно в своем единстве. И единство свято, как свят Творец. И человек не вправе нарушать то, что создано не им, ибо все создано для него, и он создан для всех”. Как же можно без души остаться человеком?! Вот если вырвать сердце, во что превратится живой, кроме как в труп?

Не надо обладать большой проницательностью, чтобы понять причину Олгиных тревог. Лис, буравящий ее своим взглядом, догадался и произнес со странной… злобой ли?.. в голосе:

– На тебе нет Печати.

Змея в изумлении не нашла ничего лучше, как задать глупый вопрос:

– Почему?

– Когда оракул пришел к тебе, я убил его.

Олга, открыв рот, не страшась, разглядывала сумасшедшего йока, посмевшего совершить такое… такое преступление. Лис внимательно следил за ее реакцией, презрительно скривив тонкие губы в усмешке. Выждав пару мгновений, он наклонился к ней через стол.

– Назови-ка мне свое имя.

Олга насторожилась.

– Какое именно?

Лис удивленно приподнял одну бровь.

– А у тебя их много? Ну что ж, давай по-порядку, все, что помнишь, начиная с мамок-нянек и кончая храмом. Говори!

– Мое первое имя – Олга, дочь Тихомира-оружейника и Луты-кружевницы. Мое второе имя – никто. Мое третье имя – Змея, “дочь смерти”, дух зверя…

И лишь когда Олга закончила свое краткое жизнеописание, она осознала, что совершила самую большую ошибку в своей жизни. Причем, совершенно не понимая, как она умудрилась все выболтать. Это было похоже на колдовство. Холодный пот выступил на лбу, рубаха моментально прилипла к телу, пальцы предательски задрожали. Как же он сподобился сотворить с ней такое? Она метнула в его сторону настороженно-злобный взгляд. Лицо Лиса по выразительности напоминало камень и было такое же серое от усталости. Он, как изваяние, сидел, не мигая, несколько долгих мгновений, а потом как-то потек всем телом, подобно воску, тяжело опираясь на столешницу.

– А теперь ты можешь задать мне один вопрос, а я попробую на него ответить.

Змея посмотрела в черные глаза Рыжего, в пустое пыльное зеркало души, в котором нечему было отражаться. А ведь он был совсем мальчишкой, когда стал “сыном смерти”, не больше десяти лет от роду. Глупо обращать в таком возрасте, организм не выдержит. Странно, что он вообще выжил. Олге вдруг стало так по-волчьи тоскливо, что захотелось лечь и умереть. И в груди появилась давящая тяжесть неисполнимого желания попасть в родной дом, к братьям и сестре, к отцу и матушке. И она спросила Учителя, даже не надеясь на ответ:

– Ты отпустишь меня когда-нибудь?

Лис, качая головой, невесело усмехнулся.

– Это уже невозможно. Ты поймешь… когда-нибудь.

***

Прыжок. Еще прыжок. Сапоги заскользили по обледеневшим камням, припорошенным снегом. Олга, не удержав равновесие, по колено провалилась сквозь тонкую ледяную корку в холодную воду. Дыхание перехватило, ноги моментально занемели и отказались слушаться. Сильное течение неумолимо затягивало под лед. Змея выпустила когти и, вгрызаясь твердыми, как сталь, костяными отростками в горную породу, взобралась обратно на камень. Несколько долгих мгновений она сидела неподвижно, подобрав под себя мокрые ноги, и разглядывала бурые, длинные, с мизинец, когти, мысленно приказывая им втянуться. Это очень неприятно – наблюдать, как острые лезвия уходят под покрасневшую от холодной воды кожу. И больно. Но терпимо. У Лиса эта процедура занимает миг, значит и у нее скоро разовьется та же скорость. Она способная ученица. Способная и очень злая.

Олга стянула сапоги, вылила набравшуюся в них воду и надела сухие шерстяные носки, бережно согретые во внутреннем кармане полушубка. Блаженство! Вслед за носками свое законное место заняла побуревшая от воды обувь.

Метка!

Змея подскочила на месте, как укушенная. Она потеряла метку – синюю ленточку! А это значит, что придется проходить трассу еще раз, ночью. Олга вытянула из кармана моток связанных между собой в радужном порядке разноцветных лоскутов. Красная, оранжевая, желтая в мелкую черную крапинку, зеленая, небесно-голубая с куском грязных кружев. Ей осталось последние две. Синяя была придавлена камнем ко дну быстрой горной речушки, на мелководье. Змея порядком намучилась, спускаясь в ущелье по крутому склону. И нет, чтобы сразу привязать тряпицу к общей цепочке… так она решила сначала перебраться по камням через заводь на противоположный берег, чтобы не торчать на промозглом ветру среди ледяных скал. И вот! Метка, наверное, выскользнула из руки, когда она цеплялась за валун, и лоскуток затянуло под лед. Теперь искать бесполезно, течение давно унесло тряпку к порогам. Бесполезно, но стоит.

Змея, убирая моток обратно в карман, поднялась и, хлюпая размокшими сапогами, запрыгала с камня на камень к берегу. Лучше понадеяться на доброе расположение хозяйки-судьбы, потерять время на поиски, и отделаться легким наказанием (поркой) за промедление, чем потерять часть цепочки и преодолевать трассу повторно. На этот раз Олге повезло. Буквально в полуверсте⁵ от заводи через поток перекинулась поваленная снежной лавиной ель. В ее зеленой, обледеневшей от водяных брызг кроне и запуталась метка. Змея, крепко привязав лоскут к общей цепи, вернулась к тропе и, сосредоточившись на следе Учителя, отправилась на поиски седьмого звена. Сегодня она обязана завершить цепь вовремя.

Это была странная и опасная игра – трасса. Ее правила отличались предельной простотой: пройти по следу Лиса через лес и скалы, собрать все метки, возвратиться в убежище к закату и принести завершенную цепь. Игра начиналась в полдень, после уроков и обеда, и оканчивалась с последним лучом солнца. Если Младшая приходила позже установленного срока и приносила цепь, Лис наказывал ее десятью ударами кнута. Если в цепи не хватало звена, наказанием служило прохождение заготовленной на следующий день трассы после пяти ударов кнутом. Если Змея приносила цепь вовремя, то она получала право задать Учителю один вопрос, на который он был обязан ответить.

Все просто, да вот только за последние два месяца Олга смогла получить лишь три ответа. Лис расставлял метки во время охоты во второй половине дня. За ночь следы заносило снегом, запах выветривался напрочь, и поначалу Олга блуждала по лесу до глубокой ночи в поисках проклятущих тряпок. В конце концов, вдоволь жестоко наигравшись со своей Ученицей, Лис научил ее замечать след не только на снегу, но и отпускать на поиски духа.

– Если рядом много людей, использовать этот способ нужно с большой осторожностью и внимательностью, – наставлял Лис. – Твое тело становится уязвимым для удара, поскольку ты отпускаешь свое сознание вместе с духом далеко от себя, пусть и на время. Ты видишь его глазами и слышишь его ушами. Для этого надо научиться подчинять силу и способности зверя внутри своего тела, чтобы так же легко управлять им на расстоянии.

Обучиться этому трюку было крайне сложно. Змей был силен, и как только Олга пыталась сосредоточить энергию на конкретном действии, ее начинало рвать на части от избытка силы. Все эти попытки были сродни заталкиванию медведя в мышиную нору. В конце концов, Змея догадалась, как разрезать медведя и расширить нору, чтобы одно уместилось в другое. Тогда она впервые, не оборачиваясь, увидела сосну за своей спиной. Это умение стало незаменимым на трассе, но отнимало много сил. Ближе к закату зрение Олги ограничивалось примерно двадцатью саженями⁶, а иногда навык совсем переставал работать.

Змея взобралась на скалу. По ущелью разливался мелодичный перезвон бегущего потока. Морозный воздух разносил звуки с необыкновенной четкостью и силой. Где-то далеко пронзительно закричала птица. Олга поглядела вниз. Вот она заводь, образованная резким расширением русла вправо. Там глубокое дно, течение медленнее, чем в основном потоке, и поэтому вода подернута тонкой ледяной коркой. А вон дыра, образовавшаяся из-за ее неосторожности. Надо будет запомнить это место. Весной заводь наверняка будет кишеть рыбой, идущей вверх по течению на нерест.

Змея огляделась. Древние сосны вздымались вверх, как гигантские колонны, врастая в голубой гранит небесного свода тяжелыми ветвистыми кронами. Свет с трудом пробивался сквозь драгоценно-серебристую хвою. Широкие, в два обхвата, серо-бурые стволы, густо укутанные одеялом синеватого мха, стояли стеной, и чаща казалась непроходимой. Здесь снега было меньше, но Лисьи следы, пересекавшие звериную тропу, отчетливо виднелись на нетронутом снегу тонкой цепочкой, уходящей вглубь седого бора. Олге несказанно везло, что скорее настораживало, чем радовало. Прошлая ночь выдалась не снежная и безветренная, и трасса, намеченная Учителем во время вчерашней охоты, была словно начертана углем по чистому листу бумаги. Змея расстегнула ремень, удерживающий плетеные снегоступы за спиной, и, привязав их к одеревеневшим на морозе сапогам, легко побежала по сугробам.

Ага, вот здесь Лис устроил засаду, прямо за валуном у спуска к водопою. Здесь снег примят сильнее. Вот кровь подстреленного барана. Интересно, зачем глупый зверь отошел так далеко от тропы? Подманил его нелюдь, что ли? Вот следы Лисьих снегоступов…

Олга шла быстро. Пар, вырывающийся изо рта, густым облачком охватывал лицо при каждом выдохе и оседал на кожу мельчайшими ледяными иглами. Холодный воздух звенел, как натянутая тетива. Еще мгновение, и невидимая лучница пустит стрелу, разбивая хрустальное изваяние замершей тишины. В темной кроне промелькнуло серое пушистое пятно – белка – одна, другая, третья. Змея засмотрелась на радостную игру зверьков, и, неожиданно для самой себя, очутилась на краю высокого обрыва. В глаза ударил яркий свет пламенеющего гигантского шара на горизонте, медленно утопающего в закипающей пене бордово-рыжих облаков. Олга замерла на миг, пораженная необъяснимым великолепием небесного вулкана. Солнце, как жидкая дымящаяся лава, растекалось по плоской поверхности туч, неровной полосой висящих над землей, и через кратер извергало себя на линию горизонта, изрезанную горным хребтом. И снег, лежащий на вершинах, занимался прощальным огнем умирающего светила. Олга никогда не видела настоящего извержения, разве что на полотнах и гобеленах, привозимых с далекого юга, но представшая перед ней картина вулкана из туч, повернутого жерлом к земле, была намного прекраснее всего того, что она представляла себе, глядя на работы мастеров.

Но восторг длился считанные мгновения. Солнце только коснулось горизонта, значит можно успеть прийти вовремя. Змея огляделась. Здесь, на опушке над обрывом, следы были глубже, значит, Лис в этом месте провел больше времени. Неужто решил полюбоваться видами? Ага, снежный покров нарушен вдоль самой кромки провала! Олга встала на колени, разведя пятки, чтобы снегоступы ненароком не сцепились задниками, и подползла к краю. Так и есть! Темно-сиреневая шелковая лента, привязанная к голой ветке кустарника, развевалась в потоках восходящего воздух. Змея аккуратно подтянула к себе лоскут, отползла от края и дернула. Шелк скользнул по гладкой коре. Последнее звено найдено. Цепь завершена. Змея знала, что убежище совсем близко. И какой вопрос она задаст сегодня.

***

– Учитель, расскажи, как становятся йоками?

Лис на мгновение задумался, пожевывая зажатую в зубах дратву⁷. Олга исподлобья бросала на него быстрые взгляды, не забывая накладывать ровные мелкие стежки на заплату, притачивая ее к разодранному рукаву полушубка. Сегодня Змея впервые выиграла трассу, и Учитель обязан удовлетворить ее любопытство.

Лис убрал в сторону шило и сапог, к которому прилаживал новые подметки, вынул нитку изо рта и произнес:

– Рановато тебе об этом знать, милая.

Змея замерла. Неужто Учитель нарушит правила своей же игры? Умеет ли вообще этот нелюдь держать слово? Знакомы ли ему такие понятия, как обещание и честность? Или для него обязательства перед таким ничтожеством и рабой, как она, ничего не значат? Господин дал слово, господин волен забрать его назад?!

– Обычно ритуал открывают Младшему, когда он достигнет зрелости в мастерстве и встанет на одну ступень со Старшим в технике боя. Но правила есть правила. Не бойся, я знаю, что это такое. И слово свое держу. Ведь ты – Ученик, а не раб. А я – наставник, а не господин.

Лис усмехнулся. Он что, умеет читать мысли? Хм, наставник… а методы у него, ну чисто господские.

– Нас не даром называют “сынами смерти”. В прямом смысле таковы мы и есть – духи обретают жизнь через смерть тела.

Учитель поднялся и ушел в дальний конец комнаты, за занавеску. Воротившись, он принес свой походный пояс с пристегнутыми кинжальными ножнами разного размера. Сняв самые маленькие и простенькие на вид, Лис аккуратно развязал “мирную” тесьму, не позволяющую моментально вынуть кинжал, и извлек тончайшее серебряное лезвие. Олга, позабыв о шитье, вытянула шею, с восхищением разглядывая древний – она не сомневалась в его возрасте – искусно изукрашенный тончайшей резьбой клинок. Ониксовая рукоять, инкрустированная черненым серебром, оканчивалась шлифованным шаром навершия из горного хрусталя. Такое жало стоило целого состояния.

– Это не простое оружие. Это ритуальный клинок. Он есть у каждого йока. Чтобы дух “правильно” ожил в теле, нужно найти подходящую жертву. Во-первых, возраст! Не меньше тринадцати зим. Во-вторых, пол. Духами становятся исключительно мужчины, так как женщины после ритуала не выживают. И, в-третьих, человек должен находиться на грани смерти, уверенный в неизбежном исходе. Поэтому Старшие обычно ищут себе учеников среди смертельно больных, на полях сражений или по тюрьмам и каторгам, где преступники и рабы часто предпочитают смерть безнадежному и бессмысленно-жестокому существованию.

И опять, как во время их первого разговора об оракулах, в голосе Лиса зазвенели нотки гнева.

– Когда “сын смерти” погибает… тебя это удивляет? Не обольщайся. Мы настолько же смертны, насколько и обычные люди, вот только убить нас, уже принявших одну смерть, не в пример им, сложнее. Только одним способом можно качественно извести духа. Достаточно простейшего отсечения головы, и зверь покинет тело. К тому же, если дух перестает убивать, он чахнет и умирает… Но… вернемся. Когда “сын смерти” погибает, его напарник – Учитель или Младший, или, в крайнем случае, оракул, – “забирает” духа из тела. До поры до времени зверь живет в клинке. Найдя подходящую жертву для перерождения, йок добивает ее вот этим оружием в самое уязвимое место. Зверь внутри, зверю хорошо, зверь спит. Потом приходит оракул, и мрак его знает, как эта тварь находит перерожденного. По запаху, наверное.

Рыжий перешел на свой обычный язвительно-ядовитый тон. Его что-то разозлило. Сам ли вопрос или внезапно вклинившиеся в линию разговора оракулы. Когда Учитель был раздражен, он начинал изъясняться таким вот вкрадчивым, с издевкой голосом, будто разъясняя недоумку очевидное. Олга нервно теребила рукав полушубка. Нелюдь был, мягко говоря, не в ладах с божественными старцами. Когда и каким образом они успели так сильно испортить ему характер, Змея не представляла, но, так или иначе, свою злость Лис явно намерен сорвать на ней, ибо больше не на ком.

– Так вот, белоглазый приходит к новоиспеченному “сыночку”, и, пока тот валяется в бреду, исходя … послесмертными хрипами, прикладывает к нему свои нежные ручки – ставит Печать – после чего у несчастного юнца случается помрачение рассудка.

Лис выразительно постучал пальцем у виска.

– И вот в рядах бесчувственных идиотов пополнение. Новый убийца! Все радуются. Хотя вряд ли. У них же нет того самого, что требуется для радости…

Нелюдь вдруг замолчал и, подперев щеку кулаком, задумчиво уставился на моток дратвы, лежащий на столе. Олга расслабилась. На этот раз, слава Творцу, Лисий гнев прошел стороной.

Очень странной показалась Змее вся эта история. Зачем и кому понадобилось воспроизводить расу проклятых Великим Змеем убийц? Какой смысл создавать армию идеальных воинов, если она не служит ни одному государю? Нигде и никогда Олга не встречала упоминания о том, чтобы клан вступал в регулярную армию и полным составом участвовал в военных действиях. Да, их нанимали, и они шли убивать за деньги, но всегда были нейтральны. Нейтральны и независимы. Каждый раз приходили сами, как будто знали, что где-то кому-то желают смерти – жестокой, быстрой, неизбежной. И, исполнив работу, исчезали вместе с деньгами.

Подобную историю Олга слышала от одного студента, сына воеводы, отправившего нерадивое чадо стачивать гнилые зубы о гранит науки. Наместник одной из приморских волостей, у которого и состоял на службе воевода, пытался выловить со своей дружиной шайку разбойников, разоривших обоз с княжеской казной. Но дело было не только в золоте. Во время налета треклятые тати порешили сына наместника, сопровождавшего обоз. Отец был в ярости и горел желанием отомстить за убитого сына, но беда была в том, что разбойников и след простыл. Видимо, атаман распустил своих молодцов, а то и сбежал в соседнюю волость вместе со всей шайкой. Наместник зачах бы от горя и ненависти, страстно желая смерти своим кровным врагам, если бы не явились к нему, спустя месяц, два йока. Они запросили по десять! золотых за каждую снятую голову и двадцать за живого убийцу барчонка. Наместник согласился с одним условием: если те возьмут с собой соглядатая, чтобы было, кому подтвердить количество и качество выполненной работы. Духам было все едино, лишь бы не мешался и под меч голову не совал. Наместник подумал и послал одного из охранителей обоза, выжившего после налета, чтобы тот опознал убийцу, да своего воеводу для порядка. Последний потом с дрожью в голосе рассказывал жене и детям, как они продирались три дня через чащобы, по бездорожью на север. И одному Творцу ведомо, как эти жуткие нелюди находили дорогу.

Разбойнички и вправду, как оказалось, скрылись в соседнем уезде, вне владений мстительного боярина. И когда затемно третьего дня пути отряд выбрался к их логову, воевода стал свидетелем самой ужасной резни из всех виденных им за свою долгую жизнь. Два жилистых духа уложили пару десятков крепких мужиков, половина из которых относилась к разряду бывалых и умелых наемников, а остальные являли собой отчаянных головорезов ростом в три аршина⁸.

Духи. Сильная, но малочисленная раса, у представителей которой от людского прошлого осталась только внешность. Холодные глыбы льда среди плодоносящих полей, полных жизни. Чужаки, живущие против природного естества. Кому так необходимо их бессмысленное существование в мире? Кто отдает приказ к воспроизведению рода? Что движет нелюдями в поиске новой жертвы для перерождения? Кто? Почему?

– Зачем?

Лис встрепенулся, скидывая с себя остатки задумчивого оцепенения.

– Что “зачем”?

– Зачем это все? Зачем мы нужны… кому?

Учитель несколько долгих мгновений сверлил ее взглядом, потом поднялся, убирая кинжал в ножны.

– Если это очередной вопрос, то спешу напомнить, что ты собрала только одну цепочку. Так что любопытствовать будешь в следующий раз, – недовольно огрызнулся он. Олга подумала и решила, что подобного вопроса она ему никогда не задаст – было в дрогнувшем голосе Лиса что-то такое, что Змея сразу поняла: он не знает ответа.

***

Первое, что увидела Змея, выходя из лесу, был густой дым, белыми столбами поднимавшийся из двух печных труб в темнеющее к ночи небо. Это было вдвойне хорошо. Во-первых, прямые, не нарушаемые ветром дымовые нити предвещали тихую ночь и морозный, к тому же безоблачный, как нынче, день. Значит, тучи на западе, сквозь которые расплавленным железом изверглось затухающее солнце, уйдут вдоль горизонта на север, к таежным топям.

Во-вторых, две струи дыма означали, что Лис затопил баню. Да славится веками великий ум, создавший сей великолепный храм омовения и очищения!

Змея, сняв снегоступы, перескочила через припорошенный снегом овражек, и, взобравшись по крутой тропинке, вышла на плац рядом с обмотанной корабельным канатом битой, да так и застыла в изумлении от представшей перед ней картиной.

Честно признаться, Олга еще ни разу не видела Рыжего со стальным клинком наголо. А с двумя и подавно. “Деревянный меч – единственное оружие настоящего Учителя” – любил говаривать Лис, охаживая им во время уроков плохо защищенные участки ее тела. А сейчас…

Это было похоже на танец. Дикий, прекрасный и смертельный. Два коротких меча-близнеца послушно плясали в умелых руках, багровые отблески заходящего солнца будто жили в них своей жизнью. И сталь, бешено играя световыми лучами, разлеталась на тысячи кровавых осколков, оставляя вокруг танцующего тела багряно-серебристый шлейф, то вздымающийся над головой, то ниспадающий каскадом к земле. Лис, казалось, слышал какой-то музыкальный ритм и, следуя ему, то ускорял плавные движения, с необыкновенной быстротой вращая смертоносное оружие, то замирал в резком полуразвороте и скользил в сторону. Иногда клинки начинали жить и действовать порознь, выписывая в воздухе замысловатые фигуры, с пронзительным криком разрезая тугой морозный воздух. Иногда, как братья, блистали согласно друг с другом, завораживая точностью и быстротой удара. И пели, пели свою холодную, как сталь и неизбежную, как смерть песню.

Змея, затаив дыхание, наблюдала за тягучими, грациозными и бесшумными – даже снег не скрипел – движениями Учителя и не пропустила того момента, когда один из клинков во время очередного разворота как бы по инерции выскользнул из ладони и полетел в ее сторону. Не пропустила и не шелохнулась, зная, что нелюдь таким образом приветствует свою Ученицу и заодно разъясняет, что ее присутствие давно обнаружено. Когда клинок с глухим вздохом вонзился в канатную обмотку биты всего в одном вершке⁹ от левого виска, она лишь вздрогнула, но через миг холодный пот дрожащими бусинами страха покрыл спину и тонкой струйкой потянулся между лопаток. Глухая повязка из толстой ткани закрывала Лисьи глаза.

Нелюдь же спокойно завершил танец с одним мечом, перекидывая его из руки в руку, с достоинством поклонился заходящему солнцу и, небрежным движением сдернув повязку с лица, подошел к Змее, убирая клинок в ножны.

– Понравилось? – Лис, будучи на голову выше Олги, нависал над нею с паскудной ухмылкой, внимательно изучая каменное лицо ученицы. Олга отрицательно покачала головой.

– Нет.

– А хочешь так же?

– Да.

Лис усмехнулся шире. Плоским навершием меча, зажатого в правой руке, он откинул с ее глаз прядь волос, хорошо отросших за последние два месяца.

– Тогда будь послушной девочкой.

– Да, Учитель.

– И иди, приготовь чистое белье и простыни для бани.

Олга опустила глаза и, выскользнув из тесного пространства между нелюдем и битой, на негнущихся ногах направилась к дому. Она до сих пор не могла привыкнуть к запаху смерти, который особенно сильно ощущался рядом с Рыжим. И к этим жутким пустым глазам.

Лис несколько мгновений смотрел вслед удаляющейся Младшей. Потом, выдернув меч из дерева, убрал его в поясные ножны, и только после этого смотал снятую с рукояти ленту, состоящую из разноцветных, по числу полос в радуге, лоскутов. Сосредоточено потирая пальцем висок, Учитель направился в дом.

***

– Ну, так что ты сегодня хочешь услышать от меня?

Вторая цепочка оказалась легкой. Солнце было еще высоко над горизонтом, когда Змея возвратилась с трассы. Вчера Лис с утра ходил на оленя в долину, возвратился на самом закате, так что ему было не до развешивания меток. Он даже не достал кнута, чтобы наказать Младшую за незавершенную цепь, и не отправил дрожащую от усталости ученицу наново выполнять задание. Вместо порки Олга полночи занималась разделыванием туши убитого зверя. Сегодня утром Рыжий как попало раскидал лоскуты по лесу, не уходя далеко от убежища, и Змея быстро и без особого напряжения собрала цепь. Она даже успела приготовить хороший ужин и испечь хлеба к возвращению Учителя из… а, мрак его знает, откуда!

И теперь, отодвинув миску, полную обглоданных костей, он прихлебывал из глиняной чашки горячий травяной чай и вопросительно смотрел на свою ученицу.

– Скажи, почему ты нарушил ритуал и сделал женщину духом? Почему именно я?

Последняя фраза была произнесена с такой тоской, что Олга даже испугалась своего голоса: а вдруг Учитель рассердится такому ее недовольству! Но Лис остался спокоен, лишь смерил Младшую оценивающим взглядом. Сегодня он явно был в хорошем настроении.

– Ты, как я помню, училась при храме Святого Змея, и, значит, должна была слышать историю о вашем духе-покровителе.

Олга утвердительно кивнула.

– Так вот, практически все, что там наплели – ложь. И не по злому умыслу ваши священники так исказили правду, а по неведению. Давно это было… многое утеряно, а кое-что и спрятано.

У Олги брови удивленно поползли вверх.

– К сожалению, правды я и сам толком не знаю. Не успел расспросить… у Учителя. Да он бы и не сказал, – с горечью добавил нелюдь, – хоть и знал, тьма ему в печень. – Но то, что знаю, я тебе расскажу.

– Дух Великого Змея, который, как ты, надеюсь, догадываешься, живет теперь в тебе, изначально имел женскую сущность. Принимая человеческое обличье, он становился ею, а не им. Это уже после святые отцы приписали Змею мужское… кхм, достоинство, ибо женщина, по их мнению, существо зависимое и маленькое, так что не к чему ставить ее рядом с великими деяниями. Возгордится еще, чего доброго.

– Неизвестно, кто, когда и как смог впервые закупорить Змея в человеческой оболочке, но с тех пор того умельца проклинают все, кому не лень. И люди, и сами “сыны смерти”, и оракулы. Проблем с ним была такая куча, что разгребать ее приходилось десятилетиями. Змей – существо сильное, одно из сильнейших, к тому же сохранившее остатки былого разума. Он не желал покоряться оракулам. Его закрывали шестью Печатями, он же ломал их, и носящий его человек, будучи мужчиной, сходил с ума. Его пробовали вселить в женщину, но заставить такое существо убивать людей было невозможно. Змей либо уничтожал тело, либо начинал уничтожать духов. Он никогда не шел против своей созидающей природы, а родных детей, положенных на алтарь зависти, если следовать легенде, помнил очень хорошо. В конце концов клинок, хранящий в себе Змея, закопали поглубже, и оракулы запретили возрождать непокорное существо. Додумались они до этого примерно пять сотен лет назад, когда случился великий мор на Княжьем острове. Да-да, тот самый проклятый остров, где некогда располагалась столица Приземского княжества.

Олга помнила эту историю, прочитанную в одной библиотечной книге, еще в то время, время обучения при храме. Там говорилось о великой Смерти, пришедшей от разъяренного Духа на славный Белый город.

Древняя столица тогда еще небольшого княжества располагалась на острове Железного архипелага, тянущегося вдоль западного побережья Нутряного моря, примерно в двух верстах от материка. Белград изначально строился как крепость, обороняющая берег со стороны моря. Город из белого камня раскинулся на острове, соединяемый с более мелкими островками и большой землею перешейками, что открывались во время отлива. В этих местах строили прекрасные каменные мосты, по которым и осуществлялось сообщение между островами и материком. Но после страшного мора, устроенного в Белграде якобы пробудившимся ото сна Великим Змеем, люди к Княжьему острову плавать боялись, ибо ни один смельчак не возвращался из проклятого места. Считалось, что души погибших от ярости Великого – а полегли тогда в одночасье все жители, бывшие в городе – утаскивают осмелившихся ступить на их землю и приносят в дар Змею, пытаясь задобрить и вымолить прощение. Мосты разрушили, чтобы нечистый дух не проник на обитаемые острова и не распространился по материку.

Теперь столица объединенного Великого Верийского Княжества располагалась севернее, там, где в глубокой бухте, отороченной мелкими островками – фортами, возвышался на холмах город Истарь.

– Так вот, – продолжил Лис, – в Белграде тогда произошло лишь маленькое представление всем известной легенды, правда, с другими действующими лицами. Тогда Змея в целях… научного познания… носила в себе женщина. И представь себе удивление оракулов, когда эта женщина родила двойню: оракула и живого духа. Духи не могут зачать, ибо мертвое тело не способно дать жизнь кому-нибудь, кроме могильных червей. А эта выкрутилась. Ясное дело, такого нарушения закона никто не потерпел. Люди, узнав о том, со страху начали бить духов. А вдруг те плодиться станут, что тогда будет?! Ну и порубили малышей, вместе с десятком йоков, что охраняли детишек. Народу в той драке полегло немеренно. До мамаши они, конечно, не добрались, не осилили бы. А Змея, узнав о том, от горя и ярости двинулось умом, и, прямо как в легенде, выпустила свою силу, сломав все шесть Печатей, и порешила жителей целого города.

Лис отхлебнул чая и, отломив кусочек от свежего каравая, обмакнул его в плошку с топленым бараньим жиром и принялся жевать, внимательно глядя на озадаченное Олгино лицо. А удивляться было чему. В написанных людьми книгах, сошедшую на Княжий остров Смерть вызвало отнюдь не людское бесчинство. Всю вину возлагали на йоков, как расчетливых убийц, карающих Змея, преступившего букву закона. Интересная ситуация получается. Кому-то выгодно было очернить духов, подкинув народу очередную байку про злодеяния жутких монстров и заодно еще один повод для ненависти к ним. Выгодно и сподручно, тем более что живых свидетелей, способных опровергнуть ложные сведения, не осталось. А на деле выходит, нелюди пытались защитить незаконнорожденных детишек. Вон оно как получается. Впрочем, не к чему соваться в дебри политических интриг пятисотлетней давности. Есть вещи более насущные.

Лис тем временем доел хлеб и произнес, расстегивая ворот рубахи.

– О Змее забыли, и вот, спустя время, некий умник раскопал кинжал и решил – опять же, опыта ради – возродить Великого. Кажется, это был человек, может быть, свихнувшийся ученый, точно неизвестно. И вот на земле снова появился дух Змея. Правда, его поселили в мужское тело, и в скорости йок сошел с ума, как и положено.

Лис стянул рубашку через голову и бросил ее на лавку позади себя.

– Ты спросила, почему я нарушил ритуал. Глупый вопрос. Я-то как раз все сделал правильно. На кой ляд мне полоумный ученик. А почему я выбрал тебя? Ну, во-первых, ты была единственной живой девкой в том смердящем болоте, где я тебя нашел. А во-вторых…

Тут Рыжий потянулся за своей сумкой и, покопавшись в ней, извлек на стол сверток. Развязав просмоленную тряпицу, он вынул лист бумаги, сложенный вчетверо, и протянул Змее. Она аккуратно развернула ветхую страничку, и кровь гулко застучала в висках. “Некоторые мудрецы-богословы склонны утверждать, что мор, эпидемии, смерчи, наводнения и прочие бедствия, приводящие к гибели целых народов, вершатся волей Творца, как кара за грехи, содеянные человечеством…” Строчки, написанные дрожащей рукой, прыгали и вихляли, как пьяные, буквы перемежались кляксами, но Олга сразу узнала свой почерк, свои мысли… последние мысли, как она тогда считала.

– Даже находясь на краю гибели, ты не потеряла способность здраво мыслить. Твой ум крепок и свести тебя с него будет крайне сложно даже Змею, что сидит внутри. Потому я и не позволил оракулу ставить Печать, посчитав, что ты и без нее не свихнешься, да и духу будет легче прижиться без всяких затворов. Пока ты оправдываешь мои надежды.

Нелюдь аккуратно вынул бумагу из пальцев Змеи, впавшей в ступор от такой откровенности, и убрал её обратно в сумку. Ярость и злоба, обжигая, постепенно закипали внутри, оставляя в сплетении ключиц неприятную тяжесть. Это что, игра?! Я ему игрушка?! Бездумная кукла?! Какое чудовище ты из меня создал, гад?!

– Ты что, вздумал играть с чужими жизнями? – Змея вскочила с табурета, подаваясь вперед. Она чувствовала, что ее сорвало и несет в пропасть, и с ужасом предвидела все последствия такого выпада по отношению к Лису. Но уже не могла остановиться. Ярость и ужас захлестнули ее дурманящей волной.

– Богом себя возомнил, да?! Ты хоть осознаешь, что ты творишь? Какой опасности подвергаешь тысячи неповинных душ? Зачем тебе это?

Вот чего Змея точно от него не ожидала, так это хохота. Впервые Рыжий так открыто и громко рассмеялся, откидывая назад красивую голову и утирая выступившие слезы тыльной стороной ладони. Олга, опираясь на столешницу, тяжело дышала, исподлобья глядя на хохочущего нелюдя. Она ждала, ни о чем не думая. А тот вдруг резко успокоился и, наклонившись к ее лицу, произнес:

– Как это, зачем? Глупая дуреха, ведь интересно же, что из этого получится!

И, заливаясь веселым хохотом, вышел умыться, захватив с собой полотенце. Змея опустилась на табурет мрачная, как грозовая туча. Он сумасшедший! Это верно, как то, что коровы не летают. И как это он умудрился свихнуться? Она задумчиво почесала кончик носа. Третий вопрос напрашивался сам собою.

***

Змея обожала банный день, устраиваемый Лисом два раза в неделю. Нелюдь, несмотря на полное безразличие к бардаку, царящему в доме, отличался особой любовью к чистоте собственного тела. И он терпеть не мог запаха пота, исходящего от Олги в конце дня. Сам он не потел никогда и нигде, кроме бани, а Змея не могла контролировать собственное тело на таком уровне, прыгая с мечом и бегая по лесу, как угорелая.

В общем-то, ей и самой было неприятно ходить грязной, но уж очень раздражала гримаса гадливости на лице Учителя, и назло ему хотелось не мыться неделю, чтобы хоть чем-то досадить мерзкому йоку.

А баню она любила. Бегая по зимнему лесу, отмораживая себе ноги-руки, Олга мечтала о том моменте, когда, поддав пару из ковша с травяным отваром, заберется на деревянный полок, отполированный до блеска ее же телом, прижмется пятками к горячей стене соснового сруба и хоть на миг забудет обо всем, погрузившись в сладко-жаркую полудрему.

Баня у Рыжего была на удивление хороша, с сенцами, где можно было скинуть вещи и отдохнуть от пара, потягивая квас. Олга сняла сапоги и, поставив их рядом со входной дверью, ступила на тщательно выскобленный пол. Замочив грязную одежду в жбане, она вошла в мыльню и юркнула на горячий полок, поближе к печи. Свеча на подоконнике, спрятанная от воды под железный колпак, изредка потрескивала, плюясь искрами. Два сверчка переливчато стрекотали, пытаясь перепеть один другого. Олга уткнулась лбом в раскрытые ладони, стараясь полностью расслабить тело. Каждый раз сделать это становилось все труднее, что вызывало немалое беспокойство. Скрипнула дверь. Вошел Лис, повозился в углу рядом с бадейкой, замачивая еловые веники, уселся на соседний полок, подобрав под себя одну ногу, и облокотился на стену, устало откинув голову и закрыв глаза. Змея повернулась лицом в сторону Учителя и сквозь приспущенные ресницы принялась лениво изучать его. Свеча хорошо освещала мерно вздымающуюся грудь нелюдя и руки, сложенные на разведенных коленях. Его запрокинутое лицо с чуть приоткрытым в глубоком дыхании ртом, оставалось в тени. Вот от жара бледная кожа начала краснеть, покрываясь мелким бисером испарины. Только в нескольких местах старые шрамы не меняли свой цвет, оставаясь белыми – на шее, запястьях и щиколотках, как будто, нелюдя долгое время держали закованным в кандалы. Что ж, все возможно. Все-таки, он больше похож на птицу, чем на лиса. На мелкую пакостную пичугу. Нет, не так. На обтрепанного злого ворона. Такой же черный, и все время препротивно каркает.

Ворон – воронок,

Сядет на шесток,

Склюет наше горе,

Да выбросит в море.

Слова давно забытой песни сами собой всплыли в памяти, навеянные трескотней обрадованных теплу сверчков. Лис встрепенулся, как будто услышал чужие мысли, и мутным от жара взглядом скользнул по обнаженному телу Змеи. Ловко соскочив на пол, он вынул из бадьи набрякшие водой еловые ветки, связанные грубой нитью, встряхнул и принялся за дело. Парил Рыжий отменно. Олга переворачивалась, повинуясь его указаниям, и думала о шрамах на красивом Лисьем теле, заметных лишь в такой вот жаре. Все возможно: и кандалы, и каторга, и рабство – все. Но ведь если спросить, так ведь и не скажет ничего. Буркнет что-нибудь расплывчатое, да и прогонит дрова рубить. Так было и с последним, третьим, вопросом, выигранным Змеею на трассе.

– Скажи твой дух запечатан или… или нет?

– Конечно, причем целых два раза.

И замолчал, предоставив Олге возможность самой делать выводы. И она делала, причем весьма неоптимистичные.

Если Лис и сумасшедший, то не потому, что Печать отсутствовала. Скорее всего, он некогда самолично повредил или вовсе сломал ее, тогда же и тронулся умом. Духа заперли вторично, а трещина в мозгу так и осталась. Возможно, поэтому он такой неуравновешенный. А может, он не простой дух, сорвавший затвор Печати? Возможно, он что-то иное, как и сама Змея.

Да, возможно… все возможно.

Лис, убрав со лба мокрую прядь черных волос, бросил веники обратно в бадейку. Олга ужом проскользнула в дверь, и, прыгнув голышом за порог в объятия морозной зимней ночи, нырнула в ближайший сугроб. На мгновение перехватило дыхание, и холодный липкий ком, застрявший в горле, вырвался наружу залихватским “ух!”. Она вскочила и, обжигая пятки о колючий снег, бросилась обратно в тепло. У самого крыльца ее вдруг остановила ледяная волна, окатившая дрожащее тело с ног до головы. Олга завизжала, прикрыв ослепшие на миг глаза от брызг ледяного огня. Уши заложило и стало больно дышать. Но все это лишь на миг. И вот она снова ощущает окружающую действительность – вот Лис, размахивающий пустым ведром, а вот – смех Рыжего. Олга зло глянула в его сторону. “Что-то ты часто ржешь, мерин!” И, проходя мимо, легким тычком и четкой подсечкой отправила хохочущего нелюдя лицом в сугроб. Ох, и ловко же она сработала, даже Учитель не успел среагировать. Хотя, наверное, и успел, только здесь вам не утоптанный плац и падать, кроме как в сугроб, больше некуда. Еще бы веником хлестануть по голым ягодицам для острастки. Змея задержалась на крыльце, наблюдая, как Лис, размахивая ведром и выплевывая снег, выбирается из сугроба, шипя от злости, как дикая кошка в клетке. Ждать его она не стала и юркнула обратно на полок, где и замерла, давясь смехом в холодные ладони.

Скрипнула дверь. Лис снова стряхнул веники, и звук проливного дождя на миг наполнил мыльню.

– Хорошая подсечка, хвалю.

По голосу Олга поняла, что Рыжий не злится и ответную шутку оценил. Поняла и сразу обнаглела.

– Так ведь каков скот, таков и приплод.

Ай, зря я это сказала, идиотка!

– А вот дерзить мне не следует, – тихо произнес Лис, и девушка сразу представила себе лицо – две узкие злые черточки глаз и крепко сжатые губы.

Ох, она и не знала, что веником можно так хлестать. Почище кнута будет. Мягкое место полыхало ярым пламенем, хоть пироги жарь, и слезы непроизвольно сочились из-под крепко сжатых век. Один, два, пять, десять, все. Лис окатил пунцовые ягодицы холодной водой из ушата, и, бросив веник обратно в бадейку, в сердцах сплюнул на пол.

– Тьфу, дура!

Олга лежала, спрятав лицо в ладони и хрюкая не то от слез, не то от смеха. Высек ее! Как малолетнюю соплю из подворотни! Веником! И смешно, и больно, и обидно.

Нелюдь повозился, укладываясь на полок и недовольно, как-то совсем по мальчишески буркнул.

– Ну все, хватит, теперь твоя очередь.

Олга сползла на пол, потирая горящий зад, и взялась за веники. Парила Змея отменно.

***

– Ну, что ты хочешь узнать на этот раз?

Лис, сидя с ногами на лавке, нещадно драл спутанные после бани волосы деревянным гребнем с редкими зубьями, от чего последних становилось с каждым разом все меньше. Змея, отрешенно наблюдавшая с табурета за бесплодными попытками Рыжего расчесаться, встрепенулась.

– Узнать? Ах, да… расскажи мне про своего Учителя. Кем он был?

– Он был сволочью, – твердо заявил нелюдь, распутывая очередной колтун.

– И?.. – робко протянула Олга.

– Что “и”? – Лис уставился немигающим взглядом на надоедливую Ученицу. – Сволочью он был, ею и пребудет в сердцах помнящих его, – и воздел очи горе. Как есть, набожный дьячок из сельского прихода. Впрочем, издевательская гримаса быстро, что вешний снег, сошла с надменного лица. Нелюдь помолчал, задумчиво перебирая подол рубахи.

– Помнится, я ему другие вопросы задавал. Например, зачем он убил мою семью, и почему бросил меня, сделав йоком, а не взял в ученики сразу. Он, знаешь ли, не умел держать слово, и я так ничего от него и не добился. А потом я убил его. Отомстил. Во время последнего поединка, когда защищал свое право носить ритуальный кинжал. Он, скажу честно, не был удивлен, когда я забрал из него Змея. По-моему, даже рад. Он давно сломал свою Печать, но ум его не был сильно изувечен. Учитель отдавал себе отчет в собственных действиях. И тогда, когда зарезал мою мать и отчима. И тогда, когда ударил меня серебряным клинком… “нечаянно”, за неимением другого оружия! Мне тогда было… семь? Нет, восемь зим. И тогда, когда бросил меня умирать, надеясь, что я не выживу, даже со зверем внутри. Он был Змеем. Он сам согласился стать им, будучи смертельно раненым. И Змей разрушил его. Наказал за слабовольное желание жить любой ценой.

Лис говорил совершенно спокойно. Его голос не срывался, и пальцы не сжимались в кулак, грозя невидимым врагам. Лицо его ничего особенного не выражало. И только глаза, всегда, в любой ситуации остающиеся пустыми и безжизненными, на этот раз горели холодным огнем ненависти.

На миг Змее показалось, что она видит Лиса, полупрозрачного и густо изукрашенного тонкими светящимися линиями, сплетающимися в своеобразные узоры. И в тот краткий миг она успела заметить две ярко-изумрудные ладони, на одной из которых, той, что лежала справа от сердца, не хватало двух пальцев, а третий был наполовину стерт.

Но видение растаяло, как и жизнь в темных лисьих глазах.

– Мне больше нечего тебе сказать, по крайней мере, сегодня.

Но Олге было достаточно и этого, вкупе с тем, что заметили ее глаза. Тело била легкая дрожь, а в голове гулял холодный ветер.

Оказалось, Змея могла видеть Печати.

Глава пятая.

Ловчие

Змея поправила догорающую свечу в узорчатом подсвечнике, нежно проведя измазанными в чернилах пальцами по его резной поверхности. Этот затекший воском подсвечник, по сути, просто красивая безделка, вызывал в измученной душе Олги вереницу нежных, причиняющих сладкую боль, воспоминаний. Отец некогда, отсылая ее в школу, выковал для любимой дочери небольшой подарок на память, чтобы утешить малютку в разлуке с родным домом. Студенты из тех, что победней, толпой ходили в келью к Леле глазеть на невиданный цветок из стали, с лепестками, пронизанными золотыми и серебряными нитями-жилками.

Догадался ли Рыжий, кому принадлежит украденная в гибнущем храме вещица? Олга надеялась, что дрогнувшие губы не выдали ее чувств, когда Лис, покопавшись в закромах, извлек резной подсвечник, ворча о столе, залитом воском. Мерцающее в свете огарка напоминание об отнятой нелюдем жизни стояло перед ней и одним своим присутствием распаляло желание сбежать от ненавистного тирана. Но Змея давно научилась терпеть, часто задаваясь вопросом, где же предел этому терпению, и существует ли он вообще. Да и бежать ей было некуда. Она поняла это давно, но знание не принесло долгожданного облегчения, и гнетущее чувство тоски по родному дому не исчезло, а лишь возросло. Теперь прежняя Олга существовала лишь в воспоминаниях, а нынешняя была жутким чудовищем, Змеей, пугалом для детей, хладнокровной убийцей, принадлежащей ко всеми ненавидимой расе йоков. Люди век от века боялись монстров, порожденных гневом Великого Змея, и страх этот был неосознанным, животным в своей основе. Так панически боятся смерти. Так инстинктивно ненавидят палачей, чувствуя, что всякий может попасть под их топор. Каким бы ни был йок, он несет в себе семя Разрушителя. Он пахнет только кровью. Как Лис! Как она теперь… наверное. И живые ощущают этот жуткий душок. Никто не пожелает быть рядом с существом, от которого разит смертью.

Олга вздохнула. За окном завывал ледяной ветер, гоняя по склонам мириады снежных шершней, жалящих опрометчивого путника, что посмел зайти в их владения. Лес стонал, рассекаемый кнутом обезумевшей вьюги. По заслугам получил от народа свое имя злой лютень¹⁰. Змея повела плечами, отгоняя задумчивость, и снова принялась штопать Лисью рубаху, тихонько развлекая себя старинной “вдовьей” песнью, что рассказывала о судьбе несчастной женщины, потерявшей свою любовь. Мать, привезенная отцом из далекого Озерного края, считала ее заговором и очень любила с ней рукодельничать. И еще это была единственная песня, которую Олга не забыла после перерождения.

Серебряной нитью,

Взывая к Всесиле,

На изнанку плаща

Я узор наносила.

Златою иглою

Водила по пяльцам.

Сочилась руда¹¹

Из уколотых пальцев.

“Вернись ко мне, милый”,

И капали слезы.

“Вернись невредимым”,

Шумели березы.

“Пускай, как игла,

Что в руке моей пляшет,

Твой меч не узнает

Преград, смерть сулящих.

Пусть этот покров,

Что слезами смочила,

В бою защитит

И предаст тебе силы”.

А поутру в час,

Когда сел на коня ты,

Накинула плащ

На сверкавшие латы.

Ты глянул мне в очи,

Светло улыбнулся

И нежно губами

К глазам прикоснулся.

“Вернусь я к тебе”,

На губах мои слезы.

“Вернусь невредимым”,

Молчали березы…

Да, заговаривать Лисьи вещи от стрел и мечей было глупо и неразумно. Олга затянула узел и откусила нитку, встряхнула льняную с вышитым воротом сорочку, осматривая ее в поисках прорех, и, не найдя, аккуратно сложила в общую стопку с уже залатанными рубахами. Несколько долгих мгновений она молча сидела, глядя невидящим взором на неровный огонек оплывающей свечи, и ни о чем не думала. В голове царила всепоглощающая пустота, и в ее темном пространстве гулким эхом отдавались вздохи и плач взбешенной стихии, завывающей в печной трубе. На какой-то миг Олге показалось, что кроме нее и вьюги больше никого нет в этом огромном заснеженном мире. И пришел страх – мгновенная слабость, что, накатив беззвучной волной, накрывает с головою и уходит обратно в бездну души, оставляя после себя противный липкий осадок. Хотя бы Лис уже вернулся! Олга встряхнулась, отгоняя от себя нелепые мысли да животные страхи, и взялась за Лисьи штаны.

Время в горной сторожке летело на удивление быстро… и больно. С того памятного разговора, когда Змея впервые увидела печати на теле нелюдя, прошел год и месяц, а Олга до сих пор была жива, как, впрочем, и Рыжий.

После своего рассказа об Учителе Лис изменил правила трассы, предложив играть на желания. И с первым же выигрышем Олга попросила отменить игру. Нелюдь безразлично пожал плечами и заменил ее новой пыткой, да такой, что Змея горько пожалела.

***

Учитель, сытно откушав за обедом бараньим сычугом¹² с гречневой кашей, вручил Младшей две плетеные корзины.

– Набери камней, некрупных да поострей, и отнеси их к утесам, тем, что за плацем, у родника.

Олга послушно приняла плетушки, спешно перебирая в уме варианты использования гальки. Ей было неуютно и слегка боязно после вчерашней отмены трассы. Неведенье насчет планов Лиса ввергало Ученицу в тоскливое уныние. Может, он вознамерился отработать меткость?

Корзины были установлены на валуны, для удобства изымания камней. Пока Лис деловито примерялся, считая шаги от утеса до плетушек и двигая валуны, Олга нерешительно топталась рядом, тревожно теребя рукав грубо вязаной фуфайки – дело было в начале весны. Наконец, завершив все необходимые приготовления, нелюдь, скинув подбитую мехом безрукавку, торжественно прошествовал к каменной стене и повернулся к ней спиной.

– Кидай, – завязывая глаза платком, произнес он. Змее не нужны были разъяснения и долгие уговоры. Она выхватила из обеих корзин по камню и одновременно пустила их, метя Лису в голову и в грудь. Но тот увернулся с необычайной легкостью и свойственной Рыжему тягучестью движения. Олга, не теряя времени попусту, выхватывала камень за камнем и отправляла их в полет, метко целясь, и каждый раз Лис грациозно уходил от, казалось бы, неизбежного удара. Змея понимала, что он видит при помощи духа, но ей становилось не по себе при виде такой нечеловечески быстрой реакции. И еще страх и предчувствие боли пронизывали холодными иглами ее избитое тело, ибо Олга поняла, какова следующая тема урока.

Несколько долгих недель Олга ходила замерзшая – Лис заставлял снимать все, вплоть до тонкой сорочки – и избитая. Но все легкое когда-нибудь кончается, и, обучив Змею вслепую уклоняться от камней, Рыжий заменил безобидные голыши на арбалетные болты и стрелы. Вот тогда Младшей пришлось тяжко.

С наступлением первой оттепели, где-то в начале березня,¹³ Лис исчез на три недели. Пошел батрачить в город! – невесело усмехнулась Олга, найдя лавку нелюдя пустующей в рассветном сумраке. Она представила, какого рода трудом занимается Рыжий, и сразу стало холодно и неуютно. Но все же с уходом Учителя на душе отлегло. Наконец-то проклятый псих удовлетворит свою жажду крови и прекратит лютовать, пользуя Олгу, как биту, выпуская обуревающую его заскорузлую злобу. Последние недели Лисий гнев был особенно страшен, а срывы следовали один за другим. Он стал замкнут и раздражителен сверх всякой меры, молчалив, даже пошлые шутки вкупе с язвительными замечаниями исчезли, уступив место кнуту и палкам. “Если дух перестает убивать, он чахнет и умирает…” – вспомнились слова, некогда произнесенные Лисом. Ага, а перед этим он сходит с ума.

Змея нашла, чем себя занять помимо восьмичасовых тренировок и бега по пересеченной местности. Она принялась за расчистку дома, более походившего на заброшенный склад ветоши и хлама, нежели на жилое помещение. Разобрав завалы в полках передней, она вынесла несколько прогнивших от сырости смердящих шкур, чьих – непонятно, и сожгла их вместе с гнилыми досками и превратившимися в камень кулями с отсыревшей крупой и мукою. Отмыв и отскоблив добела полы, столешницу, лавки, Олга наново выбелила печь, разведя немного извести, обнаруженной в Лисьих закромах. Там же она раскопала увесистый ящик, доверху забитый ржавыми железяками, некогда бывшими знатным оружием. Только один меч пострадал меньше, нежели все остальное, поскольку был одет в кованые ножны. Его-то Змея дрожащими от волнения и радости руками очистила и заточила так, что после он стал вполне пригоден для серьезной драки. Завернув свое сокровище в неприметную тряпицу, она спрятала его в прихожей под скамью, положив на широкую перекладину и накрыв сиденье овчиной.

Из старого тряпья, стиранного в ручье, Олга нарезала тонких лент и связала несколько цветастых половиков в переднюю. Крючок для вязания она смастерила сама, разобрав спусковой механизм старого арбалета. Из отреза желтого ситца в красный горошек, частично подпорченного жуками, накроила занавесок на окна.

Березень набирал силу. Солнце прогрело мерзлую землю, вытягивая на поверхность тонкие нити ручьев, увлекающих в свой звонкий танец желтую тонкостебельную траву-прошлогодку. Птицы проверяли несмелые по весне голоса, постепенно наполняя мрачный бор веселой трескотней и сладострастным токованием. В лесу пахло прелой травой, сыростью и холодом, идущим из-под земли, сокрытой от солнца густой сосновой кроной. По берегам вздувшейся речки, вобравшей в себя сотни прожилок-ручейков, и на пологом южном склоне березняк, стыдясь своей наготы перед жарким ликом солнца, наскоро пеленал потемневшее от талого снега тело в полупрозрачную зелень нарождавшихся листьев. Среди дымчато-изумрудного воздуха бурела прошлогодняя рябина, не склеванная птицами. Земля украшалась звездочками первоцвета и молодой порослью вездесущего осота.

Змея принесла в дом пахучих сосновых лап и разложила их по углам, наполнив комнаты живым дыханием леса. Солнце, чаще и теперь подолгу глядевшее сквозь цветастые занавески, согревало небогатое жилище двух духов, расцвечивая чистые комнаты в весенние тона и наполняя дом животворным теплом.

Лис вернулся на третий день непогоды, когда тучи, выжимая на землю остатки холодного дождя, мешали ее с раскисшей глиной в вязкую текучую грязь. Змея почувствовала его приближение задолго до того, как он, скрипя половицами, завозился в сенях, тяжело сбрасывая какие-то, судя по дребезжащему звуку, железки. Сохраняя на лице безразличное выражение, Олга распахнула дверь и столкнулась нос к носу с жуткой окровавленной харей, грязной, залепленной мокрыми волосами, свалявшимися от земляного перегноя и глины. В центре этого великолепия поблескивали два черных бездонных колодца глаз, в которые проще прыгнуть и утопиться, нежели смотреть. За три недели Олга успела позабыть, сколь страшен Лисий взгляд.

Нелюдь внимательно рассмотрел обстановку за Олгиной спиной, слизнул грязно-кровавую каплю, застывшую на верхней губе, и хрипло прорычал:

– Что смотришь, дура, баню иди топи!

Змея сдвинула брови:

– Без тебя знаю!

Перескочив через мешок, звякнувший при касании, Олга пробежала к бане по валунам, уложенным на случай проливных дождей вдоль дорожки, и принялась за дело.

Когда она вернулась, Лис сидел в сенях на полу, опершись о косяк и, казалось, спал, запрокинув голову. Под ним натекла огромная грязная лужа с примесью крови, вполовину чужой, вполовину его собственной. Олгино сердце екнуло то ли от радости, то ли от страха. Даже сквозь грязь было видно, что Рыжий неестественно бледен. Он, несомненно, был серьезно ранен… но не смертельно. Что ж, это всегда можно устроить. Олга присела рядом с ним, подобрав подол рубахи, чтобы не замочить в луже, и напрягла зрение, вглядываясь в нелюдя. Этот трюк удавался Змее с каждым разом все легче, и контролировать его было все проще. Так и сейчас, грязная и мокрая хламида плаща потеряла свои очертания, и на ее темном фоне пролегли тонкие красноватые линии сосудов, сплетающиеся в рыжие пучки более горячих и насыщенных кровью органов. Эти линии переплетались с жирными узорами изумрудного цвета – Печатями, и голубого – жилами духа. В нескольких местах – поперек груди и на левой руке – лаконичное сплетение линий грубо нарушалось глубокими, судя по их ярко-желтому цвету, ранами. Несколько мгновений Олга заворожено наблюдала за восстановлением, следя, как черно-синий дымок духа вьется вокруг разрывов, бережно стягивает их края, медленно воссоздавая тонкие ниточки сосудов. Нелюдь тяжело дышал. Змея зачарованно потянулась к пульсирующему пятну на груди Лиса и увидела, как заклубилось вокруг ее ладони облачко густого травянистого цвета, как потянулись из него тонкие струйки, обволакивая рану густой пеленой и оттесняя черно-синий дымок. Олга замерла, ожидая неизвестно чего. Вдруг Лис глухо зловеще зарычал и, изловчившись, с силой пнул ее подкованным каблуком сапога.

От страха и боли Змея сжала вытянутую ладонь в кулак и, падая назад, успела заметить что, повинуясь движению пальцев, ее дух резко стянул края раны, перед тем, как разорвать связь. При этом Лис захрипел, подаваясь вперед. Глаза его на миг подернулись мутной пленкой. Он вскочил и, схватив Олгу за протянутую к нему руку, вывернул кисть так, что кости затрещали, ломаясь. Змея зашипела, крепко сжав зубы, и пяткой ударила Лиса в колено. Нелюдь отпрянул, выпуская из своей железной хватки сломанное запястье, ткнулся о косяк, и медленно сполз по нему обратно в лужу, удивленно косясь проясняющимся взором на тяжело дышавшую Ученицу, баюкающую свою сломанную руку. Стоять ему было трудно.

– В следующий раз я тебе голову отверну, поняла? – спокойно произнес Учитель, тяжело поднимаясь. – Баня готова?

Олга что-то утвердительно буркнула. Он на миг замешкался у распахнутых в непогоду дверей.

– На медведя наткнулся. Они, сволочи, голодные по весне…

И вышел, оставив Змею размышлять… Кстати, было над чем!

Вытирая с пола лужу, Олга думала не только о своей новообретенной способности к опосредованному восстановлению. Что-то такое она уже подозревала за собой, руководствуясь хотя бы той же легендой о Змее-Врачевателе. Нет, не это занимало ее в первую очередь. Лис!

Хоть рана и была глубока, но не настолько, чтобы йок так долго истекал кровью. Сколько времени прошло с момента встречи с разъяренным животным? Час? Два? Кровь должна была запереться сразу. Но по какой-то неизвестной причине она не спешила загустеть. Почему дух так вяло отнесся к травме своей оболочки? Что-то помешало ему провести процесс восстановления по правилам! Но что? Печати? Вряд ли. Хотя, может быть, зверь задел одну из них. Нет, воздействие на телесном уровне не произведет должного эффекта. Или произведет? Или это был не медведь? Чушь какая-то!

Олга, присев рядом с ведром, напрягла память, сжимая в руке мокрую тряпку. Она пыталась восстановить перед своим мысленным взором сплетение узоров на теле нелюдя. Четыре светящиеся полосы ран глубокой бороздой рассекают сетку линий от правого бока и через всю грудь. Видимо, Лис, подойдя слишком близко, с полуоборота резанул мечом по горлу вставшего на задние лапы медведя и не успел увернуться от когтей, буквально вырвавших четыре куска плоти из правого бока. Сплоховал, ой, сплоховал Учитель! Устал что ли? Что же могла задеть когтистая лапа? Олга нахмурилась. Картинка, возникшая перед ее внутренним взором, была на удивление отчетливой и яркой. Нетронутая изумрудная ладонь на затылке. Беспалая – справа от сердца. Само сердце – сгусток рыжего света. Тепло-красные легкие. Голубоватая вязь, похожая на переплетение древних буквиц, тонкими струйками сгущается в районе… между пятым и шестым ребром справа и уходит в разрезанную острым когтем… лиловую точку? Зона слияния голубой крови духа и красной – человека! Слабое место! Ага, размером с ноготь…

Олга тяжело вздохнула. Сколько же ей еще предстоит освоить, прежде чем она сможет послать свой клинок с такой точностью и в такой защищенный участок тела, прикрываемый плечом. А ведь она уже сегодня могла избавиться от мучителя. Следовало лишь развести, а не сомкнуть пальцы, и Лис лишился бы сознания от потери крови. А потом голову…

Олгу передернуло. Она отогнала страшную мысль прочь и выплеснула грязную воду за порог.

Лис вернулся нескоро, чисто вымытый и бледный, как снег. Замешкался на пороге горницы, вытирая мокрые пятки, – от бани он шел босиком – и набросился на приготовленный ужин, словно коршун на добычу в голодный год. Змея молча пила пасоку¹⁴, исподлобья бросая злые взгляды в сторону уминающего за обе щеки йока. Поев, нелюдь долго в задумчивости оглядывал комнату, после чего принес из прихожей берестяной короб, обтянутый кожами от влаги. Этот короб, как, впрочем, и мешок, Олга трогать не решилась, справедливо опасаясь Лисьего гнева. И вот теперь, поставив суму на табурет, Рыжий извлекал из нее закупленные в городе припасы и вещи: кули со свежей крупой и мукою, десяток толстых свечей, круг сыра, закатанного воском, соль в холщовом мешочке. Со дна он достал узелок. Змея удивленно приподняла брови, наблюдая, как Лис изымает завернутые в тряпицу книги. Одна из них была старым потрепанным сборником стихов фавийских поэтов, две других – трудом о кровяной системе человеческого организма Федотия Озерного и трактатом “о хворях душевных и печени болях” Али Хикмета аль Казиля. Лис повертел в руках увесистый трактат сарриба и протянул Олге со словами:

– Учись. Тебе полезно.

Она молча приняла книгу, ошалело глядя на тисненые буквы переплета. Ее уже не удивили ни рубаха из выбеленного льна с богатым узором по вороту и на груди, ни шелковый, расшитый жемчугом почелок¹⁵ с меховой оторочкой и серебряными накладками, прихотливо изукрашенный резьбой, ни браслеты под стать почелку…

В мешке же, что принес с собой Рыжий, оказалось три новеньких арбалета и десяток метательных ножей.

Да, это было действительно страшно – биться с острыми оперенными жалами из стали. Страшно и очень больно. Настолько, что вскоре чувство боли притупилось и стало обычным и незаметным, как стоны раненых в лазарете. Позже пришлось отбивать болты мечом. За пропуски Лис, будучи в дурном настроении, стегал кнутом или им же срывал застрявшие в теле стрелы.

На плацу же Змея танцевала, правда, не столь совершенно, как это делал Учитель. Владея пером как правой, так и левой рукой, она с одинаковой легкостью удерживала меч в обеих ладонях, что непомерно – Олга буквально ощущала это под маской безразличия – радовало Лиса, добавляя его неутомимому танцу искру задора, а урокам – дух соревнования. Вел, конечно, нелюдь, с каждым разом увеличивая требования и скорость, необходимую для сравнивания счета. Вскоре даже Змея прониклась и в какой-то мере полюбила многочасовые кружения по утоптанной в камень земле. Эта легкость, скорость, напряжение упругих мышц, скольжение голыми пятками по нагретой ласковым солнцем поверхности; легкий дымок пыли, постоянно щекотавший лодыжки; теплый ветер, спутывающий волосы; тонкий лен рубахи, приятно ласкающий свободное от бандажа тело, бахрома расшитого подола, овевающая согнутые в полуприседе колени – все это было музыкой, ритмом для которой служило ровно стучащее сердце. Олга стала придумывать свои узоры, разнообразив канву танца. Рука уже не воспринимала меч как инородное тело, а как естественное ее продолжение, и Змея плела искусные кружева, что рано или поздно должны окраситься в цвета чьей-то отнятой жизни. Но мысли об убийстве кружились где-то на краю сознания, не торопясь пробиться в центр, и Олга просто наслаждалась красотой жестокого пляса.

Лис же прекратил лютовать на мечах, он дрался не в полную силу, и Змея злилась, замечая слабину и небрежность в его удивительно красивых, отточенных движениях. Хотя и понимала, что нелюдю, задумавшему серьезный танец, она и в подметки не годилась. Не та скорость, не те умения. Но мысли отвлекали, раздражение сбивало внутренний ритм, и Младшая путала узор и пропускала петли, разваливая структуру танца. Вот тогда начинал злиться Учитель, иногда внезапно срываясь до бешенства, и бил провинившуюся. Подобные вспышки все реже, но случались.

– Не думай, когда в твоей руке меч, готовый нанести удар. Ты – баба, тебе вообще думать не положено! – говорил он, опуская оружие. – А если тебе так хочется плясать со мною на равных, сначала научись слушать мой клинок. А уж после будешь бороться с ним. Мне нет никакого интереса колошматить тебя, как колоду, с утра до ночи. Это скучно! Да и тебе, я заметил, не по нраву.

Лис снова ушел на промысел в середине лета, ближе к концу месяца липня¹⁶, когда люди начинали собирать липов цвет, спасавший в зимнюю стужу от хворей, а над пасеками упруго гудели нагруженные нектаром пчелы, предвещая пчельникам хороший урожай и прибыльный торг на ярмарках. Олга, вспомнив свои знахарские привычки, занялась заготовкой лекарственных трав, и, стреляя дичь, вялила и коптила мясо впрок.

Нелюдь вернулся через полторы недели с богатыми гостинцами. Привез стопку чистой бумаги, затянутой в дорогую кожаную папку с медной защелкой, пузырек с чернилами, пару монографий по травам и их лечебным свойствам Каменского знахаря Божелюба и зачем-то собрание сочинений Сильвонских менестрелей на языке гаутов, которого Олга знать не знала. Правда, книжка содержала в большинстве своем не текст, а весьма добротные цветные картинки и, скорее всего, предназначалась для детского чтения и стоила огромных денег. Зачем Лис купил ее, Олга спросить побоялась. Дареному коню в зубы не смотрят, тем более, если дарит Учитель. Хотя в уме закопошилось маленькое подозрение, что Рыжий и читать-то вовсе не умеет, а попросту прельстился обилием красочных изображений.

Помимо книг Лис привез одежду в зиму. Кожаную, до середины бедра куртку на куньем меху с богатым воротником, рубашку из козьей шерсти, по низу отороченную бахромой – такие фуфайки ткали чурты и продавали купцам, приходившим за солью к восточным берегам Нутряного моря; так же сапоги из воловьей кожи, два кувшина отменного авирского вина да сладкой кураги и инжира. Никак побывал в портовом городе!

С того дня Олга стала вести летопись своей жизни, перемежая описания краткими научными заметками и наблюдениями, попутно шифруя текст. Лис не мешал, только недобро косился в ее сторону, когда она бралась за перо, и недовольно ворчал, что зря жжет свечи. Иногда поглядывал через плечо на мелкие каракули и подолгу наблюдал, как перо царапает бумагу тонким, смоченным в чернилах острием. Олгу непомерно раздражало это молчаливое созерцание, мешая сосредоточиться. Похоже, Лис ставил перед собой целью довести ее своим глядением до белого каления. Ох, и вредный же, сволочь!

И снова уроки, уроки, уроки… вперемешку с побоями. И снова боль, и дикий танец в лучах жаркого солнца, плавящего острые наконечники летящих мимо стрел и болтов. И снова бег по лесной тропе, осыпаемой жемчужным дождем утренней росы. Прыжки меж бревен, что качаются на толстых канатах впритирку друг к другу и норовят смять гибкое тело, скользящее меж неотесанных сучковатых стволов. И опять боль, ставшая таким же привычным чувством, как слух и зрение. И вездесущий взгляд холодных черных глаз, что страшнее боли. И уроки, уроки, уроки… пока не наступили первые заморозки. Тогда нелюдь снова ушел. Тогда она впервые за полтора года увидела человека.

***

Олга стояла на скальном карнизе, глядя вниз на спокойное золотое море долины, среди которого вкраплениями зеленели пушистые ели, да пламенели клены. Вдоль извилистого русла тихой по осени речки серебрилась ивовая поросль, разбавляя зеленовато-серым холодком осенний пожар. Змея, прикрыв глаза ладонью от яркого солнца, стоящего высоко в бескрайне-синем небе, всматривалась вдаль, пытаясь различить будущую добычу. Глаз у нее был острый, как у ястреба, что купался в восходящих потоках теплого воздуха, нарезая круги над долиной, и изредка зычно вскрикивал, гордясь своею свободой. Олга краем сознания успела дотронуться до величавой птицы и позавидовать ее счастью. Внутри живота теплом разливалась радость духа, предвкушавшего веселую охоту и свежее мясо на ужин. Или это было лишь Олгино ощущение? Она тряхнула оправленной в почелок головой, проверила, хорошо ли держится лук в налучах на поясе, и принялась быстро спускаться по узкой опасной тропке.

Речка мирно шумела, перекатывая по каменистому руслу мелкие голыши. Олга присела на тропке, внимательно вглядываясь в следы. Отлично! Кабанчик, к тому же однолетка. Глупый, но резвый. Надо будет осторожней с ним. Стоило пустить духа и выследить дичь при его помощи. Змея расслабилась, прикрыв глаза, на миг “растворилась”, привыкая к иному сознанию, и взлетела над осиной, услужливо подпиравшей спину. Бросив беглый взгляд на одиноко стоящую внизу фигурку девушки в шерстяной рубахе до колен, задумчиво теребящую пряжку широкого ремня, дух потянулся было вдоль мерцающего на тропе следа, но резко развернулся и, мгновение спустя, Олга, с треском продираясь сквозь цепучий кустарник, мчалась совсем в другую сторону, туда, где, забравшись под развесистую еловую лапу, умирал человек.

Эта был мужчина, лет двадцати пяти, с густыми, отливающими медовой желтизной, кудрявыми волосами, забитыми землею и опавшей хвоей. Олга, аккуратно отведя ветвь, склонилась над ним, прислушиваясь к хриплому дыханию, что с бульканьем тяжело рвалось из разбитых губ вместе с кровью. Он лежал, свернувшись калачиком, как младенец в утробе, и хрусткий ледок прихватил разорванную сорочку, вморозив в набрякшую кровью землю. Змея напрягла зрение. Множество мелких ран пульсирующими пятнами покрывали тело. Казалось, кто-то пытался убить его граблями… с очень острыми лезвиями. Порвали воина – а это был именно воин – изрядно, хоть и неглубоко. Но, так или иначе, от больших потерь крови ему грозила скорая смерть.

Олга, присев рядом, провела ладонью по бледной щеке. Совсем холодный. Интересно, сколько он здесь лежит? Человек разлепил опухшие веки и, покосившись на нее мутным взглядом, промычал что-то неразборчивое, и изо рта, густо лопаясь, пошли кровавые пузыри. Ага, похоже, его еще и поколотили! Все легкие отшибли… А глаза-то у него совсем голубые… красивые!

Олга задумчиво почесала кончик носа, оглядываясь вокруг. Потом стянула фуфайку, затем тонкую льняную сорочку. Белое полотно пошло на бинты. Змея присела рядом с мужчиной и, аккуратно развернув и перевязав окоченевшее и оттого непослушное тело, повела над ним рукою, тихонько приговаривая, чтобы успокоить.

– Послушай меня, воин. Я тебе помогу. Только ты, будь другом, потерпи и погоди помирать, договорились?

Зеленый дымок обволакивал раны. Мужчина измученно глядел ей в лицо. Губы его неуклюже шевелились, как два тяжелых жернова.

– Залатаю тебя, будешь, как новенький. Еще повоюешь. Ты, главное, не кричи и не дергайся сильно. Понял?

Олга засунула ему в зубы палку, чтобы ненароком не прикусил язык, глубоко вдохнула холодный прелый воздух и послала короткий силовой импульс.

Если честно, то она действовала на свой страх и риск, не до конца уверенная в результате. В слабом организме нормального человека любое ускорение процессов может повлечь за собой сильнейший болевой шок, и то – в лучшем случае. В худшем – смерть. Живое сердце не вынесет бешеного ритма. А если быть еще честнее, то все вышеизложенное – ничего более, нежели голая теория. Олга не могла проверить свои лекарские способности по известным причинам: не на ком было. Поэтому она не стала рисковать. Достаточно было запереть кровотечение хотя бы ненадолго, иначе до дома его не дотащить.

Сила, пропущенная через ладонь, отозвалась покалыванием в кончиках пальцев. Человек вздрогнул всем телом, изогнулся, выкатив налившиеся кровью глаза, и захрипел, загребая руками комья слежавшейся хвои. Агония длилась мгновение, после чего хрип перешел в долгий протяжный стон. Мужчина обмяк, разжав кулаки. Олга с трудом вынула из крепко стиснутой челюсти расщепленный до сердцевины сучок, мысленно похвалив себя за предусмотрительность, иначе несчастный остался бы без зубов. Человек всхлипнул, пряча глаза. Олга увидела две мокрые бороздки, отчетливо расчертившие грязное лицо, и отвернулась, не желая быть непрошенным свидетелем чужой слабости. Посидев некоторое время, Олга обратилась к мужчине, поднося ему флягу.

– Лучше?

Тот утвердительно кивнул, с трудом глотая воду.

– Ну и хорошо, – Змея сняла с пояса веревку, приговаривая ласково, будто перед ней был зареванный несмышленыш, а не бородатый воин, – прокатимся чуть-чуть… ты ведь не против? Вот и молодец, добрый молодец. Я тебе руки свяжу, чтоб не разжал, если вдруг силы подведут.

Она примерилась, раздумывая, как поудобнее ухватиться и вскинуть его себе на спину, принимая во внимание, что мужик он был рослый, и в плечах, что две Олги, да и весом столько же. Человек, видимо, понял, что у нежданной спасительницы на уме, и отнесся к идее весьма недоверчиво, но мешать не стал. Да и не мог. Откуда ему было знать, что для йока он не тяжелее мешка с соломой.

Олга аккуратно взвалила его на спину, продев шею в петлю могучих рук, заставила сцепить непослушные пальцы на ремне, затянула узел, чтоб было надежнее, и побежала. Некоторые раны открылись, и рубаха, моментально взмокнув на спине от чужой крови, прилипла к телу. Ноша то проваливалась в беспамятство, то постанывала при особо сильной тряске. Олга потратила четверть дня, неспешно спускаясь в долину. Хоть бы успеть до заката! А то замерзнет… этот… медовый!

Всю ночь медового мучила злая лихорадка. Он метался, бередя раны, стонал, кричал в горячке. Олга постелила ему на лавке в прихожей, обмыла, поменяла повязки, да так, держа за руку, и просидела рядом всю ночь, не смыкая глаз и отпаивая его настоем, сбивающим телесный жар. Под утро он забылся тяжелым болезненным сном. Змея, совершенно разбитая, легла на пол, накрывшись шкурой, и провалилась во тьму без сновидений.

Он сам разбудил ее, легонько коснувшись плеча. Олга подскочила спросонья, но поняла, что волнения излишни. Медовый смотрел на нее совершенно чистым, хоть и уставшим, взором. На щеках играл румянец – то ли после горячки, а то ли от неловкости.

– Прости, девица, что не знаю твоего имени, – голос был приятный, с хрипотцой. Волосы его золотились в ореоле света, льющегося из окна. Он смущенно улыбался, теребя свободной рукой мех покрывала.

– Выйти бы мне… по нужде… да только ноги не держат.

Змея кивнула. При ее поддержке он выбрался из дома, с интересом озираясь вокруг и щурясь на солнце. Затем помогла умыться и принесла наваристой похлебки и полкружки вина. Лис, конечно, отстегает ее за самовольное откупоривание дорогого авирского, ну и тьма с ним. Одной поркой больше, одной меньше, с нее не убудет, а больному станет легче.

Медовый ел с аппетитом, косясь на свою спасительницу, держался стойко, правда, был очень слаб – ложка в руках ходуном ходила – и бледен до синевы. Змея наблюдала, как он ест, внимательно вглядываясь в тепло-красный узор на могучем теле. Раны затянулись все до единой, кровоток полностью восстановился, сердце работало исправно. Без вмешательства духа процесс длился бы неделю-полторы. Но чего же стоил Змее этот опыт! Целую ночь питать истерзанное мужское тело живительной энергией Змея, постоянно подавляя рвущийся изнутри поток, стоило ей колоссальных усилий, что и привело к полнейшей телесной слабости. Олга чувствовала себя так, точно собственными руками держала плотину на бушующей по весне горной речке. Думать совершенно не хотелось, голова была тяжелая, словно кузнечный молот, плечи ныли от перенапряжения.

Она уныло поковырялась ложкой в похлебке, отодвинула миску – а поесть бы надо! – и хмуро поглядела на нежданного гостя.

– Ну, давай знакомиться. Как звать-то тебя, пациент?

– Стояном кличут, – с опаской отозвался медовый, слегка ошарашенный незнакомым словом. – А тебя как звать, хозяюшка?

Олга задумчиво потерла переносицу, пряча невеселую ухмылку. А, правда, как?

– Зови меня… Мила.

Хм, хозяюшка!.. знал бы ты, кто здесь хозяин, предпочел бы еще в лесу удавиться. Только теперь Олга задумалась о Лисе. Что она скажет ему, как объяснит присутствие в доме постороннего человека? Он же убьет Стояна! Ладно. Допустим, Стоян поправится раньше, чем Рыжий явится в убежище, но, так и так, Олга не сумеет вывести его к людям, по одной простой причине: она не знает дороги.

– Стоян.

Медовые кудри всколыхнулись.

– Да?

– Ты как сюда забрался-то? Дорогу помнишь?

Он виновато улыбнулся в бороду, отводя глаза.

– Плохо помню… упал я в расщелину… там обвал случился, на тропе. Все погибли, я один остался из всего обоза. Железо мы везли в Толмань.

Олга вздрогнула. Ее семья жила в Толмани. Прикинув, где на восточных склонах Змеиного хребта находятся шахты, она, наконец, определила, в какой части гор располагается Лисья нора. Не так уж далеко от родного дома! Сердце птичкой в клетке радостно затрепетало, и… вдруг замерло. Олга ясно осознала, что Стоян врет самым бессовестным образом. Какой обвал, его же порезали! Никакие камни не способны оставить такие раны, если их, конечно, не обработать, остря под нож. И крошки каменной ни в волосах, ни в одежде не было, только земля вперемешку с опавшей хвоей. Может, беглый? Нет, слишком чистый для каторжника, и сапоги у него хорошей выделки. Она некоторое время буравила притихшего человека взглядом, чувствуя себя еще более разбитой и уставшей. Сил даже на злость не оставалось. Ну, раз не хочет говорить, так и не надо, имеет на то полное право. Уж я-то врать ему не буду.

– Ну что ж, раз так, то, уж извини, я тебе не помощник. Ты дорог не помнишь, а я понятия не имею, где тракт пролегает. Выберешься сам-то?

Страдальческое и слегка растерянное выражение появилось на осунувшемся лице собеседника. Олге стало его жалко. Что ж я к нему прицепилась, как репей? Ну, обвал, так обвал. Я ему жизнь, в конце концов, спасаю, а не исповедую! А дорогу он знает, только вот зачем врет мне – непонятно. Ну, и Бог с ним, вытащу его как-нибудь, только мне бы отдохнуть сначала, да и он пусть оправится, а то вон какой бледный.

– Ты не бойся, я тебя не гоню. Помогу, конечно, чем смогу, только поторопиться надо, а не то придет по твою душу настоящий хозяин…

Олга поднялась, игнорируя вопросительный взгляд голубых глаз. Что она могла ему ответить? Незачем пугать больного человека раньше времени. Тем более что самой Олге было куда страшнее.

Так или иначе, Стояна следовало увести из дома.

На следующий же день Стоян впал в долгое болезненное забытье. Будто иссяк источник, питавший его живительной силой. Ни сесть, ни встать он сам уже не мог, с трудом поднимал отяжелевшие веки, да и слово выговорить ему стоило огромного труда. Змея быстро догадалась, что энергии, которой она поделилась с мечущимся в лихорадке человеком, хватило тому лишь на день, после чего слабый организм уже не мог справиться самостоятельно. Требовалось время, чтобы Стоян набрался сил и восстановил потери крови. Много времени.

Олга нашла удобную пещерку, сокрытую от холодного осеннего ветра, устроила там лежанку и очажок, перенесла в убежище Стояна и принялась с замиранием сердца ждать. Больше ей ничего не оставалось.

Раненый поправлялся медленно. Змея вмешиваться в процесс больше не рискнула. Она ходила за ним, как за дитем малым: дневала и ночевала подле, кормила-поила с ложки, за руку выводила к нужнику, обмывала теплыми отварами в нежарко натопленной бане. Он слабо улыбался, благодарил и приговаривал, что “негоже так о нем, мужике, печься”. Но большую часть времени спал. Через неделю Стоян стал самостоятельно ходить, опираясь на палку, стал разговорчив и весел, даже иногда смеялся. Кашель почти перестал его мучить, на осунувшихся щеках заиграл слабый румянец. Медоволосый воин оказался весьма хорош собой: осанист, широкоплеч, с красивым, не изуродованным шрамами лицом, добрыми ласковыми глазами… иногда слишком ласковыми. Олга иногда удивлялась некоторым его неосторожным взглядам, недоумевая, что же привлекательного нашел в ее жуткой физиономии этот мужчина. Проверять все-таки не решилась, помня тот ужас, что охватил ее при виде собственного отражения.

Вскоре Стоян стал заговаривать с ней, пытаясь выяснить, кто такая, как здесь оказалась, и что за “настоящий хозяин”, да почему его следует бояться. Этих бесед Олга сторонилась, и однажды выдала чересчур резко, но действенно:

– Не спрашивай правды с других, если сам правду прячешь.

Стоян посмурнел, но промолчал. Больше он этой темы не касался.

В середине листопада¹⁷ выпал первый снег и, как водится, тут же стаял, напитав промерзлую почву пустою влагой – засыпающая земля, сдобренная водою, ничего не родит, а лишь размокнет, превратившись в хлипкую грязь до очередных морозов.

Стоян все более оживал, и все более хмурилась Змея, глядя на него. Лис мог вернуться каждую минуту, и все страшнее и неизбежней делалась встреча с ним. Олга вынула спрятанный под скамейкой меч и отнесла его в пещеру. Костьми ляжет, но не позволит этому мерзавцу на ее глазах резать беззащитного человека. Позже она застала Стояна, пытавшегося дрожащими от натуги руками удержать полупудовую железяку. От этой картины Олге сделалось неимоверно тоскливо. Стоян же удивленно спросил, на кой ляд им здесь оружие.

– Лиса гонять, – буркнула она, забирая меч. Наверное, ей показалось, или просто огонь взыграл в очаге, исказив тени, но Стоян как-то странно изменился в лице. Олга не обратила на это большого внимания.

Людская мудрость, отшлифованная за столетия и не раз проверенная жизнью, никогда не врет: если постоянно ждешь скорой беды, она не замедлит пожаловать в твой дом.

***

Шел мелкий колючий дождь. Олга топила баню. Три-четыре дня, и она больше не сможет терпеть эту муку ожидания. Завтра же она посадит Стояна на спину и отнесет к людям, в безопасное место, даже если придется плутать месяц среди этих проклятых Творцом гор. И плевать, что сделает с ней Лис, когда она вернется… или когда он найдет ее. Хуже, чем постоянный страх за чужую жизнь, уже не будет. Есть надежда, что она переживет встречу с нелюдем. Для Стояна такой надежды не было. Олга почувствовала такое облегчение и радость, что даже удивилась, почему подобная мысль не пришла ей в голову неделю назад, как она только нашла умирающего в лесу человека. Ответ тут же постучался в ее отупевший от постоянного страха разум. Стояну нужен был покой, он бы просто не пережил дороги и ночлега под открытым небом.

– Завтра же! – пробормотала Олга, укладывая веники в кадушку, и осеклась, вздрогнула всем телом. Лис был рядом.

Она выскочила из бани, как ошпаренная, и замерла посреди двора, крепко сжав кулаки и прислушиваясь к своим ощущениям. Рыжий шел с севера, значит пещера, что находится на южном склоне, пока в безопасности. Олга решила подождать.

– Только попробуй, мерзкий йок, только попробуй, – прошептала она, с ненавистью глядя вдаль, туда, где из туманно-серой дождливой кудели ткалась, медленно обретая четкие контуры, темная человеческая фигура.

В сенях он скинул на пол тяжелый от воды плащ и заплечный короб, отдав замершей рядом ученице перевязь и ножны.

– Баня? – он, не глядя на Младшую, провел рукой по лицу, убирая налипшие черные пряди со лба. Она кивнула.

– Хорошо, – он устало расправил плечи и шагнул за порог. После убийств он мылся в одиночестве, подолгу отскребая с себя чужую кровь. Олга бросила перевязь на лавку и кинулась к пещере. Стоян испуганно глянул на нее, приподнимаясь на локте:

– Что случилось?

Олга присела рядом, схватив озадаченного мужчину за руку.

– Хозяин вернулся, надо срочно уходить. Сиди тихо. Ночью я вернусь и заберу тебя. На себе понесу, слышишь, только тихо сиди, ладно? – от волнения она вся дрожала.

– Ночью уйдем, только ты скажи куда, хотя бы направление, тропку найдем обязательно… он не посмеет, слышишь! Я не позволю, – она закрыла лицо руками, – Творец Всемогущий, он убьет тебя… он сволочь, рыжий выродок, гад! Ему все едино, кого убивать, лишь бы…. Не позволю!

Стоян, нахмурившись, привлек трясущуюся в истерическом припадке Олгу, погладил по мокрым волосам, по щеке, приговаривая:

– Уйдем обязательно, никто и не догонит… И тропку найдем, только успокойся! Соберем вещи и уйдем.

– Да, уйдем,– тупо повторила Олга. Она давно забыла, каково это, когда тебя нежно обнимают крепкие руки, готовые защитить, по-отцовски ласковые и нежные. – Соберем вещи и уйдем.

Вещи! Наваждение развеялось в дым. Я же… я же рубашку чистую, залатанную, Стоянову рубашку синего сукна, в бане положила! Господь мой, пощади!

Олга подняла голову, беззвучно шевеля помертвелыми губами и уставилась в сторону входного проема пещеры.

– Мила, красавица моя, милая, успокойся!

Стоян проследил ее взгляд. Отдернув полог, закрывающий довольно низкий вход в нору, стоял Лис, держа в руке смятую синюю рубаху. В другой руке тускло поблескивал обнаженный клинок.

– Значит вон оно как, милая, красавица моя, – Лис сделал шаг внутрь, внимательно разглядывая вытянувшееся лицо Стояна. Змея вскочила на ноги, заслоняя мужчину собой, и зашипела яростно.

– Не тронь его.

Рыжий бросил рубаху под ноги. Глаза его сузились, превратившись в тонкие злые черточки.

– Дура безмозглая, ты хоть знаешь, кого выходила, какую грязь в дом принесла? Небось, и спала с ним, потаскушка!

Он не говорил, рычал. Меч! Олга скользящим движением ушла в сторону, протянув руку к заветной рогожке, нащупала рукоять и выдернула клинок из свертка. Она двигалась быстро, но Лис был проворнее. Он ударил Змею мечом по затылку, кладя лезвие плашмя, и, как следует, пнул в незащищенный живот. От удара ногой Олга увернулась, следуя исключительно инстинктам. Голова гудела, перед глазами мельтешили рыжие искры, но пальцы крепко обняли рукоять меча и не собирались ее выпускать. Змея вскочила, приняв защитную позицию, и замерла, ожидая нападения. Лис несколько мгновений буравил ее холодным пронзительным взглядом.

– Я же все равно убью его. Ты не сможешь мне помешать, – тихо начал он, не двигаясь с места. Олга поджала губу. Она знала это.

– И не потому, что я такой кровожадный.

Олга молчала, следя, как подрагивает в воздухе кончик Лисьего клинка.

– Он из Стаи, – вкрадчиво продолжал тот. – Знаешь, что такое Стая? Кто такие Ловчие? Они убивают нас, как зверей, загоняют и цепляются в глотку, за деньги, за жратву, ради веселья. Они – псы, жадные и трусливые, понимаешь? Это – мразь! Они и на тебя когда-нибудь устроят охоту, как на волка, стаей в сорок кобелей. Их нельзя жалеть, пойми, они… вот, он, – нелюдь кивнул на Стояна, – никогда тебя не пожалеет. Мы для них – звери.

– Ты – зверь, ты – чудовище, не я, – в тон Учителю произнесла Змея. Тот вдруг побледнел, тонкие губы дрогнули. Олге показалось, что кто-то спустил натянутую тетиву в жилистом Лисьем теле. Он рванулся с места, подныривая под выставленное в защите острие. Змея среагировала моментально. Металл с лязгом скользнул по металлу, рождая сноп золотых искр. Еще миг, и Лис оказался у нее за спиной, где сидел бледный, словно полотно, Стоян. Олга ловко отвела бешеный удар Лиса, предназначенный, чтобы снести голову человеку, но это была уловка, простая и неожиданная в своей простоте. Отводя удар, Змея открылась, не думая о себе. Этим нелюдь и воспользовался. Быстрый выпад, неловкая защита из неудобной позиции и Олга полетела на землю, поваленная мощным напором нелюдя. Лис тут же вскочил, с силой ударил ногой по руке, обезоруживая, выкрутил кисть так, что суставы захрустели. Отбросив свой меч, он уселся сверху на молча извивающуюся Ученицу, схватил за волосы и со всей мочи приложил пару раз лицом о каменный пол пещеры. Он часто так делал… раньше.

– Дура, – рявкнул он, – ты что, совсем не чуешь, как от него смердит кровью, нашей кровью?

А потом взял в руки камень из тех, что окаймляли костровище, и при его помощи начал считать Олгины ребра. Та лишь сдавленно вскрикивала после каждого удара.

– Уймись, зверь! – закричал Стоян, огрев Лисью голову палкой-костылем. – Не тронь девку, сволочь лютая!

Удар вышел слабенький. Лис выпустил Олгу и метнул камнем в побледневшее лицо, обрамленное смолянисто-медовыми кудрями. Стоян захрипел, схватившись за разбитый в кашу нос, и повалился на лежанку, обливаясь густой кровью. Нелюдь медленно поднялся, подбирая меч, и шагнул к человеку.

Олга схватила его за штанину, потянула назад, останавливая, заговорила.

– Пожалуйста, умоляю тебя, не тронь его. Ну что тебе будет, если раздавишь пса беспомощного, убьешь безоружного человека? – она села, обняв колени Рыжего, не пуская, ловя за острое лезвие нервно дергающийся в его руке клинок. – Если так хочешь его смерти, убей и меня! У себя совесть, жалость Печатями выжег, а мне ее зачем оставил? Чтобы мучилась, да? Глядя, как ты бессильных и немощных людей режешь? Оставь его. Прошу, умоляю! Говоришь, они нас зверьем считают! Так веди себя по-божески, по-человечьи, может, и за человека примут! Пожалуйста, Лис.

Учитель встрепенулся, как ужаленный:

– Кто? Кто тебе сказал мое имя? Этот Ловчий?

Он дернул Олгу за волосы, заглядывая в ее глаза. Будто сосульки вонзил…

– Никто не говорил, сама догадалась!

– Когда?

– С самого начала знала.

Слезы катились по ободранным щекам, по разбитому носу. Тело горело – дух начал процесс восстановления.

– Хватит, – поморщился Лис, отталкивая Олгу и отступая на шаг. – Не реви, у меня от твоего рева голова болит.

Она утерла слезы, отползая к лежанке.

– Тьфу, чтоб тебя, – в сердцах плюнул нелюдь. – Ты вообще, слышала, о чем я тут говорил?

Она быстро кивнула, на всякий случай прикрывая собою Стояна.

– Ты же не глупая баба, а ведешь себя, как дура набитая! Ну, вылечишь ты его, ну отпустишь, и что? Он за собой всю Стаю приведет, и тогда нам обоим один конец: поубивать всех, да в новое убежище прятаться. А ты ведь еще толком драться не умеешь. Я же не нянька, чтоб от этих мерзавцев тебя охранять. Понимаешь?

Лис говорил спокойно и убедительно, как с капризным и глупым ребенком. Олга слушала и кивала.

– Ну, так что ж ты мне здесь выкрутасничаешь?

Олга опустила глаза. Лис помолчал.

– Знаешь, их двадцать Псов ловчих сюда шло. Нас, между прочим, с тобою убивать. Ох, кто-то раскошелился! Я их на перевале встретил неделю с лишним назад. Думал всех положил. Видимо сбежал один.

Он поморщился, потирая висок.

– Ладно, – Старший повернулся к выходу, – хватит. Убьют, значит так тебе и надо, глупая девка, меньше хлопот. Кстати, если еще реветь будешь, запорю.

Он вышел прочь, и Олга долго смотрела на качающийся полог, не веря, что Лис помиловал Стояна. Что же его так проняло? Неужели, упоминание о его звериной натуре?! Ну, то, что он зверь, это еще слабо сказано. Интересно, другие духи такие же? Она склонилась над бессознательным телом Стояна, утирая кровь смятой синей рубахой, попросила духа помочь. Неужели и вправду убивать шел? Меня? Может, Ловчие и не знали, что я у Лиса в учениках хожу. Почему же ты не распознал во мне йока? А, Стоян? Олга усмехнулась, погладила по кудрявой голове. Он открыл глаза, взглянул на нее сначала со страхом, потом успокоился, увидев, что все в порядке.

– Он тебя здесь насильно держит, да? – спросил он, хлюпая разбитым носом.

– От него невозможно сбежать, – Олга глядела мимо, сквозь стену, – да и некуда!

Стоян помолчал. Он не догадывается, что я есть на самом деле. Странно. Обычно люди очень хорошо отличают йоков от остальных.

– Почему йок оставил мне жизнь?

– Прихоть у него такая, – Змея невесело усмехнулась. – Он тебя один раз отпустит, ты уж постарайся второй раз не попадаться.

Стоян поморщился, касаясь совершенно целого носа, потом недоуменно поглядел на Олгу.

– Кто ты такая?

– В лоб спрашиваешь? Неприлично как-то, – засмеялась Олга, глядя в его удивленные глаза. – Отдыхай, я тебе вечером поесть принесу и рубаху постираю.

– Я за тобой вернусь, – проговорил Стоян, глядя на ее удаляющуюся фигуру. – Не место тебе рядом с ним.

– Не смей, – она повернулась, сурово глядя в его бледное лицо. – Иначе я сама убью тебя.

Она вернулась в дом как раз к тому моменту, когда Лис, напарившись, сидел на скамье в прихожей, ломая очередной гребень в своих спутанных волосах. Олгин меч лежал рядом.

– Хорош жених, только слабоват. Мало от такого веселья, а?

Язвить Рыжий всегда умел. Змея молча стянула пыльную, вымазанную в крови рубаху, склонилась над умывальником.

– Что молчишь?

– А что мне на твои глупые попреки ответить? – взвилась Олга. – С тобой наверняка девки только силком да за деньги спят.

Лис мгновенно оказался рядом. Навершие у Олгинова меча было простенькое, стальное. Им нелюдь и приложил Младшую по лицу. Она не стала уклоняться, и рухнула, сметенная тяжелым ударом. Пусть бьет, мразь кудлатая! Злоба заклокотал в горле, не давая дышать.

– Думай, что и кому говоришь, – холодно произнес нелюдь, кладя меч обратно на скамью и усаживаясь рядом.

– Не спала я с ним, – медленно поднимаясь, проговорила Олга. – Кому я нужна? Моей рожей только детей пугать…

Лис уставился на нее, застыв с гребнем в руке. Потом усмехнулся, спуская ноги на пол.

– Дура ты все-таки.

Он подтолкнул ее в горницу, войдя следом. На табурете стоял пустой короб, стол изобиловал припасами да гостинцами. Рыжий пошарил среди кульков и свертков и протянул нахохлившейся Змее круглый плоский футляр. Она повертела деревянную безделку, нашла защелку и откинула крышку. Олга бы точно разбила это зеркальце, если бы Лис не поймал его на лету, лихо ругнувшись.

– Держи крепче, корова, я за него денег уйму отдал!

Олга вгляделась в свое отражение и обомлела. Не способно лицо так часто меняться! Чудовищная маска, искажавшая ее облик, исчезла. Но то, что Олга видела сейчас, тоже нельзя было с уверенностью назвать нормальной человеческой внешностью. На нее смотрела молодая девка со злыми, недоверчивыми и уж сильно по-змеиному раскосыми темно-желтыми глазами, вздернутым, маленьким носом и полными губами. Во рту, разинутом в немом удивлении, явственно были видны острые мелкие зубы. Кажется, их было больше тридцати двух. На здоровой загорелой коже не осталось и следа от страшного шрама. Волосы, отросшие до лопаток и забранные в беспорядочную косу, давно изменили цвет, приняв насыщенный коричнево-травянистый оттенок, и были удивительно густые и гладкие, словно чакайский шелк. Всем была девчонка как прежде, даже краше, если бы не страшные змеиные глаза, да чешуйчатые пятна на шее, да еще нечто неуловимое, большое и сильное, пугающее и в то же время притягательное. Какая-то внутренняя особенность, что ускользает от внимательного взгляда и видна лишь боковым зрением. Змея так и не поняла, что именно. Не успела. Ее сознание, наконец, переборов старые убеждения, признало отражение своей личиной, и Олга перестала видеть себя, что называется, со стороны.

Змея усмехнулась, закрывая зеркало.

Через неделю нелюдь увел Стояна. Олга три ночи не смыкала глаз, все боялась вещих снов, полных крови, боялась почувствовать, как входит предательский Лисий клинок в мягкую незащищенную плоть, разрывая нить человеческой жизни. Но Учитель, оказалось, умел держать слово. Он вернулся на четвертый день после ухода, перед самым снегостоем, с неожиданным гостинцем на волокушах: под засаленной дерюжкой лежали девушка да парень лет двадцати, оба с брюшным тифом на последнем, критическом звене хвори. Лис хмуро глянул на Змею, деловито осматривающую нежданных пациентов, и спокойно произнес:

– Лечи этих, а падаль в дом больше не смей приносить, высеку.

Олга спрятала довольную ухмылку. Нашел, чем пугать!

Так, при помощи нелюдя, она стала проходить учебную практику врачевателя, должную быть еще полтора года назад. Лечебницу обустроили в той самой пещерке, и Лис часто приходил туда вечерами вслед за Змеей, садился у входа и подолгу пристально наблюдал за действиями Ученицы, попутно занимаясь каким-нибудь рукоделием: чинил одежду, остругивал древки для стрел, точил наконечники, плел корзины и берестяные туески под крупы и муку. Олгу изначально раздражало его постоянное присутствие, но, спустя время, она свыклась с молчаливым наблюдателем и перестала нервничать.

И где только находил Лис людей с таким разнообразным набором хворей?! Хотя, Змея догадывалась. В большинстве своем это были каторжане, брошенные умирать за пределы шахт. Иногда она вглядывалась в изможденные лица людей, силясь угадать, что же совершили эти несчастные, за что были обречены на столь незавидную участь? Убили, ограбили, или, будучи плененными, стали выгодным товаром на торгу? Спросить их самих не было возможности, больные прибывали в бессознательном состоянии, и отбывали так же. Куда увозил исцеленных Лис? Олга спросила. Он ответил уклончиво: обратно.

Снова взъярился за окном лютень-месяц, и нелюдь, томимый жаждой крови, ушел на свой страшный промысел.

***

Олга стежок за стежком пришивала аккуратную заплату на продранное колено Лисьих портов, продолжая прерванную песню:

Три года ждала,

От тоски извелась я…

В лесу, где забытая

Тропка вилася,

Средь сосен высоких,

В молельне пустой,

Сочился родник

С непростою водой.

В серебряный чан

Та водица струилась,

В ней древняя сила

И мудрость таилась.

И коли Всесила

Молитве внимала,

Взглянув в отраженье,

Я все прозревала…

Той ночью Луна

Обернулася в тучи,

Деревья стонали,

Их ветер измучил.

Я хрипло твердила,

“О, Духи Познанья,

Проснитесь, молю,

Приоткройте мне тайну,

Что видеть желаю,

Прошу вас, явите,

Ответьте, не мучьте меня,

Не томите!”

Вдруг ветер умолк,

И лес замер, затих,

Лишь звонко журчал

Необычный родник.

Подернулась рябью

Живая вода,

Дрожа, пригляделась,

Но в чане лишь тьма.

“Неужто не явишь”,

Подумалось мне.

Вдруг голос могучий

Взревел в тишине:

“Тот плащ, что ты шила,

В походе украли,

Когда он с отрядом

Стоял на привале.”

Молчанье, и больше

Ни слова, ни знака,

И странно, что мне

Расхотелось вдруг плакать.

“Вернись ко мне, милый”

И высохли слезы.

“Вернусь невредимым”

Застыли березы.

Вдруг дрогнуло небо,

Разбилось на части,

И гром прокатился,

Встречая ненастье.

Забилось сердечко,

И сжалось… дождем

Посыпались тучи

За темным окном.

Змея, отрезав нитку, положила руки на стол, разглядывая их в неверном свете оплывшей свечи. Бурые коготки, венчавшие каждый палец, глянцево поблескивали, бликуя желтоватыми пятнами. Олга давно выучилась ощущать приближение Лиса и в пределах пятидесяти саженей с точностью могла определить, как близко он находится от дома. Вот и сейчас, даже не выпуская духа, она знала, что Учитель медленно продирается сквозь метель, бушующую на открытой всем ветрам площадке плаца. Она потянулась, убрала в сундук штопаную одежду, оставив лишь смену белья для бани, и пошла отворять дверь.

Лис, занесенный снегом, был похож на ходячий сугроб. Он скинул тяжелый плащ, шапку и, загромождая просторные сени, втянул внутрь сани, прикрытые медвежьей шкурой.

– Баню, – хриплым с мороза голосом проговорил нелюдь, разминая заледеневшие в сосульки волосы, – потом разберешь.

Он кивнул на сани и вошел в переднюю, на ходу скидывая сапоги. Олга, накинув полушубок и сунув ноги в залатанные валенки, выпрыгнула в непогоду, хлопнув дверью.

Пока Лис парился, Олга собрала на стол, и вышла в сенцы, горя нетерпеливым желанием узнать, какой гостинец привез Учитель в этот раз. Она, развязав веревки, откинула шкуру и вскрикнула, в ужасе отдергивая руки. На санях, безжизненно откинув пепельно-русую голову, лежал мальчик лет восьми. Синие бескровные губы приоткрыты в немом стоне, в уголках рта запеклась кровь. Дорогая, красного шелка рубаха, подпоясанная красивым цветастым кушаком, выдавала в ребенке сына обеспеченного, возможно, высокородного человека. А жуткая рана на груди пока лишь сулила смерть, ибо мальчик все еще был жив. Змея трясущимися руками перенесла умирающего в переднюю и уложила на лавку. Почему он не сказал мне, что тут раненый?! Малыш даже не застонал, только губы дрогнули. Она разрезала рубашку и тугие бинты, осматривая рану. Лис его перевязал, что ли? Удар был нанесен мастерски, только, видимо, в последнее мгновение рука нападавшего дрогнула, вонзая меч, и клинок прошел на треть пальца правее сердца. Ребенка-то за что так?!

Змея очень боялась звать духа в подмогу. Вынуть болезнь из тела человека во сто крат проще, нежели латать прорехи на этом самом теле. Кроме Стояна у Олги не случалось пациентов со столь серьезными ранениями. А это дитя, балансируя на грани, вряд ли выдержит грубое вмешательство. Олга лихорадочно соображала, в панике теребя ворот рубахи. А мальчик вдруг открыл совершенно ясные серые глаза и, глянув в склоненное над ним скорбное лицо, радостно улыбнулся сквозь набежавшие слезы.

– Мама! – взгляд потух, будто душа вылетела вслед заветному слову. Змея вздрогнула, что-то поднялось из глубин ее сознания, или это было сознание духа? Что-то огромное, горячее, обладающее невероятной силой. Миг, и поврежденные ткани восстановлены, еще миг, чтобы сосредоточить энергию и послать живительный импульс остановившемуся сердцу.

– Живи! – Змея не молила, рычала в приступе дикой ярости, как волчица, у которой отнимают новорожденного щенка. – Ну же! Живи!

Она не имела понятия, сколько времени билась над мертвым телом. Мимо прошел Лис, обдавая вспотевшую Олгину спину морозной свежестью и еловым банным духом, остановился.

– Все-таки сдох, гаденыш… зря тащил! Надо было на месте прикончить, это было бы… м-м-м… более человечно, что ли, – и вошел в горницу.

Олга сидела, будто ледяной водой окатили. Прикрыв остекленевшие глаза безымянного мальчика, она уткнулась носом в полупрозрачную холодную ладошку. От нее исходил странный горьковатый дух, слабый в остывающем теле, но ощутимый. Запах очень напоминал аромат полыни на жарком солнце. Олгу затрясло. Она медленно поднялась и молча, с каменным выражением на лице направилась в горницу. Лис спал, растянувшись на скамье и закинув руки за голову. Мокрые нечесаные волосы черными змеями разметались по чистой простыне, грудь мерно поднимается под тонкой сорочкой, а между пятым и шестым ребром горит, притягивая безумный Олгин взгляд, лиловая точка. Она, не отводя глаз, потянула со стола нож и, сделав шаг вперед, решительно замахнулась. Рука нелюдя, подобно тискам, сжала хрустнувшее запястье, заставляя пальцы выпустить рукоять клинка, вошедшего в мягкую плоть на четверть пальца. Олга не издала ни звука, лишь крепче стиснула зубы, пытаясь вогнать сталь глубже.

Лис тихо зарычал и сильнее вывернул руку, бередя собственную рану. Олгина хватка ослабла, и она, выпустив нож, покатилась по полу, больно ушибив плечо об упавший табурет. Лис медленно поднялся, держась рукою за правый бок. Под пальцами быстро расплывалось ярко-красное пятно. Змея уставилась безучастным взглядом на свою сломанную конечность. Ее совершенно не волновало, сразу ли убьет ее одуревший от злости нелюдь, или сначала помучает для острастки. Что-то сломалось и застряло внутри, не найдя выхода, и теперь мучило трепыхавшееся сердце тупой, тянущей болью. Старший стоял, не шевелясь. Олга закрыла лицо руками и тихо сдавленно прошептала:

– Знал бы ты, Лис, как я тебя ненавижу! – она без страха, с отчаянной надеждой утопающего взглянула в его свирепое лицо, пытаясь отыскать в темных глазах хоть что-то, кроме злой пустоты.

– Зачем ты убил мальчика?

Голос ее был уставшим, полным неизбывной безнадежности.

– Он был Нюхачем. Он вел Стаю по моему следу.

Голос был холодный, совсем чужой.

– У него же молоко на губах не обсохло… ты… зверь!

И тут, сорвавшись, Лис заорал, кулаком ударив по столешнице так, что та жалобно захрустела.

– Дура ты! Да хоть младенец в люльке! Они же за тобой шли, по твою душу! Тебя убивать! Меня кончать шли! Я Закон нарушил, ты понимаешь, на Кодекс наплевал, тебя создавая! Тебя в каждом клане с потрохами съесть готовы. Пока ты без Печати. И меня четвертовать, сжечь и повесить одновременно. Тебя убить хотят, корова ты тупорогая! А ты о своих палачах печешься!

Змея подняла табурет и, примостившись на край широкого сиденья, тупо улыбнулась.

– Убить? – истерически присмеиваясь, удивилась она. – Меня убить? Да я и так издохла давно! А ты вообще уже должен в перегной превратиться! Сволочь ты! Гад! Ублюдок! На кой черт мне нужна такая жизнь, когда из-за меня детей режут!

Лис скривился и залепил ей звонкую пощечину.

– Хватит!

Олга подобрала колени к подбородку, поглаживая пунцовую скулу. Она глядела сквозь нелюдя пустыми незрячими глазами, полными жгучих слез, повторяя:

– Ненавижу тебя. Ненавижу!

– Только не реви, – он схватил Младшую за плечо. – Не надо слез, слышишь! Хватит, прекрати! Думаешь, я хотел этого недомерка жизни лишать! Его сами Ловчие под нож бросили. Мало их было, идиотов. На меня такой мелкой Стаей не ходят. Один из них и прикрылся мальчишкой. Думал, это его спасет!

– Ненавижу, всех ненавижу, убить вас мало…

Змея покачивалась вперед-назад, не видя и не слыша ничего вокруг. По щекам, вместо солоноватых слез, текла непрозрачная жидкость травянисто-зеленого цвета. Лис, побледнев, схватился за голову, пытаясь замкнуть внутри распирающую, невыносимую боль.

– Хватит, Змея, прекрати! Пожалуйста! Умоляю, хватит!

– Ненавижу. Детей-то за что? Меня убей, их не трогай. Сволочи вы. Звери, а не духи. Даже хуже. Звери своих детей не трогают…

Странный птичий окрик, похожий на плач чайки, развеял наваждение, вырвав сознание из цепких объятий обезумевшего от ненависти духа. Олга, вздрогнув, испуганно огляделась вокруг. Лис сидел у печи, подобрав ноги и прислонившись лбом к теплому камню. На беленой поверхности расплывалось кровавое пятно. Багровая струйка медленно прокладывала дорожку через переносицу, густой каплей-слезой катилась по щеке и губам. Зачем он голову себе разбил, совсем свихнулся? Змея тронула его за плечо.

– Не хотел я его… убивать… они сами его… под нож.

Мутные глаза прояснились. Лис дотронулся до рассеченного лба, поморщился.

– 

Льда принеси, – приказал он, поднимаясь.

Следующим вечером, когда успокоилась вьюга, Змея сожгла тело мальчика на обрыве, где некогда бурлил небесный вулкан, и отдала его прах закату.

Глава шестая.

Право на ритуал

Олга полоскала в ручье белье. Руки постоянно сводило от холодной воды, но она улыбалась, насвистывая незатейливый мотив. А почему бы и не радоваться? Нелюдь ушел две недели назад и не спешил возвращаться. Лес перерождался, разбуженный приходом долгожданного тепла. На противоположном берегу ручья раскрыли бутоны подснежники, и теперь белыми звездами разметили свой млечный путь на черной, набрякшей живою влагой земле.

Развешивая Лисьи рубахи, Олга в очередной раз наткнулась взглядом на розовое пятно. Не могла она, как ни билась, отстирать “лиловую” кровь. Царапина, оставленная Змеей на теле Рыжего еще зимой, заживала очень долго. Рубец до сих пор не сошел. Наверное, стоит сжечь эту сорочку, чтоб глаза лишний раз не мозолила.

Она закинула пустую корзину на плечо и бодро зашагала к дому, разгоняя голыми пятками солнечные блики в лужах.

Ничего не предвещало скорой беды. Олга сидела на скамье в сенях и чистила рыбу. Сегодня на ужин она собиралась испечь знатный пирог со свежей лососиной.

Теплый ветерок, влетая через открытую дверь, приносил в своих прозрачных струях веселый птичий перезвон и сырой запах леса. Олга почувствовала неладное, когда птицы начали внезапно прерывать свои песни. Она отложила нож и обтерла руки, как вдруг в дверной проем просунулась вихрастая голова лупоглазого паренька. Он удивленно уставился на нее. Олга ответила ему взаимностью. Несколько долгих мгновений они молча изучали друг друга, после чего голова исчезла. Вместо нее в прихожую, пригнувшись у входа, вступил долговязый юноша, с темной копной тщательно расчесанных волос, обрамляющих худое болезненное лицо, на котором лихорадочно поблескивали воспаленные злые глаза. Одет юноша был весьма недурно, богатые ножны висели на добротном поясе с серебряной пряжкой, только вот брезгливое выражение, с которым он оглядел небогатое убранство комнаты, сразу не понравилось Змее, как не понравился и хлынувший невесть откуда горький, удушающий запах полыни.

Он смерил ее оценивающим взглядом, криво усмехнулся и крикнул, повернувшись к выходу:

– Я же говорил, здесь никого нет.

Змея даже обиделась слегка.

– Как это никого? Я, ты, да пятнадцать лбов, что рыщут вокруг дома, – спокойно произнесла она, глядя, как юноша лениво и уверенно достает из ножен меч и наставляет на Олгу.

– Ты бы, девка Лисья, помолчала лучше, пока я тебе язык не отрезал.

В горницу вошли еще трое, двое из них держали в руках взведенные арбалеты. Боятся, – удовлетворенно подумала Змея, – и правильно делают.

– А у йока губа не дура, – хохотнул один из стрелков, подходя к долговязому. – Дашь побаловать, а, Гвид?

Юноша, названный Гвидом, брезгливо поморщился. Олга тоже внутренне скривилась, но виду не подала, только состроила гримасу испуганного зайца, выпучив глаза в напускном страхе.

Пятнадцать человек! Я не хочу убивать этих баранов! Может, не тронут?

– Все тебе неймется, Балаш, – проговорил он, убирая меч в ножны. – Лиса здесь давно не было. Я его совсем не чую, – он повел носом, как бы доказывая свою правоту. Потом вдруг повернулся к Змее, алчно поблескивая глазами. – Моя наперво будет. Отведите ее в баню, все равно Вожак на перевале. Развлечемся пока.

– Развлечемся, – подтвердила Змея, вонзая длинные бурые когти в тонкую Гвидову шею, и выхватывая другой рукой его меч. Горячая кровь фонтаном хлынула из разорванной артерии, разукрашивая Олгино лицо в красный цвет боя. Ошалевшего арбалетчика и мечника она убила одним плавным круговым движением, достав чужим мечом сразу двоих. Балаш успел выстрелить, но уроки Лиса не прошли даром. Болт прошел мимо и, разбив стекло, ушел в небо. Олга чертыхнулась и точным ударом в сердце повалила необъятного арбалетчика. Теперь вся Стая прибежит! Очередной Ловчий, сунувшийся было узнать, что происходит, получил в лоб снятым с трупа кинжалом. Четыре! Олга достала из-под лавки свой меч и, выскочив во двор, бросилась бежать. Внутри оставаться было опасно, дом могли окружить и поджечь. Мимо зло прожужжали, рассекая воздух, три болта. Змея отшатнулась, уходя из-под обстрела выскочивших из лесу Ловчих, и метнулась через плац к тропке, что вилась по южному склону. Там ее и ждали десяток мечников с острыми клинками на изготовке. Троих в диком порыве она убила сразу, охваченная жаром схватки, опьяненная соленым вкусом чужой крови на губах.

Семь!

Но потом что-то сорвалось в ней. Какая-то нить, крепко и прочно стягивающая все чувства, лопнула, не выдержав натяжения. К горлу подкатился тугой ком, мешающий ровно и глубоко дышать, ноги перестали слушаться, сделались словно ватные, руки предательски задрожали. Мечи показались неподъемно тяжелыми, норовили выскользнуть из вспотевших ладоней. В груди и животе противно заныло. Олга отбросила один клинок и принялась защищаться, неловко отмахиваясь от разъяренных псов. Даже осознавая смертельный исход такой слабости, Змея не могла побороть отчаяния и ужаса перед творящимся действом. Оттесняемая к утесу, она почувствовала, что если еще хоть немного крови обагрит стальной клинок, ее стошнит. Нет, она не умела убивать! Она не хотела этого делать! Они бы изнасиловали тебя и все равно прикончили, – холодно внушал разум, еще теплившийся где-то в черной, вязкой глубине безумия. Змея задыхалась. Да, она понимала это, прекрасно понимала. Но неведомая сила, заполнившая ее до краев и грозившая разорвать тело, не находя себе выхода, причиняла ужасную, ни с чем не сравнимую муку.

Олга отмахнулась от очередного лезвия, промелькнувшего перед самыми глазами, и почувствовала долгожданное облегчение. Боль хлынула наружу вместе с потоком крови из страшной раны на плече. Рука повисла плетью, выпуская из мокрых пальцев рукоять меча. В следующее мгновение три болта пригвоздили к скале ее сползающее на землю непослушное тело.

Сквозь жирное пульсирующее марево Змея видела, как приближается к ней один из Ловчих, как заносит тяжелый боевой топор, и, покачнувшись, валится на бок. За его широкой спиной вырастает плоская тень с черными точками глаз на белом лице.

Смерть!

Миг, и тень уже кружится среди людей, овеваемая серебристо-стальным шлейфом, и Ловчие – кто с остервенением, кто с опаской – вплетают свои умелые движения в бешеный ритм, поддаваясь неукротимой власти кровавого пляса, и падают один за другим, бездыханные, кропя землю багровой росою.

Змея смотрела в гущу вертящихся тел и молила Творца ниспослать ей спасительное забытье, лишь бы не видеть этого ужаса, не слышать скрежета металла, хруста разрубаемой плоти, криков и ругани дерущихся. Но кто-то не желал отпускать измученное сознание, будто приказывая: “Смотри! Смотри и помни! И сходи с ума от воспоминаний!” И Олга даже сквозь веки видела схватку обреченных со Смертью, и непонятная могучая Сила раз за разом накатывала на нее, обдавая удушливой, горячей волной, обжигала сжавшегося в чреве и плачущего от боли духа.

Танец оборвался внезапно. Тень на мгновение замерла среди бездыханных тел, и, покачиваясь, медленно двинулась к Олге, постепенно обретая четкие очертания и объем.

Лис, сбросив черную кожанку, присел рядом со Змеей, внимательно осматривая ее искромсанное тело.

– Я же говорил, что они придут, – произнес он, утирая лицо рукавом. Олга с ужасом наблюдала, как затягиваются глубокие раны на его шее и висках, как за секунды рассасываются ребристые шрамы, как пульсирует вокруг его тела густое смердящее облако Силы.

Нелюдь протянул к ней ладонь, охваченную жаром, и Змея дернулась прочь, выставляя вперед целую руку и хрипя:

– Нет, не трогай меня!! Ты… ты грязный!

Он наклонил к ней голову, вслушиваясь, но Олга оттолкнула его прочь, оставляя на бледном лице кровавый отпечаток ладони.

– Уйди… уйди, нелюдь!

Он вздрогнул, сжав губы, и с силой дернул болт, торчащий меж ребер. Кровь хлынула горлом, переполнив пробитое легкое, и Олгу поглотило долгожданное забвение.

***

Велидар давно собирался съездить в Кимчанский монастырь, что на Суровом озере, навестить наставника Гунария, да привезти ему пару новых рецептур и гербарий для книги “о ядовитых растениях и их полезном применении в медицинской практике”. Брат Гунарий, будучи учителем и приемным отцом Велидара, в глазах последнего являлся образцом для подражания и преклонения. А мудрость и знания, которые хранила убеленная сединами голова медика, астронома, историка и алхимика в одном лице, заслужили уважения и почтения у самого Великого Князя Владимира. Велидар уже четыре с половиной года не видел учителя, и виной тому была отнюдь не лень или нежелание сплавляться по бурной Жиле. Просто красавица-жена, черноглазая Смеяна, родившая сразу после свадьбы одного за другим двух крепеньких сыновей, никак не желала надолго отпускать от себя мужа. По крайней мере, пока малыши не подрастут. К тому же Велидар хотел свезти мальчиков на смотрины к пусть и не родному по крови, но все-таки деду. Гунарий же, узнав о появлении внуков, очень радовался и выказал огромное желание поглядеть на детей приемного сына и одного из лучших своих учеников.

В начале квитня¹⁸, вместе с паводком с гор к Закрому подошла вереница плотов, везущая из Толмани товар на большую весеннюю ярмарку в Истарь и Надар. Сговорившись с купцами, Велидар вместе с женой и сыновьями погрузился на один из плотов, где обосновался торговый люд, наемники, да батраки из крестьян, подавшиеся в город на заработок.

Берега медленно проплывали мимо, то нависая над мутной водою глинистым обрывом, усыпанным ласточкиными норами, то сгущаясь неприступным темным бором, выступающим могучими стволами к самой кромке, то светились редколесьем с зеленеющими проплешинами полян. Связанные из крепких сосновых бревен плоты напоминали плавучие острова, густо усеянные шатрами и натянутыми от дождя пологами, между которыми прогуливался, переговариваясь, скучающий без дела народ. Неудивительно, что о йоке, примостившемся под телегой у края плота, лекарь узнал этим же вечером, ужиная у костра, от золотодобытчика из Привольжского края. Словоохотливый рудокоп рассказал так же, что йок везет с собой какую-то девицу, по слухам, красоты невиданной, которая ночью так жутко кричит, что у честных людей волосы на загривках шевелятся.

– Видимо, проклятый душегуб припас ее на потом, чтобы девственное сердце выесть, коли голод замучит, – сверкая соловыми глазами, рассуждал он, размашисто жестикулируя увесистой, почти уж полой чаркой браги. – А, может, потому и воет она, что он ее ночью того… кушает понемногу.

– Врешь ты все, – грубо оборвал его рыжебородый наемник, молча хлебавший горячую похлебку, – он над этой девкой как лист осиновый трясется, сам видел. Раненая она, вся в бинтах, точно куколь.

– Ну ты, бравый, загнул, век не разогнешь, – недоверчиво ухмыльнулся рудокоп, наполняя деревянную кружку пенным напитком, – Где ж это видано, чтобы йоки кого-нибудь выхаживали. Это, знаешь ли, противно их существу, – и, вскинув указательный палец, процитировал древнюю хронику:

“Сия тварь непотребная, во гневе чрез Змея Творцом порожденная, на добро не сподобится, лишь несет разрушения тем телам, в коих души разрушены”, – после чего повернулся к Велидару и произнес наставительно:

– Ты, лекарь, за детками лучше следи, а то, не дай Бог, стервец оголодает, да захочет свеженинкой подкрепиться.

Велидар от этих слов стал белее снега, а Смеяна, вскрикнув, бросилась к пологу, под которым крепко спали малыши. Рыжебородый хмыкнул, хмуря кустистые брови:

– Не пужал бы ты людей зазря. Не веришь мне, так сам сходи, погляди.

Рудокоп пьяно захохотал над нелепостью подобного предложения, но больше про йока не заговаривал. Велидар задумчиво глядел на синий в сгущающихся сумерках берег, поглаживая аккуратно стриженную бороду. Конечно, вольжанин за все золото мира не пожелает подойти близко к духу, тем более разглядывать, что тот прячет в телеге. И виной тому не только боязнь нарушить “частную территорию” йока, но и другой, более древний и более глубокий страх. Велидару доводилось сталкиваться с “сынами смерти” несколько раз, и он навек запомнил тот липкий ужас, что, поднявшись из самых глубин сознания, обнял его своими ледяными скользкими щупальцами, словно огромный морской спрут, и не разжимал сдавливающих грудь тисков, покуда дух стоял рядом. Велидар не понимал, почему так происходило, но точно знал, что все люди испытывают нечто схожее в присутствии проклятых Змеем. Даже Ловчие, или Мстители, как они сами себя называли, гордо вскидывая буйные головы. Недаром в их Стаи вступали только самые отчаянные, умелые, проверенные в бою вояки, которым нечего было терять, кроме собственной жизни. Те, в ком жар ненависти не гас под напором страха, кто желал добыть славу и, само собой разумеется, богатство, ибо многие влиятельные особы горели желанием отомстить убийцам за гибель своих близких, и не прочь были заплатить золотом за голову ненавистного йока. Было еще одно обстоятельство, побуждавшее мстительных родственников тратить баснословные средства для снаряжения целой Стаи. Казалось, легче было бы нанять йока, чтобы тот сошелся в равном поединке со своим родичем. Легче, но невозможно, ибо самый главный закон Кодекса “сынов смерти” запрещал убийство себе подобного. Дух никогда, ни при каких условиях не поднимет меч на другого духа. Если же он нарушит данный закон, его ждет самая жестокая кара. Велидар понятия не имел, какое наказание можно придумать для существа, уже раз испытавшего смерть, не знающего боли и лишенного чувств. Но в том, что нарушителя будут долго и настойчиво преследовать, был точно уверен.

Так что Ловчим было чем заняться, так же, как и Нюхачам. Эта тоже была одна из тайн, окружавших расу йоков. По какой причине рождались люди, способные чувствовать запах духа лучше всякого пса? Чья кровь дала миру такую способность? Среди догадок самой распространенной была одна: Нюхачи ведут свой род от загадочных Детей Великого Змея. Загадочных, потому что ни одна летопись не сохранила точных упоминаний о них. А в легендах и народных сказаниях все было столь запутанно и противоречиво, что историки оставили бесплодные попытки разобраться, где правда, а где выдумка.

– Лекарь, ты не пужайся, – вдруг подал голос рыжебородый, – йок-то смирный, посмирнее своей девки будет. Он в самых верховьях к обозу пристал. Говорит, охрану обеспечивать будет, коли что. Бесплатно, лишь бы до Сурового свезли. Хозяин, что металлы с рудников в Толмань вез, согласился.

Еще бы! – мелькнуло в Велидаровой голове.

– Не съест он твоих малявок, – ободряюще похлопал по плечу наемник. – Не голодный, поди.

– Надеюсь, – слабо улыбнулся в ответ лекарь.

Утро выдалось пасмурное. Всю ночь землю кропила противная мелкая морось, наполняя осенней сыростью теплый воздух. Смеяна еще крепко спала, когда Велидар задком выбрался из-под нагретого одеяла и, ежась от холода, зашагал к краю плота справить малую нужду. Помочившись и оправив штаны, он обернулся и чуть не заорал во все горло, отскакивая назад. Велидар точно бы свалился в реку, если бы проворный йок вовремя не схватил его за руку. От этого прикосновения лекаря накрыло такой волной ужаса, что он возблагодарил Творца за его решение явить йока после, а не до облегчения. Иначе портки были бы мокрые со страху!

Йок оттащил трясущегося Велидара подальше от воды и, внимательно разглядывая его побледневшее лицо своими черными, как бездонные колодцы, глазами, спросил:

– Ты – лекарь?

Велидар, переборов желание кинуться в реку и уплыть куда подальше, кивнул.

– Пойдем, – коротко бросил йок и зашагал прочь. Велидар обреченно побрел за ним.

Телега, а точнее, крытая повозка, стояла именно там, куда указывал вчера рудокоп. Она была совсем небольшой и низенькой. Три-четыре мешка муки да пара клеток с курами – все, что туда могло поместиться. Ну и, пожалуй, еще лежащий человек. На юге в такие повозки впрягают ослов. Очень удобно и безопасно для узких горных тропок. Йок отдернул боковину полотнища, натянутого на две П-образных рамы, и взглядом указал вовнутрь.

– Мне нужно, чтобы она жила, – коротко бросил он, отступая на несколько шагов. Велидар, перегнувшись через бортик, склонился над девушкой.

Она была совсем молоденькая, лет шестнадцати, не более, к тому же, и правда, очень красивая, но какой-то нечеловеческой, звериной красоты. Словно древний дух, обретший людское обличье, что так и не смог окончательно избавиться от своей первоначальной природы. Таких, как она, очень сложно и, в какой-то мере, страшно любить, но можно подолгу, восхищенно и с наслаждением любоваться. Портили ее только нездоровый цвет лица и впалые щеки.

Велидар завороженно разглядывал тяжело дышавшую во сне девушку, как вдруг та вскинула длинные ресницы и уставилась на лекаря янтарем горящих в полумраке змеиных глаз. Несколько долгих мгновений она внимательно изучала склоненное над ней лицо, после чего произнесла не зло, но твердо:

– Пошел вон!

Велидар растерянно оглянулся на нелюдя, но тот лишь утвердительно кивнул, подбадривая.

– Позволь осмотреть тебя, – лекарь, откинув одеяло, взялся было разматывать бинт, стягивающий плечо.

– А-а-а, коллега! – прохрипела она, и в уголках губ вздулись кровянистые пузыри. Лекарь удивленно приподнял бровь. Она знает фавийские словеса?! – Зачем повязку теребишь? Я и так тебе все раны свои перечислю, – и вдруг рявкнула, выкатив безумные глаза:

– Руки убери, идиот! Иди, откуда пришел! И скажи этой сволочи смердящей, что лучше я сдохну, чем стану такой… такой… – она закашлялась, исходя пузырящейся кровью, и устало откинула голову, закрыв глаза.

Нелюдь невозмутимо слушал, глядя на проплывающий мимо берег. Велидар с опаской подошел к нему, поминутно оглядываясь на повозку, и остановился как можно дальше, неуверенно теребя завязки на поясе.

– Ну?

– Я… она, – заикаясь от тяжелого, гнетущего страха, проговорил лекарь, – я н-ничем н-не смогу ей п-помочь… она н-не хочет жить… когда человек так н-настроен, его н-невозможно излечить.

Дух метнул на Велидара такой испепеляющий взгляд, что ноги последнего подкосились, и он упал, будто кто в грудь толкнул. Йок навис над ним, перебирая длинные пряди черных волос тонкими пальцами, похожими на птичьи когти.

– Так убеди ее.

– К-как?

– Скажи ей… – он задумчиво смотрел куда-то вдаль и, спустя несколько долгих томительных мгновений, произнес, – cкажи ей, что если она будет дальше упорствовать и не позовет духа, я, – он в упор посмотрел на Велидара пустыми холодными глазами, – убью твоих детей и жену прямо здесь, перед ее упрямым носом. Скажи, что я не шучу. Иди.

Он поднял лекаря за шиворот и, встряхнув, толкнул его к повозке. Велидар неловко налетел на деревянный бортик, больно ушибив грудь, и застонал. От толчка тележка качнулась, и девушка открыла глаза, раздраженно воззрившись на бледное осунувшееся лицо напротив.

– Что тебе? Я же сказала, убира… – она оборвала фразу на полуслове. Велидар плакал, тихонько всхлипывая и утирая слезы рукавом.

– Детей пощадите… мальчиков моих, умоляю, – бормотал он. – Прошу, помилосердствуйте, сударыня, сделайте, что господин велит! Деток моих спасите от проклятого йока! Жену… я же с ней всего пять годков побыл!.. Мне-то зачем жить, коли их не станет…

Казалось бы, бледнеть уже больше и некуда, ан нет! Девушка позеленела, прикусив нижнюю губу, и отвернулась.

– Нелюдь проклятый! Знает, чем пронять…

Она блуждала взглядом по пологу, украшенному потеками и заплатами, и, казалась, забыла о застывшем в отчаянье лекаре. Велидар обреченно молчал, раздумывая над тем, что лучше будет сделать, коли йок совершит обещанное: утопиться с горя и стыда, или повеситься на ближайшей осине. Мысль об осине наполнила его трепыхавшееся в груди сердце таким блаженным спокойствием, что он растянул губы в туповато-счастливой улыбке.

Тем временем девушка остановила свой мутный взгляд где-то за Велидаровой спиной и, зло блеснув глазами, проговорила:

– Ты выиграл! Ну что, доволен?

Лекарь обернулся. Йок, стоявший позади, молча кивнул, и, переведя свой взгляд на Велидара, произнес с легкой усмешкой:

– Пошел вон!

***

Море!

Скольких поэтов вдохновила бескрайняя, изумрудно-синяя даль отраженного неба, вздыхающего прибоем. Сколько людей, посвятивших себя служению первородной стихии, с уверенностью утверждали, что в их жилах струится отнюдь не руда, как у жителей берега, а морская вода – истинная кровь Творца. Ибо Отец – небо, Мать – земля, а море – купель жизни обоих.

Сколь прекрасно шепчущее покрывало бездны, скрывающее под прозрачно-голубыми струями великую, неподвластную мощь Бога. И сколь ужасна разрушительная сила разъяренного моря. Ничто в мире не являет собою больше противоречий, чем лик самой могучей стихии.

Море…

Олга и раньше видела его, будучи в Надаре вместе с отцом. Видела грязные, закованные в склизкий гранит берега, натужно вылизываемые языками воды, тяжелой от мусора и водорослей. Видела почерневшие от влаги гнилые борта умерших кораблей, и ощущала режущую глаза вонь, висящую над причалом, как мошкариное марево над болотом. И где-то за неприступной стеною липкого воздуха мерцала голубая полоса, вливаясь на горизонте в безоблачное небо.

Впечатления детства пускают в память самые крепкие корни, и Олга до сего момента не любила моря, всегда наблюдая его с городских причалов. Может быть по этой причине она никогда не чувствовала его в своем сердце так тонко и пронзительно, как сейчас…

Волны прибоя упруго ласкали колени, не давая забыть о своем теле, а сознание плыло над темно-синею бездной вместе с выпущенным на свободу духом. Змея обогнула очередной островок, скользнула вдоль узкого перешейка, где в мокром песке увязла телега, и мужик зло бранил непутевого сына, сбившегося с сухой тропы. Поднявшись над чахлыми березами, каймою обрамляющими пологий каменистый берег, она почувствовала под собой холмистую долину с мерцающим блюдцем озера в центре и деревеньку, уютно расположившуюся под раскидистыми кронами густо-зеленеющей дубравы. Но полет продолжался, растягивая незримую струну между телом и духом, требовательно рвущимся вперед.

Сотни верст мерно вздыхающей синевы, искрящейся золотом в лучах заходящего солнца, раскинулись перед призрачным оком летящего Змея. Олга оцепенела на миг, захлебнувшись бескрайним простором открытого моря, и потянула духа обратно, в клетку бренного тела. Невидимая пружина, столь долго и тяжело растягиваемая, сжалась с невероятной быстротой, возвращая Змеиное сознание на единственный песчаный пляж крохотного островка, затерянного среди множества себе подобных. Открыв глаза, она провела рукою по растрепавшимся волосам, оправляя косу, и глубоко, до боли в подреберье, вдохнула солоноватый морской воздух. Прохладный к ночи ветер приятно холодил взмокшие от напряжения плечи и грудь, играя складками распоясанной шелковой рубахи. Ноги, больше трех часов терпевшие требовательные толчки прибоя, замерзли и дрожали от усталости. Олга умыла обветренное лицо прохладной водою и побрела к берегу, пристально оглядывая прибрежные утесы, пока не заметила одинокую фигуру, четко очерченную пылающим ореолом заката.

Так я и думала, явился!

Лис знал об излюбленном пляже своей Ученицы, где она бывала во время его краткосрочных отлучек, знал, где искать Змею по возвращении в убежище. Теперь он уезжал, точнее, уходил на ветхой лодочке ненадолго. Островки, разделенные узкими проливами, теснились близко друг к другу, и на каждом из них были не то чтобы рады, но готовы оплатить труд наемника-йока, дабы вернуть похищенную пиратами дочь, жену, либо остудить разбойничий пыл разгулявшихся соседей. Олга пользовалась возможностью и оттачивала свое мастерство владения духом, с каждым разом все более сливаясь со Змеем в единый живой организм. Застыв по колено в воде, словно изваяние, она блуждала над морем и сушей, растягивая тонкую нить сознания все сильнее. Но приближение Лиса она чувствовала, даже паря за десятки верст от тела.

Он всегда стоял на скале, молом входящей в бурлящие волны. Каменную грудь мощного утеса до безупречной гладкости вылизал прибой, а на вершине, вгрызаясь бугристыми корнями в бесплодную почву, одиноко возвышалось мертвое дерево, черными когтями веток цепляясь за небесный свод. Как только Лис понимал, что Змея заметила его присутствие, он тут же исчезал из виду. И стая чаек, непонятно почему встречавшая нелюдя молчаливым собором, с пронзительным криком снималась с утеса, белым облаком взмывая в небо.

Олга ненавидела чаек из-за этих пронзительных, вытягивающих душу криков. Это было, по меньшей мере, странно, но Змее, заслышав их плачущие голоса, хотелось реветь еще пронзительнее, истошно, в три ручья. Неописуемое чувство тоски и потери овладевало душою. Это было сродни кошмару, непреодолимому и болезненному. Олга, скрипя зубами, сдерживала слезы и силилась подавить непонятные чувства, злясь на себя и весь мир. Ибо плакать она давно зареклась, зная, как это выводит из себя Лиса.

К слову сказать, для Младшей вскрылась еще одна странность нелюдя. Путешествуя с Лисом около двух недель, Олга заметила, что чужие слезы его ничуть не трогают. Совершенно не трогают! Если поразмыслить, то такого безразличия к людям она от него никак не ожидала. Рыжий вел себя так, будто вокруг, кроме Змеи, никого не существовало. Так с чего бы это Лису так реагировать на ее слезливые истерики? Ответ был неизвестен, и Олге оставалось только задумчиво пожимать плечами.

Так я и думала, явился! Что ж ты в шторм не попал, зараза! Такой чудесный, замечательный шторм был вчера…

Олга закинула тускло поблескивающий меч на плечо, попутно заметив, что надо бы почистить оружие, и по узкой каменистой тропке медленно побрела к хижине в глубине острова, безбоязненно ступая огрубевшими пятками на острые сколы породы.

Сегодня Змея наконец-то достигла восточного мыса южной части Железного архипелага, ибо Лис увез выздоравливающую против своей воли Олгу на один из сотни островов Безграничных вод, названных так в связи с невозможностью провести морскую границу между такарами на юге и Великим Верийским Княжеством на севере. На суше рубежом служила река Гюрза и северное ответвление ее русла. На море же были иные законы, по которым населяющие острова веричи и такары мирно сосуществовали, торгуя между собою да с материком и – куда без этого – помаленьку пиратствуя как на своих, так и на чужих территориях.

Маленький, в полдня обхода, кусочек суши, где располагалась нынешняя Лисья нора, среди своих соседей был, наверное, самым диким и мертвым, так как каменистая, зашлакованная частыми извержениями почва не давала пищи для растений. Лишь небольшой островок свежей зелени, обрамляющий родничок рядом с хижиной, да поросшие низким кустарником берега горячих озер, ступенями спускающихся к основанию дремлющего вулкана – вот и вся здешняя растительность. Остальное – голый камень, загаженный птичьим пометом. Лучшее место для убежища и впрямь трудно сыскать. Горная хребтина, изгибаясь подковой, на западе ввинчивалась рогами в море, образуя удобную бухту, где причаливали лодки тех, кто приходил с соседних островов погреть застуженные кости в целебных, насыщенных серой водах гейзеров. Кто-то даже соорудил дощатую купальню на потребу пришлых людей.

Хижина, как, впрочем, и песчаный пляж, находилась на восточной стороне хребта, защищенная от любопытных глаз горным кряжем. Олга поднялась по крутой тропке, свернула направо и лоб в лоб столкнулась с хмурым Лисом. От неожиданности она чуть не выронила меч, отскакивая назад. Раньше Учитель не отличался особой нетерпеливостью и не бегал встречать уставшую Змею. Что там еще случилось? Олга боязливо поежилась, глядя в угрюмое лицо нелюдя, озабоченного, по-видимому, тяжкой думой. Он в свою очередь смерил ее долгим оценивающим взглядом, перебирая по привычке волосы у виска, и произнес:

– Пойдем, Змея.

Олга вздрогнула. Лис редко назвал ее по имени духа, и сейчас это прозвучало, мягко говоря, странно. Как-то не по-лисьи.

В хижине было тепло и уютно. За четыре месяца Олга успела обжить ветхий домишко. Горел очаг, разложенный в центре глинобитного пола, низкий столик у лежанки скрылся под стопкой рукописей и раскрытых книг, точильный камень так и остался не прибранным со вчерашнего дня, когда Олга вострила ножи, чистила рыбу.

– Сядь, – Лис кивнул на коврик у огня и сам уселся напротив, подобрав под себя ноги. Олга послушно исполнила приказание, недоумевая, с чего это Учитель так серьезен, и каждую секунду ожидая насмешки или ехидной ухмылки. Но нелюдь оставался невозмутим и сосредоточен. Она глядела на его лицо, освещенное рыжим отблеском пламени, и странное чувство узнавания шевелилось в ее душе. Как будто давным-давно она что-то знала. О нем ли, о другом ли, непонятно. Что-то очень ценное и значимое. И боль утраты, приглушенная, тоже некогда забытая, тонкой иглой кольнула сердце.

Миг, и наваждение испарилось, осталась только неясная тоска и чувство тревоги. Олга удивленно прислушалась к себе, продолжая глядеть на Лиса, в очередной раз задаваясь вопросом: Как в таком красивом теле может жить столько злобы и жестокости?

Нелюдь меж тем разматывал какой-то продолговатый сверток. Золотом блеснула узорчатая сталь, поймав отсвет пламени, и Учитель, сняв кованые ножны, обнажил великолепный меч с изумрудным навершием в серебряной паутине змеиных тел и рукоятью, обтянутой черной кожей. Крестовина была прямая с длинными двойными зубцами на концах. Клинок тускло поблескивал при свете пламени, а на его широком лезвии была мастерски выгравирована небывалой красоты змея с тонкими перепончатыми крыльями, разведенными в разные стороны. Черный Дракон. Разрушитель.

Олга сдержала стон, узнав работу отца. Но глаза выдали ее. Никогда им не стать мертвыми стекляшками, подобно лисьим! Нелюдь удивленно приподнял бровь, но промолчал. Он провел пальцем по выемке дола, дотронулся до рисунка и, легко перехватив тяжелый меч, протянул его Олге над пламенем очага. В памяти сразу возникло лицо человека со страшными – теперь понятно, по какой причине – глазами. Пустыми и мертвыми были те два янтарных ока, с вертикальными прорезями змеиных зрачков. И точно так же бережно протягивал он на ладонях свое оружие бледному и дрожащему от страха мастеру. И было некое странное сходство между красивым Лисьим лицом и жестокими, острыми чертами неизвестного заказчика. А Старший меж тем произнес:

– Я, твой Учитель, признаю тебя Младшей и даю тебе право носить взрослое оружие. Возьми его и будь бесстрастна.

Огонь метнулся вверх и, лизнув холодную сталь, узаконил сказанное. Змея приняла протянутое оружие, закрепив ритуал словом:

– Да будет так!

***

Сегодня на озерах было пусто. Отличный повод отдохнуть после долгих уроков под проливным холодным дождем, изредка перемежающимся снегом. Олга так и сказала Лису, выжимавшему под навесом разодранную после драки рубаху. Теперь он бился в полную силу, не давая Младшей ни малейшей поблажки. Так что Змея выглядела не намного лучше Учителя, но, в отличие от последнего, на ее лице иногда появлялась торжествующая улыбка. Быстро, ох, слишком быстро росли ее сила и умения! Скоро она станет равной Лису, и тогда… Убьет ли Змея Рыжего, как тот поступил со своим наставником, она еще не знала. А, если призадуматься, нерешенным оставался иной вопрос: сможет ли она вообще убить кого бы то ни было, даже такого последнего мерзавца, как этот дрянной йок.

По сей день Олга не могла без содрогания вспоминать подробности того жестокого боя со стаей Ловчих. Она до сих пор кожей ощущала багровое жирное марево горячей Силы, столь грязной, что даже мысль о ней заставляла Олгу до мяса счищать ладонь руки, которой она коснулась Лиса, объятого пульсирующим жаром. Змея прекрасно помнила неизмеримую мощь, что раздирала ее израненное тело, заставляя духа плакать от страха и боли, как беспомощное, избитое дитя. Чужая смерть, питающая йоков, для Змеи оказалась ядом. Она не хотела больше того ужаса, но прекрасно понимала, что, оставаясь рядом с Лисом, будет постоянно испытывать подобный кошмар. Сим извилистым путем разум вывел еще один повод поскорее отделаться от мерзкого йока.

Море бурлило, облачая пики прибрежных скал в серую пену. Ветер хлестал по каменному лицу утесов бичами холодных струй, вырванных из чрева тяжелых туч, чьи нескончаемые стада брели на запад, неся осеннюю непогоду с открытого моря на материк. Зрелище бушующей стихии, во всей красе раскрывшееся с вершины гряды, где пролегала тропинка к озерам, было поистине великолепно. Неприкрытая мощь природы завораживала воображение Олги, наполняя душу осознанием бренности и ничтожности людского рода. Вечность океана стояла против мимолетности жизни и ничтожности человека, обитающего младенцем в утробе мира и ведущего борьбу за власть над материнским лоном. Война с пуповиной! Глупость подобной ситуации вызвала улыбку на мокром лице Младшей, а подзатыльник вывел ее из задумчивости. Учитель не любил ждать.

Внутри “подковы” горного хребта ветер угомонился, растеряв всю злость на узких тропах перевала. Над горячими озерами стоял густой пар, и струи теплого тумана рваными клочьями катились по камням, подгоняемые озорным вихрем. Здесь было намного теплее, и Олга прибавила шагу, спеша окунуться в блаженное тепло.

Лис лежал на дощатом настиле купальни в одних латаных подштанниках, подперев голову правой рукой, и со злостью наблюдал, как раздевается Змея.

Она сидела на коленях, вполоборота к Учителю (правильно, никогда не выпускай опасность из виду!), и резным гребнем из моржовой кости (его подарок) расчесывала перекинутые через плечо густые волосы. Он видел ее всю, вплоть до последней чешуйки на гибком стане, окутанном туманной дымкой горячих испарений. Умелые пальцы с бурыми ноготками мелькали, собирая толстую косу. Она закрутила шишку на затылке, закрепив ее толстой спицей, и, легко вскочив на ноги, растворилась в молоке пара, поднимавшегося с озер.

Такого жгучего, доводящего до безумия желания Рыжий не испытывал ни разу. Он хотел ее всю, до последней капли, до последнего крика боли и наслаждения. Совсем недавно Лис был с женщиной, изливая накопившееся вожделение в безотказный сосуд, купленный за десяток медных монет. Но то желание, как, впрочем, и все другие, не имели ничего общего с этим удушающим жаром. Даже жажда крови не мучила его столь сильно. Рыжий приходил в ярость от одной мысли, что не может сдерживать себя. Разум его с каждым мгновением мутнел, погружаясь в глубины животной страсти.

Змея блаженно вздохнула, расслабляя закостеневшие от холода и постоянного напряжения мышцы. Вода обволакивала ее горячими струями, заставляя боль, накопленную за долгие дни уроков, выйти из тела. Несколько мгновений Олга терпела муку судорог, выкручивающих суставы, подавляя рвущийся из сжатой спазмами груди крик. Отдохновение, пришедшее на смену страданию, показалось измученной Ученице во многие разы прекраснее, как это обычно и случается. Люди больше ценят то, что получено ими через слезы и боль. Перед мысленным взором возникла лестница, труп девочки, зажатый в окровавленном кулачке край сорванного гобелена, мухи… Неужели для того, чтобы научиться по-настоящему ценить жизнь, нужно, подобно мне, умереть, попасть в лапы к безумному демону и стать самой таким же демоном? Она очень хотела жить, но, коли ей предначертано стать убийцей невинных детей, то лучший выход – все же смерть. Желательно нелюдя.

Олга вздрогнула, ощутив волну, толкнувшую ее в грудь. Всплеска не последовало, Лисьи навыки срабатывали безупречно в любых условиях. Змея напряглась, упершись ногами в неровное дно. Она почувствовала неладное еще в купальне, теперь же необъяснимый страх с силой стучал в висках, мешая ясно мыслить. Нелюдь вынырнул из тумана, пылающий, словно факел в ночи. Сила окутывала его тело плотным пульсирующим коконом жара, и, при взгляде на искаженное гримасой безумия лицо, Олгу на считанные мгновения затянуло в омут чужого вожделения. Она издала протяжный стон, сжав колени, и, откинув голову, подалась навстречу, повинуясь внезапно вспыхнувшему желанию. Помешательство длилось до тех пор, пока Лис не коснулся ее бедра, грубо привлекая к себе. Дурманящее разум чувство моментально сменилось злобой и отвращением.

– Что, в насильники решил податься? – криво усмехнувшись, произнесла Змея, отстраняя Рыжего. В ответ тот лишь зарычал:

– Ты! Ты моя! Моя!

Олга, почувствовав возбуждение нелюдя и осознав, что его временное безумие не игра и не очередная проверка, до предела напрягла руки, вмиг похолодевшие, несмотря на расслабляющее тепло источника. Некоторое время они боролись в воде. Сражение шло на равных, покуда Олга не додумалась всадить спицу, державшую прическу, в тело своего врага. Несколько мгновений, потраченных Лисом на извлечение спицы из плеча, хватило Змее, чтобы выскользнуть на берег. Убежать она так и не смогла. Озверевший нелюдь нагнал Олгу в купальне, повалил на пол и принялся нещадно лупить. Сначала она сопротивлялась, пытаясь вырваться из цепких Лисьих пальцев, но сейчас он был сильнее. Всегда он был сильнее. Так что она прекратила бессмысленные попытки, и, свернувшись клубком да прикрыв голову руками, ждала, пока Учитель изольет свой гнев.

Все закончилось внезапно. Тишина и напряженное ожидание сменили кипящую ярость. Олга замерла, не спеша открыться.

– Почему ты не сопротивляешься?

В его на диво спокойном голосе звучала не то тоска, не то укор и удивление.

– А смысл? Ты сильнее меня.

– Дура ты, – зло сплюнул Учитель, – смысл всегда есть! И даже если он не существует, поверь мне, стоит его выдумать.

Олга вжала голову в плечи. Он немного помолчал, прежде чем продолжить.

– Сопротивляться нужно до самого конца, даже если знаешь, что бой проигран, – задумчиво произнес Лис. – Мой Учитель всегда казался мне сильнее, но я дрался с ним до последнего, каждый раз до самого конца. Каждый урок – смерть. Моя смерть. Он ненавидел меня, но продолжал учить… Я почти не помню свою прошлую жизнь. Кое-что, урывками. Я специально повредил Печать. Хотел знать, за что Учитель так ненавидел меня. И, знаешь, он мне сам все сказал, оставшись без рук и ног лежать в луже собственной крови. Я приставил ему клинок к горлу, намереваясь начисто отсечь буйну голову. Хотя велико было желание оторвать голыми руками. А он так подленько усмехнулся и сдох самостоятельно. А перед этим плюнул-таки ядом. В общем, сказал мне: ты, говорит, мой сын, и мать твою я убил за то, что такого выродка явила свету… Наверное, он хотел разозлить меня, или просто такова была его суть – ненависть. Тогда его слова меня не тронули… как, в общем, и сейчас. Я знаю, что равнодушие в такой ситуации – это ошибка. Я знаю, что за такое нужно мстить. Проблема в том, что я хочу не только знать это, но и чувствовать. Чувствовать хоть что-то, кроме пустоты и одиночества.

Лис внезапно оборвал свою речь, видимо, пытаясь задавить нахлынувшую злость. Олга молчала, слушая удаляющиеся шаги Учителя. В ушах звенело холодное лисье “извини”, а по щекам катились злые слезы. Она презирала себя за неуместное, глупое чувство, за преступную слабость. Отчаяние, горькое и липкое, смешавшись с бурлящей яростью, жгло ее изнутри. Она ненавидела себя за то, что осмелилась пожалеть врага.

***

Неделю море не прекращало штормить. Небо изливало на землю бесконечные потоки ледяного дождя, будто некто проткнул серое чрево острым кинжалом сразу в нескольких местах. В короткие часы затишья трудно было определить, где кончается всклокоченная грязно-белая пучина, и начинаются свинцовые тучи. Лис безвылазно сидел на острове, не решаясь выходить в бушующее море на своей утлой лодочке, так что питались оба духа исключительно из своих запасов, да тем, что удавалось поймать в заливе.

Неделю Олга терпела постоянное присутствие нелюдя, в тихую ругая проклятую погоду, мерзкого йока и себя саму за то, что позволяет Рыжему вывести себя из душевного равновесия. Сказать, что Старший раздражал Змею – все равно, что смолчать. Он доводил ее до бешенства. Лис маялся от дикой скуки, запертый на маленьком клочке безродной земли, и маяту эту не могли удовлетворить даже жестокие уроки. Длинные осенние вечера превращались для Олги в вечность.

В маленькой хижине, схороненной среди скал от пронзительно воющего ветра, спрятаться от вечно раздраженного нелюдя не было никакой возможности. Одним из любимых развлечений Лиса было часами в упор глазеть на Олгу, неотрывно следя за каждым ее движением так, что последняя не могла сосредоточиться на деле, будь то чтение, письмо или рукоделие. Иногда он тешил себя иным способом. Брал собрание сочинений сильвонских менестрелей на языке гаутов и рассматривал цветные картинки, сопровождавшие непонятный для Олги текст. Покуда Ученица ломала голову, чем бы занять надоевшего Лиса, ответ нашелся сам собой.

***

Нелюдь сидел у очага и при неверном свете пламени, дрожащем на сквозняке, разглядывал миниатюру – белого, словно снег на горных вершинах, юношу-ангела, распростершего крыла над прекрасной девушкой – княжной, судя по златому зубчатому венцу. В далеких землях Сильвона таких звали королевами. У девушки вместо рук из прорезей рукавов, стянутых серебряными браслетами, выглядывали две источающие яд гадюки. Песня, скорее всего, имела печальный конец, ибо на картинке и прекрасная княжна, и белоснежный юноша умирали. Олга давно приметила, что именно это изображение больше всего привлекает внимание Лиса. Вот и сейчас он задержался на этой странице дольше, чем на прочих. Змея вздрогнула, когда Рыжий резко обернулся, протягивая ей книгу.

– Читай, – потребовал он. Выдержав несколько секунд напряженного молчания, Учитель вновь тряхнул книгой пред лицом слегка удивленной Олги и раздраженно добавил, решив, по-видимому, что глупая Ученица не поняла его.

– Ты же грамотная? Здесь те же… знаки, что и в других книгах. Такие же закорючки, которыми ты мараешь бумагу. Прочти мне это, – он требовательно ткнул пальцем в текст. Олга взяла в руки тяжелый фолиант, пряча язвительную улыбку.

– Я не могу прочесть “это”. “Это” написано на языке, которому меня не учили.

Лис удивленно переводил взгляд с Младшей на книгу и обратно.

– Не смей мне врать, – в его голосе появились злые нотки, глаза сузились, вот-вот сорвется.

– Зачем мне лгать? – Змея искренне радовалась поводу как следует поиздеваться над йоком. – Эти, с твоего позволения, “закорючки” люди называют буквами. И то, что гауты используют фавийский алфавит для написания слов, еще не значит, что их речь сходна с речью жителей древней Ромы.

Ясно было, что Лис ничего не понял из объяснения Олги, и это, к великому ликованию Младшей, его взбесило.

– Так… буквы ведь те же!

– И что с того?

– Ну, так читай! – рявкнул Лис. Змея зло хмыкнула, смерив глупца напротив презрительным взглядом, и принялась читать гаутские слова на фавийский манер. Нелюдь внимательно выслушал получившуюся тарабарщину до конца, и Олга, к своему огромному изумлению, заметила тень понимания на его лице. Она и раньше слышала от него слова иноземного происхождения, но как-то не задумывалась о том, что чернявый йок и вправду знает языки.

– Ну, и о чем сия песнь?

– О двух впечатлительных дураках, – угрюмо произнес Лис, забирая книгу. Несколько минут в хижине царило молчание, нарушаемое лишь треском огня в очаге да мрачным завыванием непогоды за дверью.

– Хочешь, я научу тебя читать?

– Хм, попробуй.

***

Море ярилось до начала студня¹⁹, хотя в этой местности один из самых холодных месяцев был, пожалуй, чересчур теплым для своего названия. Здесь его величали снегостоем, и весьма оправдано. Три недели штормов и бурь закончились внезапным затишьем, и из серой шали небес посыпались крупные хлопья чистого снега, что не сойдет до самой весны.

Ранним утром Змея вышла из хижины умыться да размять тело перед очередным уроком и несколько мгновений, ослепленная белизной зимнего покрова, просто жадно вдыхала искристый морозный воздух. Земля словно уснула, накрывшись тонкой накрахмаленной простыней, завершила забвеньем время грозных бурь и безумий шторма. Холодное прикосновение снега к голым ступням взбодрило сильнее ведра ледяной воды, и Олга, потянувшись до хруста в затекших суставах, побежала к берегу. Все вокруг было окутано нежнейшей пеленой, будто Творец обрядил свое создание в белый саван, и в великой скорби смолкла жизнь, звенящей тишиной встречая смерть. Даже чайки не осмеливались нарушить священное безмолвие своим надрывным стенанием. Море замерло, скованное у берега тонкой ледяной коркой. Это была прекрасная смерть, спокойная и внушающая уверенность в скором перерождении. И это был знак, предупреждение, только Змея не смогла понять его смысл, покуда не вернулась к убежищу.

Лис сидел на корточках у хижины и вычерчивал пальцем на снежном полотне слово “бой”. На его лице сквозь маску глухого безразличия проглядывала вполне человеческая усталость и тоска. Давно уже пора сбросить эту дурацкую личину! Олга подошла ближе и словно ударилась лбом о ледяную стену, наткнувшись на взгляд Учителя. Казалось бы, Младшая давно привыкла к этому бездушному взору, выдумав историю о жизни, спрятанной где-то на дне бездны, и заставив себя поверить в то, что для Лиса еще не все потеряно. Теперь же она видела перед собой мертвеца, ибо со дна бездны поднималась смерть, совсем иная, нежели та, которой так восхищалась Олга – страшная, черная ведьма, гниющая в проказе. Лис, казалось, сам обрекал себя на гибель, и, что страшнее, ему это было совершенно безразлично. Маска оказалась реальностью.

Учитель поднялся, оправляя штаны. Голос его, спокойный и безжизненный, не нарушил, а, казалось, дополнил густую тишину.

– Я передал тебе все знания и умения, что получил от своего наставника, – начал он давно заученную фразу, – а также те, что освоил самостоятельно. Да свершится бой равных! Да явится в свет Воин! Да будет доказано право твое на ритуал! Постись три дня и очисти себя от скверны людских пороков. Прими вызов и будь достойна.

Уже! Олга сжала в кулаки взмокшие ладони, склоняя голову в глубоком поклоне. Сил едва хватило на то, чтобы сдержать дрожь в голосе и твердо произнести:

– Да будет так.

***

Три дня вынужденного безделья у горячих озер утомили Змею больше, нежели двойное прохождение трассы. Выматывали мысли, копошившиеся в голове, будто клопы, такие же омерзительные и столь же неистребимые. Ни о чем другом, кроме предстоящего поединка, Ученица думать не могла. Мысль об убийстве приводила ее в ужас, и, как бы она ни старалась распалить тлеющий в груди уголек гнева, неверное пламя гасло в потоке страха и отвращения. Сначала она уповала на то, что Лис не позволит ей совершить месть, но при воспоминании о его взгляде во время последнего между ними разговора все надежды рассыпались в прах. Казалось, нелюдь сознательно ставил перед ней выбор: либо убийство, либо вечное рабство в оковах чужой – Лисьей – Печати. Ну почему, почему он просто не отпустит меня? Что я ему?! Неужели нет другого выхода? Их ведь тысячи тысяч, выбирай любой! Что мешает ему изменить существующие порядки? Нарушив закон многие разы, неужто нельзя преступить его еще один раз?! Возможно, Рыжий своим холодным разумом не в силах был создать иные варианты, особенно те, что рождаются в сердце под влиянием таких чувств, как сострадание и любовь, чего лишила нелюдя двойная Печать. А ведь он хочет быть человеком! Это мерзкое злобное животное хочет быть, как люди!

А, возможно, здесь какой-то иной, более глубокий замысел, проверка на стойкость… только вот, как Олга ни старалась, смысла этой игры уловить так и не смогла. Так, сидя в купальне, Младшая три дня размышляла о выборе, который ей предстояло сделать, медленно сходя с ума от неопределенности, и ненавидела проклятого йока все сильнее с каждым часом. Иногда, в минуты слабости, она видела выход в самоубийстве, но туман быстро рассеивался. Смерть от собственной руки Змее была не по силам, свою голову она вряд ли сподобилась бы отрезать, а видеть лиловые точки на своем теле ей, по-видимому, не дано природой.

Так Змея очищала свой разум от “скверны людской”, с каждой минутой все глубже погружаясь в оную. Под конец она старалась вообще не думать, но чем ближе был назначенный для поединка час, тем в большее смятение приходила несчастная Ученица. И единственным желанием была не краюха хлеба для голодающего третий день тела, а скорейшее завершение этих жутких терзаний, уже не важно, как, лишь бы все кончилось. Интересно, Лис так же мучился перед своим сражением?

На рассвете означенного дня Олга развернула сверток, приготовленный Лисом, и облачилась в ритуальные одежды. Длинные просторные штаны из тонкого, тщательно выбеленного льна удерживал на талии широкий пояс из черной змеиной кожи, богато изукрашенный жемчугом и черненым серебром, с серебряной же пряжкой. На лодыжках гачи стягивались шнурками для удобства во время боя. Опоясываясь, Змея заметила в серебряных прожилках ременных украшений бурые пятна давно засохшей крови. Менее заметные на черной коже подтеки были и на внутренней стороне пояса. Олга поморщилась, представив, сколько своей крови пролил Лис ради мести и ненависти, и тут же отогнала мысль о том, что ей, по сути, предстоит сделать то же самое.

Замотав косу в тугой шишак на затылке, она повязала на лоб ремешок той же черной кожи с единственным украшением – большой бусиной из горного хрусталя у левого виска.

Штаны, пояс да повязка составляли весь наряд, и немудрено, если учесть, что духами становились лишь мужчины. Олга задумчиво почесала кончик носа, соображая, чем бы прикрыть грудь. В конце концов, она укоротила рубаху, соорудив из обрезка плотную перетяжку, и оборвала рукава.

Накинув на плечи плащ, что служил ей покрывалом в течение трех дней, и сунув ноги в сапоги, она медленно пошла к оговоренному заранее месту поединка. Переодевания несколько отвлекли Олгу от мрачных мыслей, но теперь страх с каждым шагом все сильнее давил на грудь, стесняя дыхание.

Змея не желала идти, все в ее душе противилось предстоящему действу, но ноги сами несли ее к одинокому мертвому дереву на высокой скале над морем. Там, сидя на валуне, ее уже ждал Лис. Поднимаясь по широкой тропе, Олга видела лишь его спину, закутанную в черный, заснеженный по плечам плащ, но догадывалась, что нелюдь, словно сросшись с камнем, неподвижно глядит в тусклую серо-зеленую даль неба и моря, связанных воедино тонкими пушистыми нитями белых снежинок, неторопливо струящихся с небес при полном безветрии. В мягкой обволакивающей тишине он не услышал приближающихся шагов, ибо хорошо учил Младшую, но Олга знала, что Лис прекрасно чувствует ее приближение, и, тем не менее, он обернулся лишь тогда, когда Ученица в ожидании замерла за его спиной. Он окинул пришедшую невидящим взглядом стеклянных глаз и молча поднялся, движением руки приглашая Змею следовать за собой. Они обошли запорошенную нетронутым снегом круглую площадку по краю, отмеченному вбитыми в землю колышками с натянутой между ними черной лентой, и приблизились к искореженному ветрами древесному исполину. В стволе была глубокая естественная ниша продолговатой формы, где, связанные между собой залитой воском бечевкой, стояли два меча в ножнах и небольшой короб. Лис, присев на корточки, снял с короба крышку и извлек оттуда завернутую в тряпицу краюху хлеба и бутыль с кислым молоком. Разломив хлеб, он отдал половину Змее. Запив съеденное молоком, он протянул сосуд своей Ученице. Олга послушно и молча выполняла все указания. В голове от пережитого страха было совсем пусто, лишь иногда мелькали обрывки невнятных мыслей.

А ведь он тоже постился три дня, поди голодный как… как йок! … “С кем преломил хлеб, тот брат твой, не греши супротив него” … Как тихо, Творец Всемогущий, до чего же тихо! … Смотрите-ка, тоже в кои-то веки зачесал свои космы… ишь, хвост какой на затылке… И повязка та же, только бусина черная…

Олга уже не боялась, она смирилась со своей участью. Будь что будет. Судьба сама кинет монетку, и пускай все решит слепой случай, а Олга покорится, ибо ей уже все едино, что рай, что ад. Она жевала мякиш, бездумно колупая грязь в прожилках ребристой коры, покуда не почувствовала на себе полный раздражения взгляд Учителя, внимательно рассматривающего смурую Ученицу. Смотри-ка, очухался! Он, грубо сорвав со Змеи накидку, толкнул ее к краю площадки и сам последовал за ней, оставив на снегу позади свой плащ и скидывая на ходу сапоги. Оба меча он держал в одной руке, не разрывая восковой печати, которую закрепил еще при Олге три дня назад. На поясе, украшенном жемчугом и золотом, висели в ножнах два заветных кинжала-близнеца с ониксовыми рукоятями. Право на один из них, право на ритуал, Змее и предстояло доказать в поединке. Она скинула сапоги и ступила в круг.

Лиса оживляла только злость. Когда он был спокоен или задумчив, от него веяло могильным холодом, и Змея отчетливо ощущала этот скользкий неприятный душок, даже не прикасаясь к нелюдю. Именно на этом основании она и делала утешительные для себя выводы, что в Рыжем еще осталось нечто человеческое, пусть и самое худшее.

Итак, сейчас Лис был живее всех живых, ибо его буквально трясло от ярости. Причина была проста: Змея не желала драться.

Нет, она, конечно, делала все, что предписывал ритуал. Когда Учитель протянул ей меч, она взяла его правой рукой, и, стоя в центре круга, оба поединщика одновременно дернули оружие на себя, разрывая восковую печать. Она, повторяя за Старшим, отступила назад, поклонившись сопернику, обнажила клинок и встала в защитную стойку. Это было первой каплей, ибо Лис явно ожидал, что Олга проявит инициативу и нападет первой. Она не хотела открывать бой… и продолжать тоже. Это нелюдь понял после первых трех ударов, которые Змея мастерски отразила, так и не перейдя в атаку. Она безразлично наблюдала, как соперник начинает бледнеть от охватившей его ярости. Лис провел еще пару атак и, отступив к краю круга, замер, опустив меч и буравя Олгу испепеляющим взглядом. Непокорная Ученица последовала его примеру и застыла на месте, прикрыв глаза. Так было легче воспользоваться зрением духа.

Лиловых точек на теле нелюдя было достаточно много и они все время перемещались, то исчезая, то вновь появляясь. За исключением той, с правого боку. Это зависело от активности духа. Сейчас их три. О, Творец Всемогущий, а сердце-то как бьется! Нехорошо так волноваться. Бедного зверька своего напугал, вон, как кружит… Она снова посмотрела на Учителя. Тот вдруг сделался спокоен, что море у него за плечами, и улыбнулся так многообещающе, что Олгино безразличие как ветром сдуло. Придумал что-то, изверг! Она нахмурилась, силясь предугадать действия Рыжего. Он же, в свою очередь, сделал шаг к центру, поудобнее перехватил меч, и удары посыпались на Змею со всех сторон, только теперь нелюдь и не думал останавливаться.

Блок, поворот, прыжок вправо, скольжение клинка по клинку. Олга любила этот прием защиты, со стороны он казался ей очень красивым. Опять блок, уход вниз, поворот. Клинки с визгом скрестились, высекая сноп игольчатых искр. Лис на долю секунды оказался лицом к лицу со Змеею. Этого мгновения было достаточно, чтобы произнести:

– Дура, я же все про тебя знаю!

И что дальше? – отталкивая противника, подумала Олга. А дальше было много нехороших мыслей. Очень много! Она продолжала бой, хмурясь с каждым ударом все сильнее. Да, однажды она поддалась его чарам и наговорила лишнего. Лис действительно знал о ее прошлом почти все. На себя-то ей, конечно, было наплевать, но то, что из-за минутной слабости могут пострадать любимые и близкие люди, Олге было далеко не безразлично. А, зная о мстительной натуре нелюдя, она с легкостью представила, как нежелание сражаться в данный момент может в будущем отразиться на ее семье.

Если произнесенное Лисом означало именно это, то он действительно нашел отличный повод, чтобы заставить Змею драться. Духи снова скрестили мечи, только на этот раз удар держал Старший.

– Не смей впутывать моих родичей, проклятый йок!

– Тогда дерись.

Они вновь разошлись, готовясь к серии очередных атак. Рыжий ликовал, что было видно по его нахальной ухмылке. Ну, держись, гадина! – мысленно пригрозила ему Олга, чувствуя, как пустоту в груди заполняет уверенная злая Сила. И она начала свой танец.

Две облаченные в белые одеяния фигуры закружились на тесной площадке в невероятном ритме, подняв вокруг себя снежный вихрь. Черная лента круга будто замкнула внутри стихийный поток сил, сошедших на землю для решающего поединка. В тусклом свете скрытого за облаками солнца, поймав неяркий луч, молниями вспыхивали стальные клыки – лисий и змеиный – изредка окропляя яркими рубинами крови белый шлейф снежинок, подчиненных бешеному круговороту схватки.

Змея уже давно не чувствовала обжигающего голые ступни холода, нагие плечи не щипал утренний морозец. Тело горело ровным пламенем Силы, руки превратились в извивающихся аспидов, что так и норовили вонзиться в мягкую плоть, во рту появился странный горьковатый привкус выделявшегося яда. Такое уже случалось, и не раз. Олга могла часами танцевать со смертью, но и ее силы рано или поздно должны были иссякнуть, и, если учесть, что она три дня питалась лишь водою, то скорее рано, чем поздно. Наверняка пост проводился с единственной целью – ослабить противников, чтобы не затягивать поединок, ибо Олга уже ощущала немалый вес меча, зажатого в руке. Она начала уставать, как, впрочем, и Лис. Танец то и дело сбивался с ритма, духи расходились в стороны, примеряясь к следующему удару, старались экономить силу, рассчитывая каждый шаг. Шел третий час поединка. С моря подул легкий ветерок. Несколько чаек, нахохлившись, наблюдали за боем у края обрыва.

И вот счет пошел на минуты. Оружие стало тяжкой обузой для обессилевших рук. И, что страшно, Лис еще держался, когда Змея уже валилась с ног от усталости. Нелюдь был более вынослив. И, к тому же, догадлив, ибо заметил, что Младшая вымотана до предела, как бы она ни старалась этого сокрыть. Ох, и пакостная же ухмылка пробежала по его лицу! Нет, нет, нет, только не поражение, я не хочу снова проходить это испытание! И она, вложив в удар последние силы, изловчилась и оставила яркий след на правом плече, ровно в том месте, куда перекочевала его слабая точка. Лис отскочил, зажимая кровоточащую рану. Красивое лицо исказилось жуткой гримасой гнева. Несколько секунд он стоял недвижно, чем Змея и воспользовалась, попытавшись обезоружить противника и выиграть бой. Но попытка, к вящему ужасу Ученицы, закончилась полным провалом. Гнев придал нелюдю сил, и он, отразив слабенький удар, провел бешеную по натиску атаку, вывернув больную руку так, что меч выскочил из Олгиных ладоней, отлетев далеко в сторону. Младшая из полуприседа кувыркнулась в сторону, уходя от рубящего удара, стелясь по земле, увернулась от колющего удара сверху, и устремилась к лежащему на утоптанном снегу оружию. Лис оказался там первым, придавив лезвие пяткой у самой рукояти. Стоя на одном колене, Олга замерла, в ужасе косясь на сверкающий у левого уха Учительский клинок. Она ясно ощущала ледяное прикосновение его острия к шее. И когда нелюдь медленно начал вспарывать тонкую кожу, вычерчивая красный узор на дрожащем теле, страх, усилив до предела все чувства, заставил дикой болью вспыхнуть неглубокие порезы.

– Победа за мной, недостойная, – гнев, разочарование, издевка прозвучали в голосе Учителя.

То, что произошло дальше, Олга могла объяснить лишь секундным помрачением рассудка. Не было ничего, одна безумная ненависть, дикая боль и отчаяние. Она даже не видела лиловых точек, она их чувствовала всем телом, и тело, защищая пошатнувшийся разум и инстинктивно стремясь прекратить муки, само вонзилось в плоть врага. Лис отшатнулся, выпустив меч, торчащий из Змеиного предплечья между лопаткой и ключицей, и, с удивлением поглядев на две дыры в груди, сочащиеся багровой рудой, тут же согнулся в кровавом кашле. Еще мгновение он стоял, глядя на руку, измаранную красной слюною, потом как-то странно улыбнулся и повалился вбок бездыханный.

Змея отползла подальше, втягивая окровавленные когти, и вынула меч, на который сама напоролась, бросившись на Лиса. Рана жгла, не спеша закрываться, по лицу текли слезы. Олга остекленевшим взглядом наблюдала, как вокруг нелюдя расползается, превращая белый снег в красное месиво, большая лужа, будто под мертвым телом распускался огромный розовый бутон. Ей было очень больно видеть, как вьется вокруг Рыжего напуганный дух, как тянутся туманные лапки в тщетных попытках остановить кровотечение, вернуть свой разрушенный дом, своего хозяина к жизни. Она слышала жалобный плач, но не шевелилась, прикусив губу до крови, и ждала.

Лис умирал, или был уже мертв, но Олга не ощущала той радости и свободы, которой так жаждала. Она внезапно поняла, что осталась совсем одна, никому ненужная, всеми ненавидимая, демон, обреченный на вечные скитания. У нее не было дома, семья похоронила ее в давно сожженном монастыре, ей некуда было идти. И вся тяжесть предстоящего одиночества навалилась на плечи, придавив к земле и не давая вдохнуть глоток морозного воздуха. По сути, у нее никого не осталось, кроме Лиса – единственного, кто знал, как выжить в таком положении, кто на свой манер, но все же заботился о ней. Олгу вдруг осенила догадка: ведь он – изгой, чудовище среди людей, преступник среди йоков – он создал ее вопреки всем законам лишь от скуки да ради мести всем, кто отвернулся от него, обрекая на полное одиночество.

Сумасшедший отец, убивший мать?! Ха, вот тебе и за мать, и за меня! Что, теперь я йок? Печать! Какая Печать? Ха, йоки, вот вам занозу в зад, теперь выколупывайте, покуда шею не свернете! И чтоб больше никаких оракулов с их рукоприкладством! Что, люди, не нравлюсь вам? Буйный неподвластный йок? А вот эта девка вам еще меньше понравится!

Мститель и его живое оружие! Как патетично и как глупо! Отвратительно! Интересно, он сам понимал, что творил? Олга на четвереньках подползла к нелюдю и, усевшись на колени, перевернула его лицом вверх. Голова безвольно мотнулась, и мертвые остекленевшие глаза бессмысленно уставились в серое небо. Бусина у виска стала прозрачной, как утренняя роса. Взгляд черных глаз совсем не изменился, теперь на трупе он выглядел более уместно, нежели на живом нелюде. На посиневших губах застыла странная улыбка. Змея прищурилась, вглядываясь в спокойное и какое-то печально-возвышенное лицо Учителя. Как будто ты знал, что я поступлю именно так… И, кажется, доволен. Она отстегнула один кинжал от его пояса и, обнажив клинок, занесла его над Лисьим сердцем. Следовало забрать духа, иначе нельзя, будет хуже, только откуда Олга это знала, понять было невозможно. Знала, и все. Вот только дух не желал покидать обжитый дом, судя по тому, как сжалось черно-синее облачко, стремясь уйти подальше от серебряного жала.

Ей стоило ненавидеть своего мучителя, Олга имела на это полное право. Но… она не могла. Все выгорело, осталась лишь безмерная усталость и отвращение. Ни гнева, ни боли, лишь безразличие к миру и презрение к этому жалкому существу. Мысль о мести сейчас казалась Олге столь глупой, что она озадаченно вопрошала саму себя, как вообще могло прийти ей в голову мстить такому ничтожеству, окрысившемуся на всех и вся. Ей стало его жаль, как жалеют раздавленную букашку, отскребая ее с подошвы новых сапог.

Змея вложила кинжал обратно в ножны, покрепче завязав мирную тесьму. Нет, она не станет поступать подобно своему Учителю. Олга протянула руку, призывая духа. Облачко травянистого цвета окутало ладонь и выпустило усики-ручейки к уже переставшим кровоточить ранам на белой груди Лиса. После этого она положила обе руки на темное, чуть заметное пятно практически остывшего сердца и послала импульс, заставивший его снова биться. Но что-то пошло не так, такой мощной отдачи Олга никак не ожидала. Ладони прожгло почти до самой кости. Воздух наполнился запахом горелой плоти. Змея вскрикнула, отнимая руки и пряча их в снег. Глаза пылали, словно под веки насыпали раскаленных углей. Дух вообще был полностью ослеплен, и, забившись внутрь, обиженно шипел, вторя Олге, прикладывающей снег к глазам. Несколько мгновений стояла тишина, лишь чайки, наблюдавшие за происходящим, снялись с утеса и с испуганными воплями разлетелись в разные стороны. А потом начал кричать Лис.

Олга никогда не видела пыток, но, наверное, и там люди не издавали подобных звуков. Жуткие конвульсии сотрясали тело Рыжего, и, как только Змея отерла глаза, она смогла увидеть причину даже без помощи зрения духа. Печать справа от сердца прогорала ярким белым пламенем, постепенно разрушаясь, и захватывала часть тончайших узоров, оставляя на теле черные полосы, будто раскаленное добела железо прикладывали изнутри. Когда от Печати остались лишь мизинец и ладонь, взгляд Лиса прояснился, и пламя угасло. Исчезли и выжженные линии. Рыжий повернулся на бок и его начало неудержимо рвать сначала кровью, а после – желчью. Как только рвотные позывы прекратили выворачивать Лисье нутро наизнанку, нелюдь потерял сознание, рухнув лицом в содержимое собственного желудка.

Олга отерла снегом его измаранное лицо, завернула бесчувственного Лиса в плащ, пристегнула оба меча к поясу, и, перекинув легкое тело через плечо, зашагала к хижине.

Сегодня она получила право, которое никогда не собиралась использовать.

Часть вторая

Глава седьмая.

Тумак

Дорога плавно струилась, лентой изгибаясь меж холмов, обряженных разнотравьем в яркие цветастые рубашки. Теплый ветер нес пряный дух скошенной травы, согретой нежарким солнцем. Справа, сквозь просветы между взгорьями, открывался чудесный вид: золотое море зрелой пшеницы, колышущейся в такт дыхания ветра, и дальше, сливаясь на горизонте с прозрачно-голубым небом, искрилась вечерним золотом прекрасная Вольжа, бескрайняя и могучая река, великая праматерь здешних мест. С поля, заканчивая работу, потянулись усталые крестьяне. Впереди маячили скрипучие подводы, груженые просушенными суслонами²⁰, раздавались радостные голоса, ветер доносил обрывки песен. Стайки белотелых берез сбегали вдоль пологих склонов и собирались на вершинах в круг хоровода, с девчоночьим любопытством заглядываясь на проезжающих понизу людей.

По хорошо наезженной дороге телега шла ровно, мерно покачивая тяжелыми боками. Возница дремал, изредка поводя вожжами по спине медленно бредущей лошади. Олга бросала на него ленивые взгляды разомлевшей на солнце кошки, мимоходом думая о неосторожности глупого детины, позволившего себе расслабиться в присутствии вооруженных йоков. Змея, лениво потянувшись, ткнула пяткой в морду норовившего куснуть ее за ногу жеребца, привязанного за узду к тележной обрешетке, и подоткнула сена под спину. Нет, все-таки лежать на каменном жернове, прикрытом дерюгой, было крайне неудобно. Олга в очередной раз покосилась на мирно спящего Лиса, укутавшегося в свой изодранный плащ по самую макушку, и ее вновь потянуло проверить, не притворяется ли хитрый йок. Откинув полу длинного такарского халата, она плавно скользнула рукой меж бесчисленных складок полосатых шаровар и вытянула из-за голенища кинжал. Лис продолжал безмятежно сопеть, даже когда стальное жало зависло в смертельном замахе всего в полувершке²¹ от мерно вздымающегося бока. Змея замерла на пару мгновений, ожидая реакции. Жеребец, улучив момент, цапнул таки за ногу потерявшую бдительность жертву и вовремя отскочил от очередного тычка, нахально скаля белые зубы.

– У-у, козел безрогий, – Олга показала мерзкой животине кулак и плюнула, норовя попасть в наглую морду, – весь в хозяина, такая же чернявая скотина.

Лис заворочался, явив на свет свое заспанное лицо, одним хмурым взглядом оценил обстановку, перевернулся на другой бок и вновь засопел. Олга раздраженно наблюдала за движениями нелюдя, поигрывая кинжалом.

– Совсем страх потерял, – сквозь зубы процедила она, убирая оружие в ножны.

Раньше, до того памятного поединка, Лис, не умея по-настоящему погрузиться в глубокий здоровый сон, ограничивался чуткой полудремой. Любое движение, сулящее угрозу жизни, мгновенно выводило нелюдя из легкого забытья. Теперь же притупилось ли его хваленое чувство опасности, усталость ли, накопленная за три года учительства, давала о себе знать, но, так или иначе, спал он, как сурок в зимнюю пору, полностью доверяясь своей Ученице. Это более всего и злило Олгу. “Видимо, он решил, – рассуждала она в такие минуты, – что коль я его выходила-выкормила, не порубив на гуляш, то, выходит, можно расслабиться в моем присутствии”. Хотя, если подумать, уж коли грозила им какая-нибудь реальная опасность, то ни разу за два года скитания по степям Такарского царства и Приволжья Лис не проспал случая помахать мечом… или дать деру, в зависимости от ситуации. Возможно, он попросту не ощущал угрозы от Змеи, и, вероятно, был прав. Олга более не желала его смерти. Для себя она решила, что ей вообще глубоко плевать на Рыжего, хотя он не заслуживал даже такого милостивого отношения… да и вряд ли когда-нибудь заслужит с таким-то норовом. Характер Лиса, несмотря на все перемены, произошедшие с ним после очередного слома Печати, остался прежним. Олга начинала подозревать, что и до перерождения, будучи мальчишкой, он уже являл собою отъявленного хулигана и стервеца, каких мало. По этой причине каждодневные драки были неизбежностью, и день считался прожитым зря, если не представлялось случая намять чернявому мерзавцу бока. А постоянное зубоскальство и ругань так вообще стали неотъемлемой частью их сосуществования.

Размышления внезапно прервал громкий шепот за ее спиной, смешавшийся с густым теплым запахом молока.

– Ты поглядь, какая она, а!

– Угу, а порты-то, видел? Из таких, поди, сто тыщ юбок нашить можно!

Олга, слегка развернувшись, покосилась на место возницы, стараясь не спугнуть двух малявок, мальчишку и девчонку, чьи конопатые носы любопытно выглядывали из-за дальнего края жернова.

– Ты поглядь, а глазища-то, чисто змиючие! Так и зыркают!

– Угу, а головодец²² на ней какой, а! Весь в жемчуге. Сестре бы такой, она б в тыщу сто раз пригожей была! Емелька–кузнец к ней бы точно свататься побег!

Олга усмехнулась. Что взять с детей, путающих такарскую тюбетейку со славийским девичьим венцом.

– Да что ты на цацки ейные глядишь, – рассерженно загудел малец, – это же жмыриха!

О, что-то новенькое! Змея удивленно приподняла бровь, и, не скрывая своего интереса, принялась разглядывать малышей, такого прозвища ей слышать не доводилось.

– А ну цыц, мелочь! – беззлобно прикрикнул возница, сгребая малышей за шиворот и сажая рядом. – А не то пешим до самой хаты побежите.

Напоследок он все-таки оглянулся украдкой на Олгу, и та, к своему удивлению, почувствовала удовлетворение, заметив страх во взгляде парня. Дети же продолжали перешептываться, бесцеремонно тыча в сторону Змеи пальцами.

– Вися, ты – дундук! Все знают, что жмырих не бывает. Только жмыри, – говорила девочка, скрестив руки на груди для большей убедительности.

Вися обиженно засопел, злобно глянув на Олгу, будто это она была виновата в том, что родилась женщиной. “Ну, уж извини,” – будто говорило выражение ее лица, на которое, впрочем, наглый мальчишка не обратил особого внимания, еще и губы надул.

– Ну и что! Ты поглядь, какой у ей меч! Чисто жмыриховский! А ты где-нибудь видала бабу нормальную с мечом, а? Да и жутью от нее так и несет, ажно мурашки по коже бегают.

– Вися, ты не просто дундук, ты – трусливый дундук! – Девчонка бесстрашно задрала нос, вызывающе глядя на покрасневшего от подобного оскорбления мальчишку. – Она-то как раз и не жуткая совсем! Вон тот, что рядом спит – в сто тыщ раз жутче! И вообще, вам, мужикам, что ни баба, так сразу жмыриха!

После подобного заявления Олга уже не смогла сдерживаться и расхохоталась во все горло. Лис вновь зашевелился, выползая из-под плаща, и, состроив недовольную гримасу, обернулся к спорящим малышам, которые в свою очередь удивленно взирали на утирающую слезы Змею. Одного Лисьего взгляда было достаточно, чтобы дети с выпученными от страха глазами скрылись под дерюгой, не произнеся ни звука. Взрослые, что до последнего момента шли рядом с телегой, беззаботно болтая о погоде, урожае и предстоящей ярмарке, да с осторожным любопытством поглядывая на Олгу, при появлении заспанного нелюдя все, как один, смолкли. Кто-то, как подметила Змея, поудобнее перехватил вилы… так, на всякий случай. Лис же не обратил на них особого внимания, лишь оглядел окрестности, и, приметив первую мазанку, укрытую в тени старого тополя, шепнул Младшей.

– Жди меня в этой деревне, через три дня я вернусь за тобой.

Он, проворно перепрыгнув через обрешетку, будто и не спал секунду назад, вскочил в седло приплясывающего от нетерпения карего²³ жеребца. Куркат, так звали коня, вознамерился куснуть хозяина за колено, но тот огрел наглую морду вожжами, попутно наставляя Ученицу.

– И если заметишь кого из наших, делай ноги.

– Постой, а мне на что жить прикажешь, – крикнула Олга вслед удаляющемуся всаднику. Тот лишь неопределенно махнул рукою, даже не обернувшись, и скрылся за поворотом, оставив за собой лишь пыльное облако, медленно оседавшее на землю. Две последние золотые денежки, столь бережно схороненные Младшей на черный день, исчезли вместе со всадником. Как, впрочем, и сумка с письменными принадлежностями, по недогляду оставленная с легкой поклажей на спине черногривого беса. Олгу так и подмывало выпустить пару болтов вдогонку нелюдю, по крайней мере, селяне бы с радостью поддержали подобный жест, еще и подсобили бы. Судя по вздоху облегчения, прокатившемуся по толпе, йоков или, по-местному, жмырей, здесь не жаловали.

Смолытка оказалась достаточно большим и богатым поселением, что и немудрено, если учесть ее расположение недалеко от торгового тракта. Обнесенная крепким тыном со стороны степей для защиты от набегов такарских отрядов, с севера деревню огибала речушка – один из многочисленных притоков Вольжи.

Телега, на которой восседала Олга, чинно въехала в распахнутые настежь ворота, завершая длинную процессию. Широкая улица, мгновение назад окутанная, словно паутиной, мягкой, теплой тишиной летнего вечера, вмиг наполнилась окающим говором, смехом, гулким мычанием коров, настойчиво требующих дойки, окриками пастухов, разгоняющих непослушную скотину по дворам. Брехучие дворовые шавки заливались радостным лаем, отыгрываясь за целый день безделья. Детский смех серебряными колокольчиками разбавлял монотонный гул людских голосов.

Змея чувствовала себя неуместно, словно камень посреди бурлящего потока жизни, и слегка растерянно – люди не пугались ее, а лишь осторожничали из-за чужеземного наряда и, что ожидаемо, пристально приглядывались к пришлому человеку. Перед Лисом людской поток рассыпался ледяными брызгами неприязни. Змея, на людях сопровождавшая Старшего и привыкшая к трепещущей в страхе толпе, сейчас поспешила закрыть лицо шарфом, почему-то вспомнив слова Учителя о том, что убийцу не должны знать в лицо. Ее смущало и раздражало чужое любопытство.

На центральной площади – широком участке главной улицы – стояла добротная церковь, беленая домина со звонницей о пяти колоколах. Вход украшала весьма недурственная роспись, видимо, сработанная каким-то местным умельцем. Возница придержал лошадь, огибая колодец в центре площади, и вопросительно глянул на своего пассажира – когда тот, дескать, слезет. Олга мысленно скривилась от подобного неуважения, внешне, однако ж, досады не выказала, лишь сухо поинтересовалась, есть ли в селе постоялый двор. Гостиница, а заодно и кабак, была здесь же, в переулочке, рядом с площадью, только денег на комнату и ужин у Змеи не было, а поинтересоваться у возницы, не нужны ли кому в селе рабочие руки, она не успела, ибо тот, хлестанув вожжами по широкой лошадиной спине, поспешно укатил к речке. Все-таки боится, не хочет связываться. Олга подумала о том, что все же глупо стоять посреди улицы с двумя тюками и мечом за спиною, выставляя себя под перекрестный огонь любопытствующих взглядов селян. Поразмыслив, что хозяин кабака должен знать все сплетни и новости если не ради интереса, то хотя бы от скуки, она решилась заглянуть на постоялый двор.

Удача одарила Младшую своей теплой улыбкой в виде неугомонной и болтливой толстушки–хозяйки, радостно выпрыгнувшей навстречу гостье из-за стойки. Ее конопатое круглое лицо так и лучилось радушием, как, впрочем, и жадностью. Маленькие глазки в сплетении веселых морщинок обежали вновь прибывшую сверху донизу, оценивая предполагаемую выгоду. Хозяйка, видимо, сделала для себя какой-то вывод, остановившись взглядом на расшитой жемчугом тюбетейке. Олга кисло улыбнулась, заметив алчный блеск в теткиных глазах, и, следуя пригласительному жесту, уселась на широкую скамью поближе к выходу.

В гостинице было пусто и душно, лишь в темном углу дремал, завернувшись в серую хламиду, седовласый мужчина. Запах тушеной капусты наполнял столовую комнату, витая под низким и закопченным потолком, и оседал липким потом на лице и руках. Жирные деревенские мухи с глухим жужжанием разрезали густой воздух и садились на скобленые столы в тщетных попытках отыскать что-либо съедобное. Слава Творцу, хоть чисто, пусть и воняет! Олга, запустив руку в широкий карман халата, бросила на стол пару гнутых медяков и заказала холодного пива. Хозяйка принесла кружку пенной ячневой браги, оказавшейся на удивление вкусной. Чтобы как-то завязать разговор Олга вполне заслуженно похвалила питье, на что словоохотливая тетка начала причитать о том, как ячмень в этом году уродился на славу, а озимая пшеница вымерзла на корню из-за сильных ветров, согнавших с пашен снег, так что вряд ли мужики повезут много зерна на ярмарку. А ведь так надеялись на выручку! Еще и барин дуркует, оброк повысил. А где ж крестьянам деньгу золотую взять, чтобы барскую жадность утолить? Вот и ушло половина мужиков батрачить кто куда. В поле теперь одни бабы спины гнут.

Олга, прихлебывая холодную брагу, рассеянно слушала теткин трескучий голос, наблюдая за ползающей по столу жирной мухой. В животе предательски урчало. Змея была зверски голодна.

– Раньше хоть мельница подспорьем была в хозяйстве, – продолжала тараторить хозяйка. – Ведь из соседних деревень что на помол, то сюда везут. Так нет же, беда никогда не приходит одна. Жернов раскололся ни с того ни с сего, а у нас здесь камень хороший трудно сыскать. Так пока нашли, пока обтесали, неделя пролетела, это в самую-то страду. Там теперь работы век не переделать. Прохор, мельник наш, волком воет от убытков таких. А я ведь с самого начала говорила, советовала: “Не связывайся ты, Прохор, с духами злыми!” Никак водяной озлился на мельника. Видимо, почуял, проклятый, что раз тот жмырей гонять взялся, так, значит, всякое уважение к силам Творца потерял. Ведь они, водяные, тоже Богом созданы, чтобы людей струнить. Как и эти жмыри.

Олга, слушавшая несмолкаемый монолог хозяйки о злоключениях мельника, чуть не подавилась брагой при упоминании о сынах смерти.

– Как это, жмырей гонять? – переспросила она, но неугомонная тетка уже бежала навстречу вновь прибывшим посетителям. Из троих вошедших больше всех выделялся бородатый громила, рыжая шевелюра которого, подсвеченная багрянцем закатного солнца, искрилась, подобно огню в плавильной печи.

– Эх, Марфа, – рыжий хлопнул по столу серебряной монетой, – неси свою самую крепкую брагу. Поставили мельницу. Завтра труд начинаем! Ох, и веселая выйдет неделька!

Мельник, догадалась Олга, наблюдая за суетой хозяйки. Из кухни вышел, смачно зевая во все свои тридцать зубов, тощий, что жердь, и такой же длинный парень и принялся зажигать масляные светильники под потолком. Марфа крикнула ему, чтобы поторопился подать гостям угощение, а сама вновь подсела на скамью напротив Змеи, видимо, своей услужливостью надеясь выпотрошить Олгины карманы с наибольшей выгодой.

– Ась?! Жмырей гонять? Ну, как-как. Тут иначе и не понять. Ты, я вижу, пришлая и, видать, издалека. Тут по всей округе весть разнеслась о нашем несчастье, – лицо тетки сделалось столь оживленным и радостным, будто она собиралась рассказать о свадьбе собственного сына, а не о горе, постигшем селение. – Неделю назад нагрянули к нам в село два жмыря. Страшные до зубовной дроби! Я их тогда впервой увидала, жуть как перепугалась! Особенно когда один ко мне сюда так вломился, по-свойски, будто ему здесь все принадлежит, а я, значит, клоп, и так глянул на меня, на гостей моих, что все разом и умолкли.

“Ну, с точки зрения йоков, ты даже меньше, чем клоп”, – мелькнуло в Олгиной голове, а хозяйка, перегнувшись через стол, тем временем продолжила доверительным тоном:

– Так вот, спросил он старосту. Тот, мир его праху, белый, что мел, вышел, значит, за жмырем, ну и стал с ним беседу какую-то вести. Говорили они тихо, но, насколько я поняла, спрашивал жмырь о ком-то из своих. Очень сердитый был… тот, что говорил. Второй, помоложе, молчал все время, как рыба. И немудрено, что он на рыбу и был похож, такой же пучеглазый, будто в детстве его кто-то сильно испугал. Так вот, поговорили они, и староста увел их к себе на ночлег. Накормил их, напоил и в сарае устроил. А старшой, значит, скинул с себя все оружие и ушел куда-то за мельницу, меньшого за сторожа оставил. Так ведь жмыри, они на то и духи нечистые, проклятые, чтобы всякие мерзости творить. Дочь Митрофанова, – хозяйка неопределенно кивнула на сидящих за соседним столом, – девка на выданье, запропала тем же вечером. Обыскали все село. Собрались здесь и порешили, что жмырь ее и упер. А кому ж еще, как не этому паскуднику, любителю девичьи сердца пожирать в угоду своему зверю. Видимо плохо их староста потчевал, раз они оголодали к вечеру.

Олга ухмыльнулась.

– Так вот, выпили наши мужички для храбрости по чарке, и порешили жмырей наказать. Вооружились, кто чем мог, и пошли нечистых рубить. Ну и Прохор, значит, вперед всех. Только вот жмыри проворные оказались, да злые. Вмиг всех наших разметали по двору, как кутят малых, но, видимо, не понравилась им побудка среди ночи, – тетка нервно хохотнула в пухлый кулачок, оглядываясь на соседний стол, – так они дом старосты подожгли и самого его зарубили, да и утекли куда-то за мельницу. Наутро там как раз и жернов трещину дал. А старостиха после этого двинулась умом. Пол избы выгорело вместе с курятником, сараи все почти погорели. Сына старшего огнем изувечило, на головешку стал похож. Дочь, красавица на выданье, лицо опалила, брата из пламени вытаскивала, теперь на нее и взглянуть страшно. А с младших ребятишек толку мало, сопливые совсем. Вот и осталась баба одна-одинешенька, на бобах да горохе. У нас в селе теперь жмырей еще пуще боятся.

“И ненавидят”, – мысленно добавила Змея, задумчиво глядя на мельника и почесывая кончик носа.

– Отужинать желаете, – сладким голоском пропела хозяйка.

– Что? Ах, да, конечно! – скидывая задумчивое оцепенение, проговорила Олга, глядя на уже изрядно подвыпившую компанию, устроившую соревнования в силе и азартно стучащую по столешнице кулаками.

Люди продолжали прибывать, наполняя тесную залу веселым гомоном, пьяными криками и, что неизбежно, запахом пота и винного перегара. Несколько купцов прошествовали мимо стойки и, заказав комнаты, сели поближе к лестнице отужинать, сохраняя озабоченный вид занятых и обеспеченных людей.

Олга жевала принесенную капусту, вылавливая в тушеном месиве сиротливые кусочки мяса, и думала об услышанном. Все-таки в этой истории было что-то не так… то есть все было иначе.

Змея рисовала в своем воображении картину теткиной истории, стараясь не упустить детали и заполнить пробелы. Ну, начать хотя бы с этой девки, Митрофановой дочки. Явно сбежала куда-нибудь за околицу с парнем своим, и все дела. Наверняка утром она объявилась дома, где и получила хорошую порку от болеющего с похмелья отца. Только об этом никто и не вспомнил. Им, испуганным да спьяну, нужен был лишь повод, чтобы выплеснуть свой страх через гнев. Несомненно то, что в тот вечер у каждого в голове занозой сидела одна лишь мысль, что йоки пришли именно по его душу. А то, что смерть от мечей духов сродни неизбежности, знает каждый ребенок. Наверняка, когда толпа шла к дому старосты, размахивая топорами и факелами, никто не помнил, почему, но каждый знал, зачем они идут темной ночью по притихшему селу. И когда им навстречу выскочил хозяин босиком и в одной рубахе, пытаясь вразумить пышущую яростью толпу, а за его спиной выросли две темные фигуры с клинками наголо, люди не заметили вставшего на их пути человека и ринулись на йоков, подмяв топорами и вилами несчастного мужика. Естественно, сыны смерти без особых усилий раскидали пьяных крестьян и удалились, не оборачиваясь. Они никогда не трогают людей без надобности, не дураки ведь… по крайней мере, так учил Лис, и в этом ему стоило доверять.

А пожар? Легко! Одна случайно сорванная ветром с факела искра, и солома, навоз… да что угодно вспыхнет! И пламя в мгновение ока охватило дерево, высушенное щедрым летним солнцем. Или завистники… Неважно!

Опомнившись, народ принялся тушить пожар, а, протрезвев, забыли, кто, почему и зачем. А те, кто вспомнил, устыдились и испугались, решив свалить всю вину на йоков.

Мда, вот так и рождаются легенды, наподобие Белгородской хроники. Змея, доев капусту, принялась за перловую кашу со шкварками. Но самым интересным в этой истории были именно жмыри. Они явно кого-то искали, и, судя по их нервозности, Лиса и Змею. И если ищейки притаились где-то на северной дороге, долгожданная встреча обеспечена. Если они уже не поймали Рыжего за хвост! Но Олгу не покидало странное чувство, навязчивое и неприятное, как жужжащий над ухом комар, будто она что-то упускает, некую важную деталь, лежащую прямо на поверхности, и, как водится в таких случаях, трудноуловимую. Мельница! Зачем они пошли к ней? Там же нет дороги! И на кой ляд туда бегал Старший? Олга нутром чувствовала, там что-то есть, хотя все наводящие вопросы были бессвязны и, по сути, притянуты за уши. Кто, в конце концов, сможет доказать, что Учитель пошел именно на мельницу? И откуда ей знать, есть ли там дорога? Так или иначе, Младшая попадет туда, тем более что ей необходимо место для ночлега на эти три дня. Олга поднялась, оставив на столе плошку с недоеденной кашей.

Веселье за столом мельника было в полном разгаре. Мужики гремели медяками, делая ставки, ухали и улюлюкали, подбадривая борцов. Соревнующиеся – красные, как вареные раки, с вздутыми венами на толстых бычьих шеях – с пыхтением пытались положить опертую на локоть руку противника на столешницу, забрызганную пивом. Змея подождала, пока чернявый парень продует мельнику очередную игру и после слов щуплого зазывалы, приглашавшего молодцов помериться силой, уселась на скамью, бесцеремонно оттолкнув уже изрядно выпившего лысого детину.

– Я буду играть! – негромко, но с вызовом произнесла она.

Мужики уставились на зарвавшуюся девку, сопровождая недоуменные взгляды не менее недоуменным молчанием, и тут же разом зашлись диким хохотом. Даже купцы, с интересом следившие за ходом народного развлечения из своего угла, улыбнулись в холеные пышные усы.

– Дивчине никак брага в голову ударила, а! – утирая слезы, пророкотал мельник. – Тебе, красавица, только с козами да курами тягаться, а не с нами.

Змею подобное замечание внезапно вывело из себя. Слышать такое от Лиса – еще куда ни шло, но от какого-то пьяного мужлана – это слишком. Она вскочила и, перегнувшись через стол, ткнула указательным пальцем в нос мельника, с яростью глядя в его мутные от браги глаза.

– Что, боишься проиграть мне… рыжий?

Громовой раскат хохота вновь прокатился под низким потолком, сотрясая стены, не смеялся лишь оторопевший Прохор, заглянувший в расширенные от гнева по-змеиному продолговатые зенки, окруженные янтарным кругом радужки. Списав сие страшное видение на слишком обильное возлияние, мельник на миг зажмурил глаза, силясь избавиться от жуткой рожи, больше похожей на маску, чем на человеческое лицо. Миг, и наваждение пропало. Олга злобно зыркнула на зазывалу, тычущего в нее грязным пальцем с обкусанным ногтем, и сдернула с головы тюбетейку.

– Моя ставка!

Мельник недоверчиво потер пальцем крупные жемчужины.

– Настоящие?

– Конечно, – девушка обиженно передернула плечами. – Самый настоящий, морской! Мой Учи… – она осеклась. – Я два золотых за нее отдала. Так ты будешь играть?

– Ну, давай, – ухмыльнулся мельник, – только попрощайся со своей шапкой.

На последней фразе он обвел победным взглядом одобрительно загудевшую толпу.

– Отлично, – Олга поудобнее устроилась на лавке напротив, – если выиграешь ты, получишь жемчуг. Если моя возьмет… – по толпе волной прокатились смешки, – так вот, если победа будет за мной, ты заплатишь этой доброй женщине, – она кивнула в сторону хозяйки, – за мой ужин и исполнишь одну мою просьбу. По рукам?

Кое-где послышались смешки и нескромные замечания насчет просьбы молодой девушки к здоровому мужику. Люди взволнованно перешептывались и тянули шеи, чтобы лучше рассмотреть происходящее.

Змея, засучив широкий рукав халата, поудобнее уперлась локтем и перехватила ручищу-лопату Прохора, при этом ее узкая ладонь утонула в огромном кулаке мельника, а стены сотрясла очередная волна смеха.

Никто и не думал, что щуплая тонкокостная девка, ростом на две головы меньше своего противника, с такой легкостью и небрежностью победит его в состязании силы. Мельник действительно выглядел забавно, удивленно и недоверчиво разглядывая внезапно предавший хозяина кулак, так что хохот в честь грандиозного провала, заполнивший залу, казалось, до краев, можно было считать весьма обоснованным, но вот только ответная злоба, разгоравшаяся в оскорбленной душе Прохора, для Олги была крайне невыгодна. Она вскочила на лавку и оглядела толпу гневным взглядом.

– Что ржете! Кто-то желает оспорить мою победу? Садитесь, господа хорошие! Только, предупреждаю, на этот раз руки буду ломать!

Толпа озадаченно приутихла, но спустя несколько мгновений очередная волна хохота сотрясла стены кабака.

– Девчушка-то с норовом, а!

– Это ж надо так напиться, что собственные руки не слушаются!

– Да, нет, его и жбан браги не возьмет. Он же нарочно поддался. Так Прохор?

– Конечно нарочно! Да на нее дунешь, переломится.

Мельник неуверенно заулыбался, Змея мрачно молчала, отставив уязвленное самолюбие в сторону.

Народ расселся по лавкам, продолжая пить за здравие мельника, батюшки царя, Творца Всемогущего и прочих выдающихся личностей.

Олга уминала за обе щеки жареного цыпленка, раздумывая над тем, откуда взялось и отчего точит нарастающее беспокойство.

– Эй, Слепко, сыграй нам, чтоб душа вздрогнула!

– Хорошо.

В зале после первых же дрожащих звуков гуслей стало тихо, как в церкви во время службы. Олга, вынырнув из омута невеселых раздумий, взглядом отыскала музыканта и с удивлением распознала в нем того самого старика, что дремал в углу в момент ее прихода. Но был то вовсе не старик, а совсем молодой мужчина с худым изможденным лицом, окруженным копной пушистых, почти белых волос, что, подсвеченные мутным светом ламп, создавали впечатление нимба. Глаза скрывала глухая повязка, в центре которой располагалась грубая вышивка в виде глаза. Мужчина был слеп.

Он пару раз провел пальцами по тонким струнам, подкрутил колки, и запел тихим, невыразимо красивым голосом печальный стих.

Эта была древняя легенда о прекрасной Сильвонской королевне, дочери Дракона, и небесном юноше с белоснежными крылами. Она повествовала о том, как девушка нашла на берегу моря чайку, разбившуюся об острые скалы. Она выходила птицу, что обернулась юношей. Молодые полюбили друг друга, но злой колдун, прознав о том, что его чары разрушены, разъярился пуще вьюги, но поделать ничего не смог, ибо королевна, обладая магическим даром, была хорошо защищена от его нападок. И тогда злодей нашел слабое место прекрасной девушки – ее любовь к отцу, Великому Дракону, хитростью заманил его в ловушку и убил, после чего безутешная дочь от горя и ненависти, переполнявшей ее, превратилась в огромное змееподобное чудовище и своим зловонным дыханием уничтожила все на много верст вокруг. И тогда белокрылый юноша своей песней стал взывать к любимой, чтобы явилась она из “заточения во гневе”, “разъяв оковы ярости”, и вернулась к нему. Его прекрасная жена, “услышав песню отчаянья”, “сбросила с себя ненависть” и упала в его объятия. Но колдовство подобной силы иссушило источник ее магии до дна, а скорбь разбила сердце, и королевна умерла на руках у своего возлюбленного мужа. Тот же не пережил ее более, чем на час и умер от горя.

Олга слушала песню, подперев щеку кулаком, а перед глазами стояла лишь одна картина – миниатюра, изображающая умирающего ангела, обнимающего девушку со змеями вместо рук, и Лис, внимательно слушающий чтение своей Ученицы. Даже ритм песни и размер строф совпадал с некогда прочитанным Олгой, что давало ей полное право восхититься уменьем переводчика. Гусляр последний раз провел тонкими пальцами по дрожащим струнам, заканчивая песнь словами на языке оригинала:

– Werden Geruhmt, Die Liebe Sie!

– Славься, любовь! – задумчиво произнесла Змея, вторя печальному голосу беловолосого певца. Она хорошо помнила последнюю строчку сказания, написанную на фавийском. Рука замерла над сутугой²⁴, так и не закончив мелодию. Слепец повернулся в ее сторону и улыбнулся. Странная у него вышла улыбка, грустная и безумная одновременно. Блажной он, что ли? Олга покачала головой и под гул рукоплесканий, подсела к Прохору договариваться насчет ночлега. По сути, приют да кормежка и были тем желанием, исполнение которого она честно выиграла в придачу к бесплатному ужину. Довольная результатом, она вышла из гостиницы и, задержавшись на пороге, оглянулась на певца, который все так же странно улыбался в пустоту.

Три дня пролетели незаметно. На мельнице закипела работа, и Олга не сидела без дела, помогая хозяйке: кашеварила, прибирала в доме, следила за домашней живностью. Почему-то ее совершенно не удивило и даже нисколько не расстроило, что Лис не вернулся в назначенный срок. Не явился он и на четвертый день. Змея лишь равнодушно пожала плечами, в очередной раз выходя из церкви после вечерней службы. Работа ее совсем не тяготила. Сил и выдержки Змее было не занимать, поэтому каждый вечер она, искупавшись в речке, надевала старенький сарафан – подарок жены Прохора, повязывала голову платком и шла в церковь послушать красивые слова в честь Творца и Сына Его и Святого Духа и тихое пение тонкоголосых служек на клиросе. Это умиротворяло и возвращало Олгу к тем далеким временам, когда, будучи послушницей в монастыре, она пела, вторя своим одноклассникам в белых стихарях, гимны Творцу. И мир казался ей тогда светлым и добрым, и всегда была возможность вернуться к отцу и обнять мать. Теперь воспоминания о доме не причиняли Олгиному сердцу боли, лишь навевали легкую грусть.

Однако ж, да не упрекнет Творец, была в этих посещениях и практическая сторона. После службы всегда можно было присесть на скамеечку и услышать самые свежие сплетни и новости. Олгу люди, что странно, не чурались, сразу приняли пришлую девку, будто та всю жизнь жила в соседней деревне, и вот явилась в услужение к Прохору, который приходился ей не то троюродным дядей по женской линии, не то кумом ее безвременно почившего отца. Каким образом родилась подобная байка, для Олги осталось загадкой, ответа на которую она, впрочем, не спешила доискиваться, решив не мутить воду, чтоб не спугнуть удачу. Приняв это отношение как должное, она стала одной из них, и страх исчез сам собой. Вот и сегодня, спустя пять дней после появления Змеи в селе, бабы, рассевшись на скамьях, помахивали ветками, отпугивая комаров, и перемывали односельчанам косточки, даже не обратив на нее внимания.

– Ох, бабоньки, голубушки! За что же Бог нас так наказывает! Ну, никак не оставят нас в покое эти проклятущие жмыри! Не далече, как сегодня утром погнала Маруська, Митяева дочка, гусей на водопой, к запруде. И вдруг вышел ей навстречу волк – не волк, человек – не человек, что-то между… в общем, жмырь натуральный, и спрашивает ее, где тут двор постоялый. Она, знамо дело, испужалась, мелкая еще совсем, ткнула ручкой да пролепетала, что рядом с церквой нашей, на площади, значит, а сама стоит, словно в землю корни пустила. Жмырь глянул на крест, – я знаю, его с запруды видно, – и исчез. Маруська говорит, он волком обернулся и в кусты убег.

– Врет, поди! Разве жмыри оборачиваются в зверей-то?

– А, черт их разберет, нечистиков проклятых.

– Может, то оборотень был?

– Чур меня, бабоньки, чур! – выпучив глаза, крестилась рассказчица.

– Дуры вы, бабы, – сплюнул дедок, вставая со скамьи, – не тех чураетесь. По-моему, так жмыри страшнее. Они-то точно существуют!

Дельно говоришь, дед, в самую точку! Олга обогнула колодец в центре площади и направилась к мельнице.

Каждый раз, проходя мимо дома погорельцев, она невольно замедляла шаг, заглядывая через плетень. Голодное пламя отъело приличный кусок у некогда богатого хозяйства старосты. Тучные буренки сиротливо жались под наспех сооруженным навесом, пара кур, видимо, совсем недавно купленных, бродила по грязному двору, драный петух с опаленным хвостом ковырялся в навозе, выискивая семена. Огромная псина лениво наблюдала за выводком поросят, копошащихся вокруг матки, лежащей в огромной грязевой луже, видимо в том, что осталось от стойла. Интересно, они свиней в доме держат? Вся правая часть дома напоминала недогоревшую головешку. Крыша в том месте совсем провалилась, своим неприглядным видом в очередной раз наводя Олгу на мысль, что кто-то бросил на соломенную кровлю факел.

Во дворе было тихо. Ребятишки, те самые, что ехали на одной телеге со Змеей, мастерили силки. Девочка улыбалась, поминутно оглядываясь за спину и демонстрируя невидимому наблюдателю свой труд. Олга пригляделась повнимательнее и заметила то, что предпочла бы не видеть. В тени развесистого клена сидел живой мертвец, иначе и не назовешь. Покрытое загрубевшей коркой тело было перевязано снизу доверху застиранными до желтизны бинтами, открыты были лишь несколько участков буро-красной кожи. В нос сразу же ударил неприятный запах гноя и разложения. А я-то думала, чем это здесь так воняет! Олга только настроилась осмотреть парня своим змеиным зрением, как из дома вылетела всклокоченная баба с выбивающимися из-под платка седеющими прядями нечесаных волос.

– Что уставилась?! Чужого горя не видала!?

Следом за женщиной из дома выбежала девушка, лицо которой наполовину было скрыто повязкой.

– А ну пошла вон, коза драная! Нечего глазеть!

– Потише, хозяйка, я тебе ничего плохого не сделала. Что ж ты меня бранишь, на чем свет стоит?

Хозяйка подбежала к самому плетню, вооруженная мокрой тряпкой, и Олга наконец-то смогла рассмотреть ее измученное и совершенно безумное лицо.

– А то и браню, чтоб не шлялись тут всякие, да не заглядывали в чужой двор.

– Ну, если сыну твоему помощь не нужна, я могу и уйти…

И она сделала резкий шаг назад, увернувшись от мелькнувшей в опасной близости от ее лица мокрой ветоши.

– Помощь? Да ты никак дура! Лучшие лекаря из города приезжали, и те не помогли! А ты что сделаешь, поколдуешь-поворожишь?! Или, может, ты посланец Божий?! Чудеса творить умеешь?!

– Все возможно, – холодно произнесла Змея, уходя прочь от оскорбительницы. Сумасшедшая тетка, брызжа слюной, вывела ее из себя так, как это редко удавалось сделать даже Лису. Что ж они за люди такие, что йоков совсем не боятся! Возмущение так и клокотало в груди, не находя выхода. Никакого уважения к сильным мира сего! Это что ж такое выходит, а! Проклятый мерзавец! Рыжий гад! Грязный лгун! Что ж ты мне врал тогда про чудовище, которым только детей пугать, а! Даже дети меня не страшатся, еще и издеваются! Им смешно, тетка с мечом! Ха-ха-ха! А этот, рыжий, Прохор! Если бы я ему пальцем в рожу не ткнула, да зубы не оскалила, он бы меня в жизнь не испугался! О, Творец всемогущий, это еще кто?!

В своем негодовании Олга даже не заметила, как свернула не на ту тропку и вышла на берег реки. Здесь к воде вели вырубленные в глине и укрепленные деревянными досками ступени. С обрыва, густо поросшего облепихой и полынью, открывался хороший обзор на стремнину, где женщины полоскали белье. Сейчас, в вечернем сумраке, вряд ли кто-то обратил бы внимание на одинокую фигуру полуголого человека, сидящего на мостках и выжимающего мокрую рубаху. Но Змея обладала слишком хорошим зрением, чтобы отвернуться и уйти. А еще она отчетливо чувствовала его запах, доносимый слабым ветерком. Запах свежей крови. Еще более сильный и пугающий, чем у Лиса.

Нелюдь был мужчиной средних лет, с длинными, до плеч, ухоженными волосами серебристо-серого цвета, как шкура холеного волка. Вдоль позвоночника тонкой полоской, сужающейся к крестцу, росла шерсть той же масти. Он был выше Лиса и шире в плечах, но, несмотря на больший вес, двигался плавно и с той же легкостью. Крученые мышцы торса были подобны мускулатуре Рыжего, только ноги слегка выгибались назад. Когда нелюдь повернулся, Олга смогла разглядеть его лицо, и ее поразило, сколь неподвижны черты высокомерного спокойствия на нем. Все оттого, что ему чуждо проявление каких бы то ни было чувств, кроме этого высокомерного спокойствия. По спине пробежал холодок от одной мысли, что этот не-человек ест, пьет и убивает с одним и тем же выражением на лице. Это было не просто страшно, но еще и противно до спазма в желудке. Интересно, если он был тогда в гостинице, как Марфа догадалась, что он раздражен?

Он и вправду был похож на своего зверя. Немудрено, что воображение девчонки обратило его в огромного волка, который исчез, как по волшебству. Нелюдь действительно выглядел устрашающе, но его лицо нельзя было назвать лишенным привлекательности. Короткая серебристая бородка красила широкоскулого Волка. Глаза, обведенные густыми черными ресницами, выглядели бы очень выразительно, если бы не были похожи на две стеклянные кубышки, мертвые и бездушные. В чем-то он был очень схож с Учителем, вот только Печать у него была одна, на шее, и без всяких витиеватых узоров, столь густо украшающих Лисье тело. И, кстати говоря, ладошка ярко-белого цвета, сжимающая горло нелюдя, не отличалась особой целостностью. Ох, и везет же мне на всяких … ломаных жмырей!

Волк надел мокрую рубаху, обернулся и, медленно обведя взглядом берег, уставился, не мигая, на Олгу, притаившуюся в густых зарослях. Та отскочила, как ужаленная и бросилась прочь, проклиная свою беспечность и глупость, и на очередном повороте вихлявой тропки, ведущей к мельнице, практически столкнулась лбом с худощавой старостиной дочкой. Змея успела увернуться и подхватить споткнувшуюся от неожиданности девушку.

– А тебе какого демона тут надобно? – хмуро поинтересовалась Олга, с опаской оглядываясь назад. Видимо, фраза прозвучала чересчур недружелюбно, так как девушка испуганно ойкнула и сделала шаг назад.

– Я, это, прощение прошу за свою матушку… за то, что она вас обругала! – тихим дрожащим голосом заговорила она, поправляя на лице повязку. – Вы уж наверняка слышали о нашем несчастье… матушка совсем извелась от горя… простите ее, Бога ради!

Олга внимательно посмотрела на стоящую перед ней фигурку. Раз уж люди не чуют в ней духа, откуда столько уважения и страха в этой девочке к ней, выглядевшей не намного старше говорившей? Хоть и прошло пять лет с того момента, как Олга стала духом, время, казалось, остановилось для нее. Внешность ничуть не изменилась, и никакие страдания и бедствия не отразились на застывшем в своей молодости лице, Змея все так же была шестнадцатилетней девушкой с мягкими губами сочного алого цвета и гладкой, нетронутой ветром и болезнями кожей.

– Ну, простила. Что дальше? – Змея, скрестив на груди руки, продолжала изучать ожог.

– Я… хочу спросить. Это правда, – девушка сжалась в комочек, и вдруг резко подалась вперед, с жаром произнося слова, – это правда, что вы можете помочь моему брату?! Помогите, прошу вас! Он единственный после смерти батюшки, кто может поднять хозяйство. Он бы и мог, да только ведь погибает ни за что! Чем же мы перед Творцом согрешили, что он нас так наказывает?! А вы, коли можете, спасите гибнущую душу! У него уже пальцы онемели на руке…

– А что мне за это будет? – холодно поинтересовалась Змея, перебивая пламенную речь. Девушка умолкла, глядя на Олгу сухими блестящими глазами, потом тихо произнесла:

– У нас больше нет денег. Все забрали лекари из города. Забрали и ничего путного не сделали. Мне нечем заплатить вам.

– А кто сказал, что я прошу денег? – Олга лукаво улыбнулась и, шагнув навстречу девушке, сорвала с ее лица повязку вместе с платком. Та и крикнуть не успела, как Змея завернула за спину ее тонкие руки, обездвижив, и закрыла ладонью рот, чтобы не кричала.

– Я знаю, что отец запретил, но мне необходимо знать, о чем он говорил с йоками, которые якобы сожгли твой дом.

Их щеки соприкоснулись, и Змея слегка напряглась, направляя силу духа в нужное место. Девушка забилась в ее крепких объятиях, скуля от боли, но, спустя секунду, обмякла, потеряв сознание. Олга аккуратно опустила ее наземь, прислонив к дереву, и засунула в рот прокушенный до крови палец. Отодрав от лица налипшую коросту, она, подцепив ногтем край струпа и приподняв его, внимательно осмотрела щеку девушки, покрытую тонкой гладкой кожей.

– Отлично, завтра будет как новенькая! – удовлетворенно произнесла Змея, почесывая щеку, и бережно провела рукою по коротким, неестественно белым волосам девушки. Та тяжело вздохнула и открыла глаза, но рядом уже никого не было.

Если бы не слабый свет луны, Олга, погруженная в свои мысли, ни за что бы не заметила двух людей, беседующих в тени старой яблони у калитки, ведущей во фруктовый садик позади мельницы. Змея бесшумно скользнула в ближайшие кусты, где замерла, прислушиваясь. Широкоплечий мужчина, преградивший путь в сад, был никто иной, как Волк, а худой беловолосый паренек с на удивление прямою спиной – незрячий гусляр Слепко.

Слепого певца Олга не встречала со дня своего появления в Смолытке, будто тот растворился в утреннем тумане, оставив лишь воспоминание о своем чарующем голосе. Она каждый день заглядывала к Марфе в кабак, надеясь послушать великолепное пение, но хозяйка лишь разводила руками, удивленно пуча глаза.

– Сама не знаю, куда это его демон взял! Он всегда бывал в нашей деревне недели по две, ожидая ярмарки в Самури. А тут не успел явиться, тут же как сквозь землю провалился! Я тебе вот что расскажу, – тетка поманила Олгу пухлым пальцем и заговорила доверительным тоном.

– Ты, я вижу, девушка хорошая, – Змея чуть не поперхнулась киселем, поднесенным услужливой хозяйкой, – так я тебя предупрежу. Он, Слепко, хоть и тихий, но странный человек… а может и не человек вовсе! Он в нашем селе родился, только крестили его другим именем. У него отец, мир его праху, хороший был мужик, справный, а ума поболе, чем у каждого. Большая семья у него была, дружная: трое сыновей да жена скромница-разумница. Только чужая кровь, она всегда, знаешь ли, боком выходит. Женка-то у него была пришлая, болдырка²⁵– сирота без приданого, без роду племени… в степи он ее подобрал, кочевники бросили. Так вот, народила она ему двоих сыновей – здоровячков, белокурых, что ангелы, а третий вышел седой – не седой, только волосы белые, что первый снег, да к тому же и дурачок, слюни в тарелку до пяти лет пускал, а говорить так вообще не мог до двенадцати. И глаза у него были страшные! Черные, как семечки и стеклянные, будто незрячие. Ему десять было, когда через нашу деревню святой старец проходил, ну из тех, кого еще оракулами зовут. Он глянул на мальчишку своими бельмами жуткими, и мать безутешную обнадежил, мол, береги его, недолго тебе маяться осталось. И сгинул.

Хозяйка бегло оглянулась по сторонам и продолжила:

– Вышло все по его словам. Как только исполнилось дурачку четырнадцать, стали у него бельма, что у старца того, и голос прорезался. Девки тогда рассказывали, полощут они, значит, в речке белье, а немой сидит на ступенечках у обрыва и пялит на солнце свои зенки черные, и вдруг как запоет. Евдокия мне потом по секрету рассказала, что, хоть и непонятно было ни единого слова, а сердце так и защемило, до чего проникновенно и красиво мальчишка вел песню. А на следующий день у него, кроме белков, ничего в глазницах и не осталось. Тогда его и прозвали Соловьем за голос. Только вот стал он не только песни петь, но и всякие чуди творить-говорить. Бывало, стоит ему глянуть на человека, так сразу и скажет, чем тот болен. А бывало, видит его насквозь, как стеклянного, все мысли, думы душевные. К нему, как к святому, на поклон бы ходили, да только нехороший он был человек, страшный. Может быть, по молодости да по глупости стал он спорить с древним писанием, всякие сказки рассказывать про духов, про жмырей то бишь, да про Великого Змия. Нас батюшка как учит? Что, значит, явился Змей Истинный и принес добро в мир, но был предан собратьями своими. Теперь же, коли явится, принесет лишь месть, и неважно, кто его разъярил, сила Змея такова, что не пожалеет он никого: ни жмырей, ни людей. Именно поэтому учит нас батюшка, что покойнее будет, покуда Великий Дух, детище Творца, будет мирно спать. А, значит, если пробудится, не ярить его и не скупиться на благодарность. Тогда он снова уснет.

Олга все это слышала еще в колыбели, а богословие наставника Велеслава, вкупе с розгами, лишь увеличило запас знаний в ее голове.

– Так вот, значит, – продолжала Марфа, – Соловей сказывал совсем другое. Мол, что вовсе не духи предали Змея, а какие-то пришлые демоны заоблачного мира. Что они разрушили великую любовь могучего духа, лишь бы напитаться великой же силой. И что они по сей день существуют среди нас, и ведут наш мир к гибели через ненависть, войну и смерть. И, значит, если придет в мир Великий Змей, то очистит его от скверны, наступит вновь благодать. И сын Божий спустится с небес, дабы простить все грехи людям, помолиться за народы перед Отцом всего мира. Страшные вещи говорил, злые. Наверное, за это ему однажды выкололи глаза. С тех пор молчит или поет. Подался вот в странники. Каждый год приходит сюда, отдыхает перед праздниками у дядьки своего, мельника нашего, да у старосты, брата своего, мир его праху.

Змею передернуло от этого рассказа. На мельнице она к тому моменту жила уже три дня и ничего необычного не замечала. А оказывается тут жил человек, схожий с оракулами, и в своих видениях узревший кусочек то ли истины, то ли вымысла… но, так или иначе, виденное им не понравилось кому-то, и кто-то лишил его зрения. И сейчас, в ночи, на совершенно безлюдной тропке этот слепец, не сгибая спины, совершенно свободно разговаривал с серым чудовищем, преградившем ему дорогу.

– Тебя уже лишили глаз, хочешь лишиться и языка?

В словах Волка сквозило легкое раздражение. Змея поежилась, ощущая, как пробирает до костей холодный властный тон низкого, глуховатого голоса. Слепко дернул за поводок, придерживая своего беспородного лохматого пса-поводыря, скалящего полувершковые клыки.

– Ты видел, как тебе показалось, истину, – продолжал Волк, не обращая внимания на собаку, – но абсолютной истины нет и быть не может, и ты это прекрасно понимаешь.

Слепко молчал, крепко сжав побелевшие губы. Даже в неясном свете луны было видно, сколь бледен гусляр.

– Что ты хочешь от меня, шакал. Если ты убьешь меня, как убил моего отца, я все равно вернусь, и никакой прибыли с подобного поступка ты иметь не будешь.

– Как и убыли… – Волк устало вздохнул, потирая переносицу ребром ладони. – Послушай, Игнат, ты ведешь себя, как глупый мальчишка, защищающий свои не менее глупые идеалы. Это какая-то роковая ошибка, что рождаются подобные тебе – наделенные большой силой, но совершенно не умеющие ею пользоваться. Твой отец преступил закон, инициировав тебя, и поплатился за это. Ты хочешь повторить его судьбу?

– Я не нарушил ни одного вашего закона, – тихо произнес гусляр.

– Но ты уклоняешься от выполнения своих обязанностей. Зачем ты предупредил преступника? Из-за твоей дурной самоуверенности сорвался наш план. Мы могли бы поймать Лиса и избавить мир от огромной опасности. Он не раз нарушил Кодекс, он научился убивать йоков… по-настоящему, Игнат. Уже одно такое знание стоит того, чтобы отрубить носящую его голову. Я не знаю, сколько бед натворит этот мятежник, сколько еще бредовых мыслей придет в его больную голову, покуда мы не изловим его. А, стоит признаться, что ловить Лиса, занятие не из простых. Он не должен быть…

– Это неправильно, – медленно произнес гусляр, как бы с трудом подбирая слова, – он не должен умереть. Я это чувствую… тебе не понять, Волк… но на нем лежит печать судьбы… с рождения… по-моему, он не тот, кем он кажется. Я это понял сразу… Не видел, но ощутил. Вряд ли кто-то сможет прозреть это при помощи глаз. И, подозреваю, истинные оракулы тоже знают это, как и такие… как я. Знают, но, заметь, ничего не предпринимают.

– Значит, ты предлагаешь оставить беса свободно гулять по земле?! – Волк удивленно приподнял серебристую бровь.

– Нет, – совсем тихо произнес слепец, опустив голову.

– И что же ты предлагаешь делать, а? Молчишь? То-то и оно, что не знаешь. А между тем у бешеного зверя появился Ученик.

Слепко вздрогнул, будто его стеганули плетью.

– Неправда! Он был один, когда встретил меня.

– Ой, ну не лги мне, пожалуйста…

– Я не лгу! Он… он, – гусляра трясло, как в лихорадке, – он что, пробудил Змея?!

– Надеюсь, что нет. Вряд ли рыжему ублюдку захотелось бы видеть рядом копию собственного отца. Но это не все новости, Игнат. Лис, не ясно зачем, таскает за собой девушку… по крайней мере, несколько раз их видели вместе. Ты понимаешь, что это может означать?

– Не совсем, – задумчиво произнес гусляр, теребя конец поводка дрожащими руками. – Нет, невозможно! Он не мог сделать ее… этого не может быть!

– Никто не хочет повторения того ужаса, Игнат. А он обязательно повторится, коли Змей будет жить в человеческом теле. Дух слишком силен, и лишь единицы из породы людей имеют такую железную волю и то нечеловеческое самообладание, чтобы обуздать Дракона в собственном сердце. Носитель Змея должен умереть.

Волк помолчал, разглядывая тощую фигурку перед собой.

– Значит, и теперь ты не скажешь мне, где Лис и его выкормыш?

– Я слеп, – раздраженно произнес беловолосый, – один из вас лишил меня возможности найти кого бы то ни было где бы то ни было. Что ты от меня хочешь? Я ничего, совершенно ничего не знаю! Ищите их сами!

Волк склонился к слепому лицу, внимательно разглядывая вышитый на повязке глаз.

– А ведь ты врешь, мерзавец! Тебе прекрасно известно, где эта девчонка, которую мы, что странно, не можем отыскать. Если она йок, то у нее нет запаха йока, либо она как-то умеет скрывать свою суть, становится неотличима от обычных людей. Видел я тут одну пришлую девку, батрачит на мельнице, ничем, кроме смазливого личика неприметна. Может, это она, как думаешь, Игнат? – нелюдь пальцем подцепил край повязки и сдернул ее, взъерошив седые волосы своего собеседника. Тот вздрогнул и подался вперед, пытаясь выхватить тряпицу, но Волк небрежно оттолкнул протянутую руку.

– В следующий раз я приду не один, а с тем, кто сможет развязать твой лживый язык. А твои глаза, – он взмахнул повязкой, – я заберу с собой, чтоб ты не убежал, покуда я не вернусь. Тебе дано время обдумать все хорошенько, особенно последствия Лисьей выходки, сделавшей женщину Змеем.

И нелюдь бесшумно исчез, будто растворился в ночной мгле. Гусляр неловко нашарил приоткрытую дверцу калитки и, ведомый верным псом, скрылся среди яблонь, бормоча себе под нос: “Неужели это она, неужели! Но… невозможно! Невозможно…”

Олга не стала ждать, покуда слепец уйдет достаточно далеко, одним прыжком преодолела плетень и припустила прямиком через сад. Добежав до сеновала, забралась под крышу, где лежало походное одеяло, на котором она спала, и принялась торопливо собирать свой нехитрый скарб. Тело знобило, в висках бешено пульсировала кровь, рубаха, набрякшая потом, прилипла к спине, голова кружилась. Олга была напугана и первый порыв толкал ее бежать отсюда немедленно. Неважно, куда и как, лишь бы подальше от этого места. Почему-то она была уверена, что не справится с Волком в одиночку. К тому же Лис дал четкие указания на случай подобной встречи. Сбросив вниз тюки, девушка взяла в руки свой меч, проверяя, хорошо ли он ходит в ножнах, как вдруг наваждение схлынуло и к ней вернулась возможность трезво мыслить. Пока напрямую ей ничего не угрожало. Да, стоит уйти отсюда, но осторожно. Скажем, завтра с подводой в город, ни в ком не возбудив подозрений, предварительно спрятав оружие от чужих взоров, да и одеться можно неприметнее, а не в эти полосатые шаровары, от которых за версту разит иноземным такарским духом. Лис, коли ему надо, с легкостью найдет свою Ученицу, в отличие от других йоков. Вспомнив Учителя, Олга воспылала яростным негодованием, хотя, чего таить, она чувствовала и восхищение его ловкостью. Ох, какой невероятный лжец! Оказывается, никто не держит меня за йока! Ни люди, ни сами сыны смерти. То-то я так быстро слилась с местными. Страда, время батраков, люди приходят из соседних сел. Вон, у Фомы в садах десять наемников работают и все такары.

Змея вогнала лезвие в ножны, положила меч под одеяло и спустилась по лестнице вниз, намереваясь убрать тюки подальше до завтрашнего утра, да так и замерла, настороженно прислушиваясь. Вокруг амбара кто-то ходил. Она неслышно скользнула к распахнутым воротам, притаилась в их тени. Нож, висевший на поясном ремне, лег в руку. Человек сделал два неуверенных шага вглубь, и ступил в пятно лунного света. Олга с удивлением признала в нем слепого гусляра, но не выдала себя ни единым движением, лишь успокоила сбившееся дыхание, продолжая наблюдать.

Слепко подошел ближе и остановился рядом со Змеею, все так же глядя в стену, противоположную входу. Вдруг он повел руками будто собирая ими окружающий воздух и уминая его в шар, который потом поднес к лицу, глубоко вдохнул.

– Творец небес и земли, это правда! – благоговейным шепотом произнес Игнат. – Она действительно здесь. Она пришла! Она явилась! Господи, – он провел рукою по векам, прикрывающим пустые глазницы, – неужели я никогда ее не увижу?! Это прекрасное существо! Даже сквозь слепоту мне чудится свет ее необыкновенной силы… И они хотят вновь усыпить это божественное создание!

В его голосе было столько отчаянья, что Олге, в недоумении выслушивающей хвалебную речь, стало его жалко. Он бы, наверное, плакал, если бы палачи не вычистили его глазницы каленым железом, лишив несчастного способности проливать слезы.

– Мерзавцы! – прошептал Слепко, сжимая кулаки, и ринулся к двери, но неожиданно замер у порога, устало прислонившись к косяку, и подняв лицо навстречу холодным лучам белоликой Луны.

– Прости, отец, что не оправдал твоих ожиданий. Йок был прав, я глупый мальчишка с глупыми идеалами. Но пойми, узрев ее единый раз, пусть даже во сне, я не смог преодолеть любовь к ней. Я не могу пойти против Змея. Лучше боль перерождения. Лучше смерть.

И гусляр, пошатываясь и сгорбив спину, побрел вглубь сада. Как только он скрылся из виду, Олга вышла из своего укрытия с недоумением глядя ему вслед. Она ровным счетом не понимала ничего из того, что происходит. Он что, ненормальный? Какая к черту любовь? Потом в ее мысли закралось беспокойство, вдруг этот сумасшедший что-то с собою сделает.

След Игната ясно ощущался в воздухе, и Олга, не прилагая особых усилий, пошла за гусляром и, в конце концов, оказалась на тропке, ведущей к запруде. Как только среди ветвей прибрежных деревьев лунным серебром заискрила вода, нехорошее предчувствие усилилось, и она ускорила шаг. Берег в этих местах был обрывистый и вдоль края росли ивы, березы и осины, укрепляя своими корнями рыхлый чернозем пополам с глиной. Их густые кроны нависали над речкой, бросая в поток желтеющие листья. Олга заметила Соловья, стоящего над обрывом в обнимку с покореженной ветром березой, склонившейся над мутной водой. Он пел тихую печальную песню на непонятном языке. Змея остановилась, завороженная необыкновенным голосом гусляра. То, что происходило в кабаке, не шло ни в какое сравнение с этой пробирающей до костей музыкой, ибо именно музыка лилась из приоткрытых уст седого паренька. В ней было столько силы и любви, что сердце начинало покалывать от тягучего, невероятно приятного и в то же время томительного предчувствия чего-то огромного и вечного. Пред мысленным взором Змеи поплыли странные расплывчатые картины, сказочно прекрасные и совершенно неясные.

А потом он прыгнул…

И скорбная мелодия оборвалась хрустом шейных позвонков. Сладкая боль в сердце сменилась жутким взрывом, что выдернул Олгу из мира загадочных грез. Вместе с дикой болью вернулось ощущение реальности. Змея будто оцепенела, и хоть разум кричал ей “помоги ему”, тело не поддавалось уговорам. Ужас при виде самоубийцы, покачивающегося над спокойной водою, был столь глубок и силен, что Змея, не в силах вместить в себя это огромное чудовище, выпустила его пронзительным нечеловеческим криком.

А потом все исчезло, растворившись в зыбком тумане обморока.

***

Она летит сквозь густой непроходимый лес, подобно теплому ветерку. Толстые сучья, намертво вцепившись друг в друга когтистыми кривыми пальцами, свободно пропускают ее эфирное тело, скользящее через плотный кустистый подлесок. Она счастлива не только чувством безграничной свободы, не только своей силой, но и тем, что рядом с ней скользит кто-то, кого она любит сильнее всех в мире. Вот лес кончается, и она оказывается на холме, огибаемом речушкой, дрожащей меж камней подобно серебряной струне. Внизу, под холмом, лежит большая деревня. Каждый дом в ней похож на игрушку, настолько густо он изукрашен резьбой и ярко расписан красками.

Она обретает форму, и тот, кто рядом, тоже становится человеком, но нет возможности рассмотреть его лицо и тело, ибо весь он – сгусток белизны. Она точно знает, что он любит ее. Она счастлива.

Взявшись за руки, они спускаются в деревню, и навстречу им из всех домов выходят дети. Она не видит их лиц по той же причине, что и лицо своего возлюбленного спутника, но точно знает, что это ее дети. Они радостно смеются, протягивают к ней маленькие теплые ладошки, пахнущие полынью. Вдруг свет меркнет и вместо расплывчатых очертаний она видит смотрящие на нее со всех сторон большие серые глаза мальчика-Нюхача на множестве искаженных страданием лиц в ореоле пепельно-русых кудрей. И дети начинают падать с криком “мама!”, вырывающимся из окровавленных уст за секунду до того, как их тела растворяются в густой багровой руде, в которую обращается весь мир. Она рвется, желая помочь, но не успевает в последний момент схватить белые пальчики, и так раз за разом. Тот, кто был рядом, исчез… а дети все тонут и тонут в кровавом море…

Олга очнулась от голода. Густой дух свежего хлеба, витавший в избе, не только дурманил не хуже благовоний, что воскуряли в храме, но и блаженство доставлял большее, нежели все запахи мира. Змея убрала с лица мокрое полотенце и наконец-то открыла глаза. Темная клеть с закопченными потолочными балками совсем не походила на ее укромный уголок под крышей сеновала, к тому же обостренное голодом обоняние различило тяжелый запах болезни, едкой струей вплетающийся в общий уютный аромат дома. Олга села на скамье, заботливо покрытой лоскутной накидкой, и огляделась. Два холщовых полога разделяли обширную клеть на три комнатки. Олгина лежанка была как раз в срединной части, под окном, сквозь которое проглядывало голубое небо, затянутое прозрачной пеленой серых облаков. Скрипнула дверь и девчоночка, шлепая босыми ногами, понесла в дальний покойчик обернутый полотенцем кашник²⁶, да так и застыла, глядя на Змею. Та широко улыбнулась, узнав малявку, но, видимо, из-за скрутившего живот голода, улыбка вышла кривой и чересчур плотоядной. Девчушка пискнула и нырнула за завес. Вслед за ней, неся блюдо с оладьями, в клеть вошел Вися, взгромоздил ношу на стол и с радостным криком: “Еланька, жмыриха очухалась!” – вылетел вон.

Олга, проводив мальца тяжелым взглядом, уселась за стол и с завидной скоростью принялась опустошать принесенное блюдо. Интересно, что я здесь делаю.

Старшая старостина дочь, Елань, явилась спустя некоторое время с крынкой молока и миской сметаны. Опасливо глядя на гостью, осведомилась о самочувствии, на что Олга неопределенно пожала плечами, дескать, “пойди разбери, сама не пойму”. Девушка поерзала на скамейке, не зная, куда себя деть от пристального взгляда неразговорчивой с голоду Змеи, пока сама Олга не произнесла:

– Сними-ка платочек, дай взглянуть на свой труд!

Еланька неуверенно стянула повязку, обнажив розовую, не загрубевшую еще кожу на правой щеке.

– Ох ты, неплохо! – Олга с довольной ухмылкой облизнула измазанные в сметане пальцы. – А на кой ляд, скажи, ты лицо кутаешь, а?

– Да вы что, как можно! – девушка поспешно прикрыла щеку повязкой. – Слухи же, да сплетни по деревне вмиг разлетятся. Люди скажут, как, мол, она в одну ночь излечилась? Не иначе, как колдовством богомерзким! Что я им на это отвечу-то?

“А девка не дура, соображает”, – одобрительно усмехнулась Змея, но вслух похвалить не успела: за дальним пологом что-то гулко бухнуло и девчушка плачущим голосом запричитала:

– Братец, ну что же ты! Ну, как так можно-то, а?!

Елань метнулась было из-за стола, да так и замерла под взглядом Змеи. Та, в свою очередь, прихватив пару оладий с опустевшего блюда, медленно прошлась в дальний конец клети и отдернула завес. Отвратительный запах гниющей человеческой плоти ударил в нос с такой силой, что Олга невольно поморщилась. На полу рядом с широкой лавкой, покрытой периной, лицом вниз лежал старший сын старосты, Уголек, как мысленно окрестила его Змея, весь в повязках, смоченных каким-то ядреным зельем, которое добавляло свою толику в общий смрадный дух.

– Ну-ка брысь! – прикрикнула на девчонку Олга, отобрав у нее плошку с кашей. Та мышью юркнула за полог, утирая слезки, и спряталась за спиной старшей сестры. Елань переводила тревожный взгляд с гостьи на брата, теребя передник. Олга поставила миску на табуретку и присела рядом с телом. Плечи паренька вздрагивали от сдерживаемых рыданий.

– Ай, не хорошо-то как, сестру обижать!

Парень вздрогнул и напрягся в попытке повернуть голову на незнакомый голос.

– Еще и нюни распустил, мальчишка!

Одним легким движением Олга уложила парня обратно на лавку, мысленно удивляясь выносливости и живучести последнего. При близком рассмотрении последствия ожогов казались еще страшнее, и изумляло именно то, что паренек смог продержаться неделю, имея подобные раны, да еще и не потерять сознания, свалившись с достаточно высокого ложа.

Олга взяла миску с кашей и, поглядев на парня, задумалась, внимательно прислушиваясь к себе. Голод уже не мучил ее, силы восстановились… Она попросила воды и, прополоскав рот, сосредоточилась на своих ощущениях. Сначала на языке появился горьковатый привкус, что постепенно становился сладким до приторности, и когда слюна достигла нужной консистенции, Олга сплюнула выделившийся яд в кашу.

– Ешь! – Она ткнула ложкой в плотно сжатые губы Уголька.

– Не заставляй меня применять силу, – парень сразу открыл рот, испуганно косясь на сестру.

– А ты, хозяюшка, расскажи мне, – обратилась Змея к Елани, – что я, собственно, делаю в этом доме.

Олга до последнего надеялась, что повесившийся гусляр окажется еще одним кошмарным сном, из тех, что мучили ее весь прошедший год. Но когда девушка повела рассказ о том, как на жуткий то ли крик, то ли вой сбежалась чуть ли не половина деревни, и как предстало перед глазами людей неприятное зрелище, в виде трупа “дядюшки Игната”, раскачиваемого над рекой ветром, Олгу снова прошиб холодный пот.

– И вас, Ольга, – коверкая непривычное имя, продолжила Елань, – нашли недалеко, в беспамятстве. И кровь шла у вас отовсюду: из ушей, носа, из горла… И все руки были в таких страшных багровых синяках, на чешую похожих, будто бил вас кто. Но они быстро сошли, как только вас сюда дядька Прохор принес… а сюда потому и принес, что наша изба ближе была. Народ поговаривает, что это тот волк-оборотень сотворил… – девушка помолчала, ожидая опровержения или, наоборот, подтверждения слухов. Но, так и не дождавшись ответного слова, вздохнула, украдкой смахивая слезу:

– Жалко дядюшку Игната… За что ж его так-то? Он ведь зла никому не чинил. И голос у него был чисто ангельский.

Олга накрыла пустой миской кашник, стоявший на маленькой скамеечке. Знала бы ты, девка, за что, цены бы тебе не было. Змея задумчиво почесала кончик носа.

Итак, Слепко поплатился глазами за свои слова, которые одни посчитали слишком секретными для чужих ушей, а другие признали ересью. Две недели назад к нему приходит неизвестный йок, с целью выспросить местонахождение Лиса. Почему неизвестный? Потому что Волк не подходит под описание Марфы, к тому же он одиночка, а тот был с Учеником, похожим на рыбу, ну и имя у него скорее всего было соответствующее. Возможно, Игнат не выдержал натиска и сказал, что Рыжий скоро будет здесь. Помнится, Учитель рассказывал, что некоторые оракулы обладают определенным видением, то есть зрением, помогающим им чувствовать на расстоянии приближение духов. Олга еще спросила тогда: почему же йоки до сих пор тебя не поймали? На что Лис рассмеялся и ответил: “Так этим шельмам бельмастым легче удавиться, чем помочь духу в их деле. Они нас считают животными и предпочитают не марать своих белых ручек в наших грязных распрях. Гордость этим кичливым выродкам, видишь ли, не позволяет. А чурбаны, называющие себя сынами смерти, чтят их, как богов. К тому же меж белоглазых и своих интриг целый ворох”. Видимо, гусляр был не совсем оракулом, раз Волк позволил себе ему угрожать.

Таким образом, прибытие Лиса в деревню было ожидаемым, и йоки решили устроить засаду на северной дороге, ведущей в Самурь, сделав вполне логичное заключение, что из Смолытки кроме как на городскую ярмарку, Рыжему идти куда-либо нет смысла. Неделю спустя Лис появляется в назначенном месте, и по примеру сородичей наведывается на мельницу, где несчастный гусляр сидит безвылазно, иначе почему тетка Марфа не видит его среди приезжих гостей? Тот предупреждает Учителя об опасности, и Лис исчезает на неделю неведомо куда. Интересно, что подтолкнуло Соловья помочь преступнику? Неужели та глупая идея избранности Рыжего; какой-то миссии, возложенной на него свыше. Звучит как сущий бред, и Волку, скорее всего, подумалось то же самое, хотя Игнат высказывал ему свое предположение вполне искренне. Так или иначе, Волк пригрозил ему чем-то или кем-то, что должно было развязать язык гусляра и выдать местонахождение Змеи. После чего Слепко навещает ее на сеновале, несет полную чушь о любви и предательстве, и в конце вешается на березе…

Олга резко обернулась к Елани.

– У твоего отца было два брата. Игнат – младший. А где второй.

– Не знаю. После того как дедушка пропал лет десять назад, бабушку, Фиду, выкупил пожилой дружинник и взял в жены. И дядьку, ему тогда пятнадцать годков было, с собой увез за Хребет, чтоб он там ратному делу учился. Игнат тогда весьма опечалился, дружен был с ним очень, но все равно с моим батькой остался. Батька-то мой старше своих братьев… был.

– Что, неужто прям таки и выкупил? С чего бы это!

– А у меня бабушка была красавицей писаной… – тихим голосом произнесла Елань. – Она и к старости своей красоты не потеряла. А дядька мой весь в нее вышел. И имя у него красивое было – Даримир.

Олга молчала, с трудом вспоминая причину, побудившую ее задать этот неуместный вопрос. Какую роль в этой истории мог играть средний брат старосты, сгинувший десять лет назад? Да никакой.

– Даримир… хм, – Олга задумчиво поглядела на уснувшего Уголька. – А ну, девка, брысь отсюда! И приготовь-ка мясо свежее, да щей погуще. Для моего колдовства, – она усмехнулась реакции девушки, – мне понадобится немало сил.

На вторые сутки небо затянуло тучами. Олга, распустив мокрые волосы, сидела на крыльце старостихиной баньки, когда на землю упали первые капли дождя, вбивая мелкую земляную труху в окаменевшую за лето грязь. Затрепетали потревоженные непогодой листья старого клена, прижался к земле жухлый осот, а Змея с усталым равнодушием наблюдала, как веселый ветер пускал вдоль дороги пыльные ручейки, закручивая водовороты и вздымая сухие волны вверх, до человеческого роста. И не было сил подняться и уйти под крышу гостеприимного дома, лишь тупая ноющая боль внизу живота нарушала состояние полного бесчувствия, наступающего обычно после долгого труда. Тяжелые неповоротливые мысли медленно двигались в сознании, как жвачка во рту у сытой коровы. В эти мгновения затишья Змея спала, а Олга впервые за несколько лет ощутила покой и тишину вне и внутри себя. Она была почти счастлива…

Скрипнула дверь. Вися выскочил с ведрами, зачерпнул из дождевой бочки, вернулся в избу. Вслед за ним вышла мать – запереть кур в наново отстроенный птичник. Прохор не оставлял жену племянника в беде, помогал, чем мог.

Ближе к зиме соберутся всей деревней справить сиротам новую избу.

Елань, подоткнув рубаху, набрала с поленницы дров для печи, но так и замерла на пороге, глядя на Змею с раскрытым ртом, после чего встрепенулась, покраснев, и юркнула за дверь. Олга мысленно пожала плечами и нехотя повернула голову, услышав неловкие шаги Уголька за спиной. Тонкая шелковая рубаха, отданная Змеей больному, липла к розовой кожице, но, по крайней мере, не раздражала уязвимые места так, как льняная сорочка. Паренек пошатываясь, оперся о косяк, неловко отводя в сторону обожженную ногу, и взглянул на тучи.

– Пойдемте, Ольга, в хату… Небо сулит хороший дождь.

Змея нехотя поднялась и, взяв сына старосты под руку, побрела к двери.

Небо, сулившее дождь, разродилось настоящим ливнем. Благо, причитала старостиха, урожай собрали вовремя.

Олга сидела на своей лавке, подобрав ноги, и при свете масляной лампы мастерила лапти для малышей, стараясь не замечать странных взглядов, что бросала в ее сторону смущенная Елань. В конце концов Олга не выдержала, и когда девушка очередной раз украдкой поглядела на Змею, та в упор уставилась на нее и, не скрывая своего раздражения, спросила:

– Ну что?

Еланька вмиг обрела сходство со свеклою, уткнувшись лицом в свое рукоделие, и прошептала, не зная, куда деваться от стыда:

– Ты… ты… такая… красивая!

Лапоть выпал из рук.

– Чего?!

Но что девушка имела в виду, Змея узнать так и не успела. Сквозь шум дождя и раскаты грома она отчетливо услышала тревожное лошадиное ржание под окнами избы, и жалобный скулеж старого кобеля, сидящего в сенцах. Собака была напугана, и Змея четко ощущала, чем, а точнее, кем.

– Кого это к нам принесло на ночь глядя, – нахмурилась старостиха, откладывая веретено, и направляясь к двери.

– Нет, – Олга молниеносным движением преградила ей дорогу, чем немало испугала бедную женщину, – я думаю, не стоит… тебе, тетушка, идти… лучше я… Да, так лучше.

И она подскочила к двери как раз в тот момент, когда доски содрогнулись под первым ударом лошадиного копыта.

Куркат бешено вращал глазами, обдавая удила белой с кровью пеной, брыкался, дергая красивой головой и изгибая точеную шею в призывном ржании, просил о помощи. Он был ранен, как и всадник. Олга выскочила под дождь, подхватила падающего наездника, вытаскивая его из седла. Хозяйка, выглядывающая из-за ее спины, побледнела, подавшись назад, как только увидела, кого принесла нелегкая в родной дом.

– Нет, нет, нет! – закричала Елань, закрыв лицо руками, будто стараясь прогнать измучивший ее кошмар.

– Что нет?! – рявкнула Змея. – Дура, лошадь сведи в стойло… Не знаю, как! Поймай и сведи… Быстро!.. А ты, тетушка, воды принеси, не стой пнем.

– Не… не буду я ему помогать, – дрожащим от страха и слез голосом проговорила хозяйка, – убери эту тварь прочь из моего дома.

Змея молча подняла неподвижное тело на руки и вышла из избы.

В бане еще сохранилось тепло после купания Уголька. Подбросив дров в печь, Олга склонилась над Лисом, лежащим без сознания на полу в предбаннике. Две сквозные дыры в левом боку говорили о том, что в Рыжего стреляли из лука, либо арбалета; глубокая прореха на спине обозначала косой след сабли. Раны уже не кровоточили, но и закрываться не спешили. Змея сосредоточилась, отыскивая лиловые точки, и каково же было ее удивление, когда обнаружилось, что ни одно из слабых мест не задето. В полное недоумение ввело Ученицу и странное поведение духа: казалось, он спит где-то в глубине Лисьего тела либо покинул свой дом. Так или иначе, черно-синее облачко никаких внешних признаков жизни не подавало.

Олга аккуратно срезала приварившуюся на кровь рубашку и, уложив нелюдя на лавку, принялась смывать грязь, попутно скапливая жалкие остатки силы в ладонях. Но Лис не был бы Лисом, если бы не умудрялся даже в бессознательном состоянии делать гадости. Как только Олга протянула руку, он внезапно очнулся и – откуда только взялась эдакая сила! – словно клещами до хруста сжал запястье. Змея зашипела от боли, до крови прокусив побледневшие губы. И не столь страшна была железная хватка Рыжего, сколь разрывающая плечо и предплечье сила, не нашедшая выхода в самый последний момент. Правая часть тела вмиг онемела, и мышцы свело сильной судорогой. Ученица сползла на пол, не в силах выдернуть непослушную конечность из цепких пальцев жестокого Учителя, который в свою очередь не спешил отпускать ее.

– Я… тебя… предупреждал?.. Предупреждал.

Голос был сиплым: изможденному нелюдю тяжко давалось каждое слово. Олга заскулила, пытаясь левой рукой разжать пальцы нелюдя.

– А ты забыла? Это будет тебе уроком, глупая девка. Никогда не смей делать этого со мной.

Клещи разжались, и Змея повалилась на пол. Боль отпустила через несколько секунд. Олга, баюкая правую руку, села напротив, злобно глядя на нелюдя. Тот молчал, устремив взгляд куда-то ввысь, и хриплое дыхание будто с трудом вырывалось из приоткрытых губ Лиса.

– И что мне делать-то? – не выдержав, буркнула Олга. Рыжий отвернулся к стене, презрительно хмыкнув.

– Что-что… зашей! Лекарка, мать твою....

Дверь скрипнула, в предбанник вошла Елань, аккуратно сложила на пол поклажу, снятую с Курката, и принялась выжимать косу и подол рубахи, поглядывая на неподвижного нелюдя.

– Может надо чего?

Девушка храбрилась, но дрожащий голос выдавал ее страх. Олга вынула из сумы шкатулку, где хранила медицинские принадлежности да пузырьки с порошками и эликсирами, мысленно благодаря Творца за то, что помог Лису сберечь ценную поклажу.

– Да, пожалуй, нужно.

Достав из шкатулки тонкую иглу, Змея протянула ее девушке левой рукой, правая так и висела плетью.

– Зашей-ка ему… дырки лишние.

Елань покраснела.

– Что вы, я не умею…

– Да ты что, не бойся… тут и уметь нечего! Раз, два – и готово.

Последние слова она произнесла как можно громче и криво усмехнулась, услышав за спиною беспокойное шевеление. Лис приподнялся на локте, смерив девушку холодным взглядом, от чего та побледнела и ринулась было к двери, но Олга преградила ей путь к отступлению, подталкивая к нелюдю.

– Не бойся, не укусит… он у меня смирный.

Рыжий презрительно фыркнул, но возражать не стал.

Спустя некоторое время, когда Елань, счастливая тем, что наконец-то кончились ее мучения, убежала в дом, Олга, прибрав шкатулку, собиралась последовать ее примеру. За стеной все так же шумел ливень, тяжелые тучи низвергали на землю реки, разливали потоки серебряных струн в ярких сполохах уходящей грозы.

– Останься.

Змея замерла, так и не донеся мокрые Лисьи портки до печи.

– Я хочу, чтобы ты осталась со мной, – усталым голосом повторил он, видя выражение крайнего недоумения на лице своей Ученицы. Та задумчиво почесала кончик носа.

– А зачем?

Скрипнула дверь. Еланька тихой мышкой юркнула внутрь и, выгрузив на лавку корзину и один из Олгиных тюков с покрывалом, отступила к выходу, приговаривая:

– Вот, покушать… матушка пирожков собрала… и одно из ваших покрывал… простите уж, что без спросу… свои-то погорели… а я так подумала, может… ему укрыться… ночи-то холодные, – и скрылась за дверью, лишь сверкнул светлый подол рубахи на фоне черной непогоды.

Лис ел медленно, пережевывая пищу с большим трудом так, будто у него болели зубы, и невидящим взором смотря сквозь стену. Выглядел он весьма помятым. Бледное от природы лицо приобрело зеленоватый оттенок, черные искры глаз затянула мутная пелена, впалые щеки подчеркнули скулы, тем самым усилив сходство Рыжего с хищной птицей. Олга долго смотрела на заострившийся профиль нелюдя, пытаясь разгадать его мысли, а потом вдруг ляпнула:

– А Слепко повесился две ночи назад.

Лис поперхнулся, не мигая уставившись на Змею:

– Что?!

– Ему Волк угрожал, а он пошел и повесился.

– Ты видела Волка?

– Успокойся, он меня не заметил. Зато Игнат, несмотря на свою слепоту, умудрился меня разглядеть.

– И что он тебе сказал?

– Он мне в любви признался! Может, ты мне объяснишь, что здесь вообще происходит?

– Плохая мысль, – Лис аккуратно надел подсохшую рубаху.

– А я так думаю, что мысль просто отличная, – Змея начинала злиться.

– Ну и что ты хочешь знать, – нелюдь раздраженно передернул плечами.

– Кто такой, вернее, что такое этот Слепко?

– Он не оракул.

– А кто же?

– Как узнаю, напишу книгу об этом, – буркнул Лис.

– И все-таки, кто?

Он нехотя проговорил:

– В нашем мире существуют истинные оракулы, те, кого чтят йоки. Живут испокон века, меняя стареющие тела, присматривают за сынами смерти, ставят печати… И есть такие вот тумаки²⁷, что рождаются среди людей. Их стараются не… не инициировать, чтобы не было проблем. Говорят, что они – дети Змея.

– Как Нюхачи?

– Примерно. Но только они очень могущественны, если им, конечно, дают дорасти до обретения истинной силы, обучают, воспитывают…

Олга помолчала, глядя в недовольное лицо Учителя.

– Была ли засада?

– Конечно.

– Ты об этом знал и обошел ее.

– Да.

– И что они сделали?

– Попытались меня догнать, и, как водится, убить.

– Волк там был?

– Нет.

– Что ты сделал, что они гоняются за тобой, как угорелые?

Лис ткнул пальцем в ее сторону:

– Тебя.

– Врешь! Волк сказал, что в клане до конца не уверены, есть ли у тебя Ученик, одни подозрения и слухи. Так почему?

Лис нахмурился.

– Шило у них в заднице, вот почему!.. Я так полагаю, убийства оракула и Змея – весьма веские причины…

– Опять врешь. Заточение Змея тебе поставили бы в заслуги. Ты сам говорил, что нарушил Кодекс. Про оракулов там ничего не сказано. Волк тоже вменял тебе в вину нарушение Кодекса. Не оракул и не Змей. Кого из йоков ты убил?

– Многих, всех и не упомнишь…

– Хорошо, спрошу иначе, – Олга превозмогла себя и посмотрела Лису в глаза. – Что значит убить йока по-настоящему?

Такой реакции она совсем не ожидала и, если честно, была напугана. Муть в темных Лисьих буркалах будто выжгло яркое плотоядное пламя, взгляд сделался кровожадным и голодным. Чуть приметная улыбка, будто судорога, пробежала по его губам. Нелюдь хищно облизнулся, и вдруг как-то закаменел лицом, плотно сжав губы, и отвернулся.

– Ничего не значит.

Олга нахмурилась. Если бы она не знала Учителя, то подумала бы, что он испугался сам себя. Проблема заключалась в том, что она с каждым днем знала Рыжего все меньше.

– И это, – она указала на свежие швы, стягивающие Лисий бок, – это тоже ничего не значит?!

Нелюдь лег на лавку, отвернувшись к стенке, откуда и буркнул:

– Ничего.

Змея тихо выругалась, но дальше приставать к нелюдю с расспросами сочла бесполезным занятием, все равно ничего не скажет. Расстелив на полу войлочную подстилку и накрывшись с головой одеялом, она наконец-то почувствовала всю тяжесть усталости и позволила сну поглотить себя.

С широкой галереи, идущей вкруг каменного дома, открывался необычайно красивый вид заснеженного залива. Холодный ветер гнал поземку по скованным льдом прибрежным камням, что не могли удержать на себе снега. Тусклое солнце серебряной монетой висело в сером небе. Над холмом, у подножия которого в удобной бухте расположился портовый городок, поднималась легкая дымка. Мальчик лет шести с салазками в руках стоял на пригорке, там, где тропка, огибая каменистый склон, взбиралась к маяку. Из-под сползавшей на затылок шапки торчали неровно выкрашенные ромашковым настоем волосы. Некоторые пряди серебрились, подобно снегу. Растирая щеку ладонью в рваной рукавице, мальчик неприязненно смотрел на стоящего у перил галереи щуплого, закутанного в дорогую шубку маленького оракула с блеклыми, как круг солнца в небе, бельмами глаз. Мальчик в два прыжка преодолел крутой спуск и оказался лицом к лицу с оракулом. Сходство между детьми было необычайно, как и странная, не свойственная детям красота. Близнецов различало лишь телосложение, да цвет глаз. Крашенный желтоватым отваром мальчик был выше, крупнее и сильнее худенького изнеженного оракула, а из-под белесых бровей сверкали голубые, словно январское небо, глаза.

– Уходи, – тихо, но грозно произнес мальчик. Оракул промолчал, равнодушно глядя мимо.

– Я сказал, убирайся, – голубоглазый мальчишка повысил голос и, ловко переметнувшись через перила, встал напротив брата. Тот снова смолчал, но сделал шаг назад, удостоив, наконец, нападавшего взглядом.

– Если ты не уйдешь, я побью тебя, – и он толкнул оракула в грудь. Тот покачнулся, и вдруг презрительная, неестественная для ребенка улыбка исказила его губы. Маленький оракул резким движением выбросил правую руку вперед и вырвал у брата сердце. Из дыры вместо крови посыпалась мелкая снежная крошка. Мальчик застыл, подобно камню, и его тело начал медленно сковывать лед. Поднявшийся ветер закружил вокруг братьев, превращая все в единую серую массу. Казалось, он дул прямо из раны в груди онемевшего. Маленький оракул, противно ухмыляясь, ждал, покуда его брат не превратится в ледышку, после чего сжал сердце пальцами, оскалив острые белые зубы. Розовый комок треснул, как кусочек хрусталя, и с мелодичным звоном разлетелся на множество мелких осколков. Ветер подхватил стеклянную крошку и понес ее вместе с предсмертным криком, вылетевшим из груди расколовшейся мальчишеской фигурки.

Олга проснулась оттого, что прикусила себе язык, стуча зубами от холода. Кто-то прижался к ней со спины и порывисто дышал в шею, и этот кто-то был холодный, как глыба льда. Олга дернулась, скидывая с себя тяжелую руку, судорожно вцепившуюся в ее бедро, и, оттолкнув тяжелое тело, оглянулась. Лис, потеряв источник тепла, скукожился на покрывале, обхватив плечи. Его трясло, как в лихорадке, дыхание порывами слетало с искусанных до крови губ, крупный бисер холодного пота росой покрывал плечи и спину.

– Творец Всемогущий! Да что с тобой такое?! – Олга потрясла нелюдя за плечо, но Лис лишь захрипел, не в силах вырваться из лап сна. Того самого, что только что видела и она.

Это началось с того момента, когда Змея по незнанию надломила печать. Учителя стали посещать кошмары. Иной раз он стонал и ворочался во сне, разговаривая на непонятном языке, иногда просыпался в холодном поту, вскакивая и хватаясь за меч, а после долго и задумчиво глядел в пустоту. Возможно, таким образом, через сновидения, к нему возвращалась память, ранее сокрытая печатью. Но никогда до этого момента нелюдя не мучила такая злая лихорадка, не дающая ему прийти в сознание. Йоки, как водится, не болеют.

Олга попыталась взять Лиса за руку с целью прощупать пульс и узнать, не восстановление ли послужило причиной нынешнего состояния Рыжего. И, как только она отвела сжатую в кулак ладонь, тут же заметила на его груди черную дыру печати. Казалось, что неровный полустертый рисунок ладони справа от сердца поглощал свет. А вместе с ним и жизнь Лиса.

Печать высасывает его силу!

В мозгу вдруг всплыла давняя реплика Учителя “… когда дух перестает убивать, он чахнет и умирает…”

Полгода Лис не ходил на промысел, не отнимал чужие жизни и не питал себя мощью людской смерти. И вот, за неимением иного источника, дух иссушал тело своего хозяина. Олга положила руку на печать, примеряясь, и, к своему ужасу, поняла, что ладошка, оставившая оттиск на Лисьей груди, принадлежала ребенку. Пальцы начало слегка покалывать, будто тысячи комариных жал впились в мягкую кожу и принялись вытягивать силу Змеи, но, несмотря на легкое головокружение, она почувствовала легкость во всем теле, будто кто-то вынул изнутри тяжелый металлический шар. Лис изогнулся навстречу, хватая ртом воздух, и открыл глаза. Белков не было видно, лишь слепая чернота, покрытая мутной пеленой. Олга испуганно отшатнулась, убрав руку, но нелюдь зарычал, хватая ускользающую ладонь, дернул Ученицу обратно, и, подмяв под себя, вцепился в ее губы жадным поцелуем. Змея вырвалась, с силой оттолкнув Лиса прочь, и отползла к противоположной стене, слизывая кровь с прокушенной губы.

Нелюдь поворочался и уселся, тряся головой и исступленно натирая виски.

– Моя голова!

Он поднял лицо и настороженно уставился на Олгу вполне нормальными глазами. Она молча ответила ему тем же изучающе-опасливым взглядом. Несколько мгновений они играли в гляделки. Наконец Лис поднес руку ко рту, собирая пальцами с губ чужую кровь, после чего до него медленно стало доходить происходящее. Олга ждала. Рыжий несколько мгновений сидел, словно каменный, покусывая нижнюю губу, после чего досадливо тряхнул черными кудрями, тихо, но выразительно выругавшись. Змея не выдержала и засмеялась.

– Так вот для чего я тебе была нужна, – утирая набежавшие слезы, проговорила она, – ох… сластолюбец!

– Прости, – буркнул тот, поднимаясь, и укладываясь на лежанку.

– Эх ты, кобель драный! Не кровью, так любовью кормишься? Может и не врут слухи, а? Про сердца юных дев? – Олга злорадно оскалилась. – Сосешь из них жизнь, клещ поганый, в старух превращаешь раньше срока.

Плечи нелюдя дрогнули.

– Прости…

Тем и ограничился. Змея примолкла, ошарашенная смиренным ответом гневливого Учителя. Неужели он и вправду чувствовал себя виноватым?!

Этим же утром, собрав малочисленные пожитки, Змея распрощалась с семейством покойного старосты. У Олги перед глазами еще долго стоял образ замерших у ворот людей, со страхом, ненавистью и изумлением глядящих в сторону странной пары. Лишь Елань, теребя в руках дорогой подарок – шитую жемчугом тюбетейку, задумчиво смотрела мимо. Змея хорошо помнила каждое слово, произнесенное девушкой в уплату за спасение брата. Она говорила мало, и в основном об Игнате. Олга знала почти все, кроме одного.

“… они называют себя Белыми Чайками”…

Глава восьмая.

Моровая вестница

Все-таки Лис был мерзкой и жадной сволочью!

Целый день он молчал, не перебросившись и словом с Ученицей. Половину пути пришлось тащиться через редколесье, поросшее мелким кустарником, который сделал тропу непроходимой для пешего и проблемной для конного путника. Нелюдь молча тянул поводья, уводя Курката прочь от проторенных стежек и мало-мальски пригодных для движения троп. Олга взмахами топорика прокладывала путь, язвительно рассуждая, что если уж кто догонит, то сбежать им вряд ли удастся, и что нечего даже и пытаться строить из себя мудрого тактика, ибо получается это у высокочтимого Учителя отвратительно. И вообще, куда полезнее оторвать свой тощий зад от седла и самому торить себе дорогу, раз уж ума не хватило найти более пригодный для движения путь. Рыжий молча брал из рук злой как тысяча чертей Олги топор и подменял ее, не говоря ни слова. К вечеру они вышли к речушке, русло которой служило границей между редколесьем и полем. Лис пустил коня вдоль низкого, поросшего камышом берега, Змея пошла следом. Олга не жаловала лошадей, а вздорного Курката вообще на дух не переносила, поэтому даже не пыталась выгнать нелюдя из седла, или пристроиться позади Учителя на лошадином крупе. Впрочем, Лис и не предлагал, что еще больше злило Ученицу.

Вечером, ужиная в темноте – нелюдь запретил раскладывать костер – Олга все-таки выяснила причину неразговорчивости Учителя. И причина эта заключалась как раз в том, что Лис был мерзкой и жадной сволочью.

– На этом обгорелом ублюдке была моя рубашка…

От неожиданности Змея поперхнулась квасом и удивленно поглядела на нелюдя.

– Что?

– Я говорю, – голос у Лиса был тихий и злой-презлой, ему явно с трудом удавалось держать себя в руках, – что ты, стерва, обрядила этого говнюка в мою лучшую шелковую рубаху!

Змея злорадно оскалила зубы.

– Этот говнюк, в отличие от некоторых, хотя бы поблагодарил за свое спасение… и не пробовал сожрать меня.

– Я извинился. Что, уже забыла? Или тебе и этого мало!

Он встал.

– Да мне плевать на твои извинения! – Змея встала напротив, скрестив на груди руки. – Что в них толку, когда ты ничего не хочешь мне объяснить. Таскаешь за собой, будто я кукла, которую можно бросить под кустом, а после приехать и подобрать, благо, другим она точно не понадобится…

– Не забывай, кому перечишь, девка! – глаза нелюдя сузились. – Я буду говорить тебе то, что считаю нужным, и тогда, когда считаю нужным, ни раньше, ни позже. И это для твоего же блага…

– Ха, так я тебе и поверила…

– Молчать! Мне плевать, веришь ты моим словам, или нет. А теперь заруби на своем любопытном носике, милая, никакая смертная тварь не смеет касаться моих вещей и, тем более, носить мою одежду. Это было первое и, пожалуй, последнее предупреждение.

– Уже жалею, что не выбросила твое шмотье, жадный ублюдок, – усмехнулась Змея…

А потом, после еще нескольких взаимных оскорблений, была драка, одна из тех повседневных потасовок, коими обычно заканчивались подобные ссоры. Своеобразная разминка, во время которой они изливали друг на друга всю накопившуюся за день злость и раздражение, а после, удовлетворенные, расползались по разным углам зализывать раны. Олге не нравился такой порядок вещей, но нелюдь, видимо, не умел мирно сосуществовать с окружающими людьми, а Змея не была склонна проявлять ангельское терпение и любовь к ближнему своему. Попытки же расстаться с Лисом всегда кончались плачевно, причем вины нелюдя здесь, в общем-то, не было. Похоже, он смирился с тем, что рано или поздно Змея попытается выскользнуть из его цепких когтей, именно поэтому и отвез ее в степь, где Олга не смогла бы выжить самостоятельно, надеясь таким образом утвердить свое положение наставника.

***

Два года Учитель и Ученица, покинув безжизненный остров, скитались по степным просторам, избегая встреч с крупными торговыми обозами. Лис называл это "временным уединением” и с удовольствием предоставлял кочевникам свои услуги по отлову сбежавших рабов и злостных нарушителей местных законов, не взимая с них золота. Узкоглазые жители степного океана, столь же естественные в своей среде, как и река в русле, считали нелюдя своеобразным явлением Матери-природы, и относились к нему с опаской и уважением. Для них он был лишь духом – не злым, не добрым, как не бывает злым или добрым ветер, приносящий долгожданный дождь или вздымающий безжалостные самумы. И это уважение к Лису, занимавшее в их сердцах место страха – ибо бессмысленно страшиться ветра – непомерно злило Змею: ее эти круглолицые люди с темной от солнца кожей почему-то боялись не на шутку. Вернее было сказать, боялись ее шаманы да ведуньи, всегда выходившие навстречу грозным гостям вместе с главою становища. А мнение своих мудрецов степняки ценили. Олга хорошо помнила слепое лицо седой старухи, кинувшейся перед ней на колени в мольбе пощадить нерадивое племя, не творившее зла ее детям. Змея, еще не знавшая местного языка, растерялась. В том стане Лису пытались всучить племенного барана – лишь бы снискать милость его спутницы, предлагали Змее золото и коней. Рыжий тогда страшно злился, кричал, что глупо здравомыслящим людям слушать бредни полоумной старухи. Но Олга поступила разумнее, разыграв перед напуганными людьми роль, приняла в дар скромный наряд и головной убор, и, чтобы показать благосклонность, излечила больного лихорадкой ребенка. После этого случая были и другие, в результате чего Змея обзавелась смирным жеребцом, которого, спустя время, догнала шальная стрела, пущенная отчаянным разбойником в пылу погони. Лис сердился, хмурился, но молча терпел странное поведение степняков. Хотя, возможно, для него, знающего, как полагала Олга, какую-то тайну, эти странности были не столь уж неожиданными. Вскоре, чтоб излишне не тревожить людей присутствием Змеи, он начал просто ограничивать это присутствие на территории поселений. Этот замысел не слишком радовал Олгу – ей приходилось по нескольку суток проводить в степи в компании не в меру прожорливых волков да шакалов. Однажды, после особенно жесткой перепалки, она не стала дожидаться ненавистного йока, и, повернув коня, отправилась на север, в родные края. Несколько суток она не спала, снедаемая страхом перед дикими обитателями степи, особо настырными в ночное время. Первый же стан, где ей дали возможность переночевать, оказался разбойничьим вертепом. Потому не было ничего удивительного, когда утром она проснулась от того, что почувствовала угрозу, исходившую, как выяснилось мгновение спустя, от наконечников копий. Змея знала, чем кончится драка, и предпочла сдаться, но обмануть узкоглазых татей все же попыталась, заявив, что она является собственностью сына смерти. Разбойники, видимо, уже наслышанные о йоке, не стали ни убивать, ни глумиться над девушкой, лишь раздели ее до исподнего и привязали к дереву, после чего укатили в неизвестном направлении, прихватив все Олгины вещи и коня. Веревок хватило на пару секунд, но вот козья кровь, которой они предварительно вымазали пленницу, привлекла хищников.

Лис долго смеялся и язвил в сторону своей Ученицы после того, как день спустя нашел ее голой на иссохшем дереве, окруженном стаей волков. Вещи и коня Учитель вернул, грабителей, как он выразился, наказал. Олга почему-то подумала, что вряд ли Рыжий стал их убивать, скорее даже приплатил за непрошенную услугу, а то и сам все это устроил – с него станется.

Больше она сбежать не пыталась.

***

На второе утро после отъезда из Смолытки небо затянула непроглядная муть, укрывшая звезды и месяц, и на землю посыпалась мелкая колючая морось, та, что порой хуже дождя. Олга пинком разбудила спящего под деревом нелюдя, после чего оба, хмурые и молчаливые, продолжили свой путь на север. Лис перестал избегать открытых пространств и проторенных троп, так что вскоре они вышли на большак.

Несмотря на раннее время и плохую погоду, дорога была заполнена подводами, телегами и верховыми. Над обозом, подобно комариному звону над болотом, стоял гул человеческих голосов. Степенно переговаривались купцы, распевала песни веселая молодежь, вопили дети, визжали поросята, кричала на разные голоса птица, запертая в клетках. До Самури оставалось не больше пары верст.

Олга враз оживилась, разглядывая улыбающиеся лица. Хоть она и отвыкла, но всё же ей нравилось быть среди людей, пусть самых простых, но умеющих смеяться без злобы, мутузить друг друга без ненависти, любить и дарить пусть грубую, но ласку. Они были живые и теплые в отличие от Лиса, который, придерживая коня, недовольного скоплением народа, ехал вдоль обочины с таким лицом, будто его только что окунули головой в свежий навоз. Неудивительно, что рядом с нелюдем никакой толпы вскоре уже не наблюдалось, и честной люд на время притих, шепотом передавая весть о неприятном спутнике впередиидущим обозникам. Но вскоре, поняв, что дух смирный и резать никого не собирается, народ успокоился и гул поднялся втрое громче, нежели ранее.

Олга запрыгнула на телегу, где на куче мешков восседали две дородные мамаши, облепленные со всех сторон румянощекими молодицами, чьи головодцы были украшены таким количеством пестрых лент, что рябило в глазах. Девки веселились, перекидываясь с парнями, идущими поодаль, остротами да шутками, граничащими с непристойностью. Мамаши с довольными ухмылками ничего не замечали. Олга присоединилась к дружественной перепалке, моментально получив прозвище “степная красавица”, сцепилась с вихрастым балалаечником не на жизнь, а, как говаривал наставник Велеслав, на совесть. Парень одновременно умудрялся сыпать колкости и скалить зубы в многозначительной улыбке. Лис издали молча наблюдал за шутливой перебранкой, сверкая глазами из-под капюшона, и в какой-то момент саданул пятками по лошадиным бокам, пустив Курката с места в галоп, от чего последний, бешено выпучив буркала, помчался на весело гогочущих парней, раскидав честную компанию по ближайшим лужам. Нелюдь осадил коня у самой тележной обрешетки и, оглядев притихших девиц, поманил Олгу пальцем. Змея, недоверчиво щурясь, встала и, ловко балансируя среди мешков, приблизилась к Учителю, склонив голову чтобы лучше слышать.

– Ну и сучка же ты! – процедил сквозь зубы нелюдь.

Ответить возмущенная Ученица ничего не успела. Лис молниеносным движением схватил Олгу за загривок, перекинул ее через седло, звонко шлепнул по заду, чтобы не брыкалась, после чего хлестнул Курката поводьями и повел коня в сторону от большака, сопутствуемый проклятиями всполошившихся мужиков да пронзительным визгом напуганных девок. “Украл! Девку украл, жмырь треклятый!” – орали бабы, но и их громогласные крики вскоре растаяли в предрассветном тумане, поднявшемся из низин, как только кончился дождь. Змея вначале пробовала вырваться, но Лис крепко приложил ей кулаком по крестцу, после чего она решила не сопротивляться. Некоторое время они двигались молча. Олга без интереса разглядывала проплывающую под лошадиным брюхом траву. Куркат обиженно фыркал, наказанный Рыжим за попытку куснуть Змею за ногу. Лука седла неприятно давила в живот.

– Может, я сойду, а?

Лис, придерживая Ученицу за шиворот, усадил ее впереди себя, зажав в кольцо своих рук, так и не позволил спуститься Олге наземь.

Змее было неприятно такое близкое соседство с нелюдем. И, хоть в степи, спасаясь от волков, боявшихся подойти близко к Лису, да от пронзительного ночного холода, они спали, крепко обнявшись, то была необходимость. Но сейчас… Сейчас Лис был очень слаб несмотря на то, что прошлым утром высосал ее почти что до дна. Олга отчетливо чувствовала холод, источаемый телом нелюдя, слышала его хриплое дыхание у своего уха, видела лихорадочный блеск в глазах.

– Что это было? – нервно передернув плечами, наконец-то решилась спросить Змея. – Что за выверты перед толпой?

– Ты привлекла много лишнего внимания.

– Тебя что, ревность заела?

Лис помолчал, глядя в никуда, находящееся между конских ушей, после чего ответил уставшим голосом:

– Я не понимаю, о чем ты.

– Чего ты не понимаешь?!

– Я не знаю, что такое ревность.

Она удивленно притихла, глядя на капли воды на острых кончиках своих сапог. Конечно, что тут требовать от бесчувственного нелюдя. Откуда ему знать, что такое ревность. Она неведома ему так же, как и любовь. Или это все притворство? Олга в очередной раз поймала себя на мысли о том, что никак не может привыкнуть к нечеловеческой сущности Лиса, и ощущает его как обычного мужчину, слегка невменяемого, но ведь бывают люди хуже и свирепее всякого йока, причем без каких бы то ни было причин, просто потомру, что таким был их выбор. Хотя…

Хотя, что она вообще знала о йоках? Только то, что поведал Учитель, а рассказ его был, мягко говоря, предвзятый. Ни с кем, кроме Лиса, Олга не встречалась лицом к лицу, поэтому не могла с точностью судить, каково обычное поведение йоков, какие чувства позволены им печатью, а какие – выжжены дотла. Олга с трудом верила в полное омертвение человеческой души, и подозревала, что, так или иначе, некие индивидуальные черты сохранялись в каждом йоке даже после долгого воздействия печати, которую, между прочим, можно было сломать. Как в случае Учителя… Хм, Учитель…

Рыжий вообще был очень странным существом, казалось, не относящимся ни к одному лагерю. То, что он ненавидит всех своих сородичей, было понятно с самого начала. Презрение к людям он проявил сразу же, как тому представилась возможность. Он был чужим, а точнее извергнутым из обоих родов. И обида преданного всеми мальчика, как раньше думала Олга, являлась причиной ее рождения в качестве йока. Теперь же Ученицу снова мучили сомнения: а все ли так просто, как кажется?

Лис не хотел быть йоком. Он желал вернуть обратно чувства, память. Он жаждал быть человеком. Но зачем? Зачем становиться похожим на столь презираемых людишек? И это желание лишь усугубилось после того знаменательного дня, когда Змея защитила свое право на ритуал. Нелюдь очень изменился с того момента, и два года скитаний по степным просторам явно это показывали. Прошли приступы необоснованного гнева, хотя Лис и не стал менее гневливым; скорее, научился себя сдерживать. Его кожа перестала быть холодной, как у утопленника; живое, едва ощутимое тепло исходило от тела Рыжего. Иногда Учитель впадал в задумчивость, чем-то схожую с состоянием транса, настолько глубоко он погружался в свои мысли. А еще ему снились кошмары. Змея даже не могла себе представить, какие видения могут вызвать у холодного, как лезвие меча, Лиса подобную слабость. Она не раз с затаенным страхом наблюдала, как нелюдь, свернувшись на подстилке подобно младенцу в материнской утробе, стонал во сне, разговаривая с кем-то на чужом языке, и слезы, изредка, но проступали из-под дрожащих век. А потом Рыжий просыпался, злой, как тысяча демонов, потому что собственная слабость язвила его сильнее, нежели сотня острых стрел. Олга смотрела на своего Учителя и понимала, сколь велика тайна, которую он прятал от нее. Тайна, что тяжким бременем тянула его слабую покалеченную душу вниз, вниз, терзала, давила, не давала покоя. Но Змея не могла, точнее, не хотела его пожалеть. Она знала, что мучения его проистекают из простой истины: тайна не принадлежит Лису. Тайна принадлежит ей, но по каким-то своим причинам Рыжий не желал ею делиться. Олга никак не могла смириться с этим, так как часто не видела смысла в поступках Учителя, и про себя злорадствовала, что рано или поздно подобное недоверие и скрытность доконают нелюдя. Тогда она уж точно не будет вытаскивать его за шкирку из очередной выгребной ямы. Больно надо! О том, что доконать они могут в первую очередь ее, Змея предпочитала не думать.

Снова полил дождь. Куркат шел спокойным шагом, изредка стряхивая с гривы тяжелые капли. Олгу, завернувшуюся в плащ, постепенно укачивало. В груди наступила блаженная пустота, отчего дышать было легко и спокойно. Перед тем, как дрема окончательно забрала ее в мир грез, Змея, положив голову на грудь своего Учителя, успела подумать, что эта пустота похожа на то ощущение легкости, появившееся после Лисьего поцелуя, только сейчас она во сто крат приятнее.

…бесконечность ступеней. Муть, с трудом раздвигаемая, не дающая дышать. Запах желчи и крови вкусом налипли на языке. Холодная гладь камня… Мухи, жужжащие у самого уха, жужжащие в мозгу… и этот тяжелый, кислый запах… Змея вздрогнула от омерзения и страха и открыла глаза. Металлическая брошь перевязи на груди Лиса холодила щеку. Крупные капли дождя глухо стучали о парусиновый капюшон, рождая монотонный сыпучий гул. Только запах никуда не исчез.

Мутным, кисло-приторным духом он висел в воздухе, вторгаясь в суть льющей с неба воды, отравой сочился из каждой капли, и невозможно было скрыться от того, что пахло болью, муками, смертью. Олга задрожала, безошибочно угадав запах болезни, от которой она некогда умирала. Лис, поняв, что его Ученица проснулась, остановил коня, указав вниз, где у подножия холма на противоположном берегу реки стояла деревенька. Безразлично спокойным голосом он произнес:

– Деревня Затон, десять дворов, семь десятков жителей, включая новорожденных и стариков. Все носят в себе опасную болезнь, прозванную в народе “гнилой смертью”. Лекарства против этой хвори нет…

Он умолк, задумчиво глядя на дома, окутанные белой пеленой дождя, и Олга, дрожащая в кольце его крепких рук, смотрела на холодное, как отражение во льду, лицо, на презрительную складку тонких, крепко сжатых губ, и понимала суть задания, данного наместником или даже самим князем; задания, стоившего больших денег заказчику; задания, от которого ей – Змее – отвертеться уже не удастся. Вычистить и сжечь деревню! Творец всемогущий, как этот негодяй мог взять на себя такую работу?! Ни за что! Ни за что на свете я не буду убивать этих и без того обреченных людей!

– Ты – девка умная, – произнес нелюдь, будто прочитав Олгины мысли, – и прекрасно понимаешь, что если этого не сделать сейчас, зараза распространится с той же скоростью, с какой дует ветер. К тому же, наместник хорошо заплатит, денег хватит надолго.

Как и жертв для оголодавшего духа!

Змея молчала, спрятав бледное лицо под сенью капюшона. Лис тронул пятками лошадиные бока, и Куркат, лениво тряхнув головой, зашагал вдоль склона по тропе, ведущей в рощу.

Сторожка, некогда служившая обиталищем странствующего люда, давно не укрывала под своей крышей уставших путников, лишь молодежь забредала сюда в поисках уединения. Пол порос травой и мхом, со строп кусками висела гнилая солома, пауки развели бурную деятельность в каждом сухом углу. Змея подняла с земли пожухший венок из полевых цветов – доказательство того, что это место служило пристанищем для влюбленных – и бросила его в костерок, разведенный Лисом. Пламя, с жадностью проглотив подношение, пустило вонючую струю дыма, негодуя на сырость умерших цветов. Змея пододвинула колени ближе к подбородку, оправляя подол сорочки – единственной одежды, которую Учитель позволил оставить. Остальное пришлось снять и отдать нелюдю “во избежание дезертирства и прочих… недоразумений”, как он сам выразился.

Дождь, зарядивший с новой силой, являл собой водную стену, сделавшую темноту ночи еще более дикой и непроглядной. От мшистого сруба тянуло сыростью и гнилью, монотонный звон капель, сочащихся из отверстий в худой крыше, убаюкивал, но Олга не могла уснуть. Запах окружал ее со всех сторон, свербел в носу, стекал по горлу, будто вязкий деготь, не позволял дышать свободно, отравой сочась в воспаленный мозг, вызывал страшные и отвратительные образы. Олга чувствовала, как медленно сходит с ума. Лис сказал сидеть и не высовываться, покуда он работает, но она больше не могла терпеть эту пытку.

***

Маленький Миря был единственным мальчиком в Затоне, которого пока что не тронула злая хворь… пока что! Миря очень боялся. Но не за себя, за свою тетку. Пока что она была рядом, живая и теплая. “Если она умрет, как дядя Лытко, – думал мальчик, – меня возьмет к себе бабушка Желя… но что будет, если и бабушка умрет? Если все умрут!” Мирон был сиротой. Добрые люди приютили его в своем доме, воспитали в ласке и любви, как собственное дитя. И вот вновь мальчик видел страшную картину: человек за человеком, близкие мрут вокруг, как мухи, а он, брошенный, забытый всеми среди смердящих трупов, одинокий ребенок без роду и племени, единственный выживший после жестокого мора, бежит прочь от жутких нелюдей с острыми мечами наголо, сжигающих заразу на корню вместе с людьми, мертвыми или еще живыми, неважно. И страх бежит след в след, погоняя шибче плети. Страх, не оставлявший Мирона в покое на протяжении шести лет. Страх, что вновь вонзил зубы в его сердце.

Дождь, льющий из седых небесных бурунов, гневящихся в вышине, под утро иссяк, сменившись мелкой туманной моросью. Люди, что еще были способны ходить, просыпались, принимаясь за повседневный труд. И все-таки именно Мирон, как потом сказывали, увидел ее первым.

Двор Лытко лежал ближе всех к берегу, откуда она и явилась. Миря, взяв ведро, вышел за калитку, да там и замер с открытым в ужасе ртом, узрев, как из воды медленно поднимается страшный призрак.

Она была похожа на наваждение, жуткое и прекрасное одновременно. Будто сотканная из тумана, дева медленно ступала босыми ногами по лужам, вода в которых разбегалась мерцающими кругами от ее тонких ступней. Белая сорочка, набрякшая дождевой влагой, облепила ее точеный стан и молодую грудь, прикрытую длинными волосами, ниспадавшими до пояса, а на бледном осунувшемся лице безумным огнем горели янтарные змеиные глаза. Миря следовал за ней как завороженный, покуда она не остановилась у колодца на площади. Краем глаза мальчик отмечал, что кто-то, бледнея и крестясь, бросал труд и в страхе запирал за собою дверь, кто-то бессильно замирал, обреченно опуская руки. И во след деве шелестом опадающих листьев стелился шепот, несущий страшное имя – Моровая Вестница.

Площадь в Затоне была небольшая, с общим колодцем и сигнальным колоколом на дощатом помосте под двускатным навесом. Миря спрятался за помостом, с замиранием сердца глядя на Вестницу. Дева невидящим взором медленно обвела ближайшие дома, будто заглядывая сквозь бревенчатые стены, потом опустилась на колени прямо в лужу, поджав пятки под ягодицы, отчего мокрая рубаха сильнее обтянула соблазнительные выпуклости. Мирон отрывисто вдохнул-выдохнул и покраснел. Вестница, закатав рукава, погрузила тонкие изящные ладони в грязную жижу и замерла. Некоторое время ничего не происходило. Гнетущая тишина повисла над поселением, нерушимая ни единым звуком, и вдруг разорвалась на множество криков, стонов, воплей, что волной накрыли дома один за другим. Миря задрожал, от ужаса прикусив губу, на которой тут же набухла влажная кровяная капля. Дева которую он видел теперь со спины, больше не казалась ему прекрасной. Вода вкруг ее тела забурлила, вздымаясь грязно-черными пузырями. Спина дрожала, и сквозь прозрачную от влаги ткань на коже проступали бурые пятна. Волосы на голове зашевелились, искрясь зеленоватым огнем. Буквально на глазах она худела, превращаясь в обтянутый кожей скелет, а грязь, что стекалась к ней со всех сторон, густела, превращаясь в вязкую вонючую массу.

Стоны и плач постепенно утихли, деревня снова погрузилась в тишину. Моровая Вестница медленно осела на землю, оставшись недвижимо лежать в луже, ставшей вновь прозрачной. Миря на карачках – ноги не держали его – подполз к ней, заглядывая в осунувшееся лицо. Она подняла на него потухшие слезящиеся глаза, глаза побитой кошки, и растрескавшиеся губы дрогнули в слабой улыбке. Миря неуверенно улыбнулся в ответ и разревелся.

– Уйди, – заорал кто-то, – отойди, дурак, помрешь!

Чьи-то крепкие руки оттащили упирающегося мальчика прочь. Вокруг лежащей в луже девушки уже собиралась толпа бледных перепуганных людей.

– Ой, бабоньки, что ж это творится то?! Ой, кумушки, да кто ж такое вытворил?!

– Что за диво-то?.. Никак ведьма!

– Да какая ведьма! Смерть это, лихорадка ходячая! Мужа у меня забрала, треклятая!

– Да ты почем знаешь? Поди сам помер!

– Конечно, вдруг ни с того ни с сего – и помер! Ты-то не видел, как она из реки вылезла, яко русалка, да по улице вышагивала! Это она, хворь проклятая, по души наша пришла!

– Ой, бабоньки, у меня сынок помер! Горе-то, горе!

– Батюшка, посоветуй, что нам с Мореной делать-то?!

– Да постой ты, вдруг это не Лихорадка!

Священник с воспаленными глазами на исхудавшем от болезни лице молча стоял в стороне, кутаясь в теплую шаль поверх рясы, и жадно смотрел на полунагое девичье тело.

– Сжечь ее надобно, покуда не очнулась, да не уморила всех…

– А вдруг енто не Мора?

– Дурень! А кто ж, если не она?!

– Ох, бабоньки, страх, страх-то какой!

– Эй, мужики, собирайте дров, хворь жечь будем!

– Багор, багор тащи, или лопату! Не руками же эту погань на костер класть.

Миря метался в крепких объятиях, вопя сквозь слезы:

– Не смейте! Не троньте! Не Мора она, не хворь!

Но мальчика никто не слушал. Его передали по рукам, выкинув за предел круга, так что он перестал видеть взгляд янтарных глаз, сначала удивленных и испуганных, а после полных ужаса. Продолжая отчаянно кричать и колотить руками по широким спинам, преградившим путь, Миря с нарастающим ужасом наблюдал, как на сложенную второпях кучу дров баграми и лопатами втащили обессилившую девушку, разорвав ненароком рубаху, как облили маслом бесстыдно обнаженное тело, видел, как беззвучно шевелятся ее губы, не способные произнести слова в свою защиту, как вспыхивает горючее, и языки огня медленно подбираются к своей жертве, жадно облизывая сырые дрова. Видел, и в сердце его поднималось осознание того жуткого непотребства, огромной ошибки, что совершали его родичи, сами того не ведая. Тогда он отвернулся от костра и бросился бежать туда, где еще можно было найти спасение для несчастной. “Только бы успеть!” Потому и не увидел он, как в толпу метнулась черная страшная тень, торя себе проход, будто горячий нож в куске масла, и то, как кровь обезумевших от страха людей оросила мокрую землю.

***

Змея очень устала. Ей с трудом доставало сил дышать, не то, что шевелиться. Сначала она удивилась, услышав речи толпы, потом испугалась и озлилась. Потом ей стало все равно. Когда огонь лизнул руку, превратив кожу в пузырящееся месиво, она даже не закричала, хотя боль, прежде смиряемая добрым духом, теперь, когда он спал после утомительного труда, рвала ее тело со всей силой. Единственное, на что она еще была способна, это на слезы. Слезы боли, отчаяния, жалости к себе и обиды на такую жестокую неблагодарность людей, которых она спасла от страшной смерти. Теперь она умрет, задыхаясь в дыму и испытывая страшные муки. Прежде, чем потерять сознание, Олга увидела знакомое лицо нелюдя: бледное, перекошенное яростью – и успела подумать: а ведь тогда, на тракте, он действительно меня приревновал…

Как только три головы, будто бритвой снятые с плеч одним ловким ударом, упали в размокшую грязь, неприятно чавкнув в полной тишине, люди вышли из оцепенения, вызванного внезапным появлением черного всадника, и с дикими криками бросились врассыпную, давя друг друга. Лис, сдернув с плеч мокрый плащ, сбил им пламя и, обернув Змею, снял ее с костра. Мужики, остановившись в отдалении, с изумлением наблюдали, как бережно страшный жмырь отирает с тела девушки масло, как аккуратно, стараясь не слишком тревожить ожоги, заворачивает ее в одеяло, как дрожат его руки и губы при каждом движении. Закончив, он поднял голову и, нарочито медленным движением обхватив рукоять меча, воткнутого в землю неподалеку, исподлобья обвел взглядом собравшихся. И было в этом взгляде столько жгучей ненависти, что все вмиг поняли: кары за содеянное им не избежать. Но не успел он подняться с колен, как тонкая, изъеденная ожогами ладонь ухватила нелюдя за рукав. Он наклонился, прислушиваясь и хмуря брови. То, что сказала девушка, было ему явно не по душе, но он, сдерживая гнев, все же вложил меч в ножны, и, подняв Вестницу на руки, с легкостью вспрыгнул в седло и произнес громко и внятно голосом, леденящим душу:

– Вы, неблагодарные шавки, должны убраться отсюда до завтрашнего вечера, оставив за собой пепелище. Если этого не сделаете вы, это сделаю я. Если этого не сделаю я, придут другие. И тогда уже ничто вас не спасет. Уходите прочь! Отныне это место проклято!

И, ударив коня пятками, пустил черного беса в галоп, правя к мосту.

***

– Там, там они ее… скорее, – заходясь плачем, пытался выговорить Миря. Поддерживая бабушку Желю под руку, досадовал на ее медлительность, хотя последняя, уразумев, что сказал ей внук, бежала изо всех своих немощных сил. Мирон, завидев развороченное тлеющее кострище и три безголовых трупа, сначала подумал, что все кончено, он не успел, и теперь прекрасную девушку с янтарными глазами унесла злая Смерть. Но, пережив этот моментный страх, он заметил удаляющегося всадника и недоуменно обернулся к старушке, ища объяснений. Каково же было удивление мальчика, когда он увидел печальную улыбку на ее покрытом морщинами лице. Желя была той женщиной, которая, живя в деревне, хранит традиции и мудрость рода, той, к кому обращались за советом, и, послушав ее наставления, уже не смели ослушаться. Она медленно, опираясь на клюку, подошла к людям, все так же не сводя глаз с дороги, где в тумане исчез черный всадник.

– Сие была смерть, – дрожащим от страха голосом произнес священник. – По наши души приходила сама смерть, дабы собрать кровавую жатву! Коли вернется, не жить нам! Пожгли мы ее верную рабыню!

– Молчал бы уж, – оборвала его ведунья, строго оглядывая столпившихся. – Ох и глупые у меня внуки выросли, диву даюсь! Сие была бы ваша смерть, коли не тот ангел, что вы в благодарность решили спалить.

Она поворошила клюкой костровище.

– Ну-ка, внучок, подыми, – подозвала Желя Мирона. Тот нагнулся, выудив из лужи несколько зеленых каменьев.

– Изумруды, – выдохнул кто-то, – как есть, чистой воды изумруды!

Люди возбужденно загомонили, передавая ценную находку по рукам.

– Эта дева жизнь вам спасла, чуть своей не лишившись по вашей милости. Она болезнь в черную грязь обратила, а грязь в землю ушла. Вам бы ноги ей целовать, ибо шла по ваши головы хворые смерть с мечом на черном коне, чтоб заразу одним махом изничтожить, а вы быстро смекнули, глупцы, как отблагодарить. Хоть знаете, неумные, кого изумрудные слезы обронить заставили?

– Быть сего не может! – вскричал священник, глядя на старуху широко раскрытыми глазами. – Неужто посмел кто вернуть Змея к жизни!

Собравшиеся притихли, недоверчиво и испуганно глядя на батюшку.

– Эх, мальчик мой, учили тебя шесть лет, а разума ты так и не нагулял, – вздохнула ведунья, – ты-то мог додумать, что не Мора это, мог отвернуть паству свою от греха? Как теперь быть нам, если вновь озлится Змей на черную нашу неблагодарность?

Священник молчал, перекатывая в ладони гладкие, как окаменевшие капли, изумруды. Наконец, проговорил:

– Одарить его надо по-княжески, да прощения испросить!.. Только… кто решится на такое – под горячую руку Великого самому голову подставить?!

– Я пойду, – выкрикнул Мирон, выступая вперед, – меня пошлите.

– Ой, ты, глупый, – всплеснула руками ведунья, – пришибет ведь!

– Нет, не пришибет!

Бабушка внимательно поглядела на внука и, что-то про себя смекнув, кивнула.

– Ну, тогда собирайте подношение, да и пожитки свои тоже укладывайте. Уходить надо отсель. Помните, коли жизнь дорога, мы теперь для всех мертвые. Нет нас на сем месте. Отныне оно проклято!

***

– Дура! Как есть, полная дура! Тупорогая корова! Девка безмозглая!

Лис мерил шагами сторожку, в бешенстве сжимая и разжимая кулаки. Змея, скрючившись на полу, равнодушно следила за ним из-под приопущенных век, думая лишь о том, как бы снова не потерять сознание. Ей было дурно, и громкая речь Учителя, вкупе с мельтешением перед глазами, тупой болью отдавались в затылке.

– Спасительница мира, тьма тебя задери! – он резко опустился к Олгиному лицу, опаляя ее взглядом горящих в полумраке глаз. – Ну, и где благодарность, а?! Понравилась тебе награда? Хорошо быть салом на сковороде?

Змея поморщилась. Лис отстранился, с нескрываемым презрением глядя на свою Ученицу.

– Дура жалостливая! “Не тронь их, Учитель, они более не угроза”! – передразнил он Змею. – Мать твою, а если бы я не успел?! Для кого не угроза-то? Ты хоть подумала, прежде чем соваться в осиное гнездо? Чем это может обернуться?

Змея подняла тяжелые веки и посмотрела в его глаза.

– Что ты хочешь от меня?

Лис замолчал, потом, тяжело вздохнув, сел рядом.

– Знаешь, я ожидал от тебя подобную выходку, но не думал, что ты захочешь спасти всех сразу и, главное, сможешь это сделать. Я удивлен. Ты сильная… – он задумался, потом прибавил с досадой, – терпеть не могу недоделанной работы! Вот что я теперь скажу наместнику?

– Ты выполнил задание. Они не опасны. Ты уничтожил очаг хвори. Что ему еще надо?

Голос, сипло вырывающийся из обожженной гортани, подрагивал. Олгу начинало тошнить. Нелюдь не ответил, разминая в ладони сухой мох, да и не нужен был ответ. Змея прекрасно знала, насколько голоден был его дух, и то, что накормить его можно только силой жизни, которую Учитель хотел отнять у обреченных селян.

– Долго ты будешь еще лежать? – разраженно произнес Лис, прервав молчание.

– Долго! – хрипло огрызнулась Змея.

– Давай помогу, – нелюдь попытался коснуться ее живота, но Олга, видевшая, как клубится вкруг его ладони пульсирующая сила трех убитых человек, вскрикнула:

– Нет! Не смей!.. Лучше принеси мне поесть.

Лис вздрогнул, но смолчал. Поправив плащ, на котором лежала Ученица, он поднялся и вышел из сторожки, плотно прикрыв за собой покосившуюся дверь. Выждав некоторое время, Олга наконец-то позволила себе расслабиться. Долгий протяжный стон сорвался с ее губ, и она впала в блаженное забытье, из которого, впрочем, ее вскоре грубо выдернули странные крики, доносившиеся из леса. Змея настороженно подняла голову, прислушиваясь. Звук был похож на крик порося, которого за шкирку тащат на убой. Противный, пронзительный, на одной ноте, он приближался до тех пор, покуда дверь сторожки с надсадным скрипом не отворилась, повинуясь мощному пинку извне, и на пороге не появился Лис с визжащим мальчишкой в одной и увесистым коробом в другой руке. Нелюдь аккуратно поставил поклажу на пол, и, легонько подтолкнув визгуна в спину, громко произнес:

– Вот, жри хряка! Надоел, мочи нет! – и, присев, по-хозяйски запустил руку в короб.

Мальчик икнул и замолк, вмиг сделавшись бледнее белого. Змея, с трудом сев, недоуменно разглядывала паренька, пытаясь вспомнить, где она видела его льнянокудрую голову.

– Ого, да тут цельный окорок, – присвистнул Лис, выуживая из недр плетеной укладки ароматное мясо.

– Это… это ей, – с отчаянием и тоской в голосе прошептал мальчуган, утирая набегающие слезы. Духи удивленно переглянулись.

– Кому? – приподняв одну бровь, переспросил Рыжий.

Мальчик задрожал. Черноволосый йок был страшнее такарского демона, которым их, сопливых малолеток, пугал дядька Лытко.

– Глухой, что ли, – нахмурилась Олга. – Мне принес. Я сказала, мне… ну-ка положи на место… я… я кому сказала!

И обугленная головешка из потухшего костра полетела в лоб черноволосому, уже примерявшемуся, где бы надкусить.

– Эй, остервенела совсем! – отирая угольный след, проворчал нелюдь, но окорок в короб опустил. – Мне что ж, ничего не полагается за твое спасение?

– Обойдешься, добытчик чертов!

Олга глянула на мальчишку.

– Принеси.

Мирон подтащил тяжелый возок к Вестнице и, подумав, все же бухнулся перед ней на колени, протараторив, как учила ведунья:

– Этот дар от жителей деревни. Они просят прощения за свою ошибку, прими его и не гневись на… на нерадивое племя.

Лис хмыкнул, извлекая из-за пазухи яблоко, и, придирчиво осмотрев да как следует протерев его о рукав, надкусил. Миря вздрогнул, краем глаза заметив острые клыки йока, и подумал, что, пожалуй, пора делать ноги. Олга с интересом рылась в коробе, не обращая внимания на нелюдя, подпиравшего косяк входной двери.

– Да не гневлюсь я, успокойся… м-м-м, хлебушек!.. Как ты, говоришь, тебя звать-то?

Мальчишка в почтении склонил голову и тихо произнес:

– Мирон, Великий Змей.

Они поперхнулись одновременно – Лис яблоком, Змея молоком, и в один голос произнесли:

– Как ты ее назвал?

– Как ты меня назвал?

Миря испуганно втянул голову.

– Великий Змей…йя, государыня.

– Постой, голубчик, откуда это тебе известно, что я – Змей?

Олга переводила подозрительный взгляд с мальчика на нелюдя. Последний лишь недоуменно пожал плечами, дескать, я тут ни при чем.

– Так ведь кто же, кроме Великого Змея, способен изумрудные слезы ронять?!

Миря вынул из-за пазухи кулек и, бережно развернув тряпицу, с поклоном протянул Олге раскрытую ладонь, на которой мерцали две изумрудные капли. Но Змея почему-то схватилась за уши. Покопавшись пальцами в спутанной шевелюре, она выудила дужку серьги, на которой сиротливо болтался мятый филигранный шарик. Вторая сережка оказалась целой и представляла собой миниатюрную гроздь из маленьких шариков сканного золота, закрепленную в кольце и украшенную шлифованными изумрудами. Очень красивая и тонкая работа. Подарок Лиса.

– Красивые были! – простонала Змея, и вдруг засмеялась. – Как ты сказал, изумрудные слезы?! Ну, загнули, век не разогнешь! Эй, Учитель, я что, правда должна изумрудами реветь? Ты своими запретами на слезы хотел оградить меня от излишнего достатка, а?

Миря слабо улыбнулся, мало что понимая в происходящем. От страха его уже начинало мутить. Лис усмехнулся, чересчур скрупулезно изучая червоточину, обнаруженную в яблоке, так, что даже не было ясно, к чему относится его усмешка, к червяку или к слезам.

Смех стих, и Олга принялась за поглощение. Именно поглощение, поскольку другим словом назвать это действо было невозможно. Еда исчезала в ней без остатка и с такой скоростью, что мог позавидовать самый некормленый свин с подворья. Когда съестное кончилось, она откинулась назад и замерла, остекленев взглядом. По телу волной прокатилась судорога и, – Миря отлично видел это, – раны сами собой затянулись, кожа стала гладкой и нежной. Выйдя из оцепенения, Змея критически осмотрела себя.

– Эх, маловато принес, голубчик.

– А ты его съешь, видишь, какой упитанный, – предложил Лис и кивком указал на мальчика, сплевывая яблочные семечки.

– Иди ты к демонам! Не бойся, малый, я людей не ем.

Миря икнул, но все же сумел выдавить жалкое подобие улыбки, когда она потрепала его за вихры. Вестница была невообразимо прекрасна, несмотря на припухшие веки и струпья, покрывавшие левую руку. Мальчик смотрел в ее золотистые глаза, и уже не так страшна была наглая черная смерть, застывшая в дверном проеме, и мор, и исход целой деревни с родной земли. Эти глаза завораживали нервной игрой продолговатого зрачка, то сужающегося, то распахивающего свою темную бездну. Они манили ласковым светом, обещая покой, пристанище и материнскую любовь, и изучали самым тщательным образом.

– Ну так что, Мирон, живы твои папка с мамкой?

Миря вздрогнул, отчего рука соскользнула с макушки.

– Мои родители давно померли, еще во время прошлого мора, да и не здесь это было. Пришлый я.

Олга внимательно вглядывалась в светлые, почти прозрачные глаза мальчугана, оглаживая светлые кудри, и не могла уяснить, что в нем вызывает из ее сердца странную тревогу.

– А ты? Зараза тебя не взяла?

– Взяла, государыня. Взяла первого и отпустила.

– И как же ты живой?!

– Творец помог, ведунья крест сложила… Не знаю… не помню, прости, государыня.

Янтарные очи подчиняли, да и не было смысла противиться их силе, и страшные образы мертвых более не могли причинить вреда разуму Мирона, они стекали с его языка потоком слов и исчезали навсегда.

Мальчик умолк, будто очнулся от странного забытья, потупил взор. Змея повернулась к Лису.

– У него выработалась невосприимчивость к болезни, источником которой он сам и является. Это странно… и страшно. Его нельзя оставлять здесь. Я должна понять, изучить…

Нелюдь нахмурился.

– Только не говори мне…

– Мальчик поедет со мной.

Учитель хмыкнул, передернув плечами, пробормотал что-то нелицеприятное, но перечить не стал.

Глава девятая.

Милёна-славница

Ходонск поражал воображение своим величием и размером. Огромный город, стоящий на границе двух государств, сам по сути своей являлся государством, и, сколько бы ни спорили верийский и славийский князья, кому владеть великим градом, Ходонск со стойким безразличием к этой распре рос и процветал, обрастая кремлями и каменными палатами. И немудрено, если учесть, что стоял он на одном из самых значимых торговых путей, охраняя единственный круглогодичный перевал через Хребет, названный Змеиным Перешейком. Здесь, в горах, мерно понижающихся, образовалось обширное плоскогорье, будто тонкая шея дракона, многие века назад уснувшего, опустив массивную голову в южных степях, и до половины ушедшего в землю. Город питали две реки: Ильмежан и Ильмежин – верхний и нижний Ильмеж, соответственно, и обширная долина между ними была райским уголком для земледельцев. Ходонские сыры и масло по праву считались лучшими как в Славии, так и в Верийском княжестве. А за самоцветами, в особенности драконьей кровью и слезами, как называли местные рубины с изумрудами, съезжались купцы с самых дальних пределов. Лучшие ювелиры севера работали в Ходограде, и серьги, одной из которых Олга лишилась в Затоне, тоже были сработаны здешними мастерами.

Миря с открытым ртом взирал на необычайное великолепие, перегнувшись через борт торговой маридонской ладьи, шедшей вверх по Ильмежину. Чья-то сильная рука схватила его за пояс, отдергивая от опасного края, и навесила хороший подзатыльник, от которого зазвенело в ушах. Мальчик вжал голову в плечи и, потирая больное место, бочком обошел чернявого нелюдя, ища взглядом Змею. Олга, разложив письменные принадлежности на свободной за ненадобностью скамье гребца, задумчиво глядела на позолоченные осенним убранством берега, посасывая кончик пера. Миря присел рядом, ожидая, покуда его благодетельница вынырнет из омута своих мыслей. Он знал, что в такие моменты не было смысла отвлекать ее, и, стоит заметить, подобные состояния Мирон наблюдал уже много раз за последние две недели их совместного путешествия. В такие минуты она становилась особо красивой, и как будто что-то менялось в суровых чертах ее лица. Точно слетала маска, выделанная дубильщиком из грубой кожи, и на миг сильный духом и надменный воин превращался в хрупкую нежную девушку с трогательно приоткрытым в задумчивости ртом, совершенно беззащитную, что было не простой видимостью: в таком состоянии Олга не замечала ничего кругом. Миря глядел на нее с нескрываемым восторгом, и внизу живота набухало незнакомое до этого желание. Впрочем, сметливый мальчишка быстро заметил, что не он один смотрит на Змею как-то… иначе.

Моряки посмеивались над девкой с мечом, поддевали и срамословили между собой на своем родном наречии. Суть их высказываний понять было не трудно, даже не зная языка – на лице все писано, как говорят в народе. Но дальше непристойных шуток и липких взглядов дело не шло по одной простой причине: все боялись жмыря.

Ух, этот мерзкий йок! Как же Миря его ненавидел. С того самого момента, когда нелюдь понял, что желание его Ученицы насчет мальчика не блажь, а вполне четкое и непоколебимое решение. Как же они ругались! Таких страшных и срамных слов Мирон за все свои двенадцать годков не слышал ни разу. И как же он был напуган, когда нелюдь в порыве бешенства ударил Олгу, выкрикивая, что самолично перережет сопляку горло и выпустит ему всю кровь вместе со Змеиной страстью к познанию и изучению. Но еще более мальчика испугала ее ответная ярость. Миря так и не понял, каким образом они сумели договориться, но Лис его не трогал, хотя особой любви по отношению к мальчику не питал. Он вообще ничего ни к кому не питал… кроме нее!

Мирон был на редкость глазастым и любопытным ребенком, и он сразу заметил, какие взгляды бросает нелюдь на свою подопечную. Как странно поблескивают его обращенные на Змею мертвые глаза, когда некому в них глянуть. Однажды Миря решил посмотреть на Змею, купавшуюся в озере, и наткнулся на Лиса – благо, тот его не заметил. Все внимание нелюдя было сосредоточено на Олге, выжимающей воду из растрепанной косы. И что это был за взгляд! Миря тогда подумал, что будь он девчонкой, помер бы на месте от такого взгляда. Упал на землю и разлетелся в прах, ибо не осталось бы в нем ни капли жизни, все вмиг высосал бы жуткий йок.

После, когда Лис ушел, Миря обнаружил на коре дерева, рядом с которым стоял йок, глубокие вмятины и сочащиеся соком следы острых когтей.

Вот и сейчас нелюдь угрюмо смотрел на нее, пристроившись подальше от своей Ученицы, и ход его мрачных мыслей был совершенно неясен. Олга, глубоко вздохнув, сморгнула и перевела прозрачный взгляд на мальчика, тихонько улыбнувшись.

– Ольга, мы уже почти в городе, – Мирон произносил ее имя на свой лад: мягко и с характерным придыханием. Змея коротко кивнула.

– Помоги мне.

Мальчик с готовностью подал ей короб, в котором хранились книги, шкатулка с ингредиентами и прочее нужное барахло, и с большой аккуратностью принялся укладывать истрепанные фолианты внутрь. Змея с одобрением поглядывала на Мирона. Ей нравилось то, как бережно он относился к книгам. Это наводило на мысль, что из запуганного и несчастного ребенка может вырасти хороший незлобивый человек. Необходима лишь ласка, да чуточка материнской любви…

Олга провела рукою по льняным кудрям, отчего Миря вздрогнул и поднял на нее свои светлые глаза. Слишком светлые!

Змея оказалась права, мальчик действительно был странным. Как выяснилось, он почти ни разу не болел. Змея, пробуя его кровь, обнаружила, что та отличалась по составу от человеческой, хранила в себе отпечаток многих хворей, не вступая с ними во взаимодействие. Короче будет сказать, что мальчик был не совсем человеком, но, в то же время, вряд ли его можно было назвать нелюдем. Загадку затонского мора Олга разгадала достаточно легко. Предположив, что Мирон, пробыв длительное время в окружении людей, зараженных гнилой болезнью, впитал в себя страшный недуг, который после длительного периода вышел наружу, Змея принялась поить его настоями, что чистили кровь и печень. Миря от этого пойла страдал неимоверно: ел мало, постоянная рвота истощила его до костей. Лишь два дня назад, присоединившись к купеческому каравану, что шел из Маридонии на Ходонскую ярмарку, Олга освободила мальчика от тяжких процедур, ибо купец грозился выбросить Мирю за борт, если тот будет пачкать палубу и борта ладьи.

Причальные доки находились достаточно далеко от центра города, так что издали гости, приходящие речным путем, могли наслаждаться прекрасным видом на Ходонск, чьи каменные и деревянные дома серпантином окутывали холмы, скрытые в золоте увядающих деревьев, сквозь редеющую листву которых горели на солнце купола храмов и темными пятнами глядели крыши изб.

В порту кипела жизнь. Шум, гам, крики, разноголосье и разноязычье хлынули через борт вместе с портовой вонью, как только моридонцы причалили. Миря, вытягивая шею, глядел из-за спины Змеи, нетерпеливо ожидая, когда же они спустятся вниз, чтобы он мог поближе рассмотреть разгружающих соседнее судно моряков, чьи обнаженные по пояс тела были чернее ночи. Олга же, в свою очередь, не спешила сходить на берег. Разглядывая пеструю толпу людей, суетящихся среди бочек, тюков и ящиков, она не особо желала присоединяться к ним. Поразмыслив над этим, она вдруг с удивлением и негодованием поняла, что боится, что непривычна к такому многолюдью, что, совсем одичав в степи, не представляет, как вести себя среди надменных горожан. Она недовольно покосилась на свой заношенный такарский халат и расхлябанные сапожки. Да еще этот неугомонный мальчишка! Того и гляди, потеряется.

Из трюма вывели Курката. Он бешено косил глазами и, непривычный к подобным путешествиям, вел себя осторожно, аккуратно переступая тонкими ногами по ненадежной поверхности. Увидав хозяина, конь жалобно заржал, растеряв всю свою напускную заносчивость. Олга тоже глянула на Лиса, что спал, подперев щеку рукой, и нахмурилась. Мирон икнул от неожиданности, когда Змея буквально вытряхнула его из лямок короба, что висел на плечах, и произнесла:

– Возьми коня и жди меня внизу. И не отпускай поводья, иначе Лис тебе голову оторвет.

Мирон, удивленный холодным тоном, даже не стал спорить, что он не сможет удержать Курката. Ни он, ни десять таких, как он. Поэтому он смирно встал возле трапа, ожидая, пока моряк подведет жеребца, недоумевая, чем вызвана такая неласковая серьезность и что вообще случилось. То, что он успел заметить до момента, когда лошадиный круп закрыл обзор, повергло его в ужас. Змея целовала Лиса!

Олга знала, что подобное может произойти, но никак не ожидала, что нелюдь потеряет сознание среди бела дня. С виду казалось, что он просто дремлет, разморенный теплым осенним солнцем, но стоило Олге тряхнуть его за плечо, как локоть соскользнул со скамьи, и Лис повалился вперед, бездыханный и холодный, как мертвец. Змея закрепила безвольно мотнувшуюся голову у себя на плече и нащупала пульс. Жилка слабо, но билась, и только сейчас, обхватив тонкое запястье нелюдя, Олга заметила, как сильно он исхудал. Кости жутким рельефом выступали под белой, покрытой холодной испариной кожей. И тут Змея не на шутку рассердилась. Чтоб тебя, демона, разодрали! Тебя и твою чертову гордость! Это ж надо себя до такого довести, дурак! Мог бы и попросить… Она замерла, скосив глаза на бледные губы Рыжего. А ведь мог бы и силой взять, если бы захотел. Что-то ты слишком добрый стал, Учитель! Или… Она поморщилась, вспомнив толпу, что ждала ее в городе, бешеного Курката, Волка… Ах ты, гад! Новый урок мне придумал, да?! Хотел, чтобы я сама все сделала. Змея пристроила тяжелую голову на палубу, правую ладонь положив на сердце, а левой скрутила Лисьи руки, чтоб не дергался. Так бы и кинула тебя за борт, поганец! И коснулась его холодных губ. Вновь, как некогда, странное ощущение пронзило нутро. Будто ледяная родниковая вода, что даже в самый жаркий день вызывает озноб, омыла каждую частичку ее тела, делая его легким, воздушным и чистым. И вновь Лис подался вперед в стремлении напиться живительной силой, выпучив страшные без белков зенки, но Змея крепко держала его руки. Наконец нелюдь обмяк, расслабленно прикрыв глаза, и глубоко вздохнул. Олга снова нащупала пульс.

– Ого! – удивленно произнесла она, отпуская теплую уже ладонь. Сердце билось с невероятной скоростью, напряженно гоняя кровь по жилам. Бледная кожа наливалась нездоровым румянцем.

– Не делай этого больше… если не хочешь, – медленно проговорил Лис, хватаясь за Олгину руку.

– Знаешь, – она наклонилась к самому его уху, – я, конечно, не против, чтобы ты сдох, но не в этом месте и не в это время.

Лис хмыкнул, опершись на подставленное плечо, поднялся.

– У тебя плохая привычка не оставлять мне выбора, – продолжала рассерженная Змея. – В следующий раз не ставь меня в такое дурацкое положение. И, будь добр, засунь свою гордость и свои Учительские замашки поглубже в … сам знаешь куда.

– Ооо, я бы предпочел, чтобы там оказался совершенно другой мой… хм… орган.

– Урод! – она сбросила его руку, отталкивая, и Лис с размаху уселся обратно на скамейку, хохоча во все горло. Змея подхватила короб с поклажей и, в сердцах плюнув, развернулась и зашагала прочь.

Несколько часов они сбивали ноги о каменную мостовую улиц, тщетно пытаясь найти место для ночлега. Лис уверенно вел их вперед, будто раньше бывал здесь, но кое-что подзабыл и поэтому иногда останавливался на перекрестках, задумчиво оглядываясь. Гостиницы, доходные дома, трактиры, ночлежки – все было переполнено по случаю ярмарки. Пару раз Олга замечала в толпе йоков, но те спокойно и чинно проходили мимо, не обращая особого внимания на людей, что почтительно отходили в сторону, уступая дорогу. Впрочем, их скромной троице внимания уделялось не более, чем всем остальным, но Учитель все же благоразумно надвинул капюшон на брови, пряча приметное лицо… Слишком приметное, как оказалось. Выступая под руку со Змеей, Лис привлекал к себе множество завистливых женских взглядов, что повергало в недоумение не только Олгу но, по-видимому, и самого нелюдя, недовольно хмурящего черные брови. Неужели эти глупые крольчихи не чувствуют, кто он на самом деле! Сама Ученица прекрасно ощущала металлический запах крови. Искать ответ на этот вопрос не было ни возможности, ни желания, так что Змея перестала обращать внимания на подобную, как ей тогда показалось, мелочь.

Город действительно был великолепен. Глухие заборы портовых складов и торгового квартала постепенно сменились резными наличниками деревянных теремов и витыми решетками каменных палат, чьи высокие шпили с ветреницами²⁸, словно копья военных стягов, вздымались в пронзительно-голубое осеннее небо. Великолепные храмы с золочеными куполами, увенчанными крестами, заключенными в круг – солнечными знаками Творца, белыми, голубыми и красными громадами возвышались над прочими сооружениями, украшая площади и сады. И тек, тек по улицам нескончаемый людской поток, разливаясь по переулкам и проулочкам, озером становился на перекрестках и гудел комариным болотом на базарных площадях. Олга никогда не видела столько народу за раз, поэтому лишь крепче вцепилась в Лисий локоть, боясь захлебнуться в этом водовороте.

Гостиница на окраине была дешевым, не вполне опрятным заведением. Здесь, как и везде, все комнаты были заняты, но хозяин, одноглазый мужик разбойного вида, все же согласился разместить посетителей в холодной горнице под крышей, тем более что нелюдь предложил ему огромные даже по здешним меркам деньги за постой. Олга непонимающе хмурила брови на подобное расточительство, справедливо предполагая, что на такую сумму можно было разместиться в месте поприличней, покуда не разглядела общественную баню, что находилась на соседней улице, позади двора.

– Тем более, здесь хорошо кормят, – немногословно пояснил Лис.

Чердачная клетушка была пыльной и захламленной. Хозяин выдал гостям три тюфяка, набитых свежей соломой, и толстую свечу серого воска, что при горении смердела нещадно.

– Мда-а, – недовольно протянула Змея, осматривая комнату, – больше похоже на лисью нору. Ты что ли здесь уже бывал?

Лис кивнул, заворачивая чистое белье в узелок. Он явно собирался наведаться в баню.

– Мирона возьмешь с собой?

– А он не хочет, – даже не взглянув на мальчика, ответил нелюдь.

Миря усердно затряс вихрастой головой, с ужасом представив себе их совместный поход в мыльню. Лучше уж сразу в кипяток и свариться, чем такое испытание. Когда жмырь ушел, Змея прилегла на тюфяк и замерла, будто уснула, но глаза, как стеклянные, бессмысленно замерли, поблескивая золотом в полумраке комнаты. Миря тихонько присел рядом, уткнувшись носом в коленки, и слезы досады покатились по щекам, кажется, из самого сердца. Больше всего на свете он хотел, чтобы Лис никогда не вернулся, чтобы его нахальная самоуверенная рожа не маячила перед взором этой девушки, и чтобы никогда его грубые наглые лапы не смели коснуться ее тела, волос, губ. Миря чувствовал, что Лис – неправильное, злое и страшное существо, что он хуже любого йока и опасен для нее. Он несет в себе слишком много смерти и, рано или поздно, убьет Змею. Даже не убьет, уничтожит. И потому-то Миря плакал злыми слезами, что чувствовал рок, острым мечом нависший над Олгиной головой, но не мог что-либо изменить. Это неосознанное мальчиком чувство безысходности мучило его, грызло, подобно червю, порождая все большую ненависть к Лису.

– Что случилось?

Нежный заботливый голос острой иглой проник в самую душу, и Мирю прорвало.

– Зачем? Зачем ты с ним? Нельзя тебе! Понимаешь?! Нельзя…

– Понимаю, – она гладила его по голове, обнимая вздрагивающие плечи, – но и без него тоже нельзя…

– Неправда! Можно. Уйди от него.

– Куда ж я пойду-то?!

– Не знаю. Куда-нибудь, лишь бы подальше.

– Мне что дальше, что ближе, один конец. Я ведь йок. Я не могу вернуться к семье. Как, по-твоему, они меня примут? Вряд ли признают во мне родную дочь, сестру… Я для них мертва. А больше мне податься некуда. Лис, по сути, самый близкий мне… самое близкое мне существо. Единственный мой защитник.

Горечь и скрытая тоска слышались в ее словах. Некоторое время Мирон лишь тихо всхлипывал.

– Ты ведь не любишь его. Зачем целовала?

– Ах, вот оно что. Видел, значит!

Мальчик отстранился, почувствовав, как она напряглась, сделалась жесткой, будто деревянной.

– Если не любишь, нельзя целовать. Особенно тебе.

Он глядел на нее исподлобья, шмыгая носом, бесстрашно и упрямо, так, как смотрит влюбленный слуга на свою госпожу, не боясь вызвать гнев неосторожным словом. Олга молчала, плотно сжав губы, сдерживая крик. Как?! Почему?! Зачем этот мальчишка влюбился в меня?! Неразумное дитя!

– Не смей, слышишь, глупый юнец! – сквозь зубы прошипела Змея.

– Что не сметь? – он дернулся, безбоязненно вскинув голову.

– Даже не думай влюбиться в меня, если жизнь тебе дорога, понял!

Мирон скорчился, будто кто плюнул ему в лицо и потупил взор.

– Мать, сестра, госпожа, воин – кто угодно, только не жена. Не твое это место. Мал ты еще, да и не чета мне. Запомни это навсегда.

Миря кивнул. Он знал, кто ее пара. Знал так же четко, как и то, что никогда не сумеет выполнить строгого наказа самой прекрасной девушки в мире. В том знании не было силы, одна лишь боль и тоска неизбежности.

Лис вернулся как раз к обеду, когда Олга в сопровождении мальчика спустилась в общую залу, где гомонили развеселые постояльцы, сдабривая сытное столование свежей овсяной брагой на меду. Нелюдь, всклокоченный и напыжившийся, был мрачнее тучи, будто повстречал в бане Волка вкупе со всем кланом. Увидев Змею, он, приободрившись, быстро пересек залу. Сунув сверток с грязным бельем Олге в руки, он склонился к ее уху:

– Избавься от него как-нибудь, а! Сил моих нет больше, ходит за мной, не отстанет никак…

Олга переводила взгляд с нелюдя на узелок, решая про себя, где это Лис успел свихнуться, пока тот, состроив страдальческое выражение лица, не прорычал ей в затылок:

– Убери его подальше, не то я убью этого старика!

И взбежал по лестнице, с треском захлопнув чердачный люк. Тогда-то она и заметила, человека, озирающего залу с порога входной двери. Худощавый седовласый мужчина действительно был очень стар, но, несмотря на возраст, держал спину прямо, рука уверенно, без дрожи лежала на посохе, служившем скорее помощником, нежели необходимостью. Смуглая кожа, характерные черты лица, манера одеваться – все выдавало в нем сарриба – уроженца Аракийских пустынь. Он некоторое время стоял в дверях, видимо, решая, стоит ли заходить внутрь, но, поколебавшись, все же переступил порог и присел на ближайшую скамью. Хозяин принес ему браги и услужливо склонился к старцу, внимательно слушая вопрос. Олга знала, о чем, и потому, сунув узелок в руки Мирона, направилась прямиком к старику.

– Что тебе нужно от него, джяд? Разве ты не знаешь, что злить асвадхакима опасно? – произнесла она на сариббском. Старик долго разглядывал ее снизу вверх, щуря близорукие глаза. Потом подвинулся, жестом приглашая сесть рядом.

– А я решил, обманывает меня чутье. Старики все время чуют смерть рядом. Ан нет… Значит, асвадхаким! Черный судья, стало быть.

По-славийски он изъяснялся отменно, будто родился в этих землях, лишь чуть заметный изъян в говоре выдавал в нем чужака.

– Видимо, забыл Матайра Умара, вот только Умар не забыл Матайру. А ведь знал я, что станет он йоком, будучи юнцом неразумным знал судьбу его. Потому и не стал слушать меня гордый асвад. Прогнал прочь. Забыл, все забыл, что случилось с ним до перерождения.

Олга удивленно прислушивалась к тихому бормотанию старца, который вдруг замолк, сокрушенно качая седой головой. Матайрами саррибы называли райских птиц, которые, что странно, служили символами страшной смерти. По поверьям, Матайра являлась тому, кто умирал в жутких мученьях, и пела ему дивную песню, отвлекая истерзанную душу от страданий и уводя ее в мир мертвых спокойной и очищенной от страха и ненависти. Тот, кому она показывалась в яви, считался счастливчиком, ибо уносила птица на своих крылах страх и боль всей оставшейся жизни. Существовал даже обычай награждать самых выносливых и бесстрашных воинов крылом Матайры – подвеской соответствующей формы из янтаря.

Олга замерла, нетерпеливо подавшись к старцу в надежде выведать у него прошлое Лиса. Но старик ничего не сказал, лишь вынул из-за пазухи и протянул ей сверток из плотной вощеной холстины.

– Передай ему это вместе с моей благодарностью.

И в тот момент Олга заметила бурые следы на его запястье – старый загрубевший рубец от железных оков. Такие же были у Старшего. Она выскочила из залы вслед за старцем.

– Дедушка, постой! Откуда, ты знаешь Учителя? Ответь, прошу!

Тот остановился, опершись на посох.

– Значит, Учитель… Давно это было! Лет шестьдесят назад, а то и поболе. Вынес он меня на своих плечах из каменоломен, где мы рабами трудились. Мал я был тогда, да и он не взрос еще. По пятнадцать годков нам тогда было, в одной цепи ходили, накрепко скованные вместе. Теперь я джяд²⁹, а он так и остался фати³⁰, вечный шааб³¹, как бог.

Змея смотрела на старика, и тяжелый горячий ком стягивался в солнечном сплетении, пульсировал, обдавая жаром. Старик вдруг испуганно выпучил глаза, отступив на шаг, но, тут же успокоившись, покачал головой, прицыкивая языком.

– Ты добрая девушка, добрая и красивая. Пусть хранит тебя Творец, и его Пророки. А я пойду, пожалуй.

Олга долго глядела вослед старому Умару, пораженная и печальная. Ком в груди рассосался, но странное тянущее чувство осталось. Вечно молодой, как бог!

Лис через некоторое время все же спустился вниз, опасливо озираясь.

– Ушел?

Он подсел за стол, где Олга с Мироном заканчивали обедать. Мальчик, кое-как прожевав последний кусок, спешно пересел на край лавки, чтобы йок ненароком не дотронулся до него. Прикосновения нелюдя всегда вызывали болезненное ощущение у Мири, вплоть до странных покраснений, которые тот тщательно скрывал от глаз своей благодетельницы.

Змея пристально глядела на повеселевшего Лиса, который оживленно обсуждал с хозяином блюда, подаваемые нынче к столу. Эта его суетливость и чрезмерное добродушие неимоверно раздражали Олгу, так как были верным признаком того, что он жаждет во что бы то ни стало избежать неприятного разговора.

– Ну и что наврал тебе этот полоумный старик? – намазывая масла на кус свежего каравая, с интересом спросил Рыжий. Вместо ответа Олга протянула ему на ладони через стол золотую подвеску в виде однокрылой плоской птички, такой, что было не совсем понятно, то ли мастер изобразил ее боком, то ли просто вторая половина обломалась, оставив птичку калекой. Реакция была моментальная. Лис, выронив нож, со всей силы ударил Змею по ладони снизу так, что птичка взлетела к потолку и плюхнулась в миску сидящего неподалеку громилы. Тот грузно поднялся, стряхивая с бороды разлетевшуюся во все стороны капусту, и зычно рявкнул, зверея на глазах:

– Какого демона!

В зале все стихло. Миря забился под лавку, с замиранием сердца наблюдая, как Змея с Лисом, столкнувшись лбами над столом, сверлят друг друга взглядом.

– Значит, не скажешь?

– Нет.

– Ты хорошо подумал?

– Очень хорошо.

– И ничего не помнишь?

– Ничего.

– Хорошо вспоминал?

– Даже и не пробовал.

Мужик, чье лицо слилось цветом с неотертыми брызгами свекольного варева, повторил:

– Какого демона, я вас спрашиваю, эти две пигалицы портят мой обед?!

Две пары сверкающих от гнева глаз уставились на докучливого громилу. Мужик икнул, и стал белеть, заглянув в нечеловеческие буркала “пигалиц”. Змея тем временем, с выражением каменного спокойствия на лице, взяла миску с супом, пальцами выловила из нее золотую птичку и, обтерев о рубашку нависшего над ней соискателя справедливости, помахала подвеской перед лицом Рыжего.

– Значит, не помнишь?

Лис самоуверенно ухмыльнулся, неопределенно пожав плечами.

– Лживое животное! – за произнесенной сквозь сжатые зубы фразой последовало резкое, едва уловимое движение руки. Миска, которую Змея держала в руке, была пуста, а по белому, как мел, лицу нелюдя стекала красная жижа, цепляясь капустными и свекольными листьями за черные брови. Олга хлопнула пустой плошкой по пузу ошалевшего мужика.

– Держи… Спасибо. – И рванула на улицу. Лис, спустя мгновение, выскочил следом.

Народ загомонил разом, наполняя криками и без того тесное пространство. Мирон выбрался из-под лавки, сгреб со стола холщовый мешочек и вернулся в клеть под крышей. Кроме золотой цацки старик велел передать нелюдю странную дудку. Темно-красного цвета, украшенная золотым полустертым рисунком, она была невероятно стара и имела необычную изогнутую форму с металлическим утолщением у дульца. Миря повертел дуду в руках, приложил к губам и протяжный стонущий крик вырвался из узкого раструба. Мальчик испуганно огляделся и аккуратно убрал дудку в мешочек. Возможно ли, что этот инструмент принадлежал когда-то жмырю? Сам ли он музицировал на нем, или кто-то другой? Одна только мысль, что Миря коснулся губами того места, которого некогда касался Лис, вызвала у мальчика легкий озноб. Вдруг крышка люка в полу со скрипом отворилась и в проеме показалась голова Олги. На скуле медленно рассасывался огромный синяк. Она быстро окинула комнату взглядом, довольно хмыкнула и обратилась к Мирону:

– Пойдем, прогуляемся на рынок.

Покуда они добирались до торговых рядов, Олга, усмирив первоначальный гнев, пыталась обдумать произошедшее. Ей не давал покоя тот ужас, что мелькнул в глазах Лиса, как только он увидел подвеску. Конечно, он имел полное право скрывать свое прошлое, а Змея, напротив, вела себя странновато, требуя отчета, но она не сомневалась, что маленькая золотая птичка связана с ее судьбой. Это ощущение только усилилось, когда она разглядела на тыльной стороне подвески затертую гравировку, схематично изображавшую дракона. Но и Лис повел себя не менее странно, решительно отказавшись отвечать на вопросы, а не прикрикнув на нее, как обычно делал, усмиряя любопытство Ученицы. Он чего-то испугался, что казалось невозможным … и этот его взгляд! Ну и то, слава Творцу, что хоть объяснились следы на шее, запястьях и лодыжках, но возраст!.. Лису было, самое меньшее, семьдесят пять лет. Да он старик!

– Ольга, так жмырь совсем старик?

Миря крепко держался за пояс девушки, боясь потеряться в толпе, так, что чуть не упал, когда Змея резко остановилась. Она испытующе посмотрела в глаза мальчика, и тот невольно поежился, наблюдая завораживающую игру продолговатого зрачка.

– Что-то не так? – вкрадчиво поинтересовался он. Она улыбнулась.

– Ты умен. Я куплю тебе азбуку. Будешь читать книги, станешь уважаемым человеком…

Миря просиял.

– Ух, ты! Правда?! А что такое “азбука”?

Более часа они бродили среди просторных торговых рядов, выбирая и прицениваясь к товару. Олга без всякого зазрения совести выпотрошила из мошны Учителя все золото, что, как она считала, полагалось ей. Мирон получил красочную азбуку, рубаху темно-синего миткаля, теплую безрукавку и кожаный пояс с узорчатой бляшкой. Себе Олга купила цветастый платок, да пополнила запасы бумаги. Оставалось найти хороший нож – свой она проиграла матросам в карты.

Для оружейников отвели целый ряд у края рынка, там, где начинался гостиничный квартал. Здесь прохаживались серьезные люди, с неодобрением или интересом поглядывающие на загорелую девку в такарских одеждах, тащившую за собой болезненно-бледного мальца. Впрочем, гам здесь стоял не меньший, чем в хлебных рядах, а торг шел и того шибче. Мельком Змея подумала, уж не намечается ли война, раз такой спрос на оружие, но мысль затерялась в буре чувств, что охватили Олгу, когда она увидела ее…

Не узнать Милёну было невозможно. Она была на удивление похожа на Олгу, как если бы та никогда не покидала родного дома. Раздобревшая при муже, из угловатой девчонки превратившаяся в крутобедрую красавицу, Милёна выглядела старше и белее, чем щуплая, загорелая Олга в потрепанном пыльном халате… старше, белее и много счастливее. Тонкими пальцами в перстнях женщина задумчиво перебирала стеклянные бусы, склонив над лотком уличного торговца голову в дорогой кичке. Рядом с ней скучал немолодой уже мужчина, по-видимому, охранник, со страшным шрамом через все лицо. Он рассеяно поглядывал вокруг, покуда его взор не обратился в сторону Змеи. Милёна вскинула голову на слова, произнесенные мужчиной, и глаза сестер встретились.

Олга замерла, не в силах уйти, но и оставаться было страшно. Сердце неистово колотилось, и это стало единственным ощущением в те долгие секунды ожидания. Узнает ли? Единственным вопросом, вытеснившим все иные мысли. В тот момент Змея была совершенно пуста, а в грудь, медленно наполняя пространство холодом, вползал страх и отчаяние, заглатывая и переваривая жалкие остатки надежды. Милёна глядела на Олгу, как показалось последней, целую вечность. Праздное любопытство в больших Милёниных глазах постепенно сменилось неподдельным удивлением, страхом и радостью. Она сделала несколько неуверенных шагов в сторону Олги. Потом еще…

– Леля…

Имя, беззвучно слетевшее с дрожащих губ. Олга вздрогнула и неуверенно, будто пробуя на вкус давно позабытое слово, произнесла ответное:

– Мила.

То, что было дальше, Олга помнила смутно. Голова трещала, будто кто-то огрел по затылку обухом топора. Милёна, повиснув на шее у сестры, ревела в три ручья, перемежая потоки слез водопадом бессвязных фраз. Змея же, туповато улыбаясь, молча гладила ее по голове, погрузившись в полное безмыслие.

Мирону на миг почудилось, будто его благодетельница двинулась умом от счастья, и как только он об этом подумал, лицо Змеи перекосило от злобы. Мальчик вздрогнул и сморгнул жуткое видение. Мгновение спустя Олга с каменным выражением отстранила плачущую от радости женщину и заговорила:

– Слушай малышка, ты сейчас пойдешь домой… где твой дом? – ее голос был, словно сталь, твердый и холодный. – Возьми с собой мальчика. Его зовут Мирон. Приласкай его, как брата. Я вернусь вечером… не спорь… к ночи буду. Заберу вещи с постоялого двора… нет, я все сделаю сама… тихо… все сама, носильщик не нужен, поняла! Иди за моей сестрой.

Последняя фраза предназначалась Мирону, после чего Змея развернулась и зашагала прочь.

– Ольга, не делай этого! – донесся ей вслед сдавленный страхом голос мальчика, но она даже не обернулась, рявкнув через плечо:

– Не твое собачье дело, щенок!

Лис сидел на своем тюфяке, задрав рубаху до подбородка, и с интересом и некоторой досадой разглядывал огромный синяк на правом боку. С интервалом в несколько секунд он тыкал в него пальцем, шипел от боли, но самоистязания не прекращал, видимо, надеясь, что боль исчезнет… вместе с синяком. Олга некоторое время молча наблюдала за бессмысленными действиями своего Учителя, стоя на верхней ступени, после чего переступила-таки на пол и закрыла за собой вход. Лис еще немного помучил себя, после чего одернул рубаху и разочарованно вздохнул. Это было довольно забавно, и Змея бы даже посмеялась, если бы настроение соответствовало смеху и шуткам.

Рыжий некоторое время рассеянно наблюдал, как его подопечная молча укладывает в короб разбросанные вещи.

– Змея, ты что, знаешь куда бить?

– Вижу.

– И… давно?

– Помнишь медведя?

Лис тихо выругался. Змея хмыкнула, разворачивая общие тюки и вынимая из них часть своей поклажи.

– Что, болит? Ты же хотел почувствовать себя человеком? Что ж, по-моему, неплохая возможность!

Она не видела его лица, но кожей почувствовала гнев, пробужденный болезненными для нелюдя словами. Злорадная улыбка скользнула по ее губам и исчезла прежде, чем Змея успела обернуться к подошедшему вплотную Лису.

– Куда это ты снарядилась? – он указал глазами на собранную котомку. Голос его был спокоен, словно вода, скованная льдом.

– Я ухожу, – в тон ему ответила Олга, безбоязненно глядя в пустоту черных буркал, скрытых злым прищуром.

– И куда, позволь спросить?

– Не позволю.

Он по природе своей не отличался особым румянцем, сейчас же последняя краска сбежала с худого лица.

– Ты соврал мне, – тихо продолжала Олга, пытаясь не сорваться на крик от переполнявшего ее гнева. – Ты сказал, что я чудовище. Что я подобна тебе. Что люди будут страшиться меня, что родные не признают во мне человека… Я понимаю, зачем ты это сделал, но… не приближайся ко мне! Я тебе этого никогда не прощу. Я тебя ненавижу! Мерзкий лживый ублюдок! Это ты чудовище! Ты, не я! И не смей даже близко подходить ко мне и моей семье. Помни, я вижу, куда нужно ударить, чтобы тебе было очень больно.

Она сдернула с шеи невзрачные ножны с ритуальным кинжалом, что носила при себе с самого поединка, и бросила их под ноги ошарашенному Учителю.

– Забирай, он не нужен мне более. И еще, – стоя на ступенях, добавила она, – при следующей нашей встрече я убью тебя, так что не попадайся мне на глаза… нелюдь!

Растерянное лицо Лиса – последнее, что успела увидеть взбешенная Змея, прежде чем захлопнуть крышку люка.

Никто не видел ее слез. Никто не знал о той боли, что тисками сдавила ей грудь так, что даже крик, рвущийся с искусанных губ, не имел звука. В темном закоулке, между глухих заборов, опершись на загаженную стену, она, обхватив дрожащие плечи, рыдала от жуткого гнетущего чувства. И не было в нем радости освобождения, не было счастья обретения семьи, а была какая-то невнятная тоска, безосновательный страх и всепоглощающая бездна боли.

Никто не видел и не знал. Лишь Мирон почувствовал легкий озноб и испугался странной тени, что померещилась ему в темном углу. А Лис…

Лис, свернувшись в тугой ком, объятый болью, лежал на полу. Ее страдания текли через его тело, усиливаясь стократ, и причиняли невыносимые муки. Прижимая ко лбу ножны, еще хранящие тепло ее тела, он шептал сквозь стиснутые зубы:

– Jag förbannar dig, bror! Jag förbannar dig för den här tråden! Jävel …³²

Глава десятая.

Крыса и Рыба

Олга, откинувшись на подушку, бездумно водила глазами по резному обрамлению, украшавшему карниз пазухи³³, в которой стояла ее широкая кровать. Сквозь закрытые ставни просачивался слабый свет еще не взошедшего солнца. Утро было самым скверным временем суток для молодой хозяйки, как называла ее домашняя прислуга. И если три года назад у бессонницы была ясная причина – Змея после памятного расставания с Учителем страшилась внезапного его появления, – то теперь страх перед нелюдем притупился, но спокойный сон так и не вернулся. И тщетно пыталась Олга определить источник тревоги, не дающей покоя телу и душе. Предрассветные часы, проведенные в раздумьях, не дали результата.

Она знала, что стоит обозначить проблему словом, и сразу найдется решение, но проблема не обозначалась, да и вообще никаких проблем не было. Впервые за долгое время Олга чувствовала покой и умиротворение, но, видимо, на роду ей было писано мучиться. Ночные кошмары, которых она не могла запомнить, регулярно навещали ее, накрывали ледяной волной, после которой уже невозможно было сомкнуть глаз, и Олга встречала рассвет, изучая потолок спальной пазухи и предаваясь безрадостным размышлениям.

В Толмань Олга приехала по поручению брата два дня назад из Сатвы, куда уже давно перебралось все ее семейство. В Сатве располагался крупный порт, и оживленная торговля шла там круглые сутки, что было на руку Миладу, перенявшему оружейное дело отца. Здесь же, в Толмани, было тихо и покойно, как в каждом уездном городке с малым населением. Так же неспешно работала мастерская и кузня, производя на потребу простого народа домашнюю утварь и недорогое оружие для воинских нужд. Так же стремила свои воды беспокойная в верховье Жила, лобызая прибрежные валуны холодными и чистыми, как хрусталь, губами волн. Шумел древний бор за оградой, и по весне сыпала белым цветом старая черемуха во дворе.

И здесь была родительская могила. Матушка ушла в иной мир через год после несчастья в монастыре, батюшка – через год после возвращения Олги под родную крышу. Он умер у нее на руках, и Змея ничем не смогла помочь отцу. Утешало лишь то, что Тихомир ушел спокойно, умиротворенный встречей с навсегда, казалось, потерянной любимой дочерью.

Олга спустила ноги на холодный пол, накинув на плечи шаль, подошла к окну и распахнула ставни. В лицо повеяло речной свежестью, смешанной с приторно-сладким ароматом палой листвы и горьким запахом дыма. Мычали коровы в стойлах, требуя дойки, сонно квохтали куры, скрипели двери – жизнь текла своим чередом, мерно и спокойно, и от осознания этого Олга чувствовала лишь тоску и одиночество. Она прекрасно понимала, что, несмотря на все старания, вернуться к началу ей не удастся. Как нельзя ступить в одну воду дважды, так и ей невозможно стать прежней. Она – Змея, слишком человечная для духа, слишком странная для человека. Теперь как никогда ей был понятен Лис с его ненавистью к миру, который отказал ему в праве на спокойное существование из-за небольшого, в целом, отличия. И нелюдь бунтовал, а Олга же, напротив, с молчаливого согласия семьи сделала вид, будто шесть лет, проведенных с полоумным духом, не особо отразились на ней.

Но, как оказалось, некоторые приобретенные за время ученичества черты характера и навыки не соответствовали образу незамужней девицы, живущей под крылом старшего брата, более того, они не соответствовали женскому образу вообще. Кое-какие привычки Змея пыталась искоренить, впрочем, без особого успеха, а что-то вообще скрывала от родных, дабы не страшить и без того напуганных людей. Лишь Милёна не видела особой разницы между старшей сестрой, заплетавшей ей косы и мастерившей несуразных кукол из соломы, и сестрой, что одной левой поднимала груженый воз, с особой грацией махала пудовым мечом и изредка покрывалась бурыми пятнами, больше напоминавшими чешую. Но она сызмальства не отличалась здравомыслием, и возраст не особо изменил ее. Милёну некоторые называли блажной за ее неуемную любовь ко всему живому и крайнее благодушие, а некоторые просто дурой за полную неспособность отличать хорошее от плохого. А вот ее муж…

Олга вспомнила момент трехлетней давности, когда она, злая, в слезах после последнего тяжелого разговора с Лисом, вернулась к сестре. Вспомнила, и ее брови сошлись на переносице в хмурую складку.

***

Это была богатая гостиница, расположенная в доме с каменным нижним и деревянным верхним этажом. Внизу, как водится, располагался обеденный зал, пожалуй, самый чистый и светлый из всех ранее виденных Олгой. Телохранителя с изуродованным лицом она заметила прежде, чем услышала возбужденное щебетание своей сестры в дальнем конце залы. Не заметить его было трудновато – как только она переступила порог, его широкая грудь заслонила ей проход.

– Пускать не велено, – проговорил он низким рокочущим голосом. Змея побледнела, скрипнув зубами от гнева.

– Кем не велено?

– Хозяином, – мужчина тяжело вздохнул, примирительно улыбаясь в седеющие усы. – Милёна Тихомировна у нас совсем дитя, иногда чудит. Обозналась она. Ее сестра шесть лет как умерла. Иди домой, дочка!

Честное слово, он был ни в чем не виноват, лишь выполнял приказ, как хороший слуга. Олга потом много раз корила себя за содеянное, но в тот миг над разумом преобладал всепоглощающий гнев. Змея молниеносно, незаметным для людского глаза движением ткнула сразу в несколько точек на мощной груди телохранителя, полностью обездвижив. На лице старого вояки успела мелькнуть лишь гримаса удивления, когда Ученица точным движением выбила ему кадык, после чего тот рухнул на пол, беззвучно шевеля губами, подобно выброшенной на берег рыбе. Она с нескрываемым злорадством наблюдала за тем, как мужчина задыхался, похрипывая и наливаясь краской. Он бы так и умер, если бы не пронзительные крики сестры и голос Мирона, вцепившегося в руку своей благодетельницы.

Этот гвалт вывел Олгин разум из оцепенения. Она оглядела поле боя, грязно ругнулась и, склонившись над телохранителем, столь же точным движением вставила кадык на место. Крики смолкли. Змея обвела пристальным взглядом зал, и собравшиеся, молча наблюдавшие за происходящим, поспешили вернуться к прерванным занятиям и разговорам. Она обернулась к Милёне, и, глядя в ее широко открытые глаза, произнесла с горькой усмешкой:

– Ты до сих пор уверена, что я твоя сестра?

Она ожидала чего угодно: страха, отвращения, наконец, неуверенности, но уж точно не жалости. Милёна, заливаясь слезами, повисла на Олгиной шее, и сквозь всхлипы да сопли слегка ошеломленная Змея смогла разобрать что-то схожее с “Ах, ты, бедная моя!” и “Кто ж тебя так посмел!” Олга молчала. Уже очень давно никто не проявлял к ней сострадания, никто не пытался утешить или просто приласкать. Она уже успела свыкнуться с мыслью, что страх, боль, изредка благодарность и, в некоторых случаях, вожделение – все, на что она вправе рассчитывать. Потому-то сейчас она чувствовала себя неловко, оглаживая по спине содрогающуюся от рыданий сестру.

А потом, сидя на скамье в тесной горнице гостиничного покойчика, Змея, стараясь не глядеть на Милёну, пыталась разъяснить, что она более не человек, и что в храмовой школе она действительно видела Смерть, и та позабыла взять ее душу в свое царство, и более не вспомнит о ней, покуда человек ли, дух ли не напомнит Смерти об Олге при помощи острого ножа или метко пущенной стрелы. Сама не замечая того, Олга обратила свою речь в сказку, не слишком страшную и доступную для понимания ребенка. Она умолчала о сумасшедшем Лисе, мучившем ее в течение пяти лет, лишь вскользь упомянула о грозном Учителе, воспитавшем в ней воина. Милёна слушала сестру, затаив дыхание, как, впрочем, и Мирон, смотрящий на свою благодетельницу раскрыв рот от удивления. Но Змея не ошиблась, назвав его умным мальчиком – Миря молчал, прекрасно понимая, что правда отныне должна быть сокрыта от всех, в том числе от человека, что замер за дверью, ведущей в спальню, и настороженно прислушивался к рассказу.

Когда Олга смолкла, выжидающе глядя на дверную ручку, он наконец-то решился и шагнул через порог. Удивление было взаимным. Она никак не ожидала увидеть перед собой своего жениха, так и не ставшего ей мужем. Да и Ждан не думал, что перед ним действительно окажется Олга, живая и вполне здоровая. Милёна радостно всплеснула руками, покрываясь румянцем.

– Ах, Ждан, а ты мне не верил. Вот и зря! Видишь, это действительно она! Леля, знаешь, он теперь мой муж… уже давно. У нас и сынок есть, Итилом звать. Он в Сатве у брата остался, у Милада, стало быть…

Она совсем смешалась, не понимая, почему ее муж хмурит брови, пристально глядя в Олгины глаза, и почему та щурится, не давая ему возможности всмотреться.

– Душа моя, поди, угости мальчика здешними сырными калачами, – произнес Ждан, переводя взгляд на жену, а затем на Мирона, – он ведь еще не пробовал, какие здесь замечательные калачи пекут, верно ведь?

Когда они удалились, он молча пошарил в посуднике, достал графин, плеснул наливки и залпом осушил рюмку. Олга ждала. Наконец он сел напротив нее и уставился в окно, нервно постукивая пальцами по залитой воском доске подоконника.

– Зачем ты пришла?

Змея вопросительно изогнула бровь, и выражение холодной отстраненности на ее лице сменилось легким непониманием. Ждан поежился, глянув на собеседницу, и тут же отвел глаза.

– Скажем так, ты не… не совсем человек! Ты где-то жила, будучи… ну… духом, около пяти лет и не соизволила известить свою семью о… твоем здравии. Они смирились, что тебя больше нет. Я тоже… смирился. Что же тебе теперь нужно среди нас… Ольга?

Ее имя Ждан произнес мягко, как Мирон, и неуверенно, будто сомневался, можно ли так назвать сидящую перед ним … такую чужую и такую грозную. Олга криво усмехнулась.

– Значит, для тебя я одна из этих… чудовищ? Твои глаза видят бесстрастного убийцу с жуткой маской вместо лица, и холодный озноб пробирает твое тело до костей в моем присутствии?

– Нет, что ты! Ты стала намного краше, чем я тебя помню, – горячо воскликнул Ждан и, чуть смутившись, попытался взять себя в руки. – Но ты другая! Совсем другая! Ты ведь нелюдь!

Олга нахмурилась.

– А ты хоть раз встречался с… настоящим йоком?

Его передернуло от воспоминаний, Ждан кивнул.

– Позволь спросить. Если бы я не сказала, кем являюсь, смог бы ты догадаться о моей… хм, нечеловеческой сущности?

Ждан принялся ногтем отколупывать воск с подоконника.

– Ну, не знаю, – честно признался он, – но рано или поздно… Послушай, что ж ты тогда не извест…

– А ты не думал, что на то были причины?! Я пять лет жила рядом с чудовищем, от одной мысли о котором тебя охватывает дикий ужас. Пять лет, Ждан! Немалый срок, правда ведь, а?! Мало того, я себя считала подобной этому гаду! И ты меня спрашиваешь, почему я не известила? На что бы это было похоже? Голос из преисподней, письмо из ада! Ха-ха! Ты так хотел взглянуть мне в глаза, пожалуйста! Любуйся!

Она нависла над ним, схватив за подбородок и вперив свой бешеный взгляд в его широко распахнутые от страха глаза.

– Что, боишься? И мне было страшно. Очень страшно, Ждан! Тебе даже не снился кошмар подобный тому, что я видела наяву. И ты после этого смеешь спрашивать меня, почему я сбежала и чего хочу?!

– Понял, понял, зачем же так… – вжимаясь в стену, примирительным тоном проговорил он. Олга отстранилась, смиряя порыв горячности, тяжело опустилась на скамью.

– Прости, Ждан, но ты дурак! – она вздохнула. – Видишь, какая я стала. Сила разлагает, позволяя человеку быть чересчур гневливым. Она же дает право действовать на свое усмотрение. Знаешь, мне все равно, что ты думаешь, я просто пойду и возьму то, что мое. Пока хоть кто-то чувствует во мне родную кровь, видит сестру, дочь, а не духа, я буду рядом. Затем лишь, что нет ничего горше для йока, чем быть йоком. Просто мало кто из них понимает это. Видимо, это одна из сторон проклятия.

***

Олга тряхнула головой, возвращаясь в реальность. Да уж, ее проклятие заключалось как раз в понимании. Знание, как водится, тяготит пуще незнания. Ждан с тех пор с опаской сторонился ее. С Миладом было легче. Он не стал вдаваться в подробности, тем более, что она не выдержала и разревелась при их первой встрече. На вопрос: “А как же твой Учитель?” – он удовлетворился ответом: “Учитель, если явится, то только за своей смертью”.

Олга вновь окинула взглядом двор, после чего натянула порты, подпоясалась и, перекинув через голову ремень заплечных ножен, легко и грациозно перемахнула через подоконник. Ноги привычно спружинили, гася прыжок с высоты в три сажени. Змея подошла к бочке, стоящей под стрехой³⁴, и окунула голову в холодную воду. Плешка, завидев хозяйку, входящую в стойло, вздернул гривастую голову, приветствуя ее радостным визгливым ржанием. Олга провела рукой по твердому, как камень, лошадиному хребту, покрытому мягкой, точно пух, шерстью. Не вздевая узды, она оседлала жеребца и, правя лишь пятками, погнала его к реке. Плешка был от рождения слеповат, к тому же имел на лбу огромную проплешину, отчего и получил свою кличку. Олга выхаживала жеребенка с интересом, пытаясь побороть врожденные недуги. Зрение восстановилось лишь частично, зато конь вырос резвым и на удивление смышленым. Его глазами была наездница, и Плешка полностью доверял своей хозяйке, будто знал, попади он в другие руки, быть ему на столе закуской.

Олга правила к реке. Подкованные копыта Плешки отбивали звонкую дробь, когда он легким галопом мчался по единственной мощеной улице Толмани. Город только пробуждался, поскрипывая ставнями и хлопая дверьми. Заспанный пастух, лениво покрикивая, гнал коров через мост на пастбище за рекой, и его зычный с хрипотцой голос далеко разносился меж каменистых береговых склонов. Берег Жилы был пустынен и тих, лишь ветреница на верхушке увешанного истрепанными лентами шеста скрипела под напором ветра, гнавшего дождевые тучи с моря. Олга быстро нашла знакомую заводь, окруженную мелким кустарником, сбросила одежду и змейкой скользнула меж ледяных струй. Праздник Ивана Колотуна прошел уже с неделю назад, вода шла стылая, зимняя, и мало кто отваживался сунуться в холодную злую Жилу, не зная ключей и стремнин. Олга не чувствовала холода, лишь легкий озноб и некоторое неудобство при движении от твердеющей на коже чешуи. Купание освежило, разогнав хмурые мысли, смыло следы бессонницы. Змея вынырнула, огляделась и, убедившись, что чужие глаза не следят за ней, шагнула на берег, выжимая косу. Тонкие струи стекали по ее плечам, груди, бедрам, серебря темно-бурые пластинки чешуи, и те медленно истончались, вновь обращаясь в нежную розовую кожу. Где-то рядом послышался шелест осыпающейся земли. Одно резкое выверенное движение, и мокрый увесистый голыш достиг своей цели – в кустах кто-то ойкнул. Олга тяжело вздохнула, подбирая с земли рубаху.

– Вылезай, негодник.

Из укрытия, потирая ушибленное плечо, выступил белокурый юноша. Невысокий, худосочный, и лицом и телом напоминающий бледную поганку, он отрешенно смотрел мимо Олги, будто не был только что пойман за нос. Ох, как хорошо она знала этот вдумчивый взгляд, за которым изворотливый мальчишка мастерски прятал все свои мысли. Смирение и отрешенность святого сквозила в каждом его движении, позе… да еще этот нимб из светлых, что лен, волос!

Олга снова вздохнула, глядя на паренька сквозь прищур. До чего же слабосилен! Его не чтению стоило учить, а кузнечному делу. Она подпоясалась, затянула косу в крепкий узел на затылке и зашагала к лесу, небрежно кинув через плечо:

– Пойдем, Мирон. Меч возьми.

Змея с некоторым злорадством наблюдала, как ее юный ученик и воздыхатель тужится поднять тяжелое оружие, как взваливает его на плечи, и, оскальзываясь на мокрой глине, бредет вверх по склону, поджав губы и сопя от обиды. Плешка трусил рядом, с любопытством прислушиваясь к происходящему. Тропинка, петляя среди могучих сосен, вскоре вывела путников на поляну, мыском нависшую над обрывом. Внизу струилась серебристая Жила.

Олга присела на толстое корневище, утягивая штанины на лодыжках. Мирон с облегчением скинул ношу к ногам Змеи и бухнулся рядом, утирая лицо рукавом.

– Ну, и сколько это будет продолжаться? В следующий раз я могу промахнуться и выбить тебе глаз…

Юноша сосредоточенно изучал подошвы разношенных сапог, перебирая пальцами палую хвою. Олга уж было занесла руку погладить мальчишку по белым кудрям, но остановилась, на полпути вспомнив, что ему уже пятнадцать, что он давно не мальчишка, и посему негоже ласкать его, как кутенка. Так что она просто сжала его плечо, про себя сетуя, что то слишком костляво. Мирон коснулся губами ее пальцев и заговорил:

– Я тебя люблю. И всегда буду любить. Что бы ты ни говорила, какие бы запреты ни ставила, я не смогу отречься от этого чувства. Ты навек останешься в моем сердце как Прекрасная Дева, вышедшая из глубин и победившая смерть. Я приду к тебе по первому твоему зову, ты только кликни. Моя прекрасная богиня… единственная…

Последние слова юноша шептал, уткнувшись лицом в ее колени. Печаль и боль звучали в его ровном, на удивление спокойном голосе. Олга, склонив голову, внимательно слушала странную для Мирона речь, и с каждым словом, растекавшемся в прозрачном утреннем воздухе, все ярче вставало перед ее внутренним взором лицо Игната Соловья, слепого гусляра из далекой деревеньки за хребтом. Подобную речь произнес Слепко, прежде чем повеситься. О, Творец Всемогущий, неужто уделом этих бледных созданий твоих является слепая безответная любовь даже не к живому человеку, к бестелесному образу?!

– К чему такие мрачные речи, сын мой?

Мирон вздохнул. Ему не нравилось, когда Олга называла его сыном.

– Пришло время. Скоро я уйду.

– Это мне известно, но я не вижу в этом повода для страданий.

Он глянул на Змею с укоризною и тяжело вздохнул так, что Олга не выдержала и рассмеялась. Драматизма этому мальчишке было не занимать.

– Из тебя получится отличный оракул. Будешь вещать о конце света, все тебе будут верить…

– Я не хочу уходить!

– Ну, не заливай! Не хочет он… дите малое, неразумное.

Он нахмурил белесые брови.

– Я тебя знаю, хитрая Змея, когда тебе страшно, ты кусаешь, когда плохо, брызжешь ядом… Зачем ты смеешься над моими чувствами?

Олга усмехнулась. Мальчишка чересчур прям в своих высказываниях. Беда в том, что подобным правом обладают лишь сильные мира сего, к коим Мирон не относился. Сможет ли он устоять в первой драке без ее защиты, чтобы понять это? Олга не знала. Потому-то непозволительный для Змеи страх холодил ее сердце, и она смеялась над этим дурным чувством, считая смех верным способом прогнать его.

– Прости, Миря, – она запустила пальцы в его спутанные кудри, – ты ведь сам только что сказал, что знаешь меня. Конечно, мне грустно расставаться с тобою. Я боюсь за тебя, как сестра может бояться за младшего брата, как мать за своего любимого сына. Но у меня ты больше ничему не научишься. Более того, тебе теперь опасно подолгу находиться со мною. Что-то нехорошее грядет, не дает покойно спать. Я не прощу себе, если из-за меня ты погибнешь.

Юноша кивнул.

– А твой новый… учитель, он поможет тебе обрести свой истинный образ и защитит тебя от духов до обретения полной силы. Иначе тебя ждет судьба Слепко: беспорядочные видения, спорные и вводящие в заблуждения, боль, страх и, в конце концов, смерть. Я этого не хочу.

Год назад, жарким летним утром Мирон исчез. Олга вышла из душной комнаты за тряпкой – прибрать с пола остатки пролитого отвара, а мальчику наказала расставить посуду и разложить вымокшие бумаги на просушку. Минуту спустя она вернулась, но Мири в покойчике уже не было. Олга, разумно предположив, что тот мог удалиться по нужде, ждала минут двадцать, после чего ее сердцем завладело беспокойство. На поиски ушел весь день, покуда пастух не обнаружил юношу на краю пастбища за пределами Сатвы в состоянии транса. Это было похоже на проявление лунатизма. Мирон, погруженный в глубокий сон, пел странную, невероятно красивую песню на непонятном языке. Когда пастух взял юношу за руку, чтобы свести в город, тот не проявил никакого сопротивления, но петь не прекращал. Змея застала их раньше, чем успела собраться любопытствующая толпа. Как только она соскочила с коня и приблизилась к Мирону, тот вдруг задрожал, протягивая к ней руки и падая на колени, песня сорвалась на крик, и юноша залился слезами, продолжая спать. Тело Мири снедал внутренний жар, свойственный лихорадке, потому пастух решил, что ученик наемницы и лекарки, каковой считали Змею в Сатве, просто болен, так что единственным вопросом скотопаса было: не заразно ли это? Олга успокоила его, себя же ей успокоить не удалось. Эта песня… Змея слышала подобное только один раз. Единственным отличием было то, что Игнат Соловей исполнял песню печали, расставания и смерти, Мирон же пел о радости рождения и будто звал кого-то. Возможно, нечто подобное Волк некогда обозначил, как инициация. Когда Мирон очнулся, он ничего не помнил, был в растерянности и напуган не меньше Олги.

А потом был мужчина, больше похожий на безумца, чем на вестника. Таких в народе называли шептунами за то лишь, что они имели особенность постоянно разговаривать сами с собой. Считалось, что в их сердце живет душа того человека, чье тело занял дух зверя. Олга не доверяла этому суеверию до случая. Мужчина, что постучался к ней в дверь через месяц после инициации Мирона, носил на своем теле незримую голубую печать оракулов, был явно не в себе и на вопрос “что ему нужно?” осведомился, здесь ли живет мальчик Белая Чайка. Получив в качестве доказательства самого мальчика, он закрыл ладонями его уши, произнес какую-то тарабарщину, минут пять что-то шептал себе под нос, рассредоточенно скользя мутным взглядом вокруг себя, после чего развернулся и вышел. Олга была поражена этим ходячим письмом, впрочем, как и тем, что шептуны действительно связаны с йоками, оракулами и прочей шушерой, что не давала ей спокойно жить.

Миря сказал, что через год и два месяца ему надобно будет “удалиться для постижения силы”. А потом он повел длинную и пространную речь о том, что “неуправляемое распределение силы ведет к появлению галлюцинаций, временному беспамятству, безумию и большим проблемам с сынами смерти, которые, зная об опальном положении людей-оракулов, активно используют их способности, вплоть до смерти последних”. Далее говорилось, что Мирону очень повезло, ибо его дарование достойно внимания познавших силу, потому-то его считают пригодным для "дальнейшего обучения”.

Олга тогда возмутилась, до чего несправедливы эти “познавшие силу”, обрекая менее одаренных на вечное гонение, страх, боль и верную гибель, но, поразмыслив, решила не делать поспешных выводов о тех, чья жизнь ей совершенно неизвестна. Кто знает, какие обстоятельства заставляют их поступать так жестко. Кто вообще что-то о них знает? Одно радовало: благодаря этому посланию Олга частично поняла разговор Соловья с йоком. Вот только инициация, по словам Лиса, не происходит сама собой. Отец пробудил Игната, значит, что-то послужило толчком и для пробуждения Мирона. Но что именно? Может, Змея тому причина?

Так или иначе, раз уж это произошло не без ее участия, то она теперь в ответе за своего воспитанника и должна сделать все, чтобы обезопасить его, как бы ей не было больно отпускать его от себя.

– В том послании… помнишь того шептуна… я кое-что не договорил, – Мирон замялся, – мне запрещено сообщать тебе… но я… я стану другим, совсем другим…

– Молчи, раз запрещено, – резко оборвала его Олга.

– Но я всегда, слышишь, всегда…

– Да, я запомню, что ты всегда будешь любить меня. Я тоже люблю тебя, мой маленький братишка. Сыграй мне.

Мирон вытащил из-за пазухи темно-красную дудку, украшенную золотым полустертым рисунком. Олга долго удивлялась, как эта дудка попала в ее короб, когда она три года назад прощалась с Лисом. После она вручила ее Мире с наказом научиться на ней играть. Что ж, наказ он выполнил мастерски. Чистый пронзительно-печальный звук ножом взрезал воздух и музыка заискрилась, бурля, как Жила на порогах. Змея завязала глаза, взяла в руки меч и заплясала среди сотен разъяренных воображением теней, пытаясь настигнуть и поразить одну единственную, самую верткую, самую ловкую, сверкающую наглой улыбкой и стеклянной пустотой черных безжизненных буркал.

***

На самом деле Рыбу звали иначе. Он был Дельфином. Но кто назовет дельфина дельфином, когда можно просто и коротко – Рыба. К этому стоит добавить, что дельфины по природе своей очень разговорчивы, умны и дружелюбны. Рыба же был нем от рождения, замкнут и, как он сам считал, глуп. Поэтому прозвище, прилипшее к нему еще в первый год обучения, йок считал оправданным и не особо волновался на этот счет. Для душевных терзаний Рыба отыскал иную причину. Он был плохим сыном смерти!

Начать с того, что он испытывал эти самые терзания насчет своей неполноценности. Хороший дух никогда не станет страдать из-за собственных недостатков, даже зная их наперечет. К тому же идеальных йоков не бывает. По крайней мере, Рыба с такими не сталкивался, но он знал троих, близких к идеалу. Медведь, глава клана, был слишком властолюбив. Волк был самоуверен и слишком умен. Следствием чрезмерного ума было презрение ко всем людям и нелюдям, даже к своему воспитаннику Соколу. К тому же оба были подвержены страстям, как, впрочем, и Крыса, Мастер самого Рыбы. Тот заслужил больше всего уважения и зависти своего Ученика, так как страсть была единственным его недостатком. И, если учесть, что она проявилась всего лет восемь назад, то Крыса, по мысли Рыбы, некогда был безупречным духом.

В меру жестокий, в меру бесстрастный, прекрасный мечник, отменный стрелок, владеющий множеством видов оружия, Крыса был самым старым членом Белгородского клана. Никто точно не знал, сколько он бродит по земле, ибо ушло то поколение, что видело его Учеником Дельфина. Длинный и тощий, невероятно гибкий и сильный, с первого взгляда ему можно было дать не больше двадцати пяти. Но лицо, будто иссушенное какой-то болезнью, да безразличный взгляд черных, словно два потускневших агата, глаз, выдавали возраст Крысы.

Рыба уважал своего наставника, уважал и боялся.

Страх – самый порицаемый и единственно наказуемый недостаток йока. Рыба так и не смог изжить его в себе. Он боялся Учителя, боялся оракулов, грозы, Медведя, Ловчих, Лиса, шторма на море, боялся показать свой страх и, наконец, самое непростительное для духа, он боялся смерти. Правильный йок умело контролировал этот животный ужас при помощи холодной рассудительности и оправданной уверенности в своем мастерстве. Дух не страшится умереть, так как смерть однажды с ним уже случилась, и воспоминание об этом моменте оставалось четкое и яркое. Возможно, проблема Рыбы заключалась в том, что он этого момента не помнил, возможно, были и другие причины, но страх в душе молодого йока угнездился глубоко и надолго.

А Крыса ничего не боялся. Он вообще ничего не чувствовал, не хотел. Наблюдая за Учителем, Рыба решил для себя, что если бы не вечная жажда до силы, мучающая всех йоков, Крыса замер бы на месте, не находя причин для дальнейшего движения, оброс мхом и превратился в камень. Жажда ну и, конечно, страсть.

Итак, Крыса имел страсть, и его страстью был Лис, точнее, желание поймать и убить его. Откуда, из каких глубин произрастало это желание, Рыба понять не мог. Все жаждали покарать безумца, нарушившего Кодекс, без особого труда убивавшего членов своего племени, открывшего великую тайну полного развоплощения духа. Если это желание не росло из страха за собственную жизнь, то Рыба не понимал причины. Честно говоря, он считал, что коли не дергать тигра за хвост, то он не откусит тебе голову. Лично ему хватило одной встречи с Лисом три года назад в южной Славии, чтобы понять это, как и то, что он не безумен, а озлоблен до безумия. Рыба никогда не забудет этого демона верхом на черном бесе, удирающего от них под беспощадными плетьми проливного дождя в темноту степной ночи, разрываемой серебряными стрелами грозы. Не забудет и тот ужас, что обуял его сердце, отбив всякое желание на повторную встречу.

Но Рыба был лишь Учеником. Хотя он получил право на ритуал и вот уже четыре года, как с достоинством носил пояс духа, пряжка на нем все же была серебряной, так что обязанность повиноваться Старшему оставалась в силе. Потому-то он, подчиняясь приказу, всюду следовал за Учителем, так же, как Сокол, по распоряжению Волка, каждые два года возвращался на остров, чтобы учить первогодок основам боевых искусств. Крысе нужен был помощник, чтобы одолеть сильного врага, Волк предпочитал охотиться в одиночку. Оба действовали параллельно до недавних пор, пока Ящер не пустил слух о том, что Лис обзавелся Учеником. Это означало не только явление в мир опасного неконтролируемого существа, но и то, что неуловимый безумец стал уязвим. Теперь Волк искал встречи с Лисом, чтобы после добраться до Змея. Зачем понадобилось бирюку связываться со столь опасным и непредсказуемым противником, никто не знал, да и особо не интересовался. Крыса решил найти Змея, чтобы через него, или через нее, прикончить Лиса. Его не смущало то, что Великого Духа не могут узреть даже беловолосые вымески, помешанные на одной лишь идее его возвращения в мир, ибо у Крысы была одна зацепка.

Змею издревле принадлежал заговоренный меч. Красивый, прочный, сработанный древними богами из сплава неземных металлов, он слушался только своего хозяина и всегда следовал за ним. Лет восемьсот назад, когда хоронили одного безумного правителя Северного моря, носившего в себе Змея, меч положили в погребальную ладью, подожгли и пустили по волнам в надежде, что ритуальный кинжал, торчавший из сердца тирана, канет в пучине вместе с телом. Как показала история, надежда была напрасной, и Змей, спустя некоторое время, снова родился на свет, но меч был утерян. Летопись сохранила лишь описание легендарного оружия. По ней-то Крыса и опознал старинный клинок, когда видел Змея, отца Лиса, двенадцать лет тому назад, только вот его слегка смутила гравировка на лезвии, сделанная, по-видимому, недавно. Старый йок потрудился и подробно зарисовал меч, восхищаясь превосходным орудием убийства и символом всего племени сынов смерти. Теперь рисунок служил ему картой, с которой Крыса рыскал всюду, где бывал Лис, а, следовательно, и его предполагаемый Ученик, и расспрашивал военный люд о клинке, справедливо полагая, что подобный меч привлечет внимание любого мало-мальски разбирающегося в оружии человека.

Крыса не был собственником и предлагал всем желающим воспользоваться рисунком, но мало кто верил в возрождение Змея, тем более что поиски таким способом не давали результата… до недавних пор.

Будучи в Сатве, рядом с которой, по слухам, околачивался Лис, Крыса со своим Учеником побывал в торговых рядах, где выставлял свой товар знаменитый толманский оружейник.

Рыба выбирал новый кинжал, внимательно прислушиваясь к диалогу.

– Ты видел когда-нибудь такой меч, – спросил Крыса, глядя на молодого хозяина. Стоит отметить, что среди торговцев йоки пользовались особым почтением. Сам владелец, будь то хлебопек, шорник или оружейник, выходил встречать нежданного гостя лично. Рыба считал, что уважение здесь ни при чем, просто хозяин боится за нерасторопного служку, не умеющего как следует угодить прихотливому и опасному покупателю.

– Красивый меч, – после минутного молчания ответил тот, силясь преодолеть в себе бурю эмоций, – нет, я никогда не видел такого.

Рыба нахмурился. Этот человек явно врал. Он отрицательно покачал головой, когда Крыса обратил взор в его сторону. Учитель плохо распознавал ложь. Почему, никто точно не знал, и немой ученик подавал условные знаки Старшему, когда требовалась его помощь. Крыса удовлетворенно ощерился.

– Моему Ученику кажется, что ты врешь. Я отлучусь ровно на час, а когда вернусь, надеюсь услышать от тебя более развернутый ответ.

Человек сделался белее мела, но решимости в нем не убавилось.

Они только заказали по кружке пива, как к их столу подошел мужчина, судя по одежде, из купеческого сословия.

– Если я скажу вам, где меч, вы оставите нас в покое?

Крыса кивнул, не отрываясь от кружки.

– Езжайте в Толмань, там, в доме оружейника вы найдете свою железку.

Он не врал, по крайней мере, в голосе предателя, как мысленно окрестил его Рыба, не было ничего, кроме отчаяния и страха. И вот, согреваемые нежарким по осени полуденным солнцем, их кони отбивали дробь по единственной мощеной мостовой маленького городка на берегу Жилы. Жители в ужасе расступались, пропуская зловещих всадников. Дом оружейника находился рядом с кузней, так что найти его не составляло большого труда.

– Откройте, – раздался властный женский голос, явно принадлежащий хозяйке.

Рыба вскинул голову, пытаясь поверх воротины разглядеть говорившую. Девка, отворившая калитку, испуганно вскрикнула, пытаясь заглушить звук дрожащими ладошками, и молча указала в сторону крыльца на котором стояла молодая девушка, с интересом разглядывая гостей. Крыса в сопровождении своего Ученика приблизился и, после минутной заминки, склонил голову в почтительном приветствии. Девушка кивнула в ответ, впрочем, не прекращая внимательно изучать йоков. Она была довольно красива. Тонкая, богато расшитая рубаха, подпоясанная плетеным кожаным ремешком, подчеркивала складную фигуру. Дорогая шаль из белого кашемира, отороченная серебристой бахромой, небрежно накинутая на плечи, оттеняла странный зеленоватый отлив темных волос, струящихся по спине, подобно шелковому водопаду. Но главным были ее янтарные глаза, словно два золотых солнца блестевшие из-под густых ресниц. Рыба опешил от ее взгляда. В нем не было ни капли страха. А была чистая, уверенная в себе сила. Йоку до боли в груди захотелось коснуться этой необычной девушки, лишь бы получить хоть малую толику той мощи, что таилась в ее нежном теле. Рыба прикрыл глаза и судорожно сглотнул.

– Здравы будьте, господа, – наконец произнесла она, – чем могу вам помочь?

– И ты здравствуй, красавица.

Рыба вздрогнул, мельком глянув на старика. Неужели этот истукан чувствует то же самое? Крыса вытащил из-за пазухи берестяную тубу с рисунком и протянул его девушке.

– Мы ищем этот меч. Можешь ли ты помочь нам в поисках?

Она ловко отвинтила крышку, вытряхнула свиток и, уверенно встряхнув его, некоторое время сосредоточенно разглядывала бумагу. Крыса щурился, ловя каждое ее движение.

– Что ж, ты неплохо рисуешь, йок, – она вернула свиток, – но, я полагаю, что вы ищете не меч, а его владельца. Я права?

Крыса утвердительно кивнул.

– Следуйте за мной.

“Немудрено, – думал Рыба, – что она нас не боится. Если бы я жил рядом со Змеем, другие йоки тоже показались бы мне не особо опасными существами”.

Девушка неслышной походкой скользила по палой листве, покрывшей усыпанную хрящом³⁵ дорожку. В саду среди яблонь пряталась беседка с коваными перильцами и витыми металлическими стойками, держащими навес. На столике, крытом чистой скатертью, стоял начищенный до блеска самовар, блюдо с горячими пирогами и один прибор. Видимо, нежданные гости помешали чаепитию.

Крыса и Рыба последовали приглашению сесть. Испуганная служанка принесла еще две чашки и спешно удалилась.

– Угощайтесь, – девушка налила себе чай.

– Ох уж, эти традиции. Разделив с человеком хлеб, ты не имеешь права причинить ему вред, – хмыкнул Крыса. – Мы пришли лишь поговорить со Змеем, тебе нечего нас бояться.

Девушка улыбнулась, глядя на них поверх блюдца, курящегося чайным паром.

– Я не боюсь тебя, Крыса. А вот твой Ученик боится. Кстати, его немота лишь остаточный изъян. Он мог бы болтать без умолку, если б кто-то позаботился его научить. Так о чем вы хотели со мной поговорить?

Рыба поперхнулся чаем и закашлялся, переводя взгляд с девушки на Учителя и обратно. Она в свою очередь глянула на него, и от этого взгляда молодой йок почувствовал легкое покалывание в пальцах. Крыса некоторое время созерцал пространство перед собой.

– Так значит, он все-таки сделал это!..

Золотые глаза на мгновение вспыхнули.

– Если мы думаем об одном… нелюде, то да, он сделал меня Змеей. Так что тебе от меня нужно?

– Ты должна помочь нам найти Лиса.

– Невозможно.

Чашка со звоном опустилась на блюдце. Крыса удивленно поднял бровь.

– Откуда такая уверенность?

– Три года назад я видела его в последний раз. И по сию пору не хочу видеть этого ублюдка. Не вам одним он портил жизнь.

– Ты знаешь, что он сделал?

– Мне известно лишь то, о чем он счел нужным мне поведать.

– И тебя не впечатлили его заслуги?

Змея неопределенно пожала плечами.

– В человеческом мире убийства происходят столь часто, что мужчина, отомстивший безумному отцу за свою мать и порешивший братьев, настойчиво идущих по следу – в порядке вещей. Некоторые даже находят оправдание такому поступку…

– Как ты сейчас?

– Я не оправдываю его, я просто…

– В человеческом мире все слишком сложно и запутанно из-за чрезмерной эмоциональности. Чувства не только позволяют людям называть себя людьми, но и вводят в заблуждение. Женщина в любви к преступнику прощает ему всех стариков и детей, что тот положил из-за жадности или из-за жажды убийства. И она люто ненавидит палача, лишающего его головы. Вот почему люди нас так… недолюбливают. Мы – палачи, рубящие головы маньякам и сребролюбцам. Мы не имеем права на ошибку, потому лишены эмоций и наделены способностью остро ощущать ложь. Мы не люди. Лис не человек. У нас нет души, но есть холодный рассудок и Кодекс. Ты читала Кодекс?

– Не имела такого удовольствия.

Змея слушала очень внимательно, но чем больше Крыса говорил, тем подозрительнее и холоднее становился ее взгляд. Еще до окончания разговора Рыба уже знал, что упросить ее помочь не удастся, как, впрочем, и заставить.

– Что ж, не удивлен. Лис мятежник, а мятежники всегда презирают законы, считая правыми лишь самих себя. Первая и самая основная глава Кодекса – запрет убивать своего соплеменника. “Не убей ближнего своего” говорит ваша религия, а наш закон добавляет: “иначе твои соплеменники оторвут тебе голову”, и сделают это не из побуждений к справедливой мести, а потому что должны. Нас мало. Очень трудно воспитать умелого бойца, об этом тебе скажет любой Учитель. Более того, очень трудно найти подходящее вместилище для духа, многие просто не выдерживают его пробуждения внутри своего тела. Мощь духа после долгого сна слишком велика. Даже печати не смиряют ее целиком. Лис же вдвойне нарушил основу основ нашего закона. Он не просто уничтожает свое племя, он открывает способ полного развоплощения духа, и пробует его на первом встречном сыне смерти.

Змея вздрогнула.

– Развоплощение?

Крыса улыбнулся, чувствуя интерес девушки. Он хорошо умел поучать, и это, как подозревал Рыба, ему даже нравилось.

– Когда убивают йока, погибает лишь его тело. Дух остается внутри и кто-то, будь то его соратник или оракул, извлекает его из вместилища, используя ритуальный кинжал. Если этого не происходит, зверь мирно спит в земле, ожидая своей участи. Но если умирает сам дух, то последствия будут слишком серьезными. Кем бы ни являлись эти существа, паразитирующие, как утверждают некоторые, на человечестве, издревле они были основой, осью нашего мира. Уничтожить духа – выпустить в ничто огромное количество силы. Это может серьезно нарушить равновесие.

– Равновесие уже однажды было нарушено, когда… кое-кто довел до безумия одного Великого. Лис не столь силен, но и он может натворить дел, если его разозлить. Как говорится, не трогай, не завоняет.

Это было грубо, особенно из уст такой молодой и красивой девушки, но Рыба был согласен. Вот только кто будет слушать немого неудачника?

– Лис уже натворил дел, за которые должен понести наказание. Убийства соплеменников и попытка развоплотить духа, воскрешение Змея…

– Значит, я тоже присутствую в вашем Кодексе?

Она невесело усмехнулась, сквозь прищур глядя на собеседника, и от этого ее взгляда у Рыбы по спине пробежал холодок. Опасный противник! Даже опаснее, чем Лис.

– Да, эта глава завершает Кодекс. Она запрещает каждому йоку предпринимать попытки пробуждения Великого, ну а если такое произойдет, то пробудивший несет полную ответственность за содеянное. Он должен быть наказан, и скидок на безумие никто не делает.

– И что ж, на меня тоже объявят охоту?

– Рано или поздно, если ты, конечно, будешь убегать. Змей слишком опасен для этого мира. Некоторые твердят, что он сохранил остатки былого разума, я же склонен думать, что это не разум, а безумие. Впрочем, эта мысль не только моя.

– Я, по-твоему, похожа на сумасшедшую?

– Ты молода, и я очень надеюсь, что разум твой останется чист до конца. Но, так или иначе, за тобой будут следить…

– И после подобной речи вы все еще думаете, что я стану вам помогать?

– Ты злишься? – Крыса отпил чай из блюдца. – Это потому лишь, что я сообщил тебе истинное положение дел? Но моей вины в том нет, я подчиняюсь Кодексу и здравому смыслу и очень надеюсь на то, что ты последуешь моему примеру… хотя бы относительно здравого смысла.

Змея некоторое время сверлила взглядом спокойного, как скала, Крысу, после чего смирила гнев и принялась задумчиво крошить пирог в тарелку.

“Не поможет, – нервничал Рыба, – она все равно не согласится. Может, не стоило так злить Великого Духа?”

– Что бы ты мне ни говорил, – Змея, наконец, прервала молчание, – как бы не увещевал, я все равно не смогу тебе помочь. Как, по-твоему, я его отыщу? Он ведь не пес, что откликается по первому зову, и не дурак, чтобы явиться на порог той, которая обещала при первой же встрече убить его.

“А ведь ей не хочется этого делать, не желает его крови”, – удивленно подумал Рыба.

– Мы не просим тебя… марать руки, – Крыса снисходительно хмыкнул, – лишь натянуть нить, указать место и придержать его некоторое время, вот и все.

– Что, прости, сделать?

Выражение глубокого изумления и непонимания было последним, что ожидал увидеть на ее лице Рыба, да и Крыса, судя по его растерянному лицу, был смущен не менее своего Ученика.

– Лис ничего не сказал тебе о нити? Хотя, чему я удивляюсь… У духов, между Старшим и Младшим существует незримая связь, очень крепкая и неразрывная, закрепленная печатью. Оба держателя нити весьма чувствительны к любым сигналам, поступающим с противоположенного конца. Некоторые, кто постарше, выработали даже своеобразный язык, при помощи которого могут общаться на расстоянии. Первые двадцать-тридцать лет поводок, как иногда называют связь Учителя, очень короток и не позволяет юному и глупому йоку бегать слишком далеко от своего наставника, так как чрезмерное натяжение нити сулит боль обеим сторонам. Лис долгое время околачивался вокруг Сатвы, где спокойно жила и ты, значит нить между вами мала. Ты сильна. Заставь зверя сидеть на месте, или укажи на карте его берлогу, и мы оставим тебя в покое.

Змея некоторое время пристально смотрела на Крысу, о чем-то размышляя, после чего уверенно произнесла:

– Невозможно.

– Почему? Ты не желаешь отделаться от безумца?

– Мне плевать на него… Я хочу сказать, между нами нет… нити.

– Вот здесь наступает моя очередь восклицать “невозможно!”

– Лис скорее всего следил за мной. Это в его характере. Но даже если и предположить, что связь существует, то она односторонняя, и я ничем не смогу вам помочь. Я не ощущаю Рыжего.

– Связь существует, – уверенно парировал Крыса. – Создавая себе Ученика, йок использует не только кинжал, но вливает часть себя, чтобы сдерживать духа до момента пробуждения. В паре нас накрепко связывает не только печать, но и сам акт рождения. Даже если связь односторонняя, ты должна чувствовать, что кто-то постоянно следует за тобой.

– Косматая собака тоже не ощущает репья, попавшего в хвост, пока заботливый хозяин не вычешет его оттуда, и уж тем более она не может приказать колючке отвалиться.

– Но ведь ты не косматая собака, тем более печать…

– На мне нет печати!

Крыса как-то странно дернул головой, и воцарилось молчание. Рыба, выпучив и без того огромные глаза, смотрел на девушку, не веря своим ушам. Нить, возрождение Великого, Лис – все это были мелочи в свете последней высказанной, повисшей в воздухе фразой. Невозможно выжить при пробуждении даже самого обычного духа, не имея печати. Сила, высвобождаемая при этом, способна взорвать гору, вызвать сильнейший океанский шторм, подобно урагану опустошить огромные территории. Что уж говорить о хрупком девичьем теле… Либо врала она, либо Лис соврал ей. Другого объяснения Рыба найти не мог.

Впервые за все время разговора Крыса повернулся к Ученику, ища ответ. Тот покачал головой. Змея говорила правду.

– Твой Учитель хорошо умеет лгать. Йок не может родиться без печати…

– Возможно, в самом начале печать была, но сейчас ее нет. Я могу видеть, я знаю, что печати делают с вами. Мне не нужна чужая смерть, чтобы продолжать жить. Я не убиваю и не испытываю вашей жажды… и не ношу печатей, что сосут из меня силы.

Она поднялась.

– Я думаю, наш разговор окончен. Вы знаете, где выход.

И она удалилась, так и не оглянувшись.

***

Олга захлопнула дверь своей горницы, тяжело оперлась на стол, заваленный бумагами, и вдруг одним бешеным движением смела все со столешницы.

– Негодяй! Ублюдок! Мерзавец!

Змея была в ярости. И одновременно страх терзал ее сердце, неистово колотившееся в груди. Она несколько раз пробежалась по комнате, грозно зыркнув на девку, что сунулась было на порог. Та, сдавленно пискнув, поспешно затворила дверь. Змея вынула свой меч из ножен и внезапно странное спокойствие охватило ее. Она присела на кровать, провела пальцами по выемке дола, по искусной гравировке, крепко, до скрипа кожаной оплетки, сжала рукоять и откинулась на подушку, уложив клинок на грудь вдоль тела. Тяжелый холодный металл придавал уверенности, смирял страсти.

Итак, что мы имеем? Рыжая сволочь прекрасно знал о каждом моем шаге, знал где, когда и как долго я жила, вольно или невольно следовал за мной, и, возможно, даже знал о том, что я в определенные моменты чувствую. Хотя… это вряд ли.

Далее, йоки. Мастер, древний, как дуб, похожий на мумифицированного канатоходца с крысиными повадками и бусинами-глазами, и Младший с ложной немотой, рыбьими зенками, кучей дырок в печати и, как следствие, с кучей страхов. Меньшой любит молчать, старшой – поучать.

Судя по словам Крысы, слухи со временем обросли подробностями, и вот все знают: Змей возродился, но никто не подразумевал, что он – женщина. Охотиться они за мной не собираются, но вот отсутствие печати на моем теле смутило этого старика. Значит, непорядок рано или поздно придут исправлять. О невинно убиенном оракуле йоки, похоже, ничего не слышали, иначе не забыли бы упомянуть. И еще, Крыса говорил о попытке развоплощения, значит, она не удалась, или Лиса грубо прервали. Вот какая сволочь, а! Ни про нить, ни про Кодекс ничего не сказал. Запугивал! Хотел, чтобы я оставалась рядом! Интересно, с чего это Рыбу так перекосило, когда я уходила.

Перед глазами всплыл образ парня, ставшего белее мела, когда он коснулся Олгиной руки. Ей даже на миг показалось, что тот чем-то подавился.

А, неважно!

Змея закрыла глаза и попыталась нащупать нить, о которой говорил Крыса, но ничего не почувствовала. Если связь действительно существует, то худо, наверное, пришлось Лису в эти три года. Поди он рад радешенек будет заставить меня побегать, для этого надо лишь заслать ко мне йоков или …

Она медленно поднялась на своем ложе.

– Или он захочет убрать все препятствия между им и мной!

Она вскочила с кровати и принялась шарить по комнате, беспорядочно скидывая вещи в сумку. Олга ни разу за три года не покидала брата. Ничего не происходило, кроме той глупой истории со сватовством, и она расслабилась. О, Творец всемогущий, что же я наделала! Лучше б уж совсем не возвращалась…

– Седлайте Плешку, – Змея звонко крикнула в открытое окно, второпях тщетно пытаясь всунуть ногу в штанину, – немедленно!

– Госпожа! – конюх остановил ее у самых ворот.

– Чего тебе? – унимая всполошенного коня, спросила Олга, раздосадованно глядя на парня.

– Эти двое… просили передать, что вечером зайдут продолжить разговор. Не уезжайте, госпожа!

– Не зайдут. А если все же явятся, пошли их к бесам, тебе они ничего не сделают, – и она всадила пятки в лошадиные бока.

Как бы ни был резв и прыток Плешка, даже он не мог выдержать бешеной многочасовой скачки без отдыха. Змея это прекрасно понимала, и потому, уняв огонь в груди, сделала небольшой привал у ручья, как только солнце, оросив горизонт багрянцем, упокоилось среди снежных вершин Хребта. Конь, благодарно ткнувшись мордой в плечо хозяйки, отошел к ручью напиться. Олга уселась под дуб, прислонившись спиной к теплой шершавой коре. За шесть часов они преодолели десятичасовой переход и осталось всего-то два десятка верст до Сатвы. Она вздохнула, прикрыв глаза, и открыла их, когда среди беспорядочных рваных облаков белой дугой мерцал ущербный месяц. Поблескивая оголенной сталью клинка, к замершей Олге приближался Крыса. Она уставилась на нелюдя пристальным взглядом, и неприятная ухмылка заскользила по ее губам. Крыса остановился, неуверенно глядя на замершего под деревом демона, ибо тени, рожденные ночью, до неузнаваемости исказили лицо прежде милой и красивой девушки. Чуть помедлив, йок спрятал меч в ножны. Змея расслабилась.

– Ну?

– Ты решила сбежать от нас? – недовольный ее наглым тоном начал Крыса. – Неужто ты забыла мои слова? Или ты так же труслива, как и твой Учитель?

– Да я плевать на тебя хотела, – голос Змеи звучал хрипло и прерывисто, – ты мне никто, и слова твои ветер, и нет твоей власти ни надо мной, ни над моим духом. Не смей мешать мне, нелюдь! Не стой у меня на пути!

Крыса хмыкнул.

– Знакомые слова. Ты пойдешь со мной. Не упрямься, ибо есть у меня власть над тобой. Если слово мое не смогло вразумить тебя, то мой меч усмирит твою своенравную душу, глупая девчонка!

Его острый кинжал со свистом рассек воздух и, отщепив кус сухого мха, вонзился в то место, где мгновение назад была голова Змеи.

– Ты оскорбил меня, старик, – она стояла за его спиной, исподлобья глядя на Крысу странным, неподвижным взором, – но я не хочу с тобой драться, так как исход этой битвы ясен. И помогать я тебе не собираюсь.

– Значит, ты все-таки боишься, – меч серебряной лентой раздвигал воздух.

– Неужто тебе необходимо, чтобы я нарушила ваш Кодекс?

Крыса медленно пошел вкруг замершей Змеи.

– Молчишь. Значит, и тебе нужна причина, чтобы пустить кровь невинному.

– Ты потворствуешь Лису, бежишь прочь, отказываешь закону в помощи. Я вынужден применять силу.

– Зверь, которого гонят, тоже вынужден защищаться. Бог мой свидетель, не я унесла твоего барана, но ты затрубил в охотничий рог. Уходи, глупец. Будь … умнее меня.

Крыса лишь оскалился, и Змея увидела нечто сродни радости, мелькнувшей в глазах-бусинах, радости от встречи с достойным противником и жадный всепоглощающий азарт. Он был безумен. Они все были безумны, эти лишенные своего “я” духи зверей.

Все!

Сердце Олги больно сжалось, и Змея сделала два молниеносных движения в ответ на атаку Крысы. Голова йока с удивленным выражением, застывшим на морщинистом лице, покатилась по жухлой траве. Она нагнулась над стынущим телом и, сорвав ритуальный кинжал с его залитой кровью груди, вонзила серебряное жало под лопатку, туда, где голубым светом мерцала печать. Дух замер внутри металла, и серебро почернело.

Безумцы!

Олга тяжело поднялась, утирая несуществующие бисеринки пота со лба.

– Иди сюда.

Молчание.

– Иди, не трону.

Кусты на противоположенной стороне дороги зашуршали, и, стряхивая с себя труху, на прогалину выбрался Рыба. Он шел медленно, покорно склонив голову, и старался не встречаться взглядом со Змеею. Так идут на казнь благородные трусы, не видя бушующую вокруг толпу, не глядя в лицо палача, который есть Бог их последнего мгновения.

– Твой Учитель был одержимым безумцем.

Да, госпожа.

– А ты – трусливый идиот, не достойный даже называться сыном смерти.

Да, госпожа.

– И не молчи, когда с тобой говорят, жалкий притворщик.

Да, госпожа. Рыба поднял на нее большие мученические глаза, и Олга содрогнулась, ибо в них не было ничего, кроме страдания. И это было страшнее, чем полная пустота, ибо это была пустота страха. Змея вздохнула.

– Похорони его, как велит обычай. И отдай это своим, – она вложил в дрожащую холодную руку кинжал, – да расскажи, как было дело. Немой не соврет.

Змея вскочила в седло и скрылась за деревьями, оставив Рыбу, смотрящего ей в след, рядом с обезглавленным телом старого йока.

Ночь выдалась промозглая. Сырой ветер, несущий морскую влагу с побережья, неприятно хлестал по лицу, выбивая слезы из раздраженных глаз, так что одинокую фигуру, стоящую посреди моста, Олга заметила не сразу, и чуть не сбила незадачливого прохожего, не пожелавшего сойти с дороги. А, точнее сказать, путник чуть не выбил ее из седла, так как Плешка шарахнулся от замершего, подобно изваянию, человека, как от дикого зверя. Змея осадила напуганного коня и соскочила на брусья моста.

Лис совсем не изменился за три года, разве что исхудал, отчего его лицо сделалось еще более хищным, а изрядно потрепанная куртка висела мешком, да волосы, неровно срезанные, торчали во все стороны всклокоченными вихрами. Черные глаза поблескивали из-под бровей, внимательно и серьезно изучая стоящую напротив Змею.

Молча, с каменным лицом, она вынула меч, двигаясь нарочито медленно. Лис не реагировал до тех пор, пока острие не уткнулось в его грудь. Тогда нелюдь ощерил белые острые зубы в наглой улыбке и повесил на клинок шитый белым бисером кошель, после чего не торопясь обошел Младшую, и беззвучно удалился в том направлении, откуда приехала Олга, а она так и стояла с зажатым в вытянутой руке мечом, на конце которого болталась до боли знакомая вещица.

Итил, сын Милёны, рос очень смышленым, смелым и настырным мальчиком. Ждан часто хвалил его, говоря, что упрямство и настойчивость – хорошие качества для торгового человека. Доставал Итил всех, кроме своей тетки. Тетку он уважал. Когда Олга впервые увидела племянника, тот мазал куриным пометом плетеные стенки ее походного кузовка. Помнится, ярость, охватившая уставшую с дороги Змею, была не столь сильна, потому она ограничилась лишь предупреждением. Схватив мальчишку за шиворот, она подняла его поближе к лицу и прошипела в самое ухо: “Я тебе сейчас нос отгрызу, гаденыш!” Верещал Итил громко и долго, пока родители не отняли извивающееся чадо у свирепеющей от крика Олги. С тех пор наглый мальчишка повсюду бегал за своей теткой, не отставая ни на шаг, как маленький лопоухий щенок за мамкой, и безмерно раздражал Змею своим назойливым присутствием. Олга обожала Итила. Мирон, выучив азбуку, вырезал для непоседливого малыша плоские фишки с буквицами на каждой, выкрасил в разные цвета и сложил их в кожаный мешочек, что Олга расшила белым бисером. Мальчишка был вне себя от восторга и всюду таскал кошель на шее, снимая его разве что в бане. Теперь кошель болтался на кончике ее меча.

Змея расслабила шнурок, высыпала фишки в руку. Это был единственный ее подарок маленькому племяннику. Плешка ткнулся мордой в хозяйкино плечо, как бы сообщая, что страшный зверь теперь далеко, можно ехать дальше, и, возможно, не помешал бы сладкий сухарь, чтоб взбодрить удалого скакуна. Олга не отреагировала. Она молча взобралась в седло и, не особо понукая, пустила коня легким галопом.

Было еще темно, когда подковы Плешки зазвенели по каменной мостовой. Дом у реки, где жила семья Олги, был большой, двухэтажный, отгороженный от кузниц садом и деревянным, в человеческий рост забором с резной оторочкой. Сидя верхом, Змея видела витую ветреницу – кораблик на маковке терема, разукрашенный карниз и темные окна, обрамленные богатыми наличниками. Словно выжженные каленым железом глазницы, безжизненно смотрели они в пасмурное предрассветное небо, безжизненные и пустые, как черные буркала нелюдя. Ворота были заперты. Змея наклонилась и несколько раз ударила дверной колотушкой о наковаленку. Во флигеле, где жила прислуга, зажегся свет, и, спустя некоторое время, сухонький старичок отворил калитку и ахнул.

– Батюшки святы! Госпожа Ольга.

Змея соскочила на землю, кинув поводья в его руки, и зашагала в сторону дома. Привратник семенил следом, шаркая стоптанными валенками, и причитал:

– Что творится, что творится! В одну ночь никого не стало, – в его голосе слышались нотки суеверного страха, – будто сквозь землю провалились. Ох, не зря к ним накануне тот йок пожаловал… Демон безрогий, адский посланник! Ушел, а на следующее утро все пропали, будто и не было. И ничего не осталось. Ох-хо-хо! Как же так, а? Приказчик ходит, будто в воду опушенный, лишний раз из дому выйти боится. Все хозяйство на нем теперь. А господин Ждан вернется – ни жены его, ни дитяти. Куда пропали, неясно. Как же нам теперь…

Змея, остановившись у крыльца, резко обернулась.

– Уйди!

Старик в ужасе отшатнулся и, как только за молодой госпожой захлопнулась входная дверь, трижды обвел себя знаком творца, сплюнув через левое плечо.

Пустота.

Змея затеплила свечной огарок. Все выглядело так, будто хозяева не покидали дома. Измятая кровать, собранный детскими ножками половик, открытая чернильница с гусиным пером в ней, шерстяные карпетки³⁶, позабытые на скамье.

Она бесцельно бродила по комнатам, дотрагиваясь до холодных вещей, и ничего не чувствовала кроме пустоты. В кабинете брата она села в мягкое, обитое сукном кресло и, вынув из наплечной сумки папку, стала медленно перебирать старые эскизы отца. Именно ради них она ездила в Толмань. Пожелтевшая от времени бумага с чуть слышным шелестом ложилась на стол, заполняя сухим звуком непроницаемую тишину комнаты. Неверный свет коптящего огарка отбрасывал дрожащие блики на угольные затертые рисунки, и они, казалось, пытались соскользнуть с бумаги и уползти в пустоту, плотно обступившую замершую Змею, что, не моргая, глядела на небрежно Внную из книги миниатюру, изображавшую черного дракона с расправленными крыльями – разрушающую ипостась Великого Духа.

Олга некогда любила этих легендарных ящеров, но она умерла. Змея же…

Змея преодолела тот порог душевных мук, который поддавался осмыслению. Она была бесстрастна. Бесстрастна и пуста. Без всяких печатей.

Глава одиннадцатая.

Морок

Рыба не выполнил приказа.

Он сжег тело Учителя и дождался, пока мелкий утренний дождь смешает пепел с землей. Он трижды, как велит обычай, омыл свое тело ключевой водой, прежде чем подпоясаться учительским поясом. Он сел на коня и пустил его галопом, но не в сторону Надара, как велела Змея, а в сторону Сатвы.

Рыба шел за ней.

Он не думал о том, как расценят его поступок в клане, он не страшился кары за трусость в том, что не закончил дело Учителя, он лишь хотел еще раз коснуться ее руки, еще раз испытать удушливый жар чистой природной силы, что накрывала, подобно снежной лавине, сжимала тисками грудь, не позволяя воздуху проникать внутрь.

Рыба завидовал Лису.

Он догнал ее на городской заставе, ведущей из города на юг. И не узнал той юной прекрасной девушки, полной жизни, в этом вросшем в седло всаднике, вкруг тела которого клубился невидимый людскому глазу темный кокон смерти. Рыба испугался, но все же пустил коня вслед Змее. Она не обратила внимания на попутчика, что ехал позади нее. Она вообще ни на кого не обращала внимания.

Три дня и три ночи ее конь, понукаемый лишь страхом, шел, куда вело чутье, не чувствуя приказов удил, останавливался лишь напиться или пощипать жухлой травы. Три дня и три ночи Змея не сходила на землю, обитая где-то вне времени и пространства, вне тела и вне ощущений. Ее не будил ни ливень, хлеставший по застывшему в спокойствии лицу, ни ветер, что тщетно пытался согнуть прямую, как струна, спину. Змея была похожа на один из каменных идолов, что до сих пор стоят позабытые на давно покинутых капищах.

В одну из ночей, чтобы переждать грозу, ее конь остановился под старой березой, укрывавшей своим зелено-золотым шатром тропку. Через некоторое время несчастное животное, спотыкаясь, покинуло свое ненадежное убежище – береза скинула всю листву, оголив крапчатый стан. Рыба чуть позже коснулся бугристого ствола рукой и не почувствовал под корою пульсации сока в древесных жилах. Береза либо уснула раньше времени, либо умерла.

На утро четвертого дня изможденный конь, в спутанной гриве которого уже серебрились седые пряди, ткнулся лбом в калитку избушки, одиноко стоящей посреди чащобы, и жалобно заржал, взывая о помощи. Спустя время из дома выбежала старушка, маленькая и не по возрасту резвая. Она долго изучала каменное лицо всадницы, видимо ожидая приветственной речи от незваной гостьи. Потом вдруг обернулась и глянула в ту сторону, где сокрытый могучими стволами кедра, Рыба наблюдал за происходящим. Ему почудилось, что подслеповатая ведьма смотрит на него сквозь дерево. Меж тем конь вновь жалобно заржал, и старуха, открыв калитку, впустила его во двор.

– Эй, девица, ты почто животину-то измучила? – старуха погладила теплые лошадиные ноздри, пышущие паром.

– Милая, ты жива ли? – и она дернула поводья из онемевших рук. Змея неестественно накренилась в седле и медленно стала сползать на землю. Старуха подхватила безвольное тело и, причитая да ахая, потащила тяжелую ношу в избу.

Когда ночь наполнила лес густой тьмой и прозрачными, что дикий хрусталь звуками, Рыба наконец-то решился взглянуть на Змею и подобрался к окошку. Сквозь щели меж покосившихся от времени ставней пробивался в морозную ночь неяркий свет очажного пламени. Старуха, склонившись над лежащей на скамейке девушкой, пыталась влить сквозь спазмом сжатые губы навар от пустых щей. Та не размыкала рта. Ее безжизненные глаза, словно стекло, поблескивали в полутьме, и, казалось, смотрели на Рыбу сквозь толстые доски ставен. Йок не смог долго выдерживать этот мертвый всепроникающий взгляд и удрал обратно в лес, где мучился, не в силах заснуть, преследуемый жутким видением. Под утро, когда темнота медленно растворилась в предрассветном тумане, Рыба почувствовал сильную боль, что калёным железом прожгла легкие, после чего долгожданное забытье наконец-то поглотило его. Очнулся он в полдень. Боль исчезла, на смену ей пришел голод. И странное ощущение пустоты внутри, будто сняли часть пут, долгое время стягивающих чувства. Он некоторое время с интересом и тревогой прислушивался к себе, но ничего особенного так и не обнаружил. Да и каким образом мог нелюдь заметить улыбку, возникшую на его губах, когда солнце омыло лицо теплыми брызгами лучей. Слабую, не видимую самому хозяину, но все же улыбку, одну из тех, что случается лишь у людей; такую, которая проявляется лишь на устах, познавших любовь.

Рыба подстрелил трех зайцев. Тушки были жирные: животные отъелись за лето, готовясь к наступающим холодам. Рыбу мучил голод, но, тем не менее, он не спешил свежевать убитого зверя. Некоторое время он размышлял, облокотившись о ствол старого кедра и разглядывая суетящихся в палой хвое муравьев. Его жидкие брови шевелились в такт мыслям, то сходясь в складку на переносице, то распрямляясь, подобно стрелам. По голове что-то больно ударило. Рыба наклонился, поднял шишку, наполовину вышелушенную проворной белкой, и снова улыбнулся…

Подходя к избушке, йок старался быть как можно заметнее, чтобы старуха увидела его загодя. Он подозревал, что прозорливая ведьма давно догадалась о присутствии нелюдя рядом со своим домом, поэтому Рыба шел открыто, не таясь, дабы показать мирные намерения. Три удара в дверь и три шага назад. Он усмехнулся, обратив внимание на комичность этого спектакля. Его Учитель никогда не церемонился с людьми, предпочитая, чтобы люди церемонились с ним. Рыба же не считал нужным пугать добрую женщину, приютившую Змею. Он невольно уважал ее мужество принять в свой дом то, что забирает силу у всего живого.

Она открыла дверь, и ее лицо исказила гримаса страха и удивления. Но, надо отдать должное старой колдовке, она быстро совладала с чувствами и спокойные, на удивление яркие глаза, словно два изумрудных зеркала, отразили в себе угрюмое лицо нелюдя.

– За чем пожаловал, молодец?

Он протянул ей заячьи тушки, свободной рукой указав сначала на губы, потом на живот и после ткнул пальцем за спину женщины, туда, где в полутьме тесной комнатушки лежала Змея.

– Ты хочешь, чтобы я накормила ее… мясом?

Он молча кивнул, развернулся и зашагал прочь. Оставшуюся часть дня Рыба бесцельно бродил вокруг дома, прислушиваясь к приятному запаху горячих щей, что приносил назойливый ветер, дразня чувствительные ноздри йока. Он зажарил одного зайца, но сухая пища не принесла ему удовлетворения, как и совершенный им поступок. Что-то было не так.

Как только стемнело, Рыба вновь подкрался к избушке в надежде найти разгадку своего беспокойства, но стоило ему переметнуться через плетень, как входная дверь скрипнула и старуха окликнула его.

– Эй, подь сюда!

Он нехотя повиновался, подошел и хмуро уставился рыбьими глазами на женщину, встретившую нелюдя взглядом, в котором уже не было страха. Она прикрыла дверь, и свет очага перестал слепить обоих.

– Ты немой?

Рыба утвердительно кивнул, стараясь не глядеть в пронзительно-зеленые глаза. Даже в густых сумерках, сдобренных туманом, нелюдь видел каждую черточку на ее роговице, и от подобного видения становилось не по себе. Он вдруг понял, отчего ему было так тревожно весь день, понял, что перед ним не простая отшельница, и даже не лесная ведунья.

– Ты ходишь за ней. Кто ты для нее? Ученик? Учитель?

Никто.

– Хочешь убить ее?

Рыба отрицательно покачал головой. Голос ее звучал спокойно и властно, так, что было понятно – старуха имеет право задавать такие вопросы могучему воину, стоявшему напротив, ведь она…

– Войди.

Рыба покорно шагнул в распахнутую дверь и оказался в тесной клетушке, убогой, но чистой. В углу, под божницей спала Змея, у изголовья стоял светец с можжевеловой лучиной и блюдце, куда с шипением падали прогоревшие угольки. Хозяйка усадила нелюдя за стол и поставила перед ним глубокую миску с похлебкой из зайчатины.

– Ешь.

Рыба молча работал ложкой, не сводя глаз со спины девушки, что лежала лицом к стене, и лишь растрепанная коса нечесаным концом подметала пол.

– Так объясни мне, Проклятый, зачем преследуешь Дочь Земли? Чего тебе нужно от нее?

Рыба перевел взгляд на женщину. Его так никогда не называли – “Проклятый”.

Ничего не нужно.

– Ты ее любишь?

Не знаю… Что такое любовь?

– Или боготворишь?

Не знаю. Возможно. Она подобна богу. Я никогда не видел таких…

– Глупец, ей не нужно твое поклонение. Ей от тебя вообще ничего не нужно. Хотя ты и мог бы подарить ей то, что не может дать Чужой… или Лис, как зовете его вы.

Нелюдь вздрогнул. Его не удивило, то, что ведьма брала ответы на свои вопросы прямо из его головы, но встревожило напоминание о Лисе.

– Ты бы мог подарить ей любовь, но ты слаб, и погибнешь, как только попытаешься сделать это. Чужой не позволит посягать на то, что принадлежит ему. А поклонение… Вот до чего доводит ваше поклонение!

Она бросила на стол измятый лист пергамента, на котором был изображен черный дракон – разрушительная ипостась Великого Духа.

Но я хочу защитить ее!

– И как? Ты боишься даже тени Чужого, что уж говорить о сражении с ним. Уходи, не мешай мне. Вернешься, когда твои помыслы очистятся от корысти, когда твоим желанием будет отдать, а не взять.

Да я и не думал…

– Разве не затем ты шел следом, чтобы еще раз коснуться ее руки, еще раз испить ее живительной силы?

Я не уйду.

Ведьма тяжело вздохнула, глядя на деревянных божков – духов места и рода, охранителей очага, заключенных в единый круг, сплетенный из веточек кедра, – символ Творца. Рыба внимательно посмотрел на ее лицо, покрытое морщинами, на необыкновенно живые глаза, устало прикрытые веками, и ему почудилось, что время вокруг нее течет как-то иначе и что не человек она вовсе, а…

– Не бей зверя ради нее. Она должна поститься. И не подходи близко к дому без разрешения, не стоит раньше времени возвращать ее в реальность. Иди.

Рыба покорно встал, отодвигая пустую тарелку и легким поклоном благодаря за ужин. Ее насмешливый голос остановил его на пороге.

– А ты ведь можешь говорить, хитрец. Но так удобнее, правильно? Какой спрос с того, кто нем? Разве тебе не обидно, что не сможешь встретить смерть едким словом? Даже врага толком ни оскорбить, ни охаять…

Она вздохнула.

– Можешь спать в сарае. В лесу, поди, не сладко.

Рыба переступил порог, так и не обернувшись.

А на следующее утро пошел дождь. Тяжелые тучи, словно грязная ветошь, серой бесформенной массой закутали прозрачный небосвод, и не было видно конца и края этому нищенскому убранству, истекавшему холодной водой на стылую землю. Две недели нес восточный ветер хмарь и непогоду, что собиралась над морем, две недели солнце блеклым серебром глядело на разбухшую от воды землю, не в силах пробить лучом густые тучи и обогреть, приласкать ее почерневшее нагое тело.

Плешка умер через три дня по прибытии. От старости.

Рыба жил в покосившемся сарае, спал, зарывшись в солому, питался тем, что промышлял в лесу. И всего два раза видел Змею: когда старуха попросила его затопить баню и повела девушку через двор, да еще раз, когда он латал потекшую крышу и сквозь дыру заметил ее тонкую, будто прозрачную, руку, лежащую поверх войлочного покрывала.

Жажда крови не мучила нелюдя, и он бродил среди могучих кедров, размышляя над тем, что сказала ему эта странная женщина. И чем больше он думал, тем сильнее становилось его желание обладать Змеей, и рос, ширился внутри неясный страх перед неизвестной опасностью. Больше не касалась его угрюмого лица солнечная улыбка, не радовали тишина и покой засыпающего леса, охота не доставляла удовольствия, как и вкус свежеиспеченной дичи. Рыба исхудал и сделался мрачнее, чем тучи, несущие в себе затяжные ливни. Он плохо спал, и ночь одаривала его самыми тяжелыми мыслями, что поднимались из глубин сознания под монотонный шум небесных вод.

Однажды дождь кончился, и лес окутала тяжелая, будто глухая тишина. Рыба долго ворочался, но сон, смущенный внезапным затишьем, упорно отказывался приходить к нелюдю, и тот, в конце концов, не выдержал. Выбравшись с сеновала, он плотнее закутался в плащ и, выуживая солому из спутанных волос, побрел в чащу проверить силки, что поставил накануне днем. Проходя мимо избушки, Рыба остановился, прислушиваясь, и ему почудилось, будто кто-то поет там, в темноте, колдуя над красными угольями остывающего очага. Но нет, все вновь стихло, окутанное снотворной тишью, однако дивный голос еще долго звенел в сознании йока, завораживая и дурманя.

Рыба неспешно брел по тропинке, ломая хрусткий ледок на лужах и воздух вокруг, что застыл, схваченный морозом, крепчавшим с каждой минутой. Не было цели, не было желания, мысль о силках давно оказалась на задворках памяти, и, наконец, ноги сами вывели нелюдя на широкую поляну, пересеченную надвое струной ручья. Рыба присел у пня и уставился на воду. Она одна казалась ему живой среди окаменевшего леса.

А потом пошел снег. Тихий, неспешный, он падал из тьмы, и на земле становилось светлее от мерцания маленьких белых кристаллов. Он укрыл черные раны земли, он согрел и украсил ее обезображенное тело. А Рыба все сидел, покуда небо не стало сереть, предвещая восход, и бездумно смотрел, как чернеет ручей на фоне снежного покрова вдоль его берегов. Стрелой пронзило нелюдя ощущение, что кто-то стоит за его спиной и наблюдает. Рыба вскочил, кладя руку на бедро, где должен был висеть меч, позабытый в сарае, и первыми увидел глаза, черные, как мрак бездонного колодца, в который легче прыгнуть и утопиться, чем смотреть.

– Ну, здравствуй, братец, – с усмешкой произнес Лис, окидывая взглядом съежившуюся фигурку юного нелюдя. – Поговорим?

Рыба не ответил, исподлобья глядя на йока. Лис довольно ощерился.

– Значит, поговорим.

Говорил, конечно, Лис, Рыба слушал вполуха, вспоминая слова старухи, и впервые жалел, что не может ответить. Спустя несколько минут, когда бледный шар солнца показался среди облаков, Младший вовсе перестал внимать речи Старшего. Смутное беспокойство, вызванное предчувствием беды, овладело Рыбой. В висках вспыхнула и погасла искра боли. Он заозирался, прислушиваясь. Лис смолк, нахмурив брови, и вдруг зашипел, хватаясь за голову.

– Мрак раздери!

А потом над лесом пронесся долгий надсадный вопль, перерастающий в протяжный вой. Испуганные птицы с криком сорвались с деревьев, наполняя воздух смятением и страхом.

Оба йока одновременно бросились туда, откуда шел звук.

Рыба не заметил, как Лис остановился у границы леса, будто споткнувшись о невидимую преграду, и как яростная гримаса исказила бледное лицо, когда встретились два взгляда: его и старухи, что стояла на крыльце, властно воздев руку, сжатую в кулак. Рыба не видел ничего, кроме Змеи, замершей посреди двора, укрытого словно скатертью, нетронутым снегом. В белой рубахе до пят, с копной длинных нечесаных волос, она стояла лицом на восток, вскинув тонкие руки к небу. Звук, слетавший с ее искусанных в кровь губ, дрожал, заставляя вибрировать воздух, и тот медленно сгущался вкруг тощего тела, поднимая снежное крошево с земли. Вдруг все стихло. Рыба подумал было, что оглох, как тут же услышал глубокий прерывистый вздох. Змея сомкнула уста, опустила руки, и замерший было вихрь схлопнулся с резким звуком, облепив девушку со всех сторон толстым слоем пыли. Йок вскрикнул и бросился вперед, но застыл, не дойдя пару шагов. На угольно-черном лице блестели два алых ока. Словно рубины, оправленные в оникс цвета ночи, они светились, источая силу и ярость, и были устремлены в сторону леса, туда, где несколько мгновений назад стоял Лис. Рыбу пробил мелкий озноб, когда перед его глазами поплыли образы того, что может произойти в следующее мгновение. Не раздумывая о последствиях, Младший размахнулся и ударил туда, где по его расчетам должно было биться сердце нарождающегося дракона. Кожа заискрилась, будто кулак угодил в шаровую молнию, и рука раскрошилась по локоть, обратившись в прах. Рыба завыл от нестерпимой боли, рухнув к ногам замершего чудовища, но все же добился своего. Глаза потухли, сокрытые чешуйчатыми веками и темный покров вокруг Змеи трухой осыпался на землю. Девушка всхлипнула и упала на колени. Рыба неуверенно поднялся на ноги, баюкая обрубок руки. Крови не было, как, впрочем, и раны. Чистый срез на локте, будто отсутствие ладони и предплечья изначально было задумано Творцом. Старуха, приобняв дрожащую Змею за плечи, помогла ей встать, и в первый раз за много дней осмысленный взгляд озарил исхудавшее лицо девушки. Она подняла растопыренные пальцы, с ужасом всматриваясь в испещренные морщинами ладони.

– Творец всемогущий! За что?

– Пойдем, дитятко! Больно холодно на снегу да босиком, – и старуха повела Змею в дом.

Рыба еще некоторое время стоял в наступившей тишине, подняв бледное лицо к небу, и снежинки, неспешно падающие сквозь серую пелену, таяли на щеках, превращаясь в холодные слезы, что неприятно щекотали сухую кожу, скатываясь за ворот. А на губах нелюдя, словно неясное отражение в мутной воде, дрожала грустная улыбка.

***

Олга легла на лавку, заботливые руки тут же укутали ее теплым одеялом, подоткнув свисавшие углы. Страх – безумный, всепоглощающий, липкий страх – заполнял ее всю от кончиков пальцев до корней волос. Она увидела оборотную сторону силы, что жила в ней, и это видение было страшнее Лиса, страшнее потери близких, страшнее смерти. Это было воплощением самого древнего, самого глубинного ужаса и ненависти, что копит годами и хранит в себе Земля-матушка. И эта сила едва не обрела форму через ее тело, через ее слабость.

Олга плакала навзрыд. Отчаяние, боль, страх, ненависть – все источало потоки слез. Старая ведьма сидела в изголовье, оглаживая спутанные волосы на голове несчастной и внимала лавине слов, что рвались наружу вместе со слезами, будто рухнула железная дверь, сдерживающая чувства целых девять лет. Змея рассказала старой женщине все, лишь бы освободиться от тяжкого груза, чуть было не породившего на свет разрушителя мира.

– Он преследует меня, как злой рок! Уничтожает все, что мне дорого! Все, что оправдывает мое существование в этом мире! Все ради чего стоит жить. Я не понимаю, чего он хочет! И нет сил, чтоб его ненавидеть… потому что нет в мире сердца, способного испытывать то чувство отвращения и злобы, которого достоин этот нелюдь. Творец всемогущий! За что? Матушка, объясни! За что мне эта боль?

Женщина не ответила. Невидящим взором смотрела она сквозь стену и, казалось, сквозь время; гладила подрагивающие девичьи плечи и тихонько напевала странный, до боли знакомый мотив. Подобно колыбельной, он успокаивал израненную душу, и вскоре слезы на щеках высохли, и Змея подняла голову, чтоб поглядеть на старуху. Та улыбнулась ей в ответ и очертания морщинистого лица начали размываться, будто подернутые туманной дымкой. Спустя пару мгновений на Олгу смотрела Лута, ее мать, как прежде молодая и красивая.

– Матушка… – Олга уткнулась в теплые колени. Воистину, это был хороший сон. И даже если и не сон вовсе, а смерть – пусть! Она так устала.

– Девочка моя, – голос плыл в ее голове, мягкий и согревающий, – ты не плачь, дитятко, все так, как должно быть! Потерпи чуток. И тебе будет счастье в этой жизни. Не кори себя, родная. Помни, твоя мать всегда рядом, всегда любит свое дитя. И та мать… и другая!

Олга встрепенулась. Чужие, совсем чужие глаза ласково смотрели на нее с родного лица. Такой чистый изумрудный цвет невозможно сыскать у обычных людей. Змея села, отведя тонкую, почти прозрачную ладонь прочь от своего плеча.

– Кто ты?

Лута виновато потупила взор, и облик ее вновь потек, да так и не собрался в четкий образ.

– Я твоя мать, Змеюшка.

– Я не знаю тебя.

– Ты забыла, милая, но это не важно. Глянь в пути под ноги, вспомнишь. Я чувствую твою боль, твое горе. И понимаю, и смягчаю, как могу. Сколько раз я теряла тебя, сколько раз пробуждала, но все впустую. Не было при тебе того, кто смог бы замкнуть круг, провернуть колесо. Но вот сошлись звезды, и вновь родился Чужой. Теперь он рядом…

Она замолкла на некоторое время, и неясный лик помутнел еще больше, будто тяжелые думы омрачили поток светлых мыслей. Олга слушала, затаив дыхание.

– Но пока Чужой разделен, не будет мира между вами. Лишь в твоих силах соединить его разорванное сердце. Страшная сила за ним, но твоя мощь в разы превосходит его. Бедное мое дитя! Такова его природа. Он мучает тебя, истязает, но только тебя. Не страдай за других. Этот безумный дух лишь твоя боль, лишь твоя ненависть, и ничья другая. Это твое проклятие, твое и его.

– Как так, матушка?! – Змея вскинула руки, пытаясь ухватить тающий в темноте образ, но тот, утратив плоть, рассеялся в воздухе, лишь голос продолжал звучать в пустом пространстве.

– Помни, лишь твое проклятие. Твое и его. Я люблю тебя, дитя мое. Люблю… люблю… люблю…

Змея открыла глаза. В избе было темно, лишь алые уголья в очаге давали неясный свет. На столе стоял горшок и лежала заботливо укутанная полотенцем буханка еще теплого хлеба. То, что хлеб свежий, Олга поняла по уютному аромату печева, витавшему в воздухе. Она села на постели, тяжелым взглядом обводя комнату. Никого! Более того, здесь никогда никого не было. Змея не ощущала присутствия человека. Ничего! Ни запаха, ни тепла. Она, щуря припухшие глаза, посмотрела в красный угол. Пусто, лишь круг из кедровых веток. Олга грустно улыбнулась. Опять покинули меня, мои защитники? Стоило и меня взять с собой… Только Творец всегда рядом… Ну что ж, спасибо и на этом, матушка. Будет, говоришь, и мне счастье? А можешь ли ты ошибаться, великая Ара-Земля? Ведь все ошибаются, даже боги…

***

Василь задумчиво оглаживал бороду. Он знал, что иметь дело с йоками небезопасно. Но этот…

Этот был странным. Полурукий одинец, с огромными рыбьими глазами навыкат и к тому же немой, как та рыба, он пристал к торговому обозу где-то на одном из многочисленных перекрестков старого тракта. Ох, до чего же не любил Каменский сотник³⁷ этот злополучный тракт. Сколько раз он водил купцов из Порожка в Камень, столько неприятностей выпадало на его убеленную сединами голову. Вот и ныне легкое, по сути, дело осложнял этот непонятно откуда взявшийся немой калека. И надо же было ему объявиться именно в тот момент, когда до Камня оставался всего день пути, и Василь уже было начал радоваться удачному походу.

Тусклые рыбьи глаза выжидающе смотрели на сотника, и от этого взгляда у старого вояки по спине тянуло холодом, как у сопливого кмета-первогодки при виде сильного врага. Василь молчал, хмуря седые брови, и думал. Слишком опасное дело предлагал ему йок, и сотник не склонен был верить всему, что тот нацарапал на куске бересты. Лишь одно смущало Василя и заставляло его колебаться – лицо рыбоглазого. Печаль, боль, решительность… Этот не был истуканом, что бродят по дорогам в поисках поживы, окаменевшие в своем бесчувствии, с масками вместо живых человеческих лиц, и самое неприятное для смотрящего на них, это осознание того, что эти жуткие пугала тоже когда-то умели смеяться. А рыбоглазый был живой, пусть частично, но даже такое Василь видел впервые.

– Значит, ты утверждаешь, что она никого не тронет?

Йок раздраженно помотал головой, и, выхватив бересту из рук сотника, принялся что-то писать левой рукой. Лист соскальзывал с заледеневшего обноса³⁸, правая культя, прижимающая бересту, с трудом слушалась своего хозяина, отчего буквы выходили неловкие и кривые. Василь наблюдал за рыбоглазым, про себя удивляясь, как у того на морозе без перчаток не мерзнут руки… рука. В трактире за спиной было тихо – люди разбежались от греха подальше. А снег все сыпал и сыпал, заслоняя солнце мутной пеленой. Йок протянул сотнику лист.

– Не убьет?! Что это значит? Только покалечит?

Рыбоглазый пожал плечами, с тоской глядя мимо Василя в холодное серое небо.

– С другой стороны, награда, конечно, велика, – пробормотал сотник, – это вам не хухры-мухры, Змея повязать… то есть, Змею. Сам князь, поди, прискачет, – он исподлобья глянул на йока, но тот, казалось, не слышал его слов.

– А ты, значит, ничего не хочешь за свою подсказку? Если по чести рассуждать, то странно это. Йок не желает денег, не хочет доли… Это она тебя так покалечила?

Нелюдь вдруг озлился, свирепо глянув на старого воина. “Не твое собачье дело!” – ясно читалось на его некрасивом худом лице. Сотник хмыкнул.

– Мы, конечно, не Ловчие, но попробуем, раз уж это возможно… если ты, разумеется, не соврал мне.

Йок вдруг выпучил глаза и, схватив Василя за рукав тулупа, с неожиданной силой поволок его за собой в избу. Там, скрывшись за косяком, он указал пальцем на одинокую пешую фигуру в конце улицы, заставленной обозами. Это была девушка в плохонькой стеганой телогрейке и белом вязаном платке, из-под которого виднелась долгая, до пояса коса. При ней была заплечная сумка и длинный, обмотанный тряпкой предмет, что висел за правым плечом, удерживаемый толстым кожаным ремнем. Она подошла к караульным, что грелись у костра в кругу груженых товаром телег, улыбнулась, спросила о чем-то. Парни, скучавшие на своем посту, приосанились, заговорили с ласковой усмешкой.

– И это что ли, значит, и есть твоя Змея?

Василь повернулся было к нелюдю, но тот куда-то пропал, причем, видимо, навсегда. Сотник нахмурился. Самая обычная девка, он бы даже сказал, девчушка. У него самого в Камне дочка такая же. А это! Великий Дух?! Мелкая, смазливая, носик вздернутый да красный от мороза. Вся странность, что одна пришла.

– Ох, не дело это, такое дитятко воевать! – пробормотал Василь в седые усы. – Вон парни перед ней как петушатся – хорохорятся. Что они скажут, когда приказ дам хватать да вязать эту девчонку? Подумают, совсем ум к старости растерял, служивый. И правы ведь будут. Наврал йок… хотя, зачем ему врать-то? Ох, нехорошо!

Он подошел к балагурам, что уже принялись угощать гостью похлебкой.

– Собирайтесь, молодцы, выступаем. До заката еще дома будем.

Кметы заулыбались, предчувствуя радостную встречу. Василь же глядел лишь на девушку, что молчала, опустив взгляд в миску.

– А ты, девонька, кто будешь?

– Да так, господин сотник, странница, знахарка, людей от хворей разных спасаю. Дозволишь ли идти следом?

– Знахарка, значит. Ну что ж, иди, коли без злого умысла.

Василь так и не увидел ее глаз, сощуренных якобы от снега.

Весь остаток пути она шла позади обоза, лишь изредка подсаживаясь на крайнюю телегу, чтобы дать отдых уставшим ногам. А еще старый вояка приметил, как подъехал к ней один малый, из купцов – такар, а, может, цжеул – узкоглазый, с черными, как две извивающиеся гадюки, и такими же длинными усами, и о чем-то беседовал со странницей. Видимо, разговор вышел не в его пользу, так как он в сердцах сплюнул, ругнувшись на своем наречии, резко развернул коня и пустил его в голову колонны.

Солнце уже коснулось лысых вершин деревьев за их спинами, когда впереди за холмом показались стены кремля, со всех сторон облепленные избами предместья, курившимися на морозе дымом печных труб. А еще дальше, сливаясь на горизонте с тяжелым, что свинец, ночным небом, виднелось море, гладкое и серое, как закаленная сталь клинка.

– Поздорову, старик! – весело загудел молодой голос справа. Василь обернулся. Кметы, спешившись, похлопывали кряжистую ногу старого дуба, что стоял на склоне холма, особняком от других деревьев. Древний, как сама земля, дед, баюкавший в колыбели Камень-град, видел его зарождение, стражем стоял под белыми стенами, жрецом благословлял славных детей своих. Сказывали, что в древности здесь было место силы, куда люди приходили поговорить с духами.

Сотник придержал коня, глянул на искореженного временем старика. “Ох, нехорошо! Прости, батюшка дуб, не кори?” Еще загодя он послал гонца в город, чтобы тот оповестил Ловчих и указал место для засады. Знал, что не смогут его кметы пойти против совести и поднять руку на человека, с кем обедали у костра, тем более на девушку. Обоз тронулся, а странница так и осталась стоять, прижавшись к шершавому боку старого дуба. Остался и Василь. Хмурый, как гора в пасмурный день, он возвышался на конской спине, огромный и сильный мужчина против маленькой тощей девки, что ему в дочери годилась. А на душе было так погано, что словами не описать. И тут девушка заговорила.

– Что ж я такого тебе сделала, сотник?

Голос звенел, запутавшись в морозных струнах тишины.

– Никого не трогала, зла никому не чинила. Неужели ты трус? Боишься призрака, байки, которой пять сотен лет? Неужто и князь боится? А мне что делать? Я ведь тоже жить хочу, слышишь, сотник! А ты пойми, ведь мне запрещают жить. Как тебе такое? Представь себе, кто-то берет и отнимает такое право, право на существование. А я ведь ни в чем не виновата! Ни пред тобой, ни пред другими людьми, ни пред этими упырями, чье имя йоки. Оставил бы ты меня, как есть. Или награда за мою голову покоя не дает?

Василь молчал, крепко сжав губы. Из леса за спиной послышались голоса и хруст ломаемых веток. Девушка не тронулась с места, но голос затвердел, обратившись в металл, в серебристую холодную сталь.

– Отзови Стаю, сотник, не бери грех на душу. Вдруг убью кого ненароком! Все скажут, что я демон, бездушный убийца, и никто не вспомнит, что они первыми напали на меня.

Василь в первый раз за весь разговор глянул на девушку и вздрогнул. Два янтарных в карих прожилках ока, словно два солнца на осунувшемся сером лице, приковали внимание сотника. Эти глаза ждали, и продолговатый змеиный зрачок трепетал, сужаясь и расширяясь. И было в этом взгляде столько усталости, что редко сыщешь среди старцев, убеленных столетними сединами, и столько безысходности, сколько не бывает в глазах подбитой косули.

А потом был бой. Ловчие выскочили из леса, молча скаля зубы, обступили Змею со всех сторон. Она даже бровью не повела, лишь бросила на землю поклажу с плеч, да заткнула варежки за пояс. Кто-то кинулся первым и откатился в сторону с переломанными руками, воя, как побитая шавка. Кто-то рухнул, обездвиженный, немо разевая рот, чтобы глотнуть воздуха. Их было много, десятка три, а спустя пять минут осталось восемь. Со стороны города показался всадник. Шел быстро, темный плащ стелился по ветру за его спиной, вязаная маска скрывал лицо от ветра. Зашипела, разрезая воздух, серебряная петля, собранная из тонких звеньев. Змея уклонилась раз, другой, пятый, но кто-то из оставшихся на ногах, извернулся и ткнул ее ножом в бедро. Девушка оступилась, вскидывая руку, цепь проворно обвилась вкруг тонкого запястья. Всадник, сдерживая пятками пляшущего в испуге коня, затянул петлю, накинул еще одну, неволя извивающееся тело. Сквозь конский храп, визг и топот, прорвался крик:

– Оглушай! Бесовские дети! Тресни ей по голове, дубина!

Кто-то приложил девушке кулаком по темени, и Змея осела на землю, впрочем, не прекращая вырываться. Всадник подтянул к себе посиневшие от пут руки и воткнул в запястье пониже цепи тонкую длинную иглу, извлеченную из нагрудного кармана. Спустя минуту пленница уже не шевелилась, парализованная, лишь взгляд, подернутый пеленой дурмана, горел ненавистью. Всадник соскочил на землю и принялся вязать бесчувственное тело все той же серебристой цепью. Ловчие поднимали раненых сотоварищей и укладывали их в сани, что до поры прятали в лесу недалеко от дороги. Сотник, наблюдавший за дракой в стороне, спешился и подошел к незнакомцу, что укладывал свою добычу поперек седла. Тот снял маску и устало кивнул.

– Здравствуй, дядька Василь.

– Белян?!

Сотник удивленно глядел на исполосованное шрамами и покрытое нездоровой желтизной лицо и с трудом узнавал старшего Каменского воеводича³⁹, которого он учил держать в руках меч, да править конем. После того, как девять лет тому назад с его сводным братом случилось, якобы по вине Беляна, несчастье, сотник ни разу не встречал своего воспитанника. Отец отправил сына на службу к князю, и уж неизвестно, кем стал молодой воин при Владимире, но домой он являлся редко, особенно после смерти мачехи.

Мужчина улыбался, но не было радости в той вымученной улыбке.

– Чем это ты ее? – сотник указал на Змею.

– Цепь из очень дорогого сплава. Серебро и металл, называемый “белая кровь”. Если заковать йока в такие браслеты, дух в его теле засыпает, и сын смерти становится обычным человеком… хотя бы по силе.

Слова падали, как камни в воду, тяжелые и равнодушные. “Сгорел, малый, – понял Василь, глядя в потухшие глаза собеседника, – совсем сгорел, ничего не осталось, одни уголья!”

– Думал, цепи хватит… Змей оказался сильнее, чем я предполагал… Игла. На конце иглы настой на основе полыни, собранной в определенное время в нужном месте. Для человека совершенно безвреден. Для йока в больших дозах – смерть. У них сворачивается кровь. В малых дозах – парализует, лишает сознания, дурманит. Каждому из ублюдков свое… наказание.

Василь откашлялся, поднял с земли сброшенную Змеей поклажу.

– Трофеи, – нервно хмыкнув, произнес сотник, косо глядя на Беляна, и отвернул край полотна, затянутого ремнями. Изумруд навершия, окутанный серебряной паутиной змеиных тел, был размером с детский кулак. Василь восхищенно поцокал языком, рассматривая диковинный меч, и убрал его обратно в ножны. Воеводич удостоил оружие лишь одним равнодушным взглядом, легко вскакивая в седло. Сотник удрученно покачал головой на такое пренебрежение к великолепному клинку, но вслух произнес лишь:

– Ну что ж, поехали. Воевода, поди, заждался.

Белян криво усмехнулся. Из-за шрамов, стянувших кожу на лице, усмешка вышла особо неприятная.

Рыба выбрался из укрытия и, прислонившись к могучему дубу-великану, глядел вслед удаляющимся всадникам, один из которых увозил Змею, перекинутую через седло, как мешок с песком. Рыбе хотелось плакать, но он не умел, и боль, что клещами сдавливала сердце при каждом его ударе, не находила выхода. Несчастный калека страдал молча. Зная, что поступил правильно, все равно страдал так, будто совершил самое худшее деяние в своей жизни. Как он мучился, когда наблюдал за дракой, как сожалел о своем предательстве, как велико было искушение выскочить и вспороть брюхо этим блохастым псам, когда она жалела их жизни! Теперь он больше никогда не увидит ее, не сможет коснуться ее руки, прильнуть губами к маленькой твердой ладони. Никогда! Жертва во имя любви – именно этого хотела от него Великая Ара-Земля, когда явилась ему лесной ведьмой. Что ж, теперь он понял, что есть любовь. Но почему так больно?! Жжет, плавится печать, рвет тело колдовским огнем! И никакой надежды! Но Рыба поступил правильно! Он спас ее от того, кто был уже близко, кто шел следом за своей рабой, но не успел вовремя на подмогу. Ненадолго, но все же спас.

Лис соскочил со взмыленного коня, чьи бока ходили ходуном и дымились горячим паром, быстро подошел к йоку и со всей силы ударил его кулаком в лицо. Кровь из разбитого носа залила горло, рот. Рыба молча утерся.

– Что это все значит?

Голос дрожал от плохо скрываемого гнева.

– Я тебя спрашиваю, что это все значит, ублюдок?!

Рыба, избегая взгляда своего противника, с горечью смотрел в быстро темнеющее небо за его спиной. Сопротивление бесполезно и никакой надежды. Из рук тирана вырвали любимую игрушку. Лис умеет мстить.

– Ты хоть понимаешь, тупица, на что обрек ее?!

Я знаю, на что обрек бы ее ты, останься она сейчас при тебе.

Ярость клокотала, сбираясь густым облаком вокруг поджарого Лисьего тела, и ее огонь обжигал и без того изувеченную сущность Младшего. Да, Рыба навсегда останется Учеником, слабым и искалеченным. Слава Творцу, что это “навсегда” продлится недолго. Жаль только, что он так и не выучился говорить.

– Зачем?! Ну, зачем, паскуда, ты это сделал?

Рыба прислонился спиной к дереву и обхватил голову руками, зажмурив глаза и шевеля губами. Спустя пару мгновений он поднял лицо и очень медленно произнес, слегка коверкая слова:

– Я отвечу… тебе… мерзкое отродье! Ты… сделал ее… чудовищем, потому что сам… чудовище! Она… почти сгорела… рядом с тобой… Ей всюду… будет лучше… без тебя… Чужой. Это мой выбор… и он верен!

Глаза Лиса превратились в две узкие злые щелки.

Никакой надежды!

Рыба понял. Увидел, что будет дальше. И печально улыбнулся. Ему совсем не было страшно.

Теперь я свободен!

Вздрогнула земля, потухли на небе тысячи звезд, и растворилась в их свете могучая сила, вышедшая из воды и названная Дельфином.

Так умирают духи.

Лис некоторое время стоял над кучей тряпья, в которое раньше кутался Рыба. Нелюдь пошевелил ногой тулуп, и из рукавов потекла песчаная струйка – все, что осталось от оболочки. “Значит, так это выглядит,” – подумал Лис и уселся прямо на снег, скрестив ноги и спрятав лицо в ладони. Песок и дурнота от пресыщения силой. Когда убиваешь духа “по-настоящему”. Лис внимательно поглядел на свои руки. Ногти, линии судьбы, тонкие вены на запястьях – все светилось неярким красноватым светом. Он подумал, как, должно быть, забавно выглядит его лицо, и усмехнулся.

Потом его некоторое время рвало.

А ведь он не собирался убивать этого недоумка, мрак забери его душу! Даже в мыслях не было, но не сдержался…

Куркат ткнулся мордой в хозяйское плечо. Лис взобрался в седло и поскакал прочь от города.

***

Сначала не было ничего. Лишь тьма, холод и неистовый грохот сердца, что разрывал тишину подобно лавине каменных глыб, летящих с горы. Потом из черноты вынырнули два алых злых светляка – глаза! Тот, кому они принадлежали, жмурился и шипел, изредка пыхая синим пламенем через зазубренную щель в пространстве. И рос, рос покуда не занял всю вселенную влажной густой массой.

– Разъять суставы и наново сложить, добавив пыли, – сладко пропел мяукающий голос, – ну согласись, прекрасная картина, шедевр!

Она задрожала.

Страшное нечто внимательно смотрело на нее сверху, прищурив один глаз. Пламенеющее око закрывало собою все пространство “над”, дрожало и пульсировало, выгибаясь, словно стеклянная линза. И отражало в себе живой, обтянутый бурой змеиной кожей человеческий скелет с выпученными от ужаса желтыми глазами. Но внезапно оно исчезло. Яростный вой разорвал тонкие барабанные перепонки и вломился в пустое тело вместе с невыносимой болью.

Она закричала.

Непрочный барьер снесло удушливой горячей волной, и вслед за ней хлынули образы, мысли, голоса. “Умер! Ушел! Исчез! Убит! Кто? Дух! Кем? Не важно! Не важно! Не важно! Теперь все иначе. Убийца! Кто? Чужой! Изгой! Зачем? Проклятье! Горе! Плохо! Плохо! Плохо…” – шепот тысяч невидимых существ проникал в ее сознание, перемежаясь с неумолкающим грохотом сердца. Боль раздирала на части воспаленный мозг, выворачивала наизнанку тело, не хотела отпускать свою жертву, истязала, не давая забытья, потому что не было забытья в этом мире.

Она стонала и металась, натыкаясь на упругие стены, незримые в темноте. Слепота затянула ее взор тугой плотной повязкой. Но даже она не спасала от жутких видений, что мельтешили перед глазами, словно мошкара, слетевшаяся на свет, вспыхивали и гасли, сменяя друг друга без видимой логики и последовательности, да так быстро, что невозможно было запомнить их смысл, лишь горький пепел неведомой сути оседал на потрескавшихся губах вкусом полыни… запахом полыни… кровью полыни!

Ее долго, до сухих спазмов в опустевшем желудке, рвало.

Этот запах сводил с ума. Будто ядовитый туман, он заполнил каждую пору ее тела, проник в кровь и отравил сукровицу⁴⁰. И некуда было укрыться от этого всепроникающего дурмана. Слепота спала, и она поняла, что лежит на полу каменной клетки, обутая в тяжелые браслеты из серебристого металла, и ошейник холодит оголенную кожу. Но все это не имело значения. Плен, кандалы, тянущий сырой холод, от которого не спасала даже свежая солома, раскиданная поверх покрытого нечистотами пола, непривычно тяжелое тело. Ничего! Лишь бы он источился, этот жуткий дурманящий дух, улетучился через маленькое, забранное решеткой отверстие высоко под потолком и прекратил мучить ее!

Боль потихоньку отпускала… или притуплялась, понять было невозможно. Озноб сотрясал тело, и нечем было согреться. Она, обхватив колени руками, забилась в самый темный угол, где удобнее было наблюдать за странным существом с алыми глазами. Оно стало меньше и более не предпринимало попыток заговаривать, но его внимательный злой взгляд следил за каждым ее движением, выжидал момент, а в сотканном из черноты теле иногда появлялась жуткая зазубренная щель. Существо смеялось беззвучно.

Ей захотелось есть, и кто-то принес еду и кувшин с водой. С новой силой ударил в нос запах полыни. Она впала в бешенство. Черепки разлетелись по всей темнице, а вместе с ними и жгучий ядовитый дух. Яростно визжа, она кидалась на стены, царапая когтями склизкий камень, ломилась в запертую дверь, да так, что дубовый засов звенел, как натянутая сутуга, и петли надсадно вздыхали, вытягиваемые из косяка. Существо с интересом наблюдало из своего угла и посмеивалось, пуская черные струйки дыма.

Действительно глупо. Гнев мгновенно угас, сменившись безразличием. Она не знала, сколько часов, дней, месяцев длилось ее заточение. Время перестало существовать, Солнце и Луну поглотил мрак, лишь холод и голод напоминали ей, что она еще существует в этом мире. Еда пахла полынью, вода была отравлена. Она стала ловить крыс, есть их мясо, пить их кровь, но и они, нажравшись хлеба, выброшенного ею, пропитались полынным духом. В конце концов, она перестала есть и пить вообще. После этого пришло ощущение, что кровь высыхает в жилах, а то, что осталось, превращается в зеленоватый туман, настоянный на вареве из дурман-травы. Существо в углу продолжало глазеть на нее, но и это сделалось неважным. Все, что существовало вне ее, перестало иметь значение.

Видения! Теперь они казались реальнее, чем оковы, связавшие ее тело и дух. Яркие, живые, объемные они разъедали разум и приносили лишь боль – тугую, тяжелую и мучительно долгую.

Белый оскал полумесяца сквозь дрожащую толщу воды. Серая воронка в гуще седых облаков выплевывает объятый черным огнем ком, и тут же исчезает. С невероятной скоростью ком летит к земле и разбивается о прибрежные скалы. Она перестает быть водой и выходит на берег, вдыхая воздух в такт шепоту могучих волн. Изломанное о камни белое тело сочится черной кровью, и нет в нем сил перекинуться и стать тонким и прозрачным, чужой мир тяготит, иная земля тянет, не позволяет избавиться от бренной оболочки. Она внимательно слушает Чужого и улавливает звук силы, невероятной и в то же время никчемной здесь. Она касается его и чувствует тысячу смертей, дающих жизнь и великое могущество этому иноземцу, и еще она ощущает столб – сильное мужское начало. Он и она – два плода, упавшие с одного дерева Праматери. Вот только его семя проросло в другом чертоге. Она смотрит на него и видит, сколь красив Чужой, вытканный из мрака и пустоты. Бурлит вода в ее чаше – пробуждается женская суть. Замыкает она его раны, дает ему новое тело, ибо в этом мире невозможно Чужому иначе, и любит его. Он же вынимает ее сердце и съедает, смеясь и запивая рассудком. А из белых, словно луны, глаз текут черные слезы Проклятого.

Она плачет. Невыносимо предательство и невозможно прощение.

Дети смеялись, бегая вдоль кромки воды. Море улыбалось, украшая молодые тела алмазной россыпью брызг. Солнце растворялось в белых, словно снег волосах и те светились, подобно нимбам ангелов. Вдалеке показалось темное облако. Это шли братья и сестры, сверкая безумными глазами. Они хватали детей и отрывали им головы, как куклам, а потом жрали мертвую плоть, чавкая и рыча, будто шакалы над падалью. Она опоздала, чтобы спасти свое племя, но она успела, чтобы карать.

Она стонет. Глухая боль тянет внизу живота, и кажется, что отходят воды, выпуская на свет мертвого младенца.

Большие голубые глаза на обрамленном белыми волосами лице смотрят с ужасом и ненавистью. Сложно поверить, что эти глаза принадлежат семилетнему мальчику. Слишком много в них понимания. Она перешагивает через труп женщины, распластавшейся на ступенях крыльца. Мальчик отступает вглубь галереи, кольцом охватывающей каменный дом. Он один еще жив в этом царстве безумия и смерти. Она знает, что меч сейчас не нужен, много чести для выродка, хватит ножа. Шарит у пояса, но ножны пусты. Ребенок резко поворачивается и бежит прочь, стуча босыми пятками по деревянному настилу. Нельзя упускать ублюдка! Ладонь, широкая, мужская, одетая в добротную кожаную перчатку – ее ладонь – касается плоской груди, выискивая заветный чехол, и серебряное жало летит вслед мальчику. Мягкая, незащищенная плоть поддается легко, и клинок входит под левую лопатку по самую рукоять. Меткий удар! Мальчик падает навзничь, не издав ни звука. Длинные белые кудри становятся золотыми, ловя яркие всполохи огня, охватившего дом. Она наклоняется над ребенком и с негодованием наблюдает, как остекленевшие глаза наполняются чернотой – дух входит в новое тело. Все равно не выживет, уродец! Стропила, державшие матицу⁴¹, прогорают, и крыша с грохотом рушится, взметая столб искр в темное небо у нее за спиной. И тысячи чаек, живущих среди прибрежных скал, взрезают тишину ночи надсадным плачущим криком.

Она закрывает уши, но невозможно скрыться от звука, от взгляда, от боли. И снова летит в спину странного ребенка кинжал, брошенный твердой рукой. Ее рукой. И снова кричат дети на побережье, раздираемые безумной стаей. Ее дети. И снова скалит окровавленные зубы Чужой, пожирая ее сердце. Прекрасный, как бог в одеянии белоснежных крыльев, и ужасный как смерть, с черными глазами-колодцами, мертвыми, холодными, до боли знакомыми…

– Эй, детка!

Голос слишком реален и узнаваем. Откуда он здесь, в моем кошмаре?

– Эй, Змея! Твою мать, ты что, оглохла, мрак тебя задери? Или сдохла там? Хельга!

Громкий шепот исходил откуда-то сверху. Она разлепила сухие, забитые песком, веки и подняла голову. Решетка была высоко под потолком, поэтому она не смогла рассмотреть говорившего, но по манере ругаться вмиг узнала нежданного посетителя. Узнала и засмеялась хриплым надсадным смехом. Он впервые назвал ее по-имени, на свой манер, но все же…

– Ну, здравствуй, смертушка! Живой еще?

Из пересохшего горла слова выходили с таким звуком, будто сталь прикладывали к точильному колесу. Сверху послышалась возня, и на каменный пол с влажным шлепком упал кожаный бурдюк.

– Крысы – не самая вкусная пища, правда?

Лис издевался. Не по нраву ему пришелся ее безумный хохот. А еще он знал, каково это. Это она поняла по отвращению, сквозившему в его тоне. Видимо, нелюдю не раз приходилось пробовать на зуб хвостатых сокамерников.

– Там вода. Чистая. Пей, гадюка неблагодарная, скоро вытащу тебя из этой помойки.

И исчез. Она свинтила пробку, и жизнь хрустальным потоком оросила заржавевшую гортань.

Спасибо, конечно, но… чтоб ты сдох, упырь проклятый!

Застарелая ненависть с новой, невиданной доселе силой, вгрызлась в ее ослабевший разум, заставляя уставшее сердце с огромной скоростью гнать жалкие остатки крови по иссохшим руслам сосудов. Чудовище, сидевшее в углу, оживленно подалось вперед и, беззвучно открывая и закрывая дымящуюся пасть, жадно ловило каждую ее мысль, каждую эмоцию. От ярости она чуть было не выплеснула воду из бурдюка, но вовремя остановилась, сникла и заплакала злыми слезами, страдая от бессилия. В это мгновение она была противна самой себе, как никогда ранее. Слабое, беспомощное, запаршивевшее страшилище в кандалах! Творец всемогущий, какое убожество! И зачем она не поверила тому усатому цжеулу, что предупреждал ее об опасности. Кем возомнила себя, жалкое создание? Могучим воином, Великим духом?

Интересно, а кто меня сдал?

Мысль внезапно охладила ее разгоряченное сознание. Она успокоилась и впервые за долгое время плена задумалась о том, почему она, собственно, здесь оказалась.

***

Цжеул говорил с сильным акцентом, тщательно проговаривая чуждые для него звуки.

– Тебе беда идет. Близко она. Уходи.

Олга недоверчиво глядела в раскосые глаза купца, такие узкие, что невозможно было рассмотреть их цвет.

– Отчего же?

– От Стаи. От мечей, от цепей…

Змея невесело рассмеялась.

– Да кто я, по-твоему, такая, чтоб за мной Стаю посылать?

Черные аспиды-усы, покрытые инеем над верхней губой, вздрогнули, будто живые. Цжеул нервно дернул поводья, склонился к самой луке и быстро зашептал, путаясь в глаголах.

– Я плохо говорить на твой язык! Они не чуять. Те, кто в Стае. Они нюхать, но не понимать, кто есть ты. Люди не могут знать. Люди знают только мертвых душ… дух… йок. А я видеть всех нелюдь. Я… хороший глаз… видящий. Я, как белый птица… над морем… плакать.

– Чайка?

– Да! Я вижу, что есть в тебе… ты такое. Но это все, что могу. Я… Чайка. Но крови их есть мало во мне. Я знаю, кто дух и кто женщина сразу. Только Змей. Я зрячий, и только.

Цжеул вылупил зенки и Олга поняла, что скрывал прищуром хитрый купец. Пронзительно-голубые, будто январское небо, и прозрачные, как капля родниковой воды, глаза смотрелись неуместно на плоском загорелом лице. Где-то она уже видела нечто подобное. Миг, и припорошенные снегом длинные ресницы вновь скрыли чудесные очи, что могли видеть суть нелюдя.

– Плохой… мертвый йок говорил с… головой охраны. Я в едальне быть, когда они говорил. Они думали, я не понимаю, а я уже знать сейчас, что они хотят хватать нелюдь. Я глядеть. В караван только ты светить, но солнцем. Ты другой нелюдь… дух. Мертвые светить золотом. Холодный луч. А ты тепло. Хорошо! Уходи. Стая злые. Они победить. Солнце нельзя мешать с кровью.

Олга некоторое время молчала, разглядывая напряженное лицо цжеула. Нелюди, оракулы, Белые Чайки, Нюхачи, вот теперь еще и Зрячие! Кого только нет! Черт бы вас всех побрал, выродки проклятые!

– Спасибо, но ни к чему мне прятаться, да и некуда. Нападут – отобьюсь. Не отобьюсь, сдохну – все лучше, чем постоянно бежать.

– Но нельзя мешать солнце…

– Можно, купец. Мне все можно!

Цжеул ничего не ответил, лишь плюнул в сердцах на землю, да ударил пятками своего коня, правя к голове обоза.

***

Мне можно все!

Давно иссохшие губы растянулись в ухмылке, рвущей тонкую кожу, и кровь выступила из трещин. Она слизнула соленые капли и сделала очередной глоток из спасительного бурдюка.

Все!

Черное существо в углу зашипело, зло прищурив алые зенки.

– Умолкни, тварь!

Чужим показался ей свой собственный голос. Не было в нем ни страха, ни гнева, ни боли – ничего, лишь усталость. Вдруг стало смешно от того, что она представила себя со стороны. Иссохшая Мара с бурдюком в обнимку. Ну, как есть: подзаборный забулдыга, подперев стенку трактира, похмеляется, чем бог послал.

Бог!

Вновь стоял перед ней старик – сарриб, неизвестным ветром занесенный в чуждый ему край.

Вечный шааб, как бог!

Кто же ты, Учитель? Лис, Проклятый, Чужой – много имен у тебя, но где истинное? И кто тот, что продал меня сотнику? Почему сам не вышел сразиться? Эх, Учитель, была тебе вера, пока не соврал единожды, чтоб удержать меня рядом. Теперь же… все возможно. Твоя безумная голова могла родить план, подобный этому. Но зачем? Урок? Нет иной причины, кроме твоего жестокого сумасшествия. Или месть? Но не мне ли нужно мстить тебе за все: за муки, за унижение, за ложь… за семью!

Она даже не заплакала. В этом месте больше не было боли. Нечему было болеть, все выгорело дотла. Так и не понятыми остались слова Ары-Земли, просившей ее не изводить себя переживаниями за людей, что становились между Лисом и его… игрушкой ли? Она давно перестала понимать свою роль в странной игре нелюдя. И чем дольше длился спектакль, тем безумнее казался Рыжий.

Кто же ты, нелюдь?

– Я знаю.

Она вздрогнула от неожиданности. Голос был противный, писклявый и неприятно отдавал в висках. Два алых ока пристально глядели из темноты дальнего угла. Она усмехнулась.

– Что ты можешь знать, тварь?

Существо фыркнуло, наполнив камеру облачком черного дыма.

– Я знаю все.

Оно вдруг стало прозрачным, лишь глаза горели в дрожащем мареве, принявшем очертание человеческого тела.

– Ты кто?

– Я – это ты. А так как я есть ты, то и ты знаешь, что знаю я, и, следовательно, знаешь все.

– Что за чушь!

Существо пожало призрачными плечами, мол, не нравится, не слушай.

– Ты было черным, стало белым… с чего это ты решило со мной поговорить?

– Ты глупая. Ты видела правду, но не можешь ее понять. У тебя лишь голый разум и дурная эмоция. Не слышишь меня. Очень глупая! А так как ты – это я, то я тоже должна быть глупой, но это не так. А то черное было не я. То есть я, так как оно было ты, а ты – это я, и, следовательно, я – это и оно тоже.

– Погоди, постой… ахинея какая-то… Ты можешь говорить яснее? Что тебе нужно?

– Голый разум и дурная эмоция, говорю тебе! Беда в них!

Существо выпучило глаза и начало растекаться, теряя форму. Засов скрипнул, изымаемый из петель, резкий звук реальности разорвал тонкую суть неведомой твари и она исчезла, затерявшись среди отблесков пламени факела.

– Мила!

Где-то она уже слышала этот голос… Когда-то она назвалась этим именем. Голубые глаза щурятся в темноту, желтые, словно густой мед, волосы золотятся, ловя живой отблеск огня.

– Мила… Змея, это я, Стоян!

Глава двенадцатая.

Шептун

Велидару не спалось. Он, кутаясь в свитку, сел на жесткой монашеской кровати, сунул ноги в мягкие домашние башмаки. Свечу палить не стал – луна была яркой и ее света, льющегося сквозь узкое оконце кельи, было достаточно. На соседней койке, обнявшись, спали его сыновья, старший и младший. Уступили место отцу, засидевшемуся в ученическом пределе до самой полуночи. Велидар улыбнулся. Хорошо им, молодым, а его спина, разнеженная на перине рядом с любимой женой, отвыкла от голых досок да сырости каменных стен и теперь ныла, не давая уснуть. Лекарь поднялся и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Здесь было темно, как до рождения солнца. Он затеплил-таки свечу и побрел в гостиный покойчик. Проходя через галерею, Велидар глянул в окно: припорошенный снегом внутренний дворик монастыря, обнесенного каменной стеной, а за ней ледяным полем раскинулось Суровое озеро в темном кольце леса. Красиво. Он перевел взгляд на высокую башню обсерватории. Дрожащим светляком в темных проемах блуждал огонек. Брат Михал работает. Поди рад-радешенек, что на небе ни облачка, возится со своими стеклами, чертит карты, старый сыч. Велидар поежился и вдруг заметил, что по толстым слюдяным пластинам, забранным в решетку тепличной крыши, скользят неясные отблески света. Кто-то еще не спал. Странно. Оранжерея закрывалась через час после заката.

Он спустился по узкой лестнице, отворил потайную дверцу и оказался напротив библиотеки, где нос к носу столкнулся с настоятелем. Отец Гунарий был не один. Его сопровождал высокий широкоплечий мужчина. Плащ на куньем меху украшала драгоценная фибула, полушубок отделан темной парчой с золотым шитьем, на широком поясе с витой пряжкой дорогие ножны. Знатного рода был гость – мало кого пускали в монастырь оружным.

Настоятель улыбнулся Велидару.

– Вот, княже, тот ученик, о котором я тебе говорил.

Княже?!

Владимир смерил оробевшего лекаря бесстрастным взглядом и небрежно кивнул, хмуря густые брови.

– Пойдем, сынок, погуторим на сон грядущий, – Гунарий потянул приемного сына за рукав свитки, увлекая за собой в каморку при библиотеке.

Велидар зажег свечи, затеплил огонь в очаге, искоса поглядывая на настоятеля и его гостя. Гунарий тут же опустился в кресло, кряхтя и охая. Великий, живой ум, заточенный в дряхлое, изломанное подагрой тело старика. Велидар вздохнул. Князь сел напротив, все такой же хмурый и задумчивый, пальцы отбивали нервную дробь по резному подлокотнику, у губ залегла напряженная складка. Ох, не простая праздность привела его в Кимчанскую обитель в столь поздний час.

Гунарий некоторое время молчал, глядя выцветшими глазами на огонь, наконец обратился к Велидару.

– Поведай, сынок, князю о том йоке, что принуждал тебя лечить больную девушку… пять, нет, шесть лет назад.

Лекарь похолодел изнутри. Страх, что он испытал той весной, посеребрил виски сединой, и по сей день в кошмарах являлся к Велидару страшный черный нелюдь с глазами-колодцами, в коих чуть не сгинула его душа. Но Владимир внимательно глядел на него, ожидая рассказа, и не было возможности увильнуть от воспоминаний, не оскорбив государя Верийского. Велидар подчинился. Князь внимал молча и сосредоточенно, не перебивал, отчего лекарю иногда казалось, что тот совсем не слышит, погруженный в свои мысли, лишь вздувались да опадали желваки на скулах, когда Велидар описывал облик молодой красавицы. Гунарий добродушно улыбался из своего кресла, прикрыв глаза тяжелыми веками. Больше всего он походил на старого раздобревшего кота, дремлющего на печи. Велидар умолк. Тишина ватным комом залепила уши, нарушаемая лишь уютным щелканьем прогорающих поленьев. Наконец Владимир расстегнул ворот полушубка и извлек из-за пазухи конверт. Гунарий молча принял и, нацепив на переносицу зрительные стекла в оправе, наскоро пробежал письмо глазами, недовольно хмурясь.

– Твой Белян дурак, каких мало, – снимая окуляры, со вздохом произнес старик. – Так злить Великого… безрассуден, а не смел.

Князь пристально глянул на Велидара.

– Можешь говорить при нем, – успокоил Владимира настоятель, – это ведь он открыл ту волшебную травку, из которой твой главный Ловчий варит свое ядреное зелье.

– Могу, но не желаю, – холодным тоном ответил князь и, повернувшись к Велидару, добавил, – ступай.

Велидар поежился, чувствуя на себя тяжелый неприязненный взгляд государя. Он знал Белослава, Каменского воеводича. Познакомился с ним шесть лет назад, как раз после того памятного случая. Белян привез своего сводного брата в Кимчанский монастырь в надежде хоть чем-то помочь несчастному. Угрюмым и надменным показался Велидару широкоплечий седовласый мужчина с изуродованным шрамами лицом. Холодными и злыми были серые глаза, на дне которых кипела черная смола ненависти. Лишь после долгой беседы за чаркой хмельной браги, которую Белян пил без меры, Велидар понял причину душевных страданий последнего.

В Камне йокам всегда были уважение и почет. Город пограничный, соседи-степняки не из мирных, да и на море не чисто, на то они и Безграничные воды, что не знают единого закона, каждый живет по своему укладу, по своей правде творит дела. Трудно соблюдать порядок без умелых бойцов, потому-то мастеров меча привечают, как могут, не глядя на их богомерзкую сущность, потому-то в Камне всех нелюдей кличут надзирателями.

Так вот с одним из таких надзирателей Белян по глупости и связался. И черт его дернул напроситься в ученики к йоку из клана Княжьего острова. Чернявый одинец с такими жуткими глазами, что, пожалуй, сама смерть испугалась бы, глянув в их пустоту, был, несмотря на все свои недостатки, самым лучшим мечником, которого Белян когда-либо видел. В течение пяти последующих месяцев воеводич претерпел столько оскорблений и побоев, сколько не случалось с ним за все двадцать пять лет жизни. Йок увещевал, скаля острые зубы, что надобно сначала остудить пыл, а уж после идти в бой. Однажды, экзаменуя своего ученика, нелюдь задал урок: прибыть на Княжий остров к местному оракулу и передать тому письмо. То, что люди с проклятого острова живыми не возвращаются, для всех верийцев было неоспоримым фактом, для йока же не имело никакого значения. Белослав, не предупредив отца, снарядил лодку и уже было собрался по-тихому провернуть это дело, как младший брат принялся яростно отговаривать Беляна, грозясь рассказать о его похождениях воеводе, оскорблял, называя опрометчивым дураком, и в запале кричал странную фразу, что нет веры лисам. Белян, разгневанный не на шутку, отлупил мальчишку, в сердцах ответив, что тот может говорить все что угодно, кому угодно и когда угодно, ему все равно. Брат стих, вылупив на него свои прозрачные, подобные капле неба, глаза, изумленно произнес:

– Да ты очарован, Белослав! Он хочет сделать из тебя Ученика!

– Я уже его ученик, – гордо вскинув голову, произнес воеводич, – и ты не помешаешь мне учиться дальше.

После этого мальчишка стал докучать Беляну, чтобы тот взял его с собой. В конце концов, обозленный до крайности нытьем младшего брата, юноша дозволил ему себя сопровождать.

То, что произошло на острове, Белян не выдавал даже под напором сильнейшего хмеля. Только вернулись братья из этого пекла: один чуть живой с изуродованным до неузнаваемости лицом, отбитыми внутренностями и седыми волосами, другой же лишенный всякой разумности, бормочущий себе под нос словеса на чужом наречии, как есть, шептун.

Белослав винил себя в сумасшествии младшего брата и был, по сути, прав, что еще больше усугубляло душевные муки воина. Он возил его к разным лекарям, колдунам, ворожеям, но все они разводили руками в едином жесте – ничем помочь не можем. Лишь один странник, с коим свела Беляна судьба в одном из придорожных трактиров, сказал ему, что способ есть, но нереально будет его осуществить. Шептуна можно избавить от второй души, лишь убив того, кому она некогда принадлежала. Душа уйдет вслед за хозяином, вот только найти хозяина практически невозможно, а убить и того сложнее. Но Белян знал, чья память и чувства рвут разум его брата на части, знал в лицо, но не ведал имени. Трудность заключалась лишь в том, что редкий человек осмеливался поднимать глаза на йока, а тем более запоминать приметные черты. Мало ли их, чернявых да жуткоглазых, бродит по дорогам в поисках поживы. Но упорства воеводичу было не занимать, учитывая то, что настояно оно было на жгучей ядовитой злобе ко всем нелюдям.

Отец так и не смог простить старшего сына за такой опрометчивый и глупый поступок, и Белян ушел из дома, поступив на княжескую службу.

Навыки владения оружием вкупе с ненавистью к племени проклятых сделали его самым умелым Ловчим за всю историю этого кровавого ремесла.

Велидар, на момент знакомства с воеводичем озлобленный на весь род сынов смерти, в свою очередь рассказал Белославу о некой травке, что смиряет духа зверя, заставляя тело нелюдя медленно или быстро (зависит от крепости) умирать. Особый сорт полыни, собранный в определенный день, замешивался с ядом бурой степной гадюки и морской водою. Этот рецепт он вычитал в документе, который украл еще будучи студентом из сундука, найденного при расчистке завалов в монастырских катакомбах. Зелья он не варил, но на косяке входной двери, там, где обычно цепляют подкову, повесил пучок сухой полыни, собранный по указаниям неведомого ученого.

– Ну что ж, сынок, ступай, – примирительно произнес Гунарий. Велидар вышел, плотно заперев за собой дверь, и тут же юркнул в каморку, прилежащую к той, где велся столь интересный для него разговор. Припав к смотровой щели, он стал слушать.

– Значит, поймал таки твой Ловчий Змея, – настоятель говорил задумчиво, потирая ребром ладони слезящиеся глаза, – и что теперь станешь делать?

– Знал бы, думаешь, стал бы я делать круг и заезжать в монастырь, – буркнул князь, расхаживая взад-вперед по тесной комнатушке. Гунарий усмехнулся, пряча невольную улыбку в седые усы. Владимир недовольно покосился на собеседника, но смирил гордыню и произнес более спокойно:

– Учитель, мне нужен совет. Ты – мудрец, много знаешь о “сынах смерти”, подскажи, как быть.

– Что ж тебя гложет, княже? Раз Змея убила… – старик вновь нацепил окуляры и взглянул на письмо, – двадцать пять человек, не моргнув глазом, то, значит, нет особой разницы между нею и другими йоками. Усыпить Великого будет самым великодушным действием по отношению к его духу и разуму. Сам ведаешь, что некогда был он божеством–жизнетворцем. Отбирать жизнь насильственно противно его сущности.

– Ведать-то ведаю, да только никого она не убивала.

– Как же? Твой Ловчий склонен утверждать, что она, – Гунарий прочел, – многих положила…

– Мой Ловчий, – князь раздраженно передернул плечами, – склонен люто ненавидеть все их проклятое племя. Положила, почти всю Стаю, но ни одного не убила, лишь покалечила. Они ее искромсали, не озлилась. В темницу бросили, сидит. Третью неделю уже. Поят отравой полынной, кормят тем же, но она не беснуется.

– И слава Творцу, – перебил настоятель. В голосе его зазвучала сталь, – воистину велика мощь этой девочки, коль она до сих пор смиряет гнев Великого. Давно ты знаешь об этом безобразии?

Князь вздохнул:

– Письмо прибыло два дня назад. Думаешь, мне по нраву то, что Белослав занялся самоуправством? Приеду, всыплю плетей, как нашкодившему сопляку.

– Да уж, не верно я его прозвал дураком. Он сумасшедший поболе своего сводного брата-шептуна. Тот хоть мирный, а этот самого Змея воевать вздумал.

Оба смолкли на некоторое время. Велидар забыл дышать от волнения. Шесть лет назад они с Беляном сошлись во мнении, что мастер меча, обучавший его своей кровавой науке, и нелюдь, пугавший лекаря, одно и то же лицо. И, если сошедший с ума мальчишка угадал желание духа сделать из заносчивого юнца Ученика, то быть бы сейчас воеводичу Змеем. К тому же объяснялось поведение Белослава, тянувшего с отправкой донесения князю. Он до последнего момента ждал, когда же объявится ненавистный йок, сгубивший жизнь ему и его брату. Велидара прошиб холодный пот от одной лишь мысли о сражении между обезумевшим в своем страстном желании мести человеком и хладнокровным, бесчувственным нелюдем.

Наконец, Владимир обратился к Гунарию.

– Дай совет, Учитель. Как поступить со Змеем?

– А сам что мыслишь?

– Думаю, что раз опасность существует, пусть уж ее источник будет под контролем. Ее можно использовать с немалой выгодой. Южная граница неспокойна. Хакимруд⁴² науськивает цэра Хайлиша на меня тем, что Тавробой в устье Гюрзы владею не по праву. Война будет, а не хотелось бы. А тут еще этакая напасть. Так ведь теперь – после тюрьмы да голода – как договориться? Эх, Белян, не розгой тебя, а палкой надо…

Князь смолк. Хмурая складка на лбу стала еще глубже.

– То, что убивать Змея нельзя, это ты верно решил. Такую силу упускать крайне невыгодно. Склонить измученную пленом девушку к сотрудничеству будет несложно, коль ума у нее столько же, сколь и силы. Но… – старик задумчиво провел сухой ладонью по бороде, – больше меня интересует другой, скажем так, индивид. Наставник, Мастер, Учитель – в общем тот, кто воспитал ее. Загадочная фигура… Йоки не любят распространяться о междоусобицах, но ходили слухи, что Змея лет десять назад убил его собственный Ученик. Видимо, Мастер к тому времени окончательно сошел с ума, вот малый и не выдержал. Хм… мятежный дух в практически… бессмертном теле. Хорошо же он наловчился бегать от своих сородичей, раз те до сих пор его не наказали.

– Кажется, парой Змею была какая-то птица…

– Легенда говорит о Вороне, – старик медленно поднялся, тяжело опираясь на подлокотник. – Что ж, забавно, забавно… До последнего момента не верил в то, что кому-то из йоков придет в голову шальная мысль возродить спящего духа. Ан нет, нашелся-таки разумник… Дела!.. Завтра дам тебе кое-какие документы, почитаешь в дороге. А сейчас мне надо отдохнуть и подумать. И еще, будь с пленницей поласковее. И умерь свой гонор. Ты – хоть и князь, все ж смертной человек, а она – дочь самой Ары, Великий дух. Пусть и не ведает об этом. А ты помни.

Велидар медленно отошел от стены и опустился на скамью. Непокорные ноги с трудом держали отяжелевшее тело. Вдруг почудилось, что кто-то внимательно разглядывает его. Лекарь поднял взгляд и, наверное, закричал бы во все горло, если бы не ужас, что сдавил грудь железными тисками, исключив саму возможность дышать. За оконным стеклом, затянутым узорчатой изморозью, светились два огромных волчьих глаза, видимо, самим бесом прилепленные к человеческому лицу. Нелюдь оскалился в усмешке и поднес указательный палец к губам, призывая и без того онемевшего от страха Велидара к молчанию, после чего исчез. Лекарь прижался к окну, силясь разглядеть серовласого йока. Фигура бесшумной тенью метнулась прочь, в невероятном прыжке преодолевая расстояние от оконного карниза до козырька соседней крыши, заскользила по коньку, перекинулась на крепостную стену и, замерев на миг, нырнула в дрожащее серебро ночного воздуха.

***

– Мила… Змея, это я, Стоян! Отзовись, а то… мне страшно подойти к тебе.

Она молчала, кутая свое жалкое тело в грязное одеяло.

– Я пришел помочь, – он сделал один неуверенный шаг внутрь темницы, неосторожно мазнув светом по сгорбившейся фигуре в углу, и отшатнулся, испуганный увиденным.

– Не смотри! – рявкнула она, и добавила с горечью, – не на что смотреть.

– Я, – Стоян замялся, теребя в руке узелок, – я… Прости! Я не знал. Я бы раньше пришел, но не знал…. Вот, я принес немного молока и хлеба!.. Ты не бойся, они чистые. Я их положу вот здесь, – он сделал шаг вглубь камеры и аккуратно опустил узелок на пол. Костлявая рука, покрытая бурой лоснящейся чешуей, выскользнула из тени, хватая подачку, и вновь исчезла в вонючей груде отсыревшего покрывала. Стоян отскочил, но в следующий миг гримаса отвращения и ужаса на его лице сменилась выражением стыда за свою слабость. Змея молча наблюдала за ним, пытаясь сообразить, что этот мужчина делает в ее личном кошмаре. Мысль работала с таким же скрежетом, как и голосовые связки.

– Боишься? – наконец выдавила она из себя более-менее внятный вопрос. Стоян, потупившись, кивнул.

– Не надо… бояться. Плохо здесь может быть только мне.

Олга понюхала душистую ржаную краюху, и чуть было не потеряла сознание. Справившись со внезапно накатившей тошнотой, она отломила малюсенький кусочек и принялась жевать.

– Почему…

Вопрос застрял на половине, но Стоян все понял и быстро заговорил, запинаясь от волнения и страха.

– Да не знал, и не узнал бы, коли бы не та записка! Я служу в местном гарнизоне, пять лет уж, женился… Так намедни нашел письмо, не поверишь, в кармане собственного полушубка! Думал, пошутил кто… Еле разобрал, что писано. Там просил кто-то за тебя. Я пошел к надсмотрщику, спросил, кого тут недавно поймали. А он мне: ведьму словили, что знахаркой звалась, а сама потравила двадцать душ и младня с роженицей своим наговором в гроб свела.

Олга хмыкнула, посасывая молоко из фляги.

– Я пошел к сотнику, Василю, а тот смурый, как вьюжная туча, все ругается с княжьим Ловчим. Белославом того кличут, воеводы нашего сын. Он, говорят, одержим духами зверя. Жуткий человек, хуже… – он запнулся, – хуже нелюдя… От того хоть знаешь, чего ждать, а этот рубанет, даже не взглянет, виновен ли… Подошел я к Василю, спрашиваю, так и так, говорят ведьму поймали, можно ли глянуть, ни разу не видел. А он как зыркнул на меня, что я подумал, конец мне, прибьет в таком-то настроении… Говорит, пойдешь туда стражем, вот и глянешь. Узнал после, что все кметья, несшие здесь пост, разбежались со страху, говорят, что демона сторожить душ не напасешься. Мне потом тюремщик по секрету сказал, что тут Змея держат в человечьем обличье. Вот так-то…

Стоян некоторое время молча разглядывал свои валенки. Потом задумчиво произнес:

– А записку-то, наверное, твой… твой Учитель подкинул. Видишь, заботится. Раньше считал, он силой тебя при себе держит, измывается. Знаешь, я тогда думал, не доведет до перевала, бросит в расщелину, и дело с концом. Первый день боялся, второй удивлялся, а на третий озлился и стал строить планы, как тебя из полона вызволить. Люба ты мне стала…

Олга дернулась, звякнув цепью.

– А он… умный, этот Рыжий. Когда был последний привал, он мне сказал: вижу, хочешь ее к чреслам приложить, пес. Вот только зря надеешься, строишь планы. Не для тебя она взращена, и не станет никогда тебе ни женой, ни подругой. Она – Змея. Она моя Ученица. И она дух зверя. Будь благодарен ей за свое спасение, но не помышляй о ней, как о женщине. И помалкивай о том, что встречался с ней, если хоть немного ценишь ее помощь и жизнь ее. Я и молчал. Но, если честно, не верил ему до конца.

– Теперь веришь?

– Теперь верю… ты пока покушай и отдохни. Я завтра приду, принесу чего-нибудь горячего.

И запер дверь.

Впервые за все время заключения Олга уснула спокойным глубоким сном. Привиделся ей Мирон, маленький, тонкий, как молоденькая ива, и столь же печальный. Он сидел рядом, обхватив тощие коленки руками, и, хмуря в напряжении лоб, смотрел в темный угол, где двумя злыми светляками подрагивали алые огоньки глаз, принадлежащих неведомому существу. Голос его, невероятно густой и низкий, был предельно спокоен.

– Тебе не страшно? – он повернул к Олге белое, словно снег лицо, и ей на миг почудилось, что светло-голубые глаза юноши не имеют радужки и светятся, подобно луне.

– Я давно перестала бояться.

– Это хорошо… и плохо, – он снова глянул в черноту, – опасайся.

– Кого?

– Себя. Опасайся потерять свою волю и подчиниться боли. Иначе ты погибнешь в себе же. Нет ничего страшнее, чем сила, выпущенная через ненависть. Чем Черный Дракон.

Он коснулся серебряных оков и повел ладонью выше по запястью, предплечью, нежно тронул теплой рукою губы.

– Ты все так же прекрасна, Дева воды, – грустная улыбка скользнула по его лицу и исчезла за внезапно нахлынувшей суровостью.

– Я покажу тебе его мать. Недавно узнал я, как родился этот ублюдок.

– Не называй его так, – блаженно прикрыв глаза, прошептала она, проваливаясь вглубь видения.

Старая женщина с мягкими теплыми руками склонилась над ним, отирая мокрым полотенцем маленькое беззащитное тельце.

Мать? Нет, повитуха.

Мать, красная, с обезображенным страданиями лицом, металась в постели, исходя криком. Он видел это сквозь высокие бортики колыбели, и жалость к несчастной женщине заставляла его плакать. На миг все забыли о нем. Он остался совсем один и умолк, прислушиваясь к странному чувству пустоты, возникшему вокруг его тела. Не было страха, не было обиды, лишь спокойствие и немота холодного мира.

А потом рядом с ним положили орущего младенца, пустота лопнула, наполнив пространство бесконечными тяжелыми смыслами, совершенно непонятными только что народившемуся уму. Младший брат надрывался в плаче, слюнявя искореженный рот. Тогда он взял в свой маленький кулачок его пальчик, и тот вмиг умолк, сопя и чмокая белыми губами.

А потом был сон, наполненный смазанными, глубокими и темными смыслами, которые он не смог запомнить. Они бурлили густой и в то же время прозрачной массой и были неясны ему, но их в полной мере осознавал его брат-близнец. В глазах матери, склонившейся над колыбелью, он видел отражение: двое как одно, или целое, что разделилось на две части. Мальчик с необыкновенно прозрачным, словно январское небо, и таким же холодным взглядом, и рядом с ним еще один, что крепко держал старшего брата, и веки его, в пушке густых ресниц, прикрывали зрячие бельма, а тонкое тельце было белым, подобно снегу, от пяток до кончиков спутанных в кудри волос.

Им было хорошо вместе, пока не пришел странный человек, сутью своею похожий на младшего брата, наполненный ослепительным и мучительным для самого гостя светом силы. Он долго говорил с матерью, и слезы текли по ее щекам, пока она внимала его успокаивающей речи, полной колючего злого смысла.

А потом человек забрал у него брата, и он очень долго слышал его надсадный, полный боли крик, слышал и мучился от осознания своего бессилия и жгучего желания вернуть того, кто всегда должен был быть рядом. Без младшего душу старшего снова поглотила пустота. Исчез сосуд с… он стал забывать, с чем. А на лице матери, у самых губ, пролегла глубокая грустная складка.

А потом вернулся отец и принес ему самый тяжелый, самый жуткий и самый темный смысл – ненависть и смерть.

Олга открыла глаза. Стоян склонился над ней в нерешительности, боясь коснуться спящего духа. Фонарь он предусмотрительно оставил у двери.

– Что-то случилось?

Мужчина вздрогнул от неожиданности.

– Слава Богу, ты проснулась!.. Вторые сутки спишь… я уж подумал… Вот, принес тебе ушицы, женка наварила. Жирная похлебка, справная. Отведай… Змеюшка.

Олга приняла протянутую флягу и с наслаждением приложилась к дымящемуся пряным паром горлышку. Давно она не испытывала такого удовольствия от пищи.

– Князь сегодня поутру прибыл, – глядя на Олгу, осторожно произнес Стоян, – видеть тебя желает.

Змея нахмурилась.

– И что?

– Я сказал: спит уж, почитай, два дня. А он: не буди, проснется, приведешь.

– Добр князь не в меру, – с едкой усмешкой на устах проговорила Олга, жуя зачерствевший уже хлеб. Стоян отодвинулся, испуганно глядя в недобрые узкие щелки янтарных глаз.

– Что ж, веди, – она сделала попытку встать, но ослабленное голодом и зельем тело плохо слушалось приказов, ноги подломились, и Олга осела на пол. Стоян разомкнул цепь, оставив намертво заваренные кузнецом браслеты на запястьях и шее, поднял ее на руки и вынес из темницы.

Длинная каменная лестница, зажатая узким холодным коридором, упиралась в тяжелую дверь с рыжими от ржавчины железными скобами. За ней была оружейная с широкими лавками и большим чувалом⁴³ у дальней стены, где, весело прищелкивая золотым языком, плясало тонконогое пламя. В лицо пахнуло теплом и живым человеческим духом.

У очага стояло трое. Один из них, воин с нездоровым цветом лица, покрытого шрамами, и седыми не по возрасту волосами, неистово размахивал руками, доказывая что-то, как говорят, “с пеной у рта” молодому мужчине в дорогом плаще, наброшенном поверх рубахи. Когда Стоян вошел, ярую речь воина оборвал властный, рокочущий гневом голос молодого:

– Пошел вон!

Шрамленный затих, с ненавистью глянув на вошедших:

– На кого променял, князь? На бездушную куклу-убийцу?!

– Сказал, поди прочь, Белян! Я с тобой позже поговорю. О том, как государевым именем грязное дело прикрывать, да отца своего позорить! Уйди, пес!

Ловчий всхрапнул, подобно разъяренному быку, но сдержал неуемную свою злость, лишь с силой хлопнул входной дверью. Стоян опустил ношу на скамью под окном, почтительно поклонился князю и вышел вслед за Белославом. Олга некоторое время молча смотрела сквозь заиндевевшее окно на белый снег, устилавший крепостной двор, на затянутое белой шалью облаков небо, где тусклым серебряником висело солнце, и в груди становилось все тише, так, что даже сердце замедлило свой бой, смиряя дурные бессмысленные чувства. Змея повернулась к князю и его спутнику – широкоплечему седоусому вояке со скуластым, по-такарски, лицом и раскосыми, как у степняков, глазами. Государь Верийский пристально разглядывал свою пленницу, хмуря густые темные брови. Он ждал, и Олга заговорила:

– Прости, государь, что не бью челом, слаба. Твои подарки, – она коснулась рукою ошейника, – слишком тяжелы, к земле тянут.

Владимир нервно дернул бровью, но сдержался.

– Не моею волей тебя в них обрядили.

– Но твоим именем, – с легкой улыбкой перебила она, дразня вспыльчивого и надменного князя.

– Самоуправство моего человека будет наказано должно деянию, – его голос, вопреки ожиданиям Змеи, не наливался гневом, и она успокоилась, отметив, что власть не застилает ему взор и не мутит рассудок.

– Ты имеешь полное право злиться и ненавидеть тех, кто совершил над тобой насилие и заковал в кандалы. И я, как государь и как человек, чье имя помянули в корыстных целях без моего ведома, принимаю ответственность за неразумные действия своего слуги. И прошу… простить его оплошность.

– Извини, великий князь, что прерываю твою речь. Я никого не виню в том, что случилось. Потому тебе не стоит просить прощения за грубые поступки своих подданных. Если бы я ненавидела всех, кто досаждает мне подобным образом, то давно лопнула бы…

По двору, расталкивая столпившихся у входа в казармы кметов, прошагал Белослав.

– Хотя, надо признать, – провожая его задумчивым взглядом, продолжала она, – этот был особенно изобретателен. Откуда в нем столько злобы?

– Скажем так, – Владимир огладил рукой коротко стриженную бородку, – один йок сыграл с Беляном очень злую шутку, в результате которой его сводный брат погиб… в каком-то смысле. Вот и лютует мой Ловчий. Кровь горяча, рука крепка и умела, а разума с годами так и не прибавилось.

– И за что держишь такого?

– За мастерство. Он, хоть и одержимый, но сын смерти в свое время хорошо обучил его.

Олга долго глядела на князя, все глубже погружаясь в какое-то дремотное состояние безразличия ко всему происходящему. Тепло живого огня разогрело окостеневшее в подвальной сырости тело. Ум, воспаленный дурманом и голодом, теперь, разморенный, работал лениво, с натугой ворочая мыслями, что камнями. Она очень устала, но разговор необходимо было завершить.

– Любишь, княже, с огнем играть?

– Лучше, когда пламя сидит в печи, прикрытое заслоном, нежели гуляет по дому, уничтожая все на своем пути.

Змея улыбнулась.

– Мудр ты, государь, но я не пламя. Никакой заслон не сдержит меня, коли раздразнить. Я вижу, чего ты хочешь. Я многим могу услужить тебе. Но … огонь требует жизнь дерева за свое смирение и подаренное тепло. Чем заплатит мне державный князь?

Владимир нахмурился и, кивнув на дверь, приказал старому вояке:

– Оставь нас, Илья Хуримович.

Тот что-то шепнул своему государю и, бросив на Олгу странный взгляд, вышел из оружейной. Как только шаги за дверью стихли, князь тяжело вздохнул, будто сбросил груз условностей, избавившись от чужих ушей.

– Мой учитель предупреждал, что с тобой будет трудно, но я не думал, что настолько.

Олга снова отвернулась к окну, глядя на столпившихся во дворе людей. Слух о том, что прибыл князь, разносился быстрее, чем гнилая болезнь ветром.

– Что так? – безразлично спросила она.

– Дерзишь.

– Имею право. Обидели меня сильно… И незаслуженно.

Князь прошелся вдоль стола, нервно дернул фибулу на плече и сбросил плащ. В комнате и впрямь стало жарко.

– Ты хочешь платы? Я дам тебе свободу, – наконец произнес он.

– Свобода – не та мена, которую ты в силах дать мне, – она говорила очень тихо и без эмоций. – Твоя темница не пугает. Думаешь, эти железки сдержат меня, если я захочу выйти… Если позволю… себе выйти. Нет, княже, ты даже не знаешь, что такое настоящая тюрьма. Я давно сижу там, а ключ от нее ты не сможешь добыть даже при всем своем желании и могуществе.

– Почему же?

– Не одолеть тебе моего… надзирателя.

Владимир сел рядом, облокотившись на подоконник.

– Чего же ты хочешь? – растирая ребром ладони красные от недосыпа глаза, устало спросил он. Олга поглядела на него с сочувствием, увидев, наконец, перед собой не государя Верийского, а измаянного долгим переездом и непосильными заботами мужчину.

В отсутствие свиты любой князь становится обычным человеком.

– Я хочу покоя, – произнесла она вдумчиво, – хочу помыться, выспаться в тепле и поесть доброй еды. Хочу, чтобы люди не знали о том, кто я на самом деле. У меня ведь есть имя, князь. Хочу, чтобы звали меня Олгой, а не Змеей. Надоело всем доказывать, что я имею право на существование.

– Хочешь спрятаться? От кого? От своего тюремщика? – в его тоне не было издевки, лишь какая-то тихая затаенная грусть, но Змея вздрогнула. Владимир оказался слишком прозорлив, угадав то, о чем она даже не думала, и попал в цель.

– Это не важно, – она вновь отвернулась к окну.

– Что ж, ты будешь служить в моей гвардии, будешь состоять на довольствии из государственной казны. Взамен твоя тайна будет сохранена. Никто не узнает о том, что ты… нелюдь. Это все?

– Нет. Я не буду убивать по твоему приказу. Не люблю… смерть.

В толпе за окном мелькнула непокрытая голова Княжьего Ловчего.

– И еще желаю, чтобы Белослав был при мне.

Владимир удивленно сморгнул:

– А это зачем?

– Считай это моей прихотью… и наказанием для виновного.

– Думаешь усмирить его? – ухмыльнулся князь.

– Иначе он погибнет, – она глянула на собеседника так, что улыбка сползла с его лица. – Обычный человек не в силах вынести столь сильное проклятие ненавистью.

***

Трое суток она проспала на мягкой перине в доме самого Каменского воеводы, коим оказался старый воин, присутствовавший при разговоре Змеи с князем. После происшествия в бане, когда молоденькая служанка, увидев обнаженное Олгино тело, упала в обморок, Илья Хуримович уложил гостью в хозяйской опочивальне и запер дверь на ключ, чтоб никто не беспокоил ее сна. И Олга спала.

Она чувствовала себя пустой, будто изнутри вынули все смыслы, и осталась одна оболочка. Разум не воспринимал ничего, кроме белого густого тумана, и она погрузилась в него телом, которого не существовало более. Безмыслие очищающе действовало на воспаленный рассудок. Она сотню раз умирала и рождалась снова, а сон все не уходил, кутал в кокон из дымки теплого солнечного света. Это было не хорошо и не плохо. Это был покой.

А потом Змея очнулась от сладкого забытья, и в груди с невероятной доселе мощью застучало молодое и полное силы сердце. Она снова была жива.

За дверью кто-то бранился. Раскатистый бас перемежал отрывистый лающий тенор. Олга долго лежала с открытыми глазами, бездумно глядя в потолок, изукрашенный росписью, и слушала возмущенные крики, что, приглушенные стенами, шуршали в ушах, как сыпучий горох. Наконец она встала, накинув на плечи покрывало, и пошла на голоса.

Они были похожи – отец и сын. Скуластые, смуглые, с раскосыми по-такарскими глазами и в то же время высокие, широкоплечие, как могучие дубы, с такой же буйно вьющейся кроной, и светлоокие, как веричи.

– Ты не нарушишь княжью волю! – гремел старший, сжимая кулаки. – Мало я из-за тебя, непутевого, позора терпел?! Так ты еще супротив государя артачиться вздумал!

– Я ему не лошадь⁴⁴…

– Ты его слуга!

– Слуга?! – Белослав был похож на обозленного шакала, выставленного в клетке на показ толпе. – Пусть так, но подобные приказы исполнять не буду.

– Не позорь отца, щенок!

– Отца, приютившего дома тварь, сгубившую его сына?

– Белян, прекрати! Твоя ненависть бессмысленна!

– Это мое дело – решать свою судьбу. Я волен выбирать, что имеет смысл, а что нет. И выбрал. А ты сдался, подчинился. Ты всегда так делаешь. Я не такой! Я отомщу, пусть это будет стоить мне жизни. И ни за что не буду служить этой… этой…

Он смолк, заметив наконец Змею, наблюдавшую за семейной перепалкой с верхних ступеней лестницы. На шрамленном лице воина застыло странное выражение – смесь злобы, негодования и удивления. Илья Хуримович нахмурил седые брови, скрывая смущение.

– Доброе утро, стало быть…

– И тебе того же, хозяин, – она сверлила взглядом Беляна, отчего тот сделался еще более желт лицом, чем обычно. – Ну же, договаривай, кому “этой”?

Бурые коготки заскребли вниз по деревянным перилам, сняв тонкую стружку, после чего узкая девичья ладонь легла на грудь застывшего, как кошка перед прыжком, Белослава. Он боится! Это откровение было неожиданным, но приятным. И Змея зашипела, буквально насаживая на свой пронзительно-янтарный взгляд холодные серые очи, мутные от болезни и темных мыслей:

– Ты, скотина, меня один раз ослабевшую да раненую взял, думаешь тебе теперь все можно? Отца позорить, княжьим доверием пренебрегать? Совсем совесть потерял? Мало тебя твой Учитель лупил. Дурь не вышла совсем, как погляжу. Или ты этой дури у него набрался? С кем поведешься, от того и наберешься? Ядом иглы мажешь, цацки серебряные заговоренные таскаешь с собой, голодом неделями моришь… Чем ты лучше нелюдей, а? Я тебя, – она схватила его за бородку и с силой дернула вниз, приблизив шрамленное лицо к своему, – я тебя прямо сейчас задушила бы, но отца твоего жалко.

– Задушила бы? – прохрипел, вырываясь Белян, – а ты попробу…

Ее левая ладонь, казалось, по самое запястье вошла в правый бок воеводича и, по-видимому, причинила немалую боль – крику было, будто его пилили тупой ножовкой. Змея выдернула руку, брезгливо стряхивая налипшие на кулак сгустки, и Белослав повалился на пол, обнимая живот и харкая желчью. Илья Хуримович кинулся было к сыну, но Олга жестом остановила его, присев рядом со стонущим мужчиной. Она разжала руку и показала ему черный комок.

– Смотри. Видишь, это – твоя болезнь. Твоя ненависть и жажда мести. Она разъедала твою печень и набухала, медленно убивая тебе. Представь, ты мог умереть, так и не отомстив. Досадно, правда? Я вырвала ее, продлила твое существование на этой земле, но эта дрянь вырастет снова. Делай выводы, глупец. Если, конечно, есть, чем их делать.

Она отерла руки о его рубаху и обернулась к воеводе.

– Прости, хозяин. Его бы уложить в кровать да напоить теплой водой, пусть выйдут остатки. А мне одежду и мои вещи, что твой сын отобрал у меня… пленив.

Она некоторое время брела по тихим заснеженным улочкам, глядя под ноги. Упершись в крепостную стену, свернула на протоптанную в сугробах дорожку и внезапно оказалась на пристани. Серое зимнее небо сливалось на горизонте с гладким, словно стальное блюдо, морем. Тяжелые ладьи, припорошенные снежным пушком, голыми пиками мачт пронзали низкое небо, ожидая ветра, и спали, опутанные паутиной снастей, не обращая внимания на людское мельтешение на палубах. Узкие рыбацкие лодочки, словно стайки черных рыбок, сновали между могучими кораблями, ломая тонкий прибрежный ледок. Но море, несмотря на бурлившую вдоль его берегов жизнь, было немо, и от этого молчания закладывало уши. Олга долго стояла на берегу, глубоко вдыхая морозный воздух. Она чувствовала, это был последний миг покоя, и потому хотелось растянуть его до размеров вечности, чтобы насладиться в полной мере перед тем, как вновь окунуться в бурный поток жизни. И тогда она услышала музыку, что звучала, казалось, лишь в ее сознании. Томный мягкий звук, схожий с дыханием морских глубин, перемежался прозрачным журчанием невероятно красивого голоса. Он плыл над водой, завораживающий и влекущий. Возможно, такой песней русалки, оплакивая свои загубленные стихией души, заманивают уставших моряков в свои объятья, тоскуя по человеческому теплу. Змея слушала, затаив дыхание. Из оцепенения ее вывел робкий оклик. Это был мальчик-служка из дома воеводы.

– Хозяин велел звать сударыню и передать, что ужин подан.

Столовались в полном молчании. Воевода был хмур и изредка бросал на гостью опасливые взгляды, не решаясь заговорить. Олга молча ела, думая о странной музыке, услышанной на побережье. Навязчивая мысль о том, что песня принадлежит ей, не давала покоя.

– Знатно лекаришь, – наконец произнес воевода, глядя на свое отражение в серебряной ложке.

– Не спорю, – нехотя ответила Олга, – как он там?

– Да что этому дурню сделается? – невесело ухмыльнулся Илья.

– Что же, неужто правда так брата любит, что готов с йоком драться?

– Да что ему брат! Белослав с ним особо дружен не был. Просто гордость у него шире моря, а надзиратель туда плюнул, причем не раз, вот он и взбесился. Сам себе свою глупость простить не может, а братом прикрывается. Да никто особо в то не верит. Дарим-то ему не родной – сводный.

Олга вздрогнула: где-то она слышала это имя.

– Дарим, стало быть, Даримир?

Воевода понуро кивнул:

– Я его вместе с матерью привез из Славии лет десять, а то и больше назад, когда в первый раз вдовцом остался. Теперь снова вдовый, как видишь. Фидой ее звали. Красавица, даже в зрелости была как огонь, да прогорела вся…

– Мир ее праху… и праху несчастного мальчика.

Илья вдруг потемнел лицом, шумно поднявшись из-за стола, но, так ничего и не сказав, вышел. Змея пожала плечами. Жалко, что погиб. Может, он что знал о младшем своем брате, Соловье …

Ночью круглое блюдо луны повисло прямо напротив ее окна, окропляя серебром темную горницу. Олга не спала, перебирая свои записки, выискивала, что украли жадные до чужих секретов княжьи прихвостни. Вроде бы все было на месте, но беспокойство лишь усиливалось. Она опустила веки и, глубоко вдохнув, открыла змеиный глаз. Что-то случилось со зрением духа после плена и ядовитого дурмана, по сей час не вышедшего из ее крови. Змея даже тряхнула головой, но ничего не менялось: больше не было четких реальных предметов, лишь потоки цвета, перемешиваясь, текли перед внутренним взором, ослепляя и завораживая своей яркостью и мощью, будто приоткрылось иное пространство вне этого мира. Змея долго наблюдала за движением пятен, силясь понять закон их существования, покуда не появилось странное ощущение единения и тут же все померкло, сделавшись ясным и связным. Вслед за пониманием пришло усиленное во много раз чувство беспокойства и опасности, источник которой находился рядом. За ней кто-то следил! Олга открыла глаза и резко обернулась, успев на грани двух видений поймать образ: размытое лицо с внимательным и сосредоточенным взглядом необычайно ярких, будто две голубые звездочки, глаз. Змея недовольно нахмурилась. Накинув на плечи платок, она вышла в темный коридор.

В большом полупустом доме воеводы все давно спали. Половицы тихонько поскрипывали, будто недовольно вздыхали, чувствуя на себе незваную ношу. Она заглянула в комнату, где, раскинувшись на кровати, беспокойно спал Белослав. Его тяжелое хрипловатое дыхание заставило Олгу на миг забыть о наблюдателе и склониться над мужчиной. Бережно, чтобы не потревожить зыбкий сон, она отерла грудь, шею и лоб мокрым полотенцем, вглядываясь в шрамленное лицо. Йок был обоеруким, так как удар, изуродовавший Беляна, был нанесен с равной силой из перекреста двух клинков, смыкавшихся обычно на шее, но воеводич чудом увернулся, и сталь скользнула по лицу, не тронув сонную жилу. Лис учил Змею этому приему, и она знала, что так нападают с одной целью – убить. Воспоминания о нелюде заставили Олгу на миг посочувствовать Белославу в его ненависти. Но как только уголья застарелой злобы выдали всполох, чувства обострились, и Змея вновь ощутила наблюдателя… спиной… сквозь стену!

Цветовой ли поток пересек границу двух видений и проник в реальность, сливаясь с вещным миром, или же Олга, потеряв контроль, почти целиком слилась со Змеем, то было не ясно. Ясными были лишь большие льдистые глаза на не по-детски красивом лице. Мальчик из видений, прошлое Лиса, смотрел на нее, казалось, сквозь время, будто ждал чего-то, спокойный и холодный, словно статуя. “Ну вот, – подумала Олга, с тоской разглядывая знакомый образ, – неужели и здесь опоили?”

Она прошла в дальний угол спальни, отворила спрятанную в нише дверь и по узкой лестнице спустилась в темный покой. Сначала ей показалось, что она ненароком забрела в кладовую, куда за ненадобностью сваливали всякий хлам. Скамьи, стулья, сундуки, комоды, шкафы, зеркала на подставках, завешенные, как при покойнике, простынями – все замерло в каком-то причудливом хороводе, центром которой была массивная кровать с балдахином. Змея протиснулась к ней и отдернула тяжелый завес. Смятая постель была пуста.

– Никого? – вкрадчиво поинтересовался тихий неприятный голос из глубины завалов.

– Угу, никого… там давно уже никого нет, – ответил другой, по-мальчишески задорный и недобрый, и тихий смех рассыпанным жемчугом покатился по комнате.

– Покажись сейчас же! – строго произнесла Змея, вглядываясь в темноту.

– Вот и сам скажи ей, чтоб ушла и оставила нас в покое, – продолжал бубнить некто третий, – пришла, орет, мешает думать…

– Заткнись, старик! Ты так туп, что тебе даже тишина не поможет, – мальчишка зло засмеялся. Недовольное ворчание стихло. Да сколько вас здесь? Олга подобралась к скамье, заваленной тряпьем, сдернула одеяло и увидела призрака: человека, который для всех был мертв.

Даримир как две капли воды походил на своего младшего брата, Игната Соловья, вот только было в его облике что-то… Олга пошарила вокруг, найдя тяжелый шандал, затеплила свечу и осветила тощую фигурку обитателя тайника. Это было лицо безумца, худое, измученное видениями, и оттого некрасивое и жалкое, с перекошенным неестественной улыбкой ртом в кольце губ по-женски мягких и нежных. Это был взгляд умалишенного, смотрящий сквозь мир и углубленный в себя. Это был шептун с голубой вязью печати вокруг трепещущего сердца. Теперь, в свете живого огня, Олга не видела сходства с Соловьем и удивлялась про себя, что же заставило ее так ошибиться? Если этот несчастный когда-то, по словам Елани, был красив, то ныне вряд ли можно было назвать его таковым. Дарим же продолжал бессвязно бормотать, закрываясь ладонями от света, и все пытался выдернуть одеяло из цепких пальцев Змеи, внимательно разглядывающей свою жертву. По непонятной причине вид выпирающих ребер, впалого живота и тазовых костей, торчащих, как две рогатки, из-за пояса сползших на бедра грязных подштанников, вызывал у нее раздражение. Она схватила его за подбородок, встряхнула и рявкнула:

– Замолкни!

Дарим сощурился и пристально глянул на Олгу совершенно осмысленным и очень недобрым взглядом темных, как ночь глаз. Она вздрогнула от неожиданности и ослабила хватку. Дарим вырвался, отполз в дальний угол лежанки, поскуливая, как побитая собака, и снова забормотал, хлюпая носом. Что за наваждение! Этот взгляд… могу поклясться, что секунду назад его глаза были светло-серые! Она подсела к одержимому чужой сутью, приобняла за дрожащие плечи, повернула к себе и бережно взяла в ладони мокрое от слез лицо. Блуждающий взор бесцветных глаз был мутен.

– Дарим, – нежно позвала Змея, – Даримир. Ты меня слышишь, Даримушко, солнышко, звездочка ясноокая?

Он потерся щекою о мягкую ладонь, улыбнулся и посмотрел Змее в глаза, будто окунул в теплое синее-синее озеро.

– Здравствуй, светлая.

Она некоторое время молчала, пораженная.

– И ты здравствуй, Дарим.

– Ты так прекрасна, светлая. Кто ты?

– Змея… но ты можешь звать меня Олгой.

– Могу, – кивнул он, и вдруг взгляд его стал тоскливым, будто он неожиданно вспомнил что-то неприятное. – А, я знаю, кто ты! Ты тоже будешь мучить меня? Как они?

– Нет, мучить не буду…

– Я верю. Ты, пожалуй, самый хороший из снов за последнее время, – грустная улыбка скользнула по его губам, – да что уж там, единственный хороший сон.

– Я не сон, Дарим. Я реальна.

– Возможно, но я не вижу разницы. Те, другие, тоже реальны, иначе как бы они могли принести мне столько боли…

– Кто – другие?

– Другие… сны…. Я не могу называть их людьми.

– Их много?

– Не знаю, наверное, много, – взгляд юноши вдруг остекленел, лицо исказилось гримасой боли. Он обхватил голову руками, продолжая шептать.

– Они все время кричат в моей голове, они все хотят жить. Это так страшно, когда они рвутся… наружу. Но я не могу их пустить. Мучительно! И нестерпимо! А они хотят выйти… особенно этот, черный, как смерть… как тьма… как ночь, – голос его тускнел и чах подобно цветку, опущенному в ядовитую воду. Взгляд вновь стал бессмысленным и мутным.

– Дарим?

Тот поднял глаза, окатив ее чернотой бурлящего дегтя.

– Что тебе нужно от меня? – он прищурился, с интересом оглядывая ее, – зачем пришла?

– Поговорить.

– Зачем убивать время ненужными словами, – голос сделался низким и хриплым, а взгляд серым и холодным, – лучше помолчать.

– Ага, заткнуться, и оставить меня в покое, – темные глазища сверкнули и погасли. Дарим уткнулся подбородком в колени и замер, безучастно глядя на дрожащую струйку свечного пламени.

Олга некоторое время молчала, глядя на тонкий вытянутый профиль, окутанный вьющейся дымкой белесых волос, на искусанные губы, на бугры выпирающих позвонков, и в груди росло, набухая, тоскливое, ноющее чувство. Она взяла безвольную руку шептуна. Дарим покорно встал, подчиняясь ее воле, и пошел следом, все так же глядя куда-то в пространство. Олга уложила его в кровать, накрыла одеялом.

– Спи.

И тот мгновенно заснул, свернувшись в тугой комочек.

Сколько чужих жизней заперто в твоем теле, мальчик? Шептун… хм. Синеокий юноша, сероглазый старец, да наглый малолетний грубиян с черным взглядом? И не похоже, что список оканчивается этими тремя. Что за изверг поставил тебе печать, притягивающую заблудшие души? Или все печати действуют подобным образом?

Утром Олга поинтересовалась у хозяина, почему тот прячет младшего сына и прикрывает его существование ложью о мнимой смерти, на что воевода – убеленный сединами могучий воин – вдруг опустил лицо в ладони и по морщинистым щекам, наверное, впервые за многие годы покатились скупые и оттого крепко соленые слезы. Илья рассказал ей все, что знал. Как десять лет назад его старший сын, смелый, но слишком самолюбивый, навязался к надзирателю-одиночке в ученики, как злобный йок издевался над Беляном, и как дал ему заведомо невыполнимый урок – съездить на Княжий остров и доставить письмо оракулу. Поведал о перебранке между двумя братьями, о том что все видел, но не останавливал, надеялся, что старший одумается, но как услышал слова младшего: “Да ты очарован, брат!” – понял, что поздно. Увещевания уже не действовали на своевольного Белослава, он сбежал сразу же после разговора с отцом, прихватив с собой живой щит – Даримира. А потом была страшная неделя ожидания, когда воевода вывел боевую ладью к берегу проклятого острова и ждал, маясь от страха за детей.

Илья уже не говорил, шептал хрипло, сдерживая лавину настоянных на времени и оттого очень горьких и тяжелых чувств. О том, как выловили в море парусное суденышко, где обнаружились два его сына, один седой да при смерти от кровоточащих ран, а второй – безумный шептун; как привез домой и отдал на руки ничего не подозревавшей Фиде полоумного Дарима, и умирающего Белослава; о том, как женщина выхаживала старшего, и рыдала над младшим, зная, что последнему ничем уже не поможешь; как вставший на ноги Белян возгорелся мстительным чувством и стал Ловчим, в надежде отыскать и убить надзирателя, сыгравшего с ним такую злую шутку.

– Три года назад Дарим стал буйствовать. На мать кричал чужим голосом. А когда в себя приходил, пытался покончить с жизнью. Для моей Фиды это было настоящей мукой – видеть, что творится с ее кровиночкой. Не выдержало сердечко, и остался я вдовым да сирым. Было у мне два сына, да жена красавица. Теперь один на свете. Жена умерла от горя. Сыновья сгинули. Один в пучину ненависти, другой во тьму безумия. Иссяк мой род, Олга Тихомировна. И за что меня Творец проклял, не ведаю.

Глубоким стариком казался Змее сидевший перед ней человек. Она задумчиво покусывала губу, глядя на почти сгоревшего в горниле злой судьбы воина, и размышляла о том, сколь сильна человеческая душа, и где предел той боли, что она может стерпеть, не разбившись от страдания. Где предел ее боли? И где предел ее силы? И есть ли он вообще, этот предел? Она не знала. Но видела: этому человеку осталось совсем чуть-чуть, чтобы сломаться окончательно.

– Ты не прав, Илья Хуримович. Твои сыновья еще молоды и могут дать продолжение роду. Не иссякнешь ты, коли будешь надеяться, потому что не осталось у тебя ничего, кроме надежды.

– Неужто такое возможно?

– Белослав чрезмерно горд и слишком одержим навязчивой идеей. И то и другое лечится временем. Он – твоя опора.

– А как же Дарим…

– Ему я помочь не в силах. Снять печать может лишь положивший ее. К тому же, Дарим чужого рода, не стоит тебе лезть в его судьбу.

– Ты говоришь слишком жестокие вещи, девочка, – Илья сдвинул брови. – Я не брошу того, кого тринадцать лет звал сыном.

– Что ж, пусть так, но лучше тебе отпустить его. Пусть уйдет туда, куда уходят все шептуны. А пока ты держишь его взаперти, Дариму будет лишь хуже.

– Но он убьет себя!

– Если он настолько слаб, что не может жить с этим, так тому и быть. Это его выбор.

– Я не верю своим ушам! Ты предлагаешь мне доверять выбору умалишенного?! Да он же не ведает, что творит!

Олга усмехнулась.

– Илья Хуримович, Даримир не сумасшедший. Хочешь поговорить с ним?

Воевода до последнего момента гнул брови, уверенный, что гостья насмехается над его горем, покуда не увидел, как глаза его сына пояснели, взгляд стал осмысленным, и он связно заговорил, откликаясь на тихий голос Змеи.

– А, это снова ты, светлая! Я рад, что ты пришла.

– С тобой хочет поговорить отец.

– Мой отец? Но его же убил йок из Озерного клана.

– Нет, отчим, Илья.

– Ааа, – Даримир грустно улыбнулся, – Не вижу его. Он рядом?

– Да, у меня за спиной.

– Плохо! Совсем плохо, что не вижу. Раньше видел… – он вдруг поднял лицо, слепо глянул на воеводу. – Прости, отче! Прости, что нарушил запрет. Прости за маму. Прости, но я не мог иначе. Белослав стал бы сыном смерти, а это намного хуже. Только не говори ему об этом, хорошо?

Взгляд Дарима вновь стал мутным, и голова безвольно упала на грудь. За дверью кто-то застонал. Илья испуганно метнулся к Белославу, что сидел по ту сторону на полу, обхватив голову руками, и выл, как побитый зверь.

– Будьте вы все прокляты! – крикнул он Змее, глотая злые слезы. – Ты, и весь ваш поганый нелюдский род!

Она ничем не ответила на резкий выпад, лишь безрадостно усмехнулась.

Утром следующего дня Олга распрощалась с Каменским воеводой и по приказу князя Владимира отбыла в Тавробу, сопровождаемая Белославом.

Глава тринадцатая.

Одиночество

Тонкая ледяная чешуя мелодично хрустела, раздвигаемая тугим водорезом ладьи. Ветер кидал в лицо крупные хлопья липкого снега. Мимо в снежном тумане проплывали белые колоссы островов, больших и малых, обитаемых и пустынных. Где-то среди них был и ныне заброшенный кусочек бесплодной земли, где Змея вступила в поединок с Лисом за право быть свободной, но в результате лишь туже затянула путы на своей шее.

Олга стояла у борта, кутаясь в дорогой плащ на лисьем меху – подарок воеводы, – и слушала песню волн. Море шептало, перекатывая тяжелые валы, вдумчиво и мерно проговаривало слова на языке неведомом человеку, но таком знакомом Змею.

Воеводич сидел между гребных скамей, уткнувшись щекою в кулак, сжимавший рукоять меча, и вот уже много часов пристально глядел в пространство перед собой, не шевелясь и, казалось, не дыша. Моряки, прежде с интересом рассматривающие седого воина, теперь косились на него с опаской и обходили стороной. Даже запах наваристой похлебки, доносившийся из трюма, где у специального очажка хозяйничал кашевар, не отвлек Белослава от созерцания. Олга присела рядом на скамью.

– Принеси мне поесть.

Белян сморгнул.

– Сама не можешь?

– Ты не понял. Это был приказ. Выполняй… ученик.

Он резким движением оторвал себя от насиженного места и, четко печатая шаг подкованными каблуками сапог, удалился. Вернувшись, он небрежно сунул ей миску с наваром и вновь сел, подперев борт спиной. Змея достала из-за пазухи ложку, зачерпнула дымящееся варево, поднесла к губам, принюхалась и, ухмыльнувшись, отправила ее содержимое в рот. На языке остался горьковатый вкус полыни.

– Мало соли, – она точным движением отправила содержимое тарелки за борт, протянула ее Белославу, – сходи за новой пайкой, да посолить не забудь.

Когда Белян поднял на нее злорадный взгляд, надеясь узреть действие яда, Змея, уже не улыбалась – скалясь клыкастой улыбкой, слегка прихлопнула его по голове тарелкой. Звук вышел на удивление гулким, и Олга, не выдержав, хрюкнула, пряча смех в груди. Рубцы на лице Белослава налились багрянцем.

– Ты что, издеваешься, стерва? – он вскочил. Миска перелетела за борт и исчезла в волнах.

– Как к Мастеру обращаешься, щенок? – она грозно свела брови.

– Ты? Мастер?! Ха! Вставай, посмотрим, чему ты меня сможешь научить?

Белян отошел на пару шагов, откинул полу плаща и положил ладонь на рукоять, изготовившись к бою. На ладье вмиг стало тихо, лишь шелестело море, перетирая скорлупу льдин, да напряженно скрипели снасти. Она долго глядела на застывшего в немом ожидании мужчину, озлобленного и изможденного своей ненавистью, после чего произнесла негромко и удивленно:

– Белослав, ты что, совсем дурак? Еду травишь, людей пугаешь, поединок вот затеял на корабле. Ты же взрослый человек, ну так и веди себя, как подобает мужчине, как должно воину. Успокойся, успеем еще силой помериться. Сядь.

– Ну уж нет, не буду я слушать твои речи, змеюка, – Белослава трясло от уже охватившей его ярости, – вынь клинок и покажи, что умеешь. Не могу назвать Учителем того, кто слабее меня.

Олгины глаза превратились в две узкие янтарные щелки. Она подошла к воеводичу почти вплотную, подняла раскрытую ладонь к груди и медленно сложила ее в кулак. Настороженность, изумление и испуг быстро сменяли друг друга на лице Беляна. Он, неожиданно поняв, что не может дышать, принялся судорожно хватать ртом воздух, силясь протолкнуть его в пережатое невидимой удавкой горло.

– Не злил бы ты меня, – она разжала руку, и Белослав, кашляя, согнулся вдвое, сплевывая накопившуюся во рту мокроту на палубу.

– Сядь подле, – тоном, не терпящим пререканий, указала Змея. Он повиновался: тяжело опустился на скамью, пряча красное от стыда и унижения лицо в ладони. Один из гребцов принес две миски, курившиеся ароматным дымком. Олга, поблагодарив, приняла еду из рук моряка, отметив странный взгляд последнего. Что ж, пусть лучше считают ведьмой, нежели йоком.

– Ешь, – она подала тарелку Беляну. Руки последнего тряслись, когда он подносил ложку к губам, и голова клонилась все ниже, скрывая лицо за ширмой растрепанных седых волос.

Она помнила эти чувства: гордыня, вколоченная в грязь, оскорбленное достоинство, боль униженной души, переходящая в боль телесную, когда сердце готово выпрыгнуть из груди от бессильной ярости, – помнила, сопоставляла и все равно не понимала жестокость Лиса, его суровые методы смирения непокорного духа. Не понимала, чем она заслужила такое отношение, но ясно видела, что с Белославом действует методами своего Учителя, и это было страшно. Но что было еще страшнее, так это то, что она считала подобное воспитание правильным по отношению к этому не в меру спесивому дураку. Змея действительно становилась похожей на Лиса. Как? Когда это произошло? Она отставила пустую миску.

– Белян, знаешь, кто меня сдал сотнику?

– Какой-то немой однорукий йок, – невнятно пробурчал воеводич.

Рыба?! Олга почесала кончик носа, попутно смахивая налипшие на ресницы снежинки.

– Скажи мне, Белослав, почему ты так ненавидишь йоков?

Молчание.

– Ну же! Ведь ясно, что Дарим здесь не главная причина.

Молчание.

– Отвечай!

Белослав вскинул седую голову.

– Почему? Ты спрашиваешь меня: почему? Потому что все вы лживы и надменны! Потому что считаете людей скотом, недостойным внимания, слабыми существами, чьи шкурки продаются на торгу за золото! Все вы игроки, и ставкой вам – чужая жизнь. Кем вы мните себя? Богами? Вершителями судеб? Кто дал вам право судить людей? Почему, за что, для чего вы наделены такой силой? Чтобы издеваться над нами?

– Ты говоришь о ком-то… кто он? – холодно перебила Змея. Белян осекся, вновь опустив голову.

– Ну же, я жду. О ком речь?

– Он учил меня. Редкий мерзавец, но и редкий мастер. Он играл со мной, использовал. Я не знаю его имени, но оно известно тебе.

– Что ты имеешь в виду?

– Он твой Учитель.

Олга уставилась на Беляна.

– Откуда такая уверенность?

Молчание.

– Значит, твой брат не ошибся, нелюдь готовил тебя на мою роль… Что же ему помешало?

– Я не знаю, – буркнул Белян и добавил, уже задумчиво, – не пойму по сей день, что произошло на Княжьем острове. Йок дрался со мной, хотел убить… потом появился белоглазый и… или сначала был оракул, а потом бой. Я не помню. Там по берегу растет трава, похожая на лопух, только черная и смолянистая. Над этой травой воздух густой и вязкий, будто соткан из тонких липких тенет. От этого дурмана рассудок мутится и память начисто отшибает.

– А Дарим…

– А что Дарим! Он теперь шептун, двоедушец… коли убил бы я этого мерзавца, брат вновь стал бы свободен.

Олга замерла.

– Но Ли… нелюдь уже тогда не имел души! Что же оракул запечатал в сердце Дарима?

Белян безрадостно усмехнулся.

– А бес его знает, – он посмотрел Змее в лицо, и она впервые заметила, насколько холодна и безжизненна серая глубина его глаз, – но ведь там больше никого не было.

Олга отвернулась, вспомнив одну из личин несчастного шептуна. Вот черт! А у тебя-то, Белослав, душа старика. Брюзги, требующего покоя и уединения. Не по той дороге ты пошел, вот и наказала тебя судьба. Да уж, дела!

***

Тавроба оказалась большим и очень грязным городом. Шумное смрадное порубежье, место, где две нации, подобно двум морским течениям, сшибались лоб в лоб, образуя бешеный водоворот, в котором мешались обычаи и традиции, нравы и устои, язык и кровь.

Сильная оттепель разбудила скованные морозом запахи, и над пристанью витал неприятный гнилой дух рыбьих потрохов, несвежей снеди и отходов. Последствием теплой погоды при обилии снега была и непролазная грязь, в которой тонули даже деревянные тротуары, проложенные вдоль улиц там, где не было мощеных дорог. Глядя на все это непотребство с борта ладьи, Олга, хмурясь, воротила нос и мысленно хаяла князя самыми скверными словами, которые только слышала от Лиса.

– Не гни понапрасну бровь, – заметив недовольство на лице Змеи, заговорил с ней капитан, – время такое. Местные его пычрак-ай кличут, по-нашему грязный месяц. Солнце припечет, землю в камень обратит.

– А мороз вдарит, коньки надевай?

Моряк рассмеялся в просоленные усы, кивая:

– Примерно так, красавица, примерно так.

Велико было желание сесть Белославу на шею и таким образом добраться до крепости, но Олга сдержалась, всучив воеводичу всю поклажу, и отправила вперед показывать чистый путь к дому наместника.

– Бывал здесь?

– Бывал.

– Ну так веди.

Наместник оказался худосочным лысым мужичком с цепким и оттого очень неприятным взглядом сощуренных черных глаз. Белослава он встретил как старого, но не очень хорошего знакомого, сдержанно улыбнулся, пожимая сухонькими ладонями могучую руку воина, внимательно прочел письмо князя:

– Тебя что ли Владимир сослал на рубеж наставничать? Чем провинился-то… опять?

– Сослал меня, то правда, – напустив на себя безразличный и суровый вид, ответил Белян, – а учитель – вон, на лавке отдыхает.

Наместник после этих слов наконец-то заметил Олгу, скромно сидящую в дальнем углу приемного покоя, и бесцеремонно вперил в нее свой изучающий взгляд. Змея откинула капюшон с лица и ответила ему взаимностью. Наместник несколько мгновений будто завороженный смотрел в янтарные глаза, блестевшие в полумраке комнаты подобно двум золотым звездам, после чего, сделав, казалось, огромное усилие над собой, вернулся в реальность и недоверчиво покосился на Беляна.

– Женщина?

Тот лишь пожал плечами, мол, я здесь ни при чем.

– М-да, незадача… Позвольте узнать имя отчество.

Змея не стала вставать, вынуждая мужчину приблизиться к ней.

– Олга, по батюшке Тихомировна. Мне нужна отдельная горница при казармах, с оконцем и столом для письма и конь, желательно молодой и необъезженный. Так же требуется задаток десять монет серебром, а моего подмастерье, – Змея кивнула в сторону поджавшего губы Беляна, – попрошу поселить в общаг с молодыми кметьями.

***

Она молча прохаживалась вокруг ратующихся воинов, сцепив пальцы за спиной, маленькая, в короткой, выше колена, рубахе, стянутой под грудью широким поясом, в темных, такарского кроя шароварах, безбоязненно ступая босыми ногами по мерзлой, еще покрытой снегом земле. Тугая коса, обмотанная по концу зеленым шнуром, змеею струилась меж выпирающих лопаток, а на упругой груди покоилась золотая птичка-подвеска, полученная в Ходонске от старика-сарриба. Сотник и Белослав, сидя в сторонке, провожали ее неспешную ходьбу внимательным взглядом, как, впрочем, и многие другие из старших, что хмыкали в седеющие усы да недоуменно качали головами, глядя на дурную девку, что вместо вышивания да прядения ввязалась в мужское суровое ремесло.

– Хороша, – цокая языком, приговаривал сотник, щуря и без того узкие глаза.

– Угу, – мрачно соглашался Белян. Неделю назад, точно по приезде, он все же вызвал Змею на поединок. К счастью, никто не видел его позора, зато отчетливо вспомнились уроки нелюдя, когда тот за пару секунд укладывал заносчивого ученика носом в грязь, безоружного и беспомощного. Она была ему под стать и силой, и уменьем, и крутым нравом. Последний проявился, когда пару дней назад он вновь пытался ее отравить полынным дурманом. Змея выбила ему пару зубов, потом привязала к воротам и прилюдно отстегала вожжами, исполосовав причинное место в кровь. Вся дружина в тихую посмеивалась над Беляном за его спиной, ибо каждый знал, что в открытую идти против княжьего Ловчего подобно смерти. Да уж, хороша девка, ничего не скажешь.

– Ты посмотри, как ступает, – продолжал сотник, – чисто рысь скрадывает! Грязь на пятках и та лоснится, будто шелковая.

– Угу, – Белослав отлично знал, что то не грязь, а чешуя, но молчал.

– А что это она под ноги смотрит? Вон парни как хорохорятся, стараются, а она даже не взглянет. Почему так, знаешь?

– Они не воспринимают ее серьезно, играют. Это ее раздражает.

– Вона как! Ух, характерная! Неужто правду так сильна, что даже тебя поборола? Или, может, ты поддался? – сотник многозначительно подмигнул смурому собеседнику. – Я бы поддался. Ради такой и вожжи бы стерпел.

Сотника от расправы за оскорбление спасла только его искренность, да повелительный окрик Змеи.

– Белослав, поди встань в ряд.

Воеводич повиновался. Он знал, что Олге необходимо было набрать с десяток крепких как телом, так и духом парней и воспитать из них мастеров в личную гвардию князя – отряд тайной исправы⁴⁵. Но при таких настроениях сделать это не удастся. Его же – главного Ловчего, единственного в своем роде ученика йока среди людей – боялись все. Дурная слава о седом сумасшедшем убийце шла вперед… и назад, и вбок, и всюду, где жили ратные люди, увлеченные своим делом. Как только Белослав ступил на плац, кметы подобрались и принялись сосредоточенно охаживать друг друга палками. Он велел очистить круг и дал наказ нападать по двое. Началась настоящая потеха, поглазеть на которую сбежалась вся округа. Двор наполнился гомонящей ребятней, хихикающими девками, да прочими любопытными всех полов и возрастов.

Олга сидела в стороне, с замиранием сердца наблюдая за движениями воеводича, и видела в нем Лиса. Та же сумасшедшая одержимость боем, тот же задор, знакомые техники. Даже через этого искалеченного ненавистью мужчину он умудрялся преследовать ее, мучить одним лишь напоминанием о себе. Она тряхнула головой, отгоняя морок, и сосредоточилась на бое.

– Хватит!

Змея вошла в круг, оглядела вояк, потиравших ушибленные бока, нахмурилась. Трусы. И слава Творцу, что таких большинство. Она вздохнула.

– Есть среди вас такие же отчаянные и безрассудные, как этот молодец, – она кивнула в сторону Белослава, – кто желал бы пройти его путь? По своей воле, а не по указу князя стать учеником надзирателя?

– Это нелюдя что-ль? – долетело из толпы.

– Да, Кодым, нелюдя.

– А что, есть подходящий учитель?

– Да к демону! Говорят, они над младшими измываются, цепами бьют да голодом морят, чтоб крепче были.

– Ну уж дудки! Видал я их. Адовы отродья. Кто ж с ними по своей воле свяжется?

– Меня! Меня возьмите! – расталкивая локтями тесные ряды, в круг ввалился мальчишка лет шестнадцати и, неловко оступившись, распростерся на земле, уткнувшись носом в сапог Беляну. Дружный гогот толпы вспугнул прожорливых галок с ближайшей помойки, не смеялись лишь Олга и Ловчий. Мальчишка вскочил, утирая кровавые сопли из разбитого носа, и угрюмо глядел на Змею.

– Возьми его. Он будет хорошим учеником, – шепнул Белян.

– Почему это?

– Он похож на меня.

– Это-то и плохо, – вздохнула она.

***

Их набралось одиннадцать человек: восемь из дружины и трое пришлых. Молодые и не очень, все они жаждали одного – силы, умения и, конечно, власти, что шла рука об руку с силой и уменьем. Не того ли хотел и Белян, напрашиваясь в ученики к нелюдю-бирюку? Не ради ли могущества и жажды власти безропотно сносил унижения, оскорбления и побои, на которые Лис был щедр во всякое время? Выучусь, отомщу. Олга помнила эту мысль. Когда-то она принадлежала ее измученному сердцу, ее уязвленному самолюбию и растоптанной гордости. Разница была лишь в том, что она, в отличие от этих людей, была не вольна выбирать. Путь ей указывал Учитель… крепким кулаком и острым клинком.

***

– Почему я должен пестовать этих олухов, – злился Белослав.

– Потому что иначе я не буду пестовать тебя, – улыбалась Змея, показывая острые клыки. И так каждое утро: долгие изнурительные тренировки на берегу моря, сокрытые от чужих глаз морозным туманом, пронизывающим распаренное тело острыми иглами холода, сладкая ломота в мышцах от доброго труда и вечное недовольство седовласого ученика.

Он слушался. Ворчал, что старый дед, ярился, но слушался. Шел в крепость, пинками вышибал из казарм сонный молодняк и гонял их по плацу вместе с прочими кметами. После выводил своих подопечных за крепостную стену и продолжал урок.

Так было до той поры, покуда весна не зажгла зеленым пламенем деревья в соседнем леске, и солнце не припекло вязкую глину дорог, обратив ее в камень.

***

Змея лежала на траве, жесткой и колючей на взморье, глядя в прозрачную глубину небесного океана, по волнам которого медленно ползли пушистые барашки облаков. Заслышав топот множества ног и голоса, она не вскинулась навстречу ученикам, что шли на привычное место тренировок, а осталась лежать, увлеченная полетом чаек над побережьем. Видимо, парни заметили Вихра – Олгиного жеребца, глодающего хилый куст невдалеке, – разговор стих. Змея легла на живот и принялась сквозь прищур разглядывать смешавшихся от неожиданности воинов. Те как-то странно переглядывались и косились, ухмыляясь, на своего наставника.

Олга знала наперечет все слухи, что ходили о ней и Белославе в Тавробе. Более того, пару из них сама пустила в народ от скуки, да и забавно было наблюдать, как вспыльчивый воеводич реагирует на срамные разговоры в его честь. Да уж, языки у местных кметов оказались почище бабьих, особенно спьяну. Чего только не плели о вздорной девке, что самого Седого, как прозвали Беляна, к ногтю прижала. Никто ни разу не видел, чтобы она на людях вынимала меч из ножен, так что баяли, будто ходит Олга при Ловчем женою, полюбовницей, сестрой названной и прочую чушь, но уж точно не наставницей. Ночью де милуются, а днем она ему кости считает, да унижает прилюдно. Чего только не сочиняли, каких только сказок не рождала человеческая фантазия от безделья да во хмелю!

Потому ей ясна была природа смешков и липких улыбок со стороны учеников. Лишь Сашка, тот самый мальчишка, что, напрашиваясь в ученики, разбил нос, не смеялся, а глядел угрюмо в сторону.

– Чего тебе? – недовольно спросил Белослав, скидывая куртку и рубаху перед уроком.

– Да так, пришла поглядеть, чему ты их научил, – ответила она, глядя снизу вверх на мускулистое, налитое силой и щедро, до медного цвета, обласканное солнцем тело.

Он определенно выздоравливал. Олга заставляла его пить желчегонные настои, в бане плескала на каменку целебные отвары, и, как могла, боролась с непомерной гордыней, рождавшей ненависть. Особой радостью для нее было пробудившееся в нем мужское желание, подавленное болезнью и навязчивой идеей. В трактирах да на праздниках Белян стал заглядываться на девок, отчего у Олги сразу потеплело на сердце. В его глазах появился живой огонь, но тьма в душе была неизлечима.

– Ну, гляди, раз пришла.

И Олга глядела, любуясь слаженным и ровным танцем сильных и ловких мужчин. Они двигались легко и умело, но что-то было не так. Вспомнился Мирон с его необычной свирелью, и ее долгие игры с тенями на берегу бурлящей Жилы, и стало ясно: не было музыки в их движениях, не было звучания, а без внутреннего звука танец становился пустым, нелепым и мертвым.

Змея вошла в круг, и бой затух сам собой. Она внимательно оглядела учеников.

– Слышала я, что кто-то из вас знает дудку.

– Я знаю, – Сашка сделал шаг вперед, – только не дудка это, а чибызга, жалейка по-нашему.

– Ну, доставай свою чибызгу. Белослав, меч.

Она сдернула с шеи платок, повязала глаза и расслабилась, обводя внутренним взором замерших учеников. Переливчатые пятна цвета и света. Самая яркая, кроваво-красная фигура – Ловчий – протянула ей ножны. Тихая незамысловатая мелодия заискрилась, вплетаясь в тонкие струйки пыли, что легкий ветерок тянул поземкой над сухой землею. Олга сделала шаг и заскользила вслед за вспоровшим жаркий воздух лезвием. Тени обступили плотным полупрозрачным кольцом, но одного резкого выпада оказалось достаточно, чтобы разъять их призрачный сумрак. Тогда из мельтешения цвета и света выплыла плотная, темная, до боли знакомая фигура, ловкая и неуловимая для серебряного жала, и принялась кружиться, вторя Олгиным движениям, отражая и нанося смертоносные удары, но в сердце Змеи уже не было ни страха, ни боли, ни гнева, лишь азарт. И она улыбалась единственному достойному противнику. Жалейка смолкла, Олга замерла, не меняя позу, после чего медленно опустила меч, прислушиваясь к наступившей тишине. Приподняв повязку, она оглядела бойцов и ухмыльнулась.

– Белослав, дай мне копейное древко. Что ж, малыши, нападайте. Все вместе. Не бойтесь, не покалечу.

***

– Почему, Олга Тихомировна? – Сашка ходил следом и гундел не переставая, – почему я не смогу так? Научите. Ну, пожалуйста.

Змея развернулась и треснула ему кулаком в зубы.

– Отстань, щенок! Ты меня раздражаешь!

И ушла прочь, оставив надоедливого мальчишку утирать разбитые губы. Пусть! Пусть обижаются, злятся, ненавидят, ей все равно. Не станет же она раскрывать свою тайну? А как иначе объяснить этим дуралеям, что их тело просто не приспособлено выкручивать себя наизнанку, ломать и калечить свои органы, мышцы, кости – одного лишь ради – красивого выпада. Ведь не скажешь им, что у нее другая, не людская природа, а уроки, что даются обычным людям с большим трудом – всего лишь игра без особого напряжения сил? Не скажешь. То-то и оно! Лишь с Белославом можно биться честно, в полсилы, но честно.

***

– Белян, а она точно человек?

Олга замерла, прислушиваясь к разговору под окном.

– Я так погляжу, разве люди могут так быстро двигаться? Уж сколько мастеров я повидал, ни один не обладал такой скоростью.

– Ага, согласен. А сила? Нечеловеческая!

Повисло долгое молчаливое ожидание. Змея осторожно выглянула в окно и тут же встретилась с холодным серым взглядом. Она склонила голову набок, растянув губы в недоброй улыбке. Ну, и что же ты сделаешь, мой мальчик! Ловчий криво усмехнулся и произнес:

– Курица – не птица, баба – не человек.

Ученики захохотали.

***

Год совершил полный оборот, и, довернувшись, пустил в город жаркую весну, полня узкие, пыльные улочки радостным шумом, предвещающим лето. Олга не любила Тавробу, как, впрочем, и другие большие города. Слишком людно, слишком грязно, много суеты и беготни. В этом бурлении жизни, стоя на обочине, она ощущала себя особенно неуютно и одиноко. Скука и тоска наполнили быт, сделав его невыносимо однообразным, а необходимость хранить в секрете свою истинную сущность, возвела вокруг нее стену отчужденности. Конечно, был Белослав, но и того державный князь временами отзывал обратно в столицу, и тогда тишина вокруг Олги становилась нестерпимой. Свой отряд она обучила всем приемам, что были доступны обычному человеку, оставалось лишь наблюдать за тем, как они молча совершенствуют наработанное мастерство. Она медленно, но верно погружалась в густой невнятный кисель сна, проваливаясь в беспамятство.

Олга часами бродила по узким кривым переулкам, среди камня и кирпича, что обдавали удушающим жаром, нагретые за день, среди высоких домов, сжимающих пространство до духоты в легких. И когда ей стало казаться, что время остановило свое течение, в замершую явь бушующим потоком ворвались сны – жуткие, безумные и более реальные, чем окружающий Змею мир.

Кошмары были однообразны, кровавы и столь правдоподобны, что Олга стала бояться заснуть – с таким трудом ей давались пробуждения.

Земля. Черная, мертвая, с красными жилами огня, что бурлил в недрах, выплескивая жидкие языки жара. И так всюду, куда ни кинь взгляд. По выжженному полю идут, не касаясь земли, прекрасные белые существа. Идут к ней навстречу холодные, безжизненные среди адского пекла, с недовольством на лицах, словно одетые в маски. А она голодна. Она хочет крови, жизни, лишь бы утолить этот нестерпимый, сводящий с ума голод. Она смотрит на них со злобой и негодованием. В них нет ничего, чем можно утолить жажду, и они знают это. Знают, но продолжают бояться. И потому их надменный смех так больно ранит и без того измученное сознание. “Что ты можешь сделать нам, Аарха – упавшая звезда?” – говорит один из белых, и, расправив крылья, взлетает в черное небо вместе с остальными. Она тоже хочет лететь туда, к солнцу, что скрыто за тучами пепла, но нет сил, и голод разъедает рассудок. Тогда она отрывает себе левую руку и пожирает ее, брызжа ядовитой слюной. Белую руку с алмазными пластинами когтей. И устремляется следом, как можно дальше от мира, корчащегося в предсмертных судорогах.

Это был чужой сон, кошмар иного мира, иной души – память Изгоя. Но были и свои, рожденные из глубин памяти Змея. И везде был он – сребровласый мальчик с холодным взглядом голубых глаз.

Камни, скованные льдом, синяя вода горного озера, тонкие, обглоданные ветром сосны по берегам. Они сидят в хрустальной ладье. Змея держит в руках острую пику, готовая в любой момент пронзить ею чешуйчатое рыбье тело, но поверхность воды гладкая, словно зеркало и столь же непроницаема для взгляда. “В этом озере нет рыбы”, – безучастно произносит мальчик, что держит правило и ведет ладью к острову, где, среди мертвых камней, стоит ледяной терем. “Кто ты?” Он молчит. Нос ладьи с тихим шуршанием упирается в белый песок, который на поверку оказывается мелким колючим снегом, что нещадно режет босые ступни. Она идет за мальчиком, оставляя кровавые следы на дорожке. “Кто ты?” Ей холодно и хочется пить, но все кругом пропитано полынным ядом. Мальчик отворяет массивные двери, и ее взору открывается огромный пустой зал с роскошным троном в центре, на котором сидит… Змея – скованная льдом девушка в броне из золотой чешуи с длинными черными косами, что тугими, лоснящимися аспидами соскальзывают на пол с гордо поднятой головы. Она неподвижна, словно каменная статуя, лишь большие янтарные звезды глаз полны живого огня боли и страдания. От их жара лед на ресницах тает, и текут, текут горькие слезы по застывшим во льду щекам. Олга смотрит в собственные глаза и становится той, что восседает на троне. Мальчик, словно послушный отрок, садится у ее ног. “Кто ты?” Вместо ответа из всех щелей ползут жуткие, смердящие чудовища. Начинается дикая и беззвучная оргия. Монстры рвут друг друга на части, насилуют и издеваются над себе подобными, но ни единого звука не нарушает немоты оскверненного нечистью места. Олга смотрит на этот кошмар, не в силах пошевелиться, ледяная тюрьма не позволяет опустить даже веки. Ей плохо, ее тошнит от мерзкого зрелища, она готова вывернуться наизнанку, лишь бы не видеть происходящего. “Зачем?! Зачем ты привел меня сюда?!” Мальчик поворачивает суровое бледное лицо. Большие голубые глаза печальны. “Я сам пленник на этом острове”. “Кто ты, мрак тебя побери?! Что тебе нужно?!” “Я – твое проклятие. Я тот, кто предал тебя, и тот, кто отдал за тебя жизнь. Я – твое дитя, и я – твой муж. Я тот, кто любит тебя и кого любишь ты”. “Нет! Неправда! Я тебя ненавижу!”

Каждый раз Олга просыпалась с этим криком на искусанных в кровь губах. И каждый раз в миг пробуждения она видела над собою грустное лицо Мирона. Видение было мимолетным и растворялось в лучах зари, как предрассветный туман, но лишь оно приносило успокоение в истерзанную душу. Никогда ночь не была столь мучительна, и ничто не страшило ее так, как эти безумные кошмары. Иногда она спускалась в общаг, где спали кметы, и, присев на край широкой лавки, что служила Белославу постелью, смотрела на затухающий огонь в открытом очаге посреди зала.

– Чего тебе? – Белян протирал заспанные глаза, недовольно глядя на ночную гостью.

– Ничего, я просто… тут посижу, – но под утро все равно забывалась, свернувшись клубком у ног воеводича. Тот лишь качал головой да хмурился, утирая бегущие по ее щекам слезы.

***

День летнего солнцестояния в Тавробе сопровождался праздничными гуляниями религиозного толка. Чествовали Творца, что полные сутки не прятал свой лик за горизонтом, одаривая землю благим теплом, пели гимны сыну его среди людей, заступнику душ усопших и хранителю душ живых, что в этот день выходил за пределы горнего царства и, затерявшись в толпе, веселился вместе с простым народом.

К полудню жара сделалась невыносимой, и лишь влажный ветер приносил с моря прохладу и свежий воздух.

– Послушай, я же вижу, что с тобой неладно. Что случилось? – Белославу приходилось наклоняться, чтобы заглянуть в уставшее лицо своего Учителя. Олга не отвечала, бездумно глядя красными от недосыпу глазами сквозь толпу, собравшуюся на базарной площади. На щеках, что не касались подушки уже пятые сутки, играл нездоровый румянец, и она периодически прикладывала к лицу мокрый платок, силясь сбить жар. Тканый повет, натянутый над двориком трактира, давал тень, но мешал движению воздуха, и духота сжимала без того тесное пространство в один липкий потный ком.

– Олга. Хватит молчать! Что происходит?

Она несколько долгих мгновений созерцала неспешное перетекание людских масс в дрожащем мареве полуденного зноя.

– Кошмары, – наконец произнесла она, – я не могу спать, и ты мне не поможешь. Это… не спрашивай меня более об этом.

Белослав насупился и отпил из запотевшей кружки. На верхней губе, покрытой жесткой темной щетиной, осталась белая квасная пена. Змея вновь принялась изучать толпу. Долгая бессонница странным образом сказывалась на зрении и восприятии: звуки проникали в сознание сквозь толстый слой ваты, глухие и далекие; все, что ни происходило вокруг, двигалось медленно, будто преодолевая сопротивление стоячей воды.

– Отец письмо прислал. Говорит, Дарим все-таки сбежал. Сначала думали, убился или утопился, обшарили все колодцы, берег, нет нигде. Пошли в лес, и там ни следа. Месяц по всей округе рыскали, так ничего и не нашли. Отец думает устроить похороны. Хоть и без тела, а все же надо как-то проводить усопшего.

– Не стоит этого делать.

Олга чуть склонила голову набок, наблюдая, как воробей неспешно взялся с места, ритмично и жестко рассекая крыльями густой воздух. Оголяемый при взмахе пушок трепетал в потоке встречного ветра.

– Почему?

– Шептун живой, его хранят оракулы. Просто срок пришел.

– Какой срок?

Говорить было так же тяжело, как и думать.

– Срок уходить.

– Куда?

– Туда, куда уходят все шептуны, – она подняла на него укоризненный взгляд. “Отстань. Надоел”. Белослав с досадой ударил пустой кружкой по столу, шумно встал и, сделав несколько шагов к выходу, вернулся.

– Совсем одичала. Стоит ли твоя тайна таких мучений. Уж лучше была бы собой. А эта маска… мала тебе.

– Я и есть я…

Ее тихий голос прозвучал в пустоту. Белян давно скрылся в круговороте праздника, захваченный и растворенный толпой. Олга на некоторое время впала в забытье и, очнувшись, с изумлением обнаружила, что тени на мостовой стали длиннее, торговый люд сменился ряжеными и музыкантами, а напротив нее, молча уткнувшись в миску, сидит Сашка, взлохмаченный, с распахнутым воротом мокрой от пота рубахи. Она внимательно разглядывала сосредоточенно жующего паренька.

В тот день, когда она приняла его в ученики, он сбежал от своего хозяина, солевара из пригорода. Сирота, принятый в качестве подмастерья, Сашка стал рабом своего мастера. Родня мало интересовалась судьбою мальчика, и солевар творил, что хотел, часто срывая злобу на беззащитном ребенке.