Kitobni o'qish: «Шепот застывшей воды»

© А. Чудинова, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается Крис

Хотел спастись я смертью от позора,

И в правоте своей я стал не прав.

Данте

Иногда правда диковиннее вымысла.

Ирландская поговорка

Будешь ли переходить через воды,

Я с тобою, – через реки ли,

           они не потопят тебя;

пойдешь ли через огонь, не обожжешься,

            и пламя не опалит тебя.

Исая 43:2

Глава 1

Зубная паста ползла в раковину бойко и рьяно, укладывалась на дно вылизанного до блеска фаянса толстыми обрывками загогулин. Рита представила, что эти розовые, отдающие химозной клубникой жирные плюхи и есть ее игра во взрослую жизнь. Ну, ты же сама все это выбрала. Может, уже перебесишься и дотерпишь? Боже, у тебя все есть, что тебе еще надо? Сама придумала, сама загналась. Кларисса Дэллоуэй мечтала сказать первому встречному: «Мне плохо», она мечтала перестать ненавидеть себя.

Когда пальцы добрались до горлышка, она свернула ему шею и стала давить сильнее и сильнее, отчаяннее и отчаяннее, пока в подушечках пальцев не заболело. Почему даже тогда, когда тебе кажется, что ты уже сделал все, что смог, все равно остается чувство, что можно было и поднажать? Рита, сдаваясь, отшвырнула плоский, скрюченный тюбик от зубной пасты и сдавленно захрипела. В голове крутилась мысль: «Пора с этим кончать». Он больше никогда не прикоснется к ней и не сделает ей больно. Теперь больно сделает она.

В душевой кабине было зябко. Рита выкрутила ручку крана левее, теплые струи воды стали горячими. Она смотрела, как они оставляют расползающиеся глянцевые дорожки на ее все еще красивом гладком теле. Эффект смачивания. Учительница физики когда-то говорила, что в такие моменты молекулы воды соединяются с молекулами кожи. Но рано или поздно вода убегает в сток, а ты хватаешься за полотенце. Интересно, кто-нибудь задумывался о том, сколько разрушается соединений «вода-кожа», когда человек вытирается? Рита ухмыльнулась. Глянула в отражение стеклянной стенки душевой кабины. Глаза не смеялись. Сделала еще горячее. Еще. И еще. Почему она больше ничего не чувствует, хотя кожа вот-вот сварится? Почему внутри такой ледяной холод?

За стеклом кабинки замигал экран. На стиральной машине упрямо вибрировал телефон. Рита хлопнула ладонью по ручке смесителя. С усилием раздвинула заедающие дверцы. В пустое пространство ванной повалил белесый пар. Осел влажной пленкой на синей кафельной плитке. Проведи пальцами – и останется размытая клякса. Вселенная разломанных молекулярных соединений. А через время и от них ничего не останется. Почему это так похоже на ее семейную жизнь? Но чего ей не хватает? Есть муж, дочь, работа, дом. Девять лет счастливого брака. Боже, неужели уже девять! Хотя как глупо. Сейчас уместнее было бы спросить: «Счастливого ли?»

Она натянула майку и трусы, подошла опять к раковине, оперлась на нее, стала разглядывать свое уставшее лицо, остановилась на синих радужках. В них отражалась прямоугольная подсветка зеркала. Пятнадцать тысяч на карте. Семь лет без отпуска. Два с половиной года без теплых объятий. С этим можно жить? С этим можно жить. Надо включить воду в раковине, чтобы он не подумал, что она просто сидит в ванной, после того как уже вышла из душа. Снова зашумел поток, унося в сток розовое месиво. Ш-ш-ш-ш.

Тихо-тихо, чтобы ее не было слышно, Рита щелкнула замком, приоткрыла дверь. Взгляд выцепил кусок красного кресла в общей комнате. С него свисала нога Кирилла в штанине с лампасами. Он болтал голой ступней. Видимо, в такт песни в наушниках. А ведь мог бы уже два часа как работать. Зарабатывать деньги, обеспечивать семью, но… он все еще старается выбраться из долговой ямы и взлететь в бизнесе. Девять бесконечных лет. Рита вернулась к зеркалу, распустила волосы, медленно промокнула их полотенцем, вернула его на змеевик, ай, обожгла палец о раскаленную батарею. Жжется, но не больно. Не больно. А потом она сжала кулаки, закрыла глаза.

– А что, если я от тебя уйду?

Прокричала или прошептала ли? Выблевала? Бросила походя горсть земли на бордовую крышку в заледеневшей яме?

В ответ тишина. Сердце заухало. В ушах зашумело, как в трубах, когда соседи спускают воду из смывного бачка. По щекам побежали слезы. Она снова оперлась на раковину. Как же холодно внутри! Холодно. Кто сказал, что, когда больше невмоготу терпеть, кричишь так, словно горишь заживо? Иногда просто мямлишь вполголоса давно заученные, но все никак не высказанные слова, как старый прилипчивый мотивчик. Без каких-либо эмоций, будто заело пластинку, но снимать иголку с вращающегося винила нет сил. Так, наверное, чувствует себя зверь, вырванный из естественной среды обитания и посаженный в клетку. Все, что остается делать, – сцепить зубы и терпеть. Она провела пальцем от одного уголка рта к другому. Челюсти напряглись, поджались. И обратно. Губы разомкнулись. Рита опустила голову. Ее трясло, но внутри была пустота, как в комнате, из которой только что вынесли последний стул перед тем, как уехать навсегда. В льющуюся струю воды полетел крик:

– А что, если я от тебя уйду?!

Рита замерла. Вжала голову в плечи. Но ничего не произошло. Обернулась на плотно закрытую дверь ванной. Есть ли с той стороны хоть какое-то движение, какой-то звук, какая-то жизнь? Перед глазами возник образ Кирилла. Он увлеченно следит за тем, как какой-то летсплейщик комментирует чье-то прохождение компьютерной игры. Время от времени он поднимает взгляд на дверь, за которой она спряталась, но все не решается оставить захватывающий стрим.

Рита снова развернулась к раковине, резкими движениями смыла остатки прилипшей пасты, подставила под струю ладонь – нет никаких шансов это остановить, пробоину не залатать, не починить. То, что умерло, еще может возродиться, но то, чего и не было, вернуться не может. Рита помотала головой, влажные пряди волос приклеились к щекам. Закрыла кран, с губ сорвалась горькая усмешка:

– Если я от тебя уйду… ты этого даже не заметишь…

Вдруг Риту неестественно вывернуло. Жилистый локоть острым углом сжал ее тонкую шею. Воздуха не хватало, она пыталась отцепить от себя волосатую руку Кирилла, но он только усиливал хватку. Рита все открывала и открывала рот, но не могла выдавить ни слова. Из глаз полились крупные капли, размыли реальность. В ушах зазвенело, на подсчеты не было сил, но она понимала, что кислород вот-вот закончится. Стася! Как же она останется с ним? Рита собрала всю свою ярость внутри и вцепилась в плоть мужа зубами.

– Ай! – Кирилл отпустил ее. – Больная, что ли?!

Поднес руку ко рту и присосался к ранке мясистыми губами. Сплюнул в раковину розоватую кляксу, умыл лицо.

– Если ты от меня уйдешь, я буду очень… очень… расстроен.

Рита осела по стене на пол, подтянула к себе полотенце, закрылась им с головой, горло саднило.

– Уйдет она… – цыкнул Кирилл. – Глупости не говори, Рит! Ладно, я на работу. – Он ткнул ее пальцем в лоб и вышел. Через какое-то время хлопнула входная дверь.

Рита сидела неподвижно, молча, слушая, как в холодильнике кричит чайка. А-а-а-каааак-жеее. Выпросила пооо-щщщ-а-а-а-ддд-ыыы. Проси и щща-а-а-а-ссс-тья. И хотя вызванный мастер сказал, что холодильник в режиме отдыха вполне может постукивать и поскрипывать из-за температурной деформации составных частей («Кричать? Нет, кричать, как птица, не может. Это вы преувеличиваете»), Рите все равно казалось, что изнутри этого белого саркофага ее зовет чайка. А она все никак не может понять, где, на какой полке, за лимоном или помидором, та спряталась.

Через какое-то время Рита сбросила полотенце, еще раз потерла ладонями шею, взяла со стиралки телефон. Два пропущенных звонка. Нажала кнопку вызова.

– Е-мое, Ритка! Ты че там спишь, что ли? – Алькин голос всегда разрешал выдохнуть и немного встряхнуться, как собака, которая только что вышла из воды.

– Уже нет.

– Как твои ученики? Сегодня есть занятия?

– Нет, вчера Сенина мама написала, что он сегодня не сможет.

– Супер. Значит, мы сейчас к тебе приедем.

– Мы?

– Рит, ты че? Я и Тимур.

– Ну да… да. Что-то случилось?

– Ничего не случилось… Так, я не поняла, ты что-то скрываешь от меня? Мне уже начинать беспокоиться?

– Перестань. Я просто… – Рита не договорила фразу, ей показался собственный голос чересчур испуганным. – О’кей, через сколько вас ждать?

– Через полчасика. Успеешь накраситься еще. – Алька отключилась.

Через полчасика. Значит, у нее есть время прогуляться до озера и подышать.

Спаленные еще летом борщевики торчали черными остовами зонтиков над рыжими камышами. Мягкие пушистые метелки бесновались под порывами ветра. Среди всей этой сентябрьской желтизны торчал синий ромб. Знак предупреждал гуляющих, что впереди прибрежная зона. Свернутые в трубочки кленовые листья хрустели под ногами. Почему-то хотелось давить их сильнее и представлять, что листья боли не чувствуют. На берегу ерзал под ногами песок, потом хлюпал, оставлял позади с каждым шагом влажные впадины. Рита постояла немного рядом с одной из них, чтобы подождать, когда она заполнится водой, но след так и остался незаполненным, пустым. Ей показалось такое поведение слабохарактерным. Рита смотрела на свои следы, а они смотрели на нее. Потом ей это надоело, и она пошла к воде.

Волны неслись к берегу и застревали в прибрежной осоке, волновались там, трепетали. Иногда тонкий длинный листик, сорная травинка или расплющенный бычок прибивались к Ритиному ботинку, покачивались у преграды туда-сюда, как сломанная стрелка компаса. И было в этом что-то двойственное. То ли хотели прогнать ее, то ли принять к себе.

Возле разбитого кирпича Рита заметила мертвую лягушку. Она была похожа на резиновую игрушку из магазина. Черная, распластанная, будто перед смертью она делала потягушки-потягушеньки, да так навсегда и застыла, парализованная смертью. Что с ней случилось? Сердечный приступ? Разлилась холодная кровь по телу, заполнила все клеточки черным. А у лягушек есть душа? Рита присела на корточки, взяла валявшийся рядом прутик, потыкала вытянутое тельце. То пружинило податливостью, как и песок. Странно, Рите казалось, что, когда умирают, становятся камнем. Камни. Они здесь повсюду. Черные и холодные. Вечно омываемые беспокойной водой.

Порывы ветра трепали полы плаща и хвосты завязанного на талии пояса. Камыши чуть слышно пели. Солнце поднималось. Начинало слепить. Рита приложила козырек ладони к глазам. Вдалеке по линии берега к ней направлялась фигура, махала рукой. Рита отвернулась. Интересно, если никак не реагировать на это приветствие, явно обращенное к ней, единственному человеку на пляже, есть ли у нее шанс избежать разговора? Рита натянула на голову капюшон толстовки. Стала прислушиваться. Вода раскладывала из шершавых камушков чудаковатый пасьянс. И все же шаги. Хрусткие, по мелким ракушкам и осколкам кирпича. Ближе. Треск сухой ветки карагача. Рита замерла. Что это? Близость неизвестного? Откуда это тепло? Такое тонкое, вот-вот исчезнет. Если смотреть на горизонт сквозь ресницы, он сливается с водой. Она втянула носом запах стылой, застоявшейся заводи. Озерное дыхание. Если от моря тянет йодистым духом, то от озера пахнет перловицами. Кончики пальцев онемели. Чтобы хотя бы немного успокоиться, она запустила руку в месиво из крошечных песчинок, влажных палочек и жухлых вытянутых листьев. Руку обняла сырая земля. Но это приближение другого… Оно страшит и одновременно зовет. Когда же случится это прикосновение? Каким оно будет? Разящим или невыразительным?

Рита подняла голову. Открытое широкое лицо незнакомца закрывало солнце и, казалось, светилось ореолом.

– Привет, Рита!

Откуда он знает ее имя? Сердце только успело сделать два удара, как Рита опустила веки.

Отчего-то стало зябко. И тихо. Теперь она не чувствовала не только кончики пальцев, но и все тело. Осталась только ее грудная клетка с дыханием и голова. Через какое-то время Рита осмелилась открыть глаза.

Она была в своей старой детской. Той, которая еще не до конца стерта из памяти, но уже не вызывает острой, болезненной тоски. Не поворачивая головы, Рита оглядела комнату. Древний комод без ручки, громадный письменный стол (в семье не без урода), строгий английский стул, подобранный отцом с помойки, с его спинки частенько развязно свисали ее колготки; железная кровать в углу, затравленная, жалкая, худенькая анорексичка. И все это было покрыто налетом серого инея. Если бы у журнала AD был конкурс на лучшую обложку в нынешнем сезоне, то эта бы, несомненно, выиграла.

Почему говорят, что ад – геенна огненная? Будто там растрескавшаяся земля и все вокруг плавится. В больших, раскаленных докрасна ямах клокочет и булькает кипящая кровь, а с тел несчастных грешников, тянущих к заблудшему путнику костлявые руки, слезают шматы кожи и тут же вспыхивают, словно облитые бензином тряпки. Нет, все не так. Ад – это не пекло, а колкая стужа. Там твоя прежняя, давно забытая жизнь со старой мебелью, горшками с почерневшими цветами на окнах. Но в тех окнах нет стекол. Только прогнившие деревянные рамы, из которых на тебя смотрит бесконечная пустошь. На сотни километров вокруг все покрыто инеем. Не сверкающим и сахарным, как в солнечный морозный денек, а матовым, серым, от одного только взгляда на который жилы натягиваются, а в горле встает холодный ком.

– Да, входная группа тут так себе.

Рита оглянулась, рядом с ней на полу ее старой комнаты, от которой осталось две полуразрушенных стены, сидел тот самый незнакомец с пляжа. Он пожевывал зубочистку и странно рассматривал ее. В нем не было ничего примечательного, кроме простоватых, но правильных черт лица. Невинные светлые глаза, чувственные губы, растрепанные русые волосы – ему бы еще гитару в руки и вышел бы чуть подкачанный Курт Кобейн. Рита опустила взгляд ниже. Новенькая черная косуха стиснула бицепсы в рукавах, кожа налилась осязаемым рельефом. Незнакомец подкидывал вверх камушек (кажется, он прихватил его с озера) и тут же ловил его. Скуик-скуик, скуик-скуик – куртка поскрипывала от малейшего движения патлатого.

– Я умерла? – Рита попробовала пошевелиться. Наконец она почувствовала тело, привстала на локтях. – Ты демон смерти и пришел за мной, да?

– Нет. Я не демон смерти. Но я пришел за тобой.

– У тебя есть имя?

– Есть.

– Назови свое имя!

– Ты серьезно? Делаешь, как показывают в фильмах? Ага, да-да-да, я Ле-е… – он нарочно стал делать паузу после каждого слога, как делают взрослые с детишками, когда хотят, чтобы те поскорее узнали загаданное слово, – в-и-и… а-а-а… фан! Ну что? Поймаешь меня теперь в ловушку, как охотники за привидениями?

Рита смотрела на него, не мигая.

– Ладно, ладно, прости, меня зовут Сумин.

– Это имя или фамилия?

– Неважно.

– Хорошо, Сумин. Что тебе нужно? Ты хочешь убить меня?

– Нет, конечно. – Он закатил глаза, почти как Алька, и помотал головой.

– А! Поняла, ты затащил меня сюда! Ну, оттуда. С пляжа.

– Я тебя не затащил. – Сумин прекратил подкидывать камушек и вложил его в ладонь Риты. – Ты сама сюда пришла. А я здесь для того, чтобы тебе было не так страшно. Если ты думаешь, что миленькая детская комната из прошлого – твой конечный пункт назначения, то спешу тебя разочаровать.

Рита раскрыла пальцы – на ее ладони лежал камень с отпечатком спиральной раковины аммонита. Она повертела окаменелость, но, не разобравшись, что с ней делать, отбросила в сторону.

Сумин хмыкнул, подобрал камушек и уже начал было вставать, чтобы идти.

– Постой-постой, это правда ад?

Сумин кивнул с дурацкой улыбочкой.

– И причем твой персональный, понимаешь? И нам двигать во-о-он туда!

Он кивнул в сторону. Рита посмотрела туда, куда он указывал. Только сейчас она разглядела неподалеку от развалин ее старой комнаты деревья. Среди частокола серых стволов мигала неоном вывеска какого-то бара. Надпись невозможно было разобрать. Но у входа Рита заметила несколько припаркованных легковушек, байков, дальнобойных фур и даже один рейсовый автобус.

Она помотала головой, попыталась что-то возразить, но вышло только мычание:

– М-м-м… м-м-м… – Подбородок задрожал, Рита сглотнула. – М-м-можешь просто отправить меня обратно? Ну… или как там… Что я должна сделать, чтобы вернуться? П-п-пожалуйста. Меня ждет семья: Стася, мама, Кирилл…

Последнее слово она произнесла почти шепотом.

Вдруг сзади, совсем близко, что-то тренькнуло. Будто пришло долгожданное спасение. Рита обернулась. Посреди серой пустоши стояла кабина лифта с раздвинутыми дверцами. Внутри горел теплый свет. Рита попыталась вскочить на ноги, но ничего не вышло. Ноги не слушались. Тогда она поползла. На руках, загребая под себя обжигающий холодом синюшный иней. Каждую секунду она ждала, что огромная рука Сумина схватит ее за ногу и оттащит, как легкую тряпичную куклу, обратно. Но этого не случилось. Она доползла до лифта, забралась внутрь, дождалась, когда стукнутся друг о друга закрывающиеся двери.

Кабина потащилась наверх. Бешено пульсировало в висках. Рита слышала только свое сдавленное хриплое дыхание и ничего больше. Надежда на то, что она теперь в безопасности, была не тихая и молчаливая, а требовательная, сравнимая с голодом, желанием согреться и поскорее забыться тихим, безмятежным сном. Но куда она едет? Рита посмотрела на небольшой дисплей на панели лифта. Там вместо цифр накатывали волны. Бежали, бежали, бежали, а потом плашмя падали на острые камни рифов, рассыпались на бесконечные бисерины. Шумело море. В ушах и в душе. Волновалось. Или это просто покачивалась кабина лифта? И вот новая волна. Казалось, она все нарастала и нарастала, всасывала в себя все воды мира, ширилась, набивалась морскими обитателями, крепчала силой и наконец с высоты исполинского дома ухнула в экран.

Рита закрылась руками и закричала. А потом все стихло. Легкий ветерок забрался в капюшон толстовки и выбил русую прядь. Она вытерла мокрую от воды щеку.

Вдали раздалось приглушенное:

– Вот она где прохлаждается!

Обернулась. Алька ковыляла в ее сторону на шпильках, насаживая на каблуки, как на шампуры, сухие листья. Больше на пляже никого не было. Помахала ей рукой. Рита подняла в ответ ладонь, пошевелила пальцами, словно проверяя реальность на прочность.

– Не удивлена, что ты не дома.

Длинная худая Алька с шапкой черных кудрей и впалыми щеками постояла у края разломанного асфальта, которым оканчивалась дорога сюда. Затем ступила на грязный серый песок, прошагала мимо Риты прямо к воде, остановилась у самой кромки берега, взяла плоский широкий камень и запустила блинчик.

– Видала? Пять раз! – На бритом девичьем затылке синел выбитый иглой тату-мастера глаз в треугольнике. Через тоннели в мочках Алькиных ушей можно было видеть волнующееся озеро. Она отряхнула руки, взъерошила длинную челку. – Ритка, харе хандрить, пойдем пить кофе?

– А сколько сейчас времени? – Рита вскочила с земли, стала хлопать себя по карманам. – Кажется, забыла телефон дома. Мне Стасю забирать из сада!

– Какой сад, Рит! – Алька выудила из новенькой салатовой «Селин» смартфон цвета марсианской пустыни. – Мы разговаривали с тобой полчаса назад.

– Какое-то наваждение… Я как будто попала в… Так странно…

– Еще бы не странно! Взяла моду таскаться на свой пляж. Еще голову надует, вот потом точно попадешь… только на койку… больничную!

– Ты говоришь как Кирилл.

– Кирилл?

– Ага.

– Давай не будем о нем. Устала уже.

– Ладно. – Рита снова отвернулась к озеру.

Мрачный антрацитовый горизонт резко отчерчивал ситцевую голубизну воздуха.

– Ты слышишь, как поет камыш? – не глядя на Альку, спросила Рита.

Алька молчала, но Рита была готова поклясться, что та изобразила дергающийся глаз.

– Так вот, значит, чему ты учеников своих учишь? Слушать камыш?

– Не только. Ветер, воду, огонь еще. Один утробно гудит, вторая клокочет или хлюпает, третий… Помнишь, как у Цветаевой? «Изредка резкий треск спички…»

– Ага, папироса горит и гаснет, и долго-долго… чего-то там на краю…

– «Серым коротким столбиком – пепел…»

– Вот именно! Все это пепел. Хватит уже хандрить и слушать рогоз-шмагоз, давай уже вылезай из своей норки. Кстати, во сколько Стасю забирать?

– В пять.

– Тогда у нас вагон времени. – Аля встала рядом с Ритой, скрестила руки на груди. – И что в нем удивительного, а? В этом твоем озере? Вода и вода. Холодно. Мокро. Воняет тухлой рыбой…

Глянула на Риту:

– И все-таки, что тебя сюда тянет, Ритос?

– Не знаю. Цельность. Я здесь не раздроблена.

– Ясно. – Алька закивала и продолжала тихонько покачивать головой, будто разгоняла мысль и отчаянно соображала, в какое же русло вывернуть разговор. Наконец выпалила: – Но! У меня предложение.

Рита посмотрела на подругу, вопросительно вскинув брови.

– Беспроигрышное! – Алька подошла к Рите вплотную. – Мы сейчас пойдем и зальем все твои трещинки лавой из шоколадного фондана, о’кей?

Рита улыбнулась.

– Клянусь, мы не задержим тебя дольше, чем тебе хочется, обещаю.

– Ну ладно, пошли! – Рита прижалась к подруге, дотронулась до ее руки.

– Матерь божья, а что руки такие холодные?

– Я гуляю! – ткнула ее в бок Рита.

– Да ну тебя! – Алька пихнула ее в ответ и крепко обняла, потрепала по растрепанной русой голове, с которой сполз капюшон толстовки. – А вообще мой тебе совет.

– Ну что еще?

– Ты давно сдавала анализы?

– Аль, хватит.

– А что?

– А ничего.

– Так когда?

– Давно!

– Вот и сдай.

– Ага, и отдай кучу денег, которых нет.

– Да какая куча! Идешь в поликлинику по прописке к терапевту, и он направляет тебя сдавать все, что нужно. Бинго!

– Шминго…

– Я те говорю! Я так делала!

– И что?

– И ничего… – Алька снова прижалась к Рите и потащила ее вперед по дороге. Рите даже показалось, что Аля держала ее крепко, как ребенок, который все никак не может отпустить маму перед долгой разлукой.

Они пошли вдоль зарослей гнущейся к земле сухой травы. Вдали под аркой из деревьев стояла черная собака и смотрела на двух девушек, направляющихся к ней. Рядом у мусорных контейнеров копался бомж. В небе сушилась блеклая марля облаков.

– А где Тимур, кстати?

– Сказал, появились какие-то срочные дела, приедет позже.

* * *

На пары в колледже Тимур сегодня решил забить. Алька удумала спасать Ритку от депрессии. Нашла чем заняться. Самой себе бы помогла. Пришлось навязаться с ней за компанию. Как ее одну куда-то отпустишь теперь? Никак. Младшенький за старшенького стал. Где-то за спиной просигналила машина. За упертым визгом стирающихся об асфальт шин последовал отборный писклявый мат.

С крыльца кулинарной шараги повалили студентики. Среди этого однообразного месива сладкой конфеткой была только она. Лизка Долгополова. Остановилась с кем-то поболтать. Стоит там, у мраморных ступенек, посасывает чупа-чупс размера XXL и время от времени вскидывает блондинистую головку, хохочет.

Тим хотел было отлепиться от дерева, у которого он стоял, чтобы подойти к ней, но усилием воли удержал свое тощее тело в расслабленной вальяжной позе. Сложил руки на груди и, продолжая жевать жвачку, натянул ухмылку.

Лизка оглянулась, поймала его взгляд, застыла, но тут же спохватилась и снова вернулась к разговору с друзьями.

– Как знал, где тебя искать, Тимурик. – Слева нарисовался Кабан. Вытащил из дутой жилетки пачку сигарет. Достал одну, вставил в щель между двумя рядами крупных, как у зайца, зубов, закурил. На фоне ясного голубого неба его густая рыжая борода разгоралась ярким пламенем. Такой же рыжий ежик скрывала черная бейсболка. Рыбьи глаза прятались за поцарапанными авиаторами. Кто-то сзади заржал. Тимур аккуратно посмотрел за спину: в пяти метрах от них, у дороги, стояла знакомая черная «Тойота». Возле нее паслись кабановские пацики: щуплый Бакстер и жирдяй Тюхля. Точили яблоки и перетирали о чем-то между собой, время от времени скалились.

– Нехорошо поступаешь, Тимурик. – Кабан пустил сдержанную струю дыма.

Тим медленно вернул голову обратно.

– Я же сказал, что больше не работаю и вышел из игры, – ответил он, уставившись в асфальт, будто обращался к нему, а не к Кабану.

– А я смотрю, ты не только в телеге дерзишь, но и в реале решил пуха накинуть? – продолжал Кабан. Интонация его голоса была спокойной, даже чересчур. В такой всегда считываются предстоящие рамсы.

– Я же отдал долг… Мы в расчете с Попом.

– Хватит наваливать фуфло, Мустафин. – Кабан засунул руку в карман треников. Тим подумал, что тот сейчас вытащит дуло, но Кабан только ухмыльнулся: – Ты только с основным должком рассчитался. Но, видимо, забыл про возмещение морального вреда? Мы знатно понервничали, когда ты вовремя не прислал отчеты по заданию. Думали, ты лавирнуть решил с товаром… Не знали, что окажешься такой падлой…

– Кабан, у меня сейчас пусто.

– А вот это плохо, Тимурик. Поп не любит, когда за долги забывают.

– Я отдам. Сколько вам надо? Дай мне еще время, я найду деньги.

– Поздняк метаться. Просто выходи на работу. Все будет как раньше: ты нам, мы тебе. Все порешаем, сочтемся.

– Не, Кабан, я больше не курьер.

– Это кто сказал?

– Я сказал. – Тимур выплюнул свой ответ в траву.

Молниеносный тяжелый удар, прилетевший в живот, тут же сбил с него спесь. Тимур согнулся пополам, стиснул зубы, чтобы не застонать. Хотел было выпрямиться и зарядить Кабану джеб, но тут двойной справа уложил его на землю. В голове оглушающе гудело. Тим с усилием разлепил глаза.

Над ним нависал сбитый кулак подлетевшего Бакстера.

Кабан продолжал:

– В общем, расклад такой – не принесешь деньги, твоя длинноногая систер будет жестоко поломана.

– Ублюдок! – выдавил из себя Тимур и снова получил удар, зажмурился от боли. Он ничего не видел, но слышал, как к ним приближается стук каблуков.

– О, Лиззи подкатила! Давно не виделись.

– Кабан, че за на хрен вы тут устроили? – раздраженно выпалила Долгополова, и по ее голосу было сложно понять, хотела она помочь Тиму или наподдать своим презрением.

– Ладно, – харкнул Кабан. – Еще поболтаем. Когда выйдешь на смену.

– Не выйду, – прохрипел Тим.

Лизка смотрела на него сверху вниз, за щекой кругло торчала конфета. У него же во рту разливался металлический вкус боли вперемешку с яростью.

– Вечерком Попу сам об этом скажешь! – Кабан снял солнечные очки. Его светлые рыбьи глаза довольно светились. – Бакс, подгони тачку, прокатим юную леди.

Кабан подошел к Лизке вплотную, приподнял ее личико, провел большим пальцем по подбородку. Лизка выдала дежурную, ничего не выражающую улыбку.

– Давай прокатимся по городу, киса, обсудим эту нелепую ситуэйшн.

До гаражей пришлось идти пешком. Три квартала Тимур держал у глаза купленную в автомате холодную бутылку с минералкой. Все равно будет фингал, а Алька будет ржать и говорить, мол, как его оставлять за главного в семье, когда он еще такой недоразвитый дебил. Как он мог поверить Лизкиным улыбочкам и взглядам! Да если б он знал, что она с этим утырком… Тимур не успел додумать свою мысль, как из-за поворота показалась морда черной кабановской «Тойоты». Тим резко сиганул в высокие кусты высохшей лебеды, притаился. Дождался, пока, похожая на гробину, ненавистная ему машина прошуршит шинами по гравию мимо него и скроется за последней гаражной коробкой его улицы. Где-то рядом загалдела полицейская сирена. Черт с ним! Вряд ли Кабан сейчас будет гоняться за ним, ему бы самому заныкаться от ментов.

Тимур вылез из укрытия, пошел к сторожке. По дороге достал телефон. Открыл закрепленную вкладку «Экспериментальное лечение в Южной Корее». Полистал список требуемых документов и справок. Остановился на нижней строке: триста тысяч долларов. Посчитал в уме. Примерно традцаха лямов нужна. Где ж их взять? Еще и Попу должен. Тимур покачал головой. Такой солнечный день уже второй раз распарывает какая-то лажа. Разве что собакам хорошо.

Он присел на корточки у будки рядом со сторожкой гаражного кооператива. В тени козырька лежала полосатая боксерша Найда. На ее брюхе цвета трутовика торчали пять розовых сосцов. На шестом висела вислоухая, с еще не купированным, длинным крысиным хвостом мини-версия мамаши. Два палевых щенка играли недалеко на песчаной насыпи.

– Э-э-э, мелкий! – Из окна сторожки выглянул дед Йося. Лицо его было таким морщинистым и серым от седой щетины, что походило на слоновью шкуру. – Тебя где так угораздило?

Тимур на автомате снова спрятал фингал за бутылкой.

– Да ничего, дядь Йось, с кем не бывает…

– Ну да, ну да. Дело молодое.

– Да. – Тимур махнул рукой, двинул в сторону гаража. Через пару шагов обернулся: – Че там, сосед-то мой, как обычно?

– А то, куда он денется.

– Ладно. – Тимур пошел дальше.

– Эй, мелкий! – Дед Йося вышел из сторожки, встал на крылечко, достал папиросу.

Тимур дождался, пока тот прикурит, вскинул руками, мол, что? Дед Йося постоял немного, посверлил Тимура взглядом, потом крякнул и тихонько похлопал по стене.

– У меня тут бита есть, если че… За дверью.

– Спасибо, дядь Йось. – Тимур усмехнулся: – Мне не понадобится.

Он развернулся, скорее зашагал к нужному повороту. Алька с Риткой уже, наверное, всю карму ему проели, как он еще не помер от приступов икоты.

Выкрашенный в защитный камуфляж «рафик» старикана-соседа торчал, как всегда, на своем месте – напротив ворот их с Алькой гаража. Ворота же самого деда были свободны. Более того, дверь нараспашку, из черного прямоугольного проема на всю улицу разливался душевный шансон. Перед воротами стояла небольшая коптильня. С трех металлических штырей свисали куски румяной грудинки, туго стянутые белой толстой нитью. С них капал жирный прозрачный сок.

Нет, дядь Йось, тут точно не понадобится.

Тимур с силой шваркнул железной дверью о ворота. Выдвинутый язычок замка не дал ей захлопнуться, суровым лязгом состыковался с проржавевшим металлом.

Бамс! Гори в аду, гнида! Бамс! Выволакивайся из подвала своего, отгоняй свое корыто! Бамс! Бамс! Бамс!

В недрах старикановского гаража умерла музыка. Тимур услышал, как на магнитофоне отщелкнулась кнопка перемотки. Нервно зашуршала кассета. Щелк. Сладкий голос уже другого исполнителя замурлыкал что-то про барабанящий по улице дождь и в окна лезущую проклятую тень. Из проема показался залапанный пальцами козырек когда-то красной кепки. Бывший главврач их районной поликлиники Лука Салов зыркнул на Тимура, ничего не сказал. В одной руке он держал шмат розово-белой свинины, с пупырчатой кожей, в другой шприц с большой толстой иглой. Молча прошаркал по нежным, все еще по-летнему зеленым головкам спорыша, пробивающегося сквозь камни и песок дороги, сел в машину, загудел мотором и резким, словно плевок, рывком сдвинул ее на пару метров.

Тимур не успел и слова сказать, как Салов снова скрылся в своем гараже.

– Урод, – сплюнул Тимур.

Через пять минут он выкатил на улицу свой доисторический драгстер. Белая краска на крыльях и капле бензобака облупилась. Вытертая кожа сиденья смотрелась жалко, бедно. Зато хромированная банка глушителя все еще слепила глаза на солнце и наверняка приковывала восхищенные взгляды резко выкрученных в его сторону голов прохожих. Да, потрепанный жесткими дорогами, но все еще живой байк, готовый уделать всех на светофоре в любую секунду. Такой же, как и он сам, подумалось Тимуру.

Он закрыл ворота, нацепил на голову вытянутый черный шлем-акулу, выкрутил ключ зажигания и вдарил по газам, поднимая с земли стену плотной пыли.

– Урод! – выскочил из гаража Салов, глянул на осыпанное, словно пеплом, мясо, ахнул. Сплюнув, собрал толстые кряжистые пальцы в грозящий кулак, оставляя выставленным только средний.

Глава 2

Рита вздрогнула. Еще не здесь, но уже и не там. Сон догорал, как угли. Виделось, что она стояла босиком на холодной серой земле своего прошлого и смотрела, как плавились части ее старой детской комнаты. Мебель, игрушки, остовы цветов в горшках на раме окна – все это, как подожженная с уголка фотография, съедало самое себя, капало горячими каплями на пол, осыпалось черными лохмотьями. Ускользающая зыбкость сна. Все больше здесь, все меньше там.

Она почувствовала свое тело в постели. Мягкой, чуть сырой от пота, но теплой. Отодвинула замерзшую ступню от огненно-рыжей струйки, тающей в реальности, но все еще ползущей к ней по потрескавшемуся паркету детской, и наконец открыла глаза. Стася лежала под боком. Рита уткнулась в ее кудрявую макушку, втянула запах топленого молока. Приподнялась на локте. На тахте у противоположной стены спала мама. Во сне ее лицо было совсем неживым, каменным, не выражающим никаких эмоций. Оно было страшно похоже на ее собственное лицо. Рита осмотрелась. А как она вообще оказалась в комнате дочери? Наверное, вчера заснула, пока читала ей сказку. Тогда почему за ней не пришел Кирилл? Вспомнились картинки из вчерашнего вечера. Она, Стася, мама идут после детского сада по парку. Мягкий сентябрь целует щеки, гладит и шебуршит волосы, но ей все равно холодно. Она улыбается, пинает с дочкой копны лежалых иголок лиственниц, бегает за удаляющимся хохочущим подолом сиреневого пальтишка, но внутри разрастается глянцевая корка льда. Мама улыбается, но смотрит на нее обеспокоенно.

Рита глянула на экран телефона. До будильника оставалось полчаса. Лучше встать сейчас, чем маяться бесконечным потоком мыслей. Подоткнула одеяло под спину дочери и спустила и без того замерзшие ноги на холодный пол.

В их с Кириллом комнату уже пробрались первые лучи зари. Холодно-сизые облака расчерчивали малиновые и нежно-розовые штрихи. Окна верхних этажей дома напротив заливались румянцем, дышали новизной. Где-то за деревьями внизу пикала сдающая назад машина. Рита перевела взгляд на диван. Кирилл спал сладко, по-детски. Отбросил одеяло, свернулся кольцом вокруг подушки, будто хотел от нее отгородиться, занимать в этом доме как можно меньше места. В своих снах честный, искренний, уязвимый. Почему люди перестают быть такими, какие они есть на самом деле, как только просыпаются? Как только он откроет глаза, они нальются равнодушием, безразличием, уверенностью, что вязнуть в болоте каждодневного прожигания жизни гораздо эффективнее, чем многократно разбиваться на мелкие кусочки и собираться заново.

Рита натянула в полумраке штаны, свитер, взяла с полки свою медицинскую карту и вышла из комнаты. В коридоре, когда она уже оделась, услышала, как наверху собираются соседи. Гулкий топот из одной комнаты в другую. Оттуда-туда, туда-оттуда, топ-туп-топ-туп. Так и она мечется, мечется, то могу, то не могу, уйду – не уйду, у-у-у. Рита приложила ладонь к шее. Сдавила. Неприятно, закашлялась, подкатили слезы. Зачем собирать волю в кулак, чтобы сказать: «Эй, а как ты там? Давай поговорим!» Проще спрятаться в домик, закрыться в коробочку, упасть на дно колодца и пережидать там бурю. Почему никто не говорит, что пережить обрушившуюся на тебя стихию – еще не значит, что все позади. Разрушения не уходят навсегда, они просто отступают, чтобы зайти с другой стороны.

Рита звякнула связкой ключей, брякнула двумя поворотами заедающего замка и шмыгнула в стылое тихое утро.

Хмурое небо надувало щеки. Казалось, еще чуть-чуть, и оно разразится чем-то холодным, мокрым, навевающим тоску. Рита закуталась в шарф. Помятые сном прохожие выходили то из одного, то из другого подъезда. Кто-то, наоборот, с блаженной отрешенностью возвращался домой. Пик-пик-пик, тревожный металлический скрип парадной двери и физически врезающийся в тебя удар. Драмс. Белое посыпалось с неба. Рита подняла голову, не сбавляя шаг. Серые шерстяные тучи плевались снегом. Мелким и белым. Как звучит снег? Это только кажется, что его не слышно, что он летит беззвучно. Снег падает на лицо, на землю, на машины и дома с бесконечным «а-а-а-а-ах». Легким, почти неслышным. Так звучит душа, уходящая навсегда из живого тела; тело, освобождающееся от тисков боли; аромат, изливающийся из сломанного цветка. Так звучит еле заметная улыбка, которую уже разлюбили.

Высокие сосны, за шершавыми стволами которых виднелась поликлиника, качались на ветру, расчесывали небо темно-зелеными иглами, сыпали белоснежностью. В трехэтажное старое здание, с облупившейся на стенах розовой краской, спешили страждущие. У входа на скамейке сидел дед в больничной пижаме и резиновых тапках на босую ногу. Курил свою утреннюю сигарету, сдабривал улицу булькающим хриплым кашлем, трепал за ухом черно-белую дворнягу, а та виляла ему в ответ завернутым в бублик хвостом.

Внутри уже было полно народу. Рита разделась в гардеробе, притулилась на двадцати сантиметрах больничной лавки, возле грузной дамы с вязаными розами на груди и кусачим взглядом поверх медицинской маски. На другом конце лавки сидел сухонький старичок с телефоном в руках. Он увлеченно играл в ту же игру, в которую любил играть Кирилл. Время от времени он отрывал от экрана грустные, запрятанные под обвисшими веками глаза и замирал. Поймав Риту за слежкой, он оскорбительно вперился в нее и вопросительно вскинул голову, мол, чего тебе? Рита промолчала, дед фыркнул и отвернул от нее телефон. Толпа больных прибывала. Несла на своих волнах охи-ахи-вздохи, а иногда взрывы перебранок на повышенных тонах. Бедная ручка кабинета под номером шесть терпела натиск молодых, старых и других, не поддающихся идентификации рук. Все хотели попасть к терапевту. Прием по нечетным дням с утра до обеда, по четным – с обеда до вечера. Рита посмотрела чуть выше, на табличке значилось имя врача:

САЛОВ ГЛЕБ ЛУКИЧ

Что это еще за имя? Сало, хлеб и лук… Какая-то еда, а не имя. М-да, кажется, сегодня ее не ждет в этом чистилище ничего хорошего. Лучше бы…

Рита не успела додумать колкую мысль, как по очереди прокатился легкий гул, словно волна, выплеснувшая на пляж всю свою силу и растворившаяся в песке.

– Ну наконец-то! – запричитали бабушки-завсегдатайки. – Уже пять минут девятого.

– Какая наглость!

– Ага, смотрите-ка! Совсем совесть потерял! Плевать на пациентов.

– Да сдались мы ему… Этим Саловым все с рук сходит.

– Круговая порука!

– Вот именно.

Рита вытянула шею, посмотрела, кто же там идет. По коридору устало шел высокий бугай. Про таких говорят «кровь с молоком». Волосы его смолились чернотой и курчавились, гладко выбритые щеки синели в тусклом свете люминесцентных ламп, под глазами – следы бессонных ночей. Кажется, кто-то всю ночь не спал и наполнен отнюдь не молоком, а чем-то покрепче.

Белый халат доктора поражал безупречной накрахмаленной выправкой и абсолютно ровным рядом наглухо застегнутых крупных пуговиц. Никакого натяжения и рассеянной неопрятности. Рабочая форма сидела на нем без изъяна, будто ее выдала не кастелянша больницы, а отшил частный мастер в итальянском ателье. В строгом вырезе халата при этом торчал мягкий ворот тонкого свитера. Ноги в выглаженных брюках ступали твердо и уверенно. Все в очереди разом замолчали, только широченные желтые кроксы в крупную дырку поскрипывали по полу при каждом шаге Салова. Скри-скря-скри-скря. Рита хотела было уже закатить глаза, как ее снесло терпкой волной «Олдспайса». Доктор шарил по карманам в поисках ключа, перекладывал из одной руки в другую свои папки и кашемировое пальто цвета аравийской пустыни. Снова толпа зашелестела, закрякала, загудела.

Наконец ключ юркнул в старую замочную скважину. Салов широко распахнул дверь, тонкий голосок деда с телефоном воззвал к широкой белой спине:

– Дохтур, а заходить-то мона?

– Да подождите вы! – рявкнул категоричным басом Салов и скрылся со звонким хлопком в кабинете.

Рита отвечала на стандартные вопросы доктора, а тот с осязаемым безразличием вбивал полученную информацию в компьютер. Рита оглядела небольшой кабинет: пять дипломов на стене, неролексы, выглядывающие из рукава, маленький кусочек метеорита на подставке монитора и подарочное издание Атласа анатомии Грея в шкафу. И это все, чем этот сноб может похвастаться? Хотя нет! Не все. Еще довольно ухоженный замиокулькас на подоконнике и добротно сделанный, реалистичный макет головы человека на столе. Отчаянный бедняга, начисто лишенный кожи, смотрел на своего хозяина ошарашенными глазными яблоками, а вместо улыбки скалил ровные белые зубы, демонстрируя кроваво-красное натяжение лицевых мышц. Вот бы ее ученики выдавали ей такой же идеальный оскал на занятиях.

Так, а тут еще что? Под календарем с изображением Люка Скайуокера на стене висела пришпоренная канцелярской булавкой дама-цыганка. Надо же! Много лет у них с мамой в серванте стояла такая же репродукция. Пышная прическа, пухлые губы, точеный крупный нос, но главное – глаза. Открытые, добрые, баюкающие осязаемой теплотой. Этот взгляд был совсем не похож на взгляд хитрых вокзальных побирушек, обвешанных золотом и детьми. Дама смотрела из-под красивых черных дуг бровей и будто говорила: не грусти детка, все у тебя будет хорошо. Ведь будет?

Рита была настолько увлечена рассматриванием картинки, что не заметила, как открыла рот.

– И как давно у вас это? – Салов на всякий случай посмотрел за спину, туда, куда был обращен взор зависшей Риты.

– Что? – Рита пыталась вернуться в нить диалога.

Салов внимательно на нее смотрел. В какой-то момент Рите показалось, что уголки его губ дернулись, но нет, они оставались неподвижными. Лицо Салова было отстраненным и непроницаемым, словно все его существо излучало отвращение и брезгливость.

– Как давно у вас онемение в конечностях? – спокойно переспросил он.

– Э-э-э… не знаю.

– А кто знает?

– Я хотела сказать, что не помню точно. Это началось не явно, не в какой-то конкретный день. Просто мне стало казаться…

– Так есть онемение или кажется?

Если бы Рите сказали сейчас, что перед ней сидит оболочка с искусственным интеллектом, она бы не удивилась. Кусок метеорита, только больших размеров.

– Не кажется. Онемение есть. И я все время чувствую холод внутри. Особенно когда больно… Ну, то есть когда испытываю стресс.

– Это все?

– Ну да… Наверное…

Салов смотрел на нее без слов и молчал. Через какое-то время он отвернулся к монитору, поводил мышкой по коврику, пару раз покликал кнопками клавиатуры.

– Флюорография.

– А, – отмахнулась Рита. – Нет, мне бы только направление на анализы.

Салов впился в нее испепеляющим взглядом:

– Девушка, флюорография свежая есть?

– А! Нет, свежей нет.

– Ну вот когда будет, тогда и приходите.

– Но, Глеб Лукич… мне бы только анализы сдать…

– Кирсанова, – Салов скосил глаза на медицинскую карту, – Маргарита Павловна. В базе снимок от прошлого года. Нужна свежая картина, ясно?

– Ясно, – капитулировала Рита, но тут же решила зайти на второй круг увещеваний: – А без этого никак?

– Никак! Вдруг у вас туберкулез уже… – Салов махнул ей в сторону двери, подпер голову кулаком, снова залип в мониторе компьютера.

Рита поднялась со стула, стянула со стола свою карту, двинула оторопело к двери. Какой еще туберкулез? Что за бред! У порога она все же обернулась:

– Ну, может… как-то можно…

– Нельзя! – рявкнул доктор. – Как будет снимок, приходите на повторный прием. Если поторопитесь с ФОГ, успеете взять талон ко мне на следующую неделю.

– Угу…

Делать было нечего, битва была проиграна. Рита поплелась на выход.

– Э-э-э… как вас там… Кирсанова! – оживился Салов, когда она уже схватилась за ручку двери.

Рита натянулась струной в надежде, что он передумал и, возможно, все же выпишет ей направление на анализы хотя бы на завтра.

– Что?

– Следующего зовите! А то они там будут весь день торчать. И так с вами много просидели.

И вот тут-то кончики его улыбки впервые дернулись вверх, а глаза демонически блеснули. Риту затрясло и одновременно затошнило. День был безнадежно испорчен.

Вдохнуть и не дышать! Как это верно. Рита шла с флюорографии через редкие сосенки больничного двора. Синицы при виде ее тревожно вспорхнули с кривой узловатой ветки, улетели, вернулись, запрыгали туда-сюда, тию-тию-тию. Откуда-то несло жареными котлетами с томатной подливой. Рита выхватила взглядом растрескавшуюся патину коры, ровные срубы сучков, выброшенные на корни древних деревьев синие трупы бахил. Посмотрела на улицу, мелькавшую между стройными стволами, а перед глазами отчего-то встала ее сирая кухонька. Почерневший от пригоревшей еды противень в мойке, стол с пятнами от чая, вечно мигающие лампочки под потолком и Кирилл. Сытый, довольный, никуда не спешащий. Ему всегда и при любых условиях было хорошо. Удобно. Все как-нибудь и кем-нибудь вымоется, уберется, разрулится. Вдохнуть и не дышать! Сколько лет назад она вдохнула эту сладкую семейную жизнь и перестала дышать. Совсем. Ведь всегда можно перетерпеть. Зачем что-то обсуждать, решать, менять, если можно потерпеть? Ведь сама выбрала, сама захотела, а теперь разонравилось? Выдумала несуществующие проблемы. Все терпели, и ты терпи. Глупая квелая рыба, выброшенная на пустынный берег. Стоило ли выходить замуж тогда? На что она польстилась? На когда-то проявленную инициативу начать и в итоге не закончить ремонт? Купленный сюрпризом ковер в комнату? Оплаченную пополам путевку на море? Насколько же глубока была в ней дыра, что она принимала любое распускание павлиньего хвоста за любовь и заботу?

– Ритос, а ты тут чего? – Она обернулась почти у самого выхода из двора больницы. Тимур сверкнул лучезарной мелкозубой улыбкой. Еще бы зализал свои темные патлы назад и был бы настоящим красавчиком. Рита буквально ощущала, как тело Тимура фонит молодостью и здоровьем. Не хватает только золотистого кокона энергетической ауры. Нет. Из них двоих ей никогда не выбрать, кого любить больше, Альку или Тимура.

– То же самое хотела спросить у тебя! – ответила она. – Зачем ты сюда приволокся? Ты вообще кашляешь когда-нибудь? Никогда тебя не видела больным.

– И не дай бог тебе застать меня с температурой! Я становлюсь просто невыносимым. Готов всех убивать!

Рита цыкнула:

– М-да… я бы тоже кое-кого убила.

– Да ладно! Ну, говори, кто тебя обидел, сестренка? – Тимур привлек Риту к себе, похлопал ее по спине, но Рита с улыбкой отпихнула его.

– Наш врач, представляешь! Бесит меня, урод. Мне всего-то нужно было анализы сдать, а он… Заставил флюорографию проходить… и фамилия у него дурацкая… Салов.

– Знаю гада, – кивнул Тимур. – Вечно свое корыто ставит у нашего гаража, закрывает мне проезд, старикан.

Рита нахмурилась в недоумении. Вроде не такой уж он и старый.

– Проще в платную клинику сходить, чем к такому… Дешевле будет.

Тимур кивнул.

– Да забей на него. Лучше скажи, как ты, Ритос? Ваще не слышно, не видно тебя стало.

Она не знала, что сказать. Что ее жизнь – это сплошной ад, но в целом все как у всех и может считаться нормальным? Кажется, она смотрит на Тимура с открытым ртом, надо переходить в наступление. Нападение – лучшая защита.

– Это я-то спряталась? Тебя вообще никогда нет. Где ты пропадаешь в последнее время? Когда мы собирались втроем? Ты, Алька, я, а? Когда?

– Что-то как-то у всех все пошло под откос…

– О чем ты?

Тимур выдержал паузу, просверлил в ее глазах зрачками дыру и тут же соскочил с темы:

– Ладно, давай, рад был увидеться…

– Так, стой-стой, ты не сказал, зачем сюда приходил, а? – Рита схватила чуть было не сбежавшего Тимура за рукав. – Опять за свое?

Рита была в курсе всех проблем Тимура, Алька ничего от нее не скрывала. И как ее брат попал в свору Попа, и как профукал практически все унаследованные после смерти их родителей деньги, и как в один момент понял, что вот-вот провалится в пропасть.

– Ты же больше не с ними?

– Да-да, Рит, ты не волнуйся, я завязал. Честно.

– А что тут между деревьями копошишься, прячешь что-то опять, кладмен хренов?

– Да ничего я тут не прячу. Че как мать себя ведешь?

Рита сконфузилась, ослабила хватку. На модную прическу ее друга упала хвоинка.

– Я приходил узнать у доктора…

Тимур не успел договорить, как веселое треньканье айфоновского рингтона заполнило пустынный двор больницы.

– Что узнать? – Рита хотела дернуть Тимура сильнее за куртку, но тот уже вырвался из захвата. Приложил указательный палец ко рту, мол, тихо, ответил на вызов и, махнув ей на прощание, пошел в противоположную сторону.

– Да, привет, не гони, щас буду, – глухо донеслись до нее слова удаляющего Тимура, обращенные к невидимому телефонному собеседнику.

Рита проводила Тимура взглядом до угла больницы. Когда он скрылся за розовой обшарпанной стеной, она чуть ли не бегом рванула домой.

В прихожей было темно. Рита стянула сапоги, забросила на полку шарф, пристроила на крючок пальто. Выглянула из-за стены. Из кухни раздавался голос:

«Хороших женщин лучше, как щенков, разбирать сразу от титьки матери. А приводить взрослую суку в дом, не зная ее характера, – чревато».

Кирилл смотрел очередной ролик про отношения.

– А, это ты? – Голос Кирилла неожиданно зазвучал приподнято, с какой-то загадкой.

– Может, хватит, а?

– О чем ты?

Рита прошла к мойке, оперлась на столешницу. От грязной посуды несло тухлятиной. К глазам подступили слезы, но не выкатились, застыли солеными линзами.

– Опять нет работы?

– С чего ты взяла?

Рита обернулась, посмотрела поверх головы Кирилла: сзади него на стене висели их выгоревшие на солнце фотографии.

– Что? Я уже говорил тебе! Я работаю. Делаю все возможное, чтобы принести домой деньги.

– Но их не хватает.

– А это что? – Кирилл отдернул штору: на подоконнике стояла в крошечном горшке чахлая метелка гиацинта. Такие неделями стоят в супермаркетах. – Я дарю тебе цветы, приношу продукты, что тебе еще надо?

Рита не могла вымолвить ни слова. Все они, словно в сломанных песочных часах, застряли в пережатой глотке.

– Ну вот же! – Кирилл схватил горшок с гиацинтом, выставил практически перед ее носом. – Вот, нашей вечно недовольной маме цветочек купил. Чтобы она не злилась и не ругалась, чтобы была счастлива!

– Спасибо.

Взгляд Кирилла тут же потемнел. А сам он словно окаменел, превратился в высокую холодную статую с чуть подрагивающими ресницами.

– Никакой, на хрен, благодарности! – швырнул он горшком в стену. Черная земля взметнулась окопным взрывом и тут же полетела вниз: на стол, на табуретки, на пол. Ошметки, крупные и мелкие, полностью разрушенной основы. Но вот вопрос: основы чего?

– Только и делаешь что ноешь! – Кирилл примял ногой толстый стебель светло-зеленого цвета. Гиацинт хрустнул. – Ноешь! Ноешь! Ноешь!

Рита все смотрела и смотрела, как тапок из овечьей шерсти давит и давит красивую жизнь. Слушала, как рвутся сочные растительные волокна, как звучит последний вздох нежности. Кухня внезапно заполнилась свежим травяным ароматом, чуть острым, с металлической нотой. Это была нота необратимости.

– Ну вот, теперь у тебя не будет цветочка. Все из-за твоего упрямства. Все тебе не так…

– Так что будет, если я от тебя уйду?

Она зажмурилась, ожидая ярости Кирилла, но ничего не произошло. Странно, неужели ей снова показалось и она не произнесла эти слова вслух? Кирилл улыбнулся, еле заметно чмокнул ее в макушку, вышел из кухни, собираться на работу. В коридоре низким спокойным голосом залепетал блогер:

«Ты один против стаи. Сможет ли она полюбить тебя? Нет, брат, она не сможет. Вся ее семья, для которой ты никто, никогда не примет тебя за члена их общины. В их плане – подсадить тебя на любовь, а потом выкинуть на обочину жизни…»

Рита присела к сломанному цветку, погладила его раскуроченную сердцевину, взяла в ладошки, побаюкала, а потом резким движением выбросила в мусорку. Собрала землю и, закончив с уборкой, пошла в комнату работать.

– Оскал, так, хорошо, Сеня! Тянем, губы, тянем.

В окошке зума на Риту пялился с виду не совсем здоровой улыбкой худой розовощекий восьмиклассник в желтой футболке с пиксельными человечками из «Майнкрафта». Сзади него простирался размытый фон, в котором угадывались полки, забитые кривыми рядами книг, разномастными коробками, фанко-фигурками из каких-то игр или сериалов.

– Теперь представь одуванчик и подуй на него со всей силы. Ппп-пух!

– П-у-у-у-ух!

– В английском языке тянем не гласные, а согласные, понял? Давай еще разок, п-п-п-ух! Слышишь, как звучит? Звук «п» становится твердым, но с приятным придыханием.

– П-п-п-пу-у-х!

– Уже лучше! Молодчина. А теперь представь, что счастливые мама и папа открывают на Новый год бутылку с шампанским. П-п-поп!

– Это типа «Хлоп!» у нас? – скучающе спросил Сеня.

– Классно, правда?

– Правда, Маргарит Пална… А во сколько мы сегодня заканчиваем?

Рита даже опешила от неожиданной смены разговора. Посмотрела в правый нижний угол ноутбука. Она совсем потеряла счет времени. Занятие уже десять минут как закончилось. За окном прогромыхал проезжающий грузовик. Стукнулась клювом в стекло и тут же упорхнула синица. Промолчали в голубой вышине необъятные облака.

– Мне это… на треньку идти надо, Маргарит Пална…

– Все, Сеня, все. Мы хорошо сегодня поработали, горжусь тобой! К следующему уроку приготовь мне такие звуки, как с пробкой, вылетающей от бутылки шампанского, договорились? Все, что услышишь вокруг себя, о’кей?

– А неприличные можно? – Лицо Сени было абсолютно серьезным.

– А неприличные… – Рита еле сдержала улыбку. – Просто запиши в тетрадь.

Она попрощалась с учеником, нажала «Завершить конференцию для всех участников», откинулась на спинку стула.

Вечером приехала Алька, опять одна, без Тимура. Суетная, всклокоченная, со странно бегающими туда-сюда глазами. Несколько раз, будто бы совсем случайно, она чуть задерживала свою жаркую кисть то на спине, то на плече Риты. Голубая венка на лбу едва заметно подрагивала, привлекала к себе взгляд, путала мысли. Алька сказала, что не хочет торчать у Риты одна дома, решили вместе идти за Стасей в сад.

Позже, когда они уже вышли из выкрашенной серебрянкой калитки, Рита заметила, что никто из них особо не стремился завести разговор, обе молчали и по очереди расспрашивали Стасю по дороге домой о том, как прошел день. День. Почему в этом слове так много силы? Ден-н-н-нь. Как звон колокола. Удар гонга. Или самый последний шанс исправить все.

– Ты слышишь?

– Ты это мне? – Алька недоуменно покосилась на нее, прищурила один глаз, будто пыталась просканировать ее.

Рита ничего не ответила. Помотала головой, сильнее прижалась к плечу подруги. От Алькиного бомбера из овечьей шерсти пахло розовым перцем, кардамоном и чуть-чуть чем-то животным.

День. Первый день октября по-праздничному просыпался на их головы листьями. Под ногами дребезжала остывающая сырая земля, хрустели камушки, расползались под подошвами забродившие мягкотелые ранетки. В ноздри забиралась терпкая пьяная прелость. Стася скакала чуть впереди, на ее шапке маятником качался помпон на вязаном шнурке. Туда-сюда, туда-сюда. С тобой-без тебя, с тобой-без тебя. Вдох-выдох, вдох-выдох.

– Аль, ты это слышишь?

– А? Ты опять там что-то бормочешь, Рит? Слушай, ты не много работаешь, а, дорогая?

– Пока нет, но скоро надо будет взять больше часов. Еще пару учеников бы для полного финансового счастья…

– Рит! – Алька остановила ее. – Я прекрасно вижу, каково тебе. Не надо хорохориться…

– Ну дай немного похорохориться. Без этого я совсем загнусь.

– Ты скажи, я займу… – Алька продолжала, будто совсем не слышала подругу.

– Аля! Все правда нормально. Ты что, меня не знаешь? Я взрослая дееспособная женщина…

– Бла-бла-бла! Женщина, которая, спасая семью, весело летит с обрыва сама.

Внутри Риты опять похолодело.

– Ты когда со своими в последний раз качественно проводила время? – Аля не унималась. – Говорила по душам, откровенно и долго, а не вот эти твои минутные подачки нежности и вялого юмора?

– Стася, зайка, иди-ка сюда! – Рита, не обращая внимания на слова подруги, позвала дочь. Когда та подбежала к ней, она притянула ее к себе, присела. Стряхнула с курточки прицепившийся листик, стала поправлять шапку, убрала выпроставшиеся светлые волосики, гладила сатиновые щечки-яблочки, трогала вздернутый к небу носик. Пальцы не гнулись, подрагивали, источали холод.

– Зайка, расскажи-ка мне, что вы сегодня делали?

Стася молча хлопала глазами.

– Ну! Скажи что-нибудь мамуле. Хочу поболтать с тобой.

– А что сказать?

– Ну, например, чем вы сегодня занимались в саду.

– Да ничем особо… Рассказывали про мам.

– М-м-м, и что ты сказала?

– Что ты у нас царевна.

Рита выразительно глянула на Альку, мол, вот видишь, все в порядке, не преувеличивай. Но тут Стася добавила:

– Потому что у тебя пальцы всегда холодные, как у лягушки. Так это правда? Ты настоящая царевна?

Стася взяла ледяную ладонь Риты и приложила ее к щеке.

– Настоящая, – выдохнула Рита.

– Это плохо. – Васильковые радужки Стаси вдруг потемнели.

– Почему?

– Потому что настоящие царевны ничего не готовят, и я, значит, стану худеть, худеть, пока совсем не… не исчезну?

Стася часто-часто заморгала ресницами, поджала губки, попыталась несколькими глотками воздуха остановить поток чувств, но плотину неудержимо прорвало.

– Эй, ты чего? – Алька подскочила к малышке, принялась утирать ей слезы. – Нам с тобой до исчезновения как до Китая пешком. А давай приготовим маме… ну, то есть нашей царевне, тыквенный пирог?

– Тыква, бе-е-е! – Стася успокоилась, но все еще всхлипывала.

– Ну ешкин кот! – Алька театрально сдвинула брови, почесала большим пальцем подбородок, перевела взгляда на Риту: – О’кей, какой пирог хочет наша царевна?

Губы Риты не двигались, молчало и ее тело.

– Ну! – тихо шикнула Алька, толкая Риту в бок.

– Шоколадный, – наконец ответила она.

– С клубничным мороженым! – Стася запрыгала на месте, захлопала в ладоши. От былой грусти не осталось и следа.

– Ну что, пойдем? – Алька обвила рукой плечико Стаси.

– А мама?

– А мама – принцесса! И она пока погуляет, хорошо? Иначе не будет никакого сюрприза.

– Сюрприз для мамочки! – Стася снова запрыгала. – Ура!

Алька нагнулась к Рите:

– Ключи!

Рита без слов повиновалась. Достала из кармана куртки тяжелую связку, протянула ключи Альке, коснулась ее горячей ладони своими бескровными ледышками.

– Ты анализы-то сдала? – вдруг тихо, выкручивая звук на предельный минимум, спросила Алька. Рита скользнула по лицу подруги. Все же оно странное, странное, странное. И эти прилипшие ко лбу темные волнистые пряди, и эти нездорово розовые щеки, и глаза с оголтелой тревогой.

– Завтра, – выдавила Рита, и ее голос показался ей же самой грубым и одеревенелым.

Алька кивнула, потом немного постояла в нерешительности и сказала:

– Ладно, принцесса, иди-ка прогуляйся. С полчасика. Сходи на свой любимый пляж или еще куда. Разгрузи голову и приходи нормальная, а не как выжившая в зомби-апокалипсисе.

Рита выдавила подобие улыбки и подумала, что самыми оптимистичными и развеселыми в фильмах про зомбаков обычно бывают уже зараженные. Поцеловала Стасю, помахала им вслед. Прошла пару шагов в сторону пляжа, с тоской обернулась. Алька со Стасей брели в сторону их дома. Две родные фигурки. Большая и маленькая. Рояль и гобой. Текучая мелодия горячей лавины и робкие перекаты веселого ручейка. Что за шутник приставил к ним ее, замерзшую полешку без единой мелодии внутри?

* * *

Сегодня пляж был пустынным, жалким. Ветер порывами гнул траву, шевелил седые чубы волн. Заросли камыша жалобно выли, хотели сбежать с насиженного места, да не могли. Пустая пачка из-под чипсов взлетела вдруг и на полном ходу врезалась в черный ствол изогнутого карагача, увешанного разноцветными ленточками. Затрепетала фольгированными крыльями, затужилась, а потом вырвалась, легкая, на свободу и покатилась перекати-полем, пролетела мимо Риты, убежала в придорожные заросли ивняка. Прямо напротив знакомого разлома на дороге. Вот где земля разверзлась. Открыла портал жалоб и страданий. По ком? По ней? По ее жизни, которая уже никогда не станет прежней? Кирилл. Она думала, что сможет стать для него особенной, закроет все его мужские потребности, прокачает самооценку, заслужит самые высокие очки. Лайки, репосты, сохранения. Но чем больше пытаешься все сохранить, тем быстрее приближаешься к «схоронить». Уложить свою жизнь под толщу тяжелой комковатой земли и вновь и вновь пытаться дышать. Рита скорее перепрыгнула провал в асфальте, чтобы ее не утащило на ту сторону, но где-то внутри она уже чувствовала, что это неизбежно. По полоске пляжа к ней приближался человек. Сумин. Ветер трепал его волосы, хлопал полами куртки, заставлял щуриться от резких порывов, но она не могла не заметить легкую улыбку на его лице. Сумин шел спокойно и уверенно, попеременно выбрасывая руки вперед. В одной из них он держал нож. Даже с дороги Рита слышала, как белый металл гудит на ветру пугающей остротой.

Бежать обратно? Он догонит ее в два счета. Тогда она спрыгнула с края асфальта, добралась по песку до дерева, села к стволу спиной. Обхватила колени и стала, раскачиваясь, мычать под нос незатейливый мотивчик из какой-то Стасиной песенки про «обними – и сразу станет легче, обними, да покрепче…». Она была уверена, что этот человек на берегу – наваждение, фантазия, воспаленная выдумка ее мозга и никого, кроме нее, здесь, на пляже, нет. Но шаги не стихали, более того, они приближались, кроша мертвые ракушки, перемалывая под собой сырой песок. Ближе, громче, оглушающе, разрушая каркас ее внутренней тишины.

Ей нужна была опора, любая, Рита рассыпалась на куски. Тогда она зарылась обеими ладонями в остывшие колкие песчинки. Выдох. Ручейки песка сквозь пальцы. Волны шумят вдалеке, успокаивают, заглушают шаги. Шаги?

Рита обернулась.

– Привет! – из-за дерева вышел Сумин и занес над ней нож.

Она закрыла глаза, перестала дышать.

Глава 3

Поле, в котором очнулась Рита, показалось знакомым. Та же самая пустошь, покрытая слоем холодного серого пепла. Рита все еще сидела у дерева, возле которого искала убежища на пляже. Она подняла голову. На голых ветках карагача вместо разноцветных ленточек болтались выцветшие куски тряпок и полиэтилена. Они шевелились, будто их поглаживал легкий ветерок, и вроде бы никакого звука не издавали. Но Рита слышала. Тонкий, еле слышный стон, похожий на гнусавое детское пение в заброшенной часовне. Встала, приложила ладонь к шершавой коре, потом прижалась ухом к мерзлому, изрытому морщинами стволу. Внутри дерева что-то пришло в движение, будто гигантская личинка стала пробираться по влажной, тугой, хлюпающей слизью норе. Рита отпрянула, глянула вверх на голую крону. Узловатые прутики над головой вдруг натянулись все разом и указали в сторону, позади нее. Рита посмотрела за спину – неподалеку, метрах в ста от нее, клочком недобритой щетины торчал уже знакомый лес. Между стволами никак не хотели собраться в различимое слово мигающие неоновые буквы вывески. Название ускользало от нее, расплывалось цветным мутным пятном на фоне седой безликости пейзажа вокруг. Время от времени рядом с буквами вспыхивал треугольный коктейльный бокал с овалом оливки. В животе заурчало. Хотелось есть и спать. Где же тот лифт, который в прошлый раз увез ее домой? Рита посмотрела по сторонам, но ничего не увидела. Наконец она встретилась с ним взглядом.

– Ну как ты? – из-за карагача торчала голова Сумина. Смутившись от возникшей неловкой паузы, он вышел из-за дерева и расплылся в широкой улыбке. В каждом из его клыков поблескивал маленький бриллиант. Не хватало только жарких родственных объятий.

– Послушай, – начала строго Рита. – Как тебя там… Сумин! Как это все происходит? Как я здесь оказываюсь?

– Ты про переход? Сильные эмоции, чувства, захлестывающие тебя, как цунами. Это может быть страх или отчаяние, печаль и ярость. Все что угодно.

– Но почему никто другой сюда не попадает?

– Потому что это твой… твоя изнанка. Но ты, если захочешь, вполне можешь сюда кого-нибудь… пригласить.

– А где озеро? Пляж?

– Вот! – Сумин достал из кармана кожаных штанов стеклянный пузырек. Маленькая колба наполовину была заполнена песком. Сверху песка волновалось мрачное графитовое озеро.

– Господи…

– Тут он вряд ли тебе поможет.

Внезапно послышался протяжный гулкий рев. Стрекот и плевки мотора. Басовитое переругивание тарахтящих моторов, перерастающее в утробное крещендо.

– Что это? – Рита обернулась.

У самого горизонта показались три мелкие фигурки. Она пригляделась: в их сторону катили три байка в ряд, серебрились крыльями и банками глушителей, разгоняли сумрак пустой долины тремя горящими зрачками фар. Но что это… Вместо шлема на голове у каждого ездока была маска. Слева – пантера, справа – волк, а посередине – лев.

– Надо убираться в лес. – Сумин схватил Риту за руку. Его ладонь была мягкой и теплой. Этому прикосновению хотелось всецело довериться и тут же повиноваться. Но Рита вдруг вспомнила, что оставила дома подругу и дочь. С криком вырвалась из хватки Сумина.

– Стой, стой! Какой лес? А как же Стася и Аля?

– Если ты заметила, то с твоего первого исчезновения прошло совсем немного времени. Не парься, они даже не заметят. А вот то, что мы тут втыкаем в никуда и тупим, хуже только для тебя.

– Все равно, – сорвалась на шепот Рита, будто не хотела, чтобы ее кто-то услышал, но рядом и так никого не было. – Ни в какой лес я не пойду. Возвращай меня обратно. Быстро!

Улыбка сползла с лица Сумина, взгляд стал отрешенным, он смотрел будто сквозь нее.

– Отсюда нет обратной дороги. Твой путь – только вперед.

– Мой? А ты?

– А я буду рядом. Но дорога – твоя.

– Но в прошлый раз я же выбралась.

– Ты и сейчас можешь снова свалить. Но все равно вернешься обратно, и так раз за разом, пока не дойдешь до самого конца. Иного выхода нет.

– Погоди, ты хочешь сказать, что это не сон и меня не глючит? А кто эти чуваки на байках – это ж вообще какой-то бред?

– Охотники. И они будут идти по твоему следу. Говорю же, иного выхода нет. Да ладно тебе, поздно дергаться, все равно уже зашла сюда, так давай повеселимся.

– Боже… – Рите было не до веселья, коленки дрожали, она не могла пошевелиться. Рев моторов нарастал, еще больше обостряя мерзлую тишину пустоши. Она обернулась, байки были уже близко.

– Мы должны отправиться в бар «Милба».

– Туда? – Рита кивнула в сторону леса, будто смиряясь с судьбой.

– Погнали! – Сумин кинулся к дереву и скрылся за ним.

– Как? – Рита прожигала взглядом узкий ствол. – Куда ты, черт тебя возьми, подевался? Сумин!

Обошла вокруг карагача. Никого.

– Ну чего ты там! – Сумин уже был с другой стороны ствола. В вытянутом шлеме, он сидел в седле новенького байка. Мощный, сверкающий гладким металлом, с добротной кожей, мотоцикл Сумина приятно урчал двигателем. Сам же седок наклонился чуть вперед, готовый сорваться с места в любой момент.

– Погнали! – Он дернул головой. – Всадники близко.

Рита не стала проверять, насколько близко, запрыгнула на пассажирское сиденье готового к гонке байка, прижалась щекой к его прохладной косухе и превратилась в скорость.

Сумин заглушил мотор, помог Рите спешиться. Они стояли на заднем дворе бара. Тут и там у мусорных баков копошились крысы, ворошили объедки, скребли коготками, вставали на задние лапки и хищно попискивали. Деревья вокруг озарялись вспышками красного, зеленого и фиолетового. Из-за стеклянной двери доносились пьяные взрывы мужского хохота и отдаленные, лоснящиеся эротизмом ноты латиноамериканского рока. Пока Сумин закатывал байк за дерево, Рита подошла к бреши в густой чаще. Взору снова открылась долина, печальная, серая, бесприютная, а она сама стояла на краю обрыва, ведущего вниз, в бездонную воронку. На сотни километров вниз росло автомобильное кладбище. Покореженные, утратившие краску и надежду, но все еще улыбающиеся решетками радиатора – скелеты машин, байков, автобусов собирались в плоть земли, на которой она стояла. Рита сделала шаг вперед, чтобы посмотреть чуть ближе на масштабы дыры, но тут ее нога подвернулась.

– Осторожно! – Сумин схватил ее за руку, а вниз с обрыва полетели, звонко стукаясь о ржавые капоты, камушки.

– Ну прям «От заката до рассвета» тут у вас… – Рита аккуратно освободила руку.

– У тебя, – поправил ее Сумин, а затем развернулся и, сунув кисти в карманы штанов, зашагал в бар.

– Надеюсь, нас не сожрут вампиры? – крикнула ему в спину Рита.

– А это как захочешь ты…

– Что? – Брови Риты взметнулись вверх, но Сумин уже скрылся за дверью бара. – «Милба», значит… – Взявшись за ручку двери, она чуть задержалась, оглянулась – никакого рокота двигателей за ними больше не было. Рита пожала плечами и вошла внутрь.

В баре было шумно и людно. За столиками сидели толстобрюхие дальнобои, стукали о стол кружками с пивом, их длинные зизитоповские бороды елозили по пенным шапкам и цепляли на себя белые клочки. На стенах висели виниловые пластинки, постеры с ее любимыми исполнителями, скрученные с автомобилей номерные знаки из разных стран. Справа, почти как на сцене, за стойкой суетился бармен. Вернее, барменша. Тонкая и белая, как кость, с бритой головой и стальными штангами в бровях и на переносице. Ее треугольное изможденное лицо украшали, словно вырезанные из сочной клубники, губы и большие печальные глаза. Их цвета было не разобрать в тусклом свете. На лбу и шее выступили мелкие капельки пота. Казалось, это от нее, от ее измученного тоской тела, а не от покуривающих кальян верзил, примостивших свои большие задницы на пухлых таблетках барных стульев, исходил белесый пар. Девушка подмигнула Рите и поманила ее пальцем. Рита повиновалась.

– За счет заведения. – Барменша поставила на стойку рюмку с алой жидкостью. Напиток вспыхнул огоньком, неожиданно поменял цвет на светло-зеленый, его гладкая поверхность пошла шипящими пузырьками. Барменша постучала по краю рюмки длинной барной ложкой. Рита заметила на ее запястье набитый маленький глаз в треугольнике. Красотка сделала вид, что пропустила этот изучающий взгляд, она просто вдруг остановилась, скрестила руки на груди и кивнула Рите, мол, давай, пока не выпьешь, не сдвинусь с этого места.

– Так, значит, да? Ну ладно… – Рита покрутилась на стуле, поискала глазами Сумина и, не найдя, опрокинула рюмку залпом. Соленая карамель и нотки цитруса обожгли горло. Эротические ноты лаунджа тут же заиграли чуть громче, по спине побежали мурашки, от кончиков пальцев до макушки прошла теплая волна. Ее накрыло непреодолимое спокойствие, будто тело погрузили во флоат-капсулу. Альке бы здесь точно понравилось.

«Ты видишь ее?»

«Смотри!»

«Ничего не понимает»

«Такая зеленая и сочная!»

«Заткнись, придурок, ты ей не сдался»

«Какие хрупкие пальчики!»

«Уймитесь, пустые головы!»

«Сам замолкни!»

«Ш-ш-ш-ш, нежнее, парни, нежнее!»

Рита скользила глазами по столикам, кажется, все поглядывали на нее, стараясь не выдать себя. Исподтишка, поправляя бейсболки, воротники курток, поднимая будто бы случайно упавшие бумажники и пепельницы. Только один из них, плечистый и темноволосый, сидел к ней вполоборота за дальним столиком. Она не видела его лица. Заметила только большие толстые пальцы вокруг высокого бокала с пивом. Сзади, на его кожаной куртке – вышитая черная роза и надпись «Bitchy»¹. Незнакомец оперся рукой на колено и будто хотел (неужели почувствовал ее?) повернуться к ней, но тут Риткино внимание захватила шатенистая куколка, проплывшая мимо нее. Она была в клетчатой рубахе поверх маленького черного платья. Прелестница держала в руке бордосский бокал, в котором покачивалось маслянистое красное вино. Шатенка обернулась, и Рита замерла. Пару мгновений они изучали друг друга, но потом расфуфыренная дамочка уступила ей полуулыбкой, кивнула и пошла дальше.

– Руми – местная дива, – шепнула на ухо барменша. – Гордая и неприступная, говорит, снизойдет только до сильного духом. А тот, в куртке с розой, – патрон. Когда он здесь, никто не беснуется. Все тихо.

Рита снова повернулась к бару, кивнула, на стойке она заметила вазу с черными розами, похожими на ту, что была на спине у патрона. Рита прикоснулась к лепесткам пальцами. Их бархатистость разлилась звуками пианино по бару. Барменша улыбнулась. Протянула вперед руку и, не дожидаясь ответного жеста, легонько взяла и пожала пальцы Риты:

– Я Кэт, кстати, а ты?

– Я… – Она хотела было выложить на стойку свое имя, но не успела. Двери бара с шумом открылись: на пороге стояла троица байкеров. Она не могла разглядеть их лиц полностью. Отметила только широкие раздувающиеся ноздри и мертвенно-серый оттенок кожи всех троих. Каждый из них в руках держал шлем. Вот что издалека показалось масками. Пантера, волк и лев. Словно головы от ростовых кукол, только вместо глаз зеркальные защитные визоры.

– Не дергайся, – шепнул оказавшийся внезапно рядом Сумин. – Спокойно идем к задней двери. Если будешь слушать меня, сможем уйти. Поняла?

Кэт вернулась к работе – зал бара тут же наполнил громкий зажигательный рок. Посетители застучали по столам кружками, все стали приветствовать вновь прибывших, улюлюкать и кричать. Всадники будто бы расслабились, их свирепые, рыскающие по залу взоры на миг смягчились, расфокусировались, увязли в мельтешении двигающихся туда-сюда тел. Рита без слов спустилась с барного стула, кивнула Кэт, еле успела схватить за руку направляющегося к задней двери Сумина.

– Эй! – крикнула она Сумину уже на улице. – Почему мы должны куда-то бежать? Все же нормально. Никто на нас не нападал. Они просто…

– Ты ничего не знаешь про них. Ты судишь, даже близко не представляя…

– Да с чего им вообще что-то плохое делать мне! Я никто им…

– Да сколько можно, Рит?

– Что?

– Сколько можно считать себя особенной, а? Считать себя всезнайкой, доктором «Вылечу каждого»? Когда ты в последний раз просто смотрела на другого? Слушала? А когда в последний раз слушала себя и поступала так, как чувствовала, а не так, как требуют навязанные стереотипы правильного поведения?

– Да мне плевать на все эти стереотипы!

– Нет.

– Да.

– Рита! Почему ты всегда говоришь со мной так, будто это не ты?

– Но это я!

– Ты говоришь так, будто не хочешь выделиться, выйти на первый план, проявиться по-настоящему.

– Так и есть. Я никто. Я жертва. Меня не любит муж.

– Или ты его?

Рита выпучила глаза. Если бы это была обычная реальность, она бы плюнула и давно бы ушла, но тут, в ледяной пустоши, бежать было некуда. Она только поежилась, обняла себя руками.

– Я… я… я не… Он просто перестал чувствовать меня, слышать, понимать… И почему я должна тут перед тобой оголяться, черт возьми!

– В этом-то и дело.

– Да в чем, черт возьми?

– Ты лишь делаешь вид, что тебе не нужно внимание, на самом деле ты просто жаждешь его. Ты – пуп вселенной, и все должно вращаться вокруг тебя.

У нее перехватило горло, она хотела возразить, но не смогла. Все контраргументы будто залило лавой кипящей ярости.

– Все, все, хватит, я поняла тебя, о’кей? – Рита выставила вперед ладони, словно пытаясь себя остудить и одновременно возвести между ними стену.

Сумин только ухмыльнулся. Он стоял спиной к большому дереву, с которого свисали толстые лианы, покрытые зеленым мхом.

– Скажи лучше, что это за байкеры? – Рита чуть сбавила гонор и медленно опустила руки. Она понимала, что руганью тут не поможешь. – Если все так плохо, я должна знать, кто они и зачем им я.

– Да что ты! – Она видела, как ноздри Сумина все еще раздуваются, но уже все меньше и меньше. – А для чего тебе это?

– Чтобы помочь, черт возьми, в случае чего.

– Лучше под ноги смотри.

– Что? – Рита хотела сделать шаг к Сумину, но за ее спиной что-то с грохотом повалилось. Она развернулась. Иссиня-черная крыса шевелила толстыми блестящими усами, сверкала глянцевыми глазками, шишкой розоватого носа пробовала на запах воздух. Через мгновение мохнатая тварь замерла, словно учуяла добычу, опустила передние лапки на землю и со всей прыти понеслась на Риту. Рита инстинктивно сделала шаг назад. Тишину заднего двора бара нарушил отчетливый щелчок. Трак. Не успела Рита вымолвить и звука, как обе ее ноги туго опутала холодная влажная лиана, вздернула ее тело вверх ногами. Ступни уперлись в неосязаемую небесную твердь, щеки надулись, голова начала тяжелеть и пухнуть.

– Сумин! – Рита болталась на лиане, как праздничная пиньята. Не хватало только конфет в ее кишках. – Черт тебя дери, Сумин! Прошу, помоги! Где твой великий нож? Не для этого ли ты им сверкал на пляже? Ну же, спаси меня!

Сумин оставался у дерева, его плечи тряслись от смеха.

– Ах ты ж… – Рита почувствовала, как по телу поползла еще одна лиана, обвила голову, закрывая рот, будто кляпом. Рита вонзилась в кору зубами, лиана дернула сильнее, во рту смешались вкусы мха, крови и чего-то сладковатого. Рита замычала, по вискам покатились соленые ручейки. В голове кто-то забил в барабаны.

Сумин наконец подошел к ней вплотную, их лица оказались друг напротив друга. Достал клинок и приставил его к щеке Риты. Она замерла, перестала дышать и часто заморгала ресницами. Сумин поддел ножом лиану, но тут же опустил руку, развернулся и пошел к дереву.

Рита снова замычала, задергалась, будто через секунду под ней станут разводить костер. Ей казалось, что сейчас Сумин уйдет навсегда. Отчаянно трепыхалось ее сердце, стучали вены на висках. Но Сумин не ушел. Он подошел к дереву, приложил к шершавой древней коре ладонь. Лианы пришли в движение, улизнули наверх так же быстро, как и появились. Рита рухнула на землю, покрытую пеплом, закашлялась. Приподнялась на локтях, потерла голову, но тут она вспомнила про крысу и, забыв об ушибах, тут же вскочила на ноги, закружилась вокруг себя волчком.

– Где она?

– Кто?

– Крыса.

Сумин улыбнулся:

– Здесь все так, как нужно тебе, помни это.

– Но я не хочу, чтобы на меня нападали крысы или лианы.

– Мы не всегда хотим то, что нам нужно.

Рита подскочила к Сумину, со всей дури толкнула его в грудь, но он даже не пошатнулся. Легкий смешок сорвался с его губ.

– А ты… – Подбородок ее трясся, глаза налились гневом. – Я ведь могла умереть!

– И я мог умереть. Но тебе вообще было плевать, а как я там?

– Но ты же здесь вроде как местный, наверняка понимаешь, откуда ждать опасность или нет.

– А несколько минут назад ты хотела мне помогать в случае чего. Этих случаев уже было, дай-ка посчитаю…

– Так, так, погоди, а кто сказал, что будет моим проводником, м-м-м?

Сумин раскрыл руки, приглашая Риту в объятия.

– Ладно, иди сюда.

Повинуясь и оставляя следы на сером пепле, она медленно подошла к нему. Он взял ее за подбородок, приподнял лицо, заглянул в глаза.

– Насколько же в твоей жизни было мало любви, что тебе ничего не оставалось, как поверить сказкам твоего эго, что ты особенная. Что придет Костя, Коля, Кирилл, который увидит твою избранность и бросит к твоим ногам дары. Бедняжечка моя.

Сумин прижал ее к груди. Как же вкусно пахла кожей его косуха. Рите хотелось вжиматься щекой в потертую шкуру, проваливаться к Сумину за пазуху.

– Почему ты для всех значимых людей хочешь быть особенной?

– Ну а разве ты не хочешь? – Рита отпрянула.

– Нет. Чем больше я буду для кого-то особенным, тем сильнее корона будет сдавливать мою голову, тем больше ожиданий от моей жертвы. Естественно, мои ожидания не совпадут с реальностью, и меня начнет бомбить. Типа, что за фигня? Потом я, конечно, стану отдаляться, жалеть себя, а в голове при этом: «Ну ок, раз ты так – выставлю-ка тебе самый высокий счет по требованиям. А не справишься, найду себе кого получше».

– Ну это логично, разве нет?

– Логично, но не помогает выбраться из ловушки эго.

– А что помогает? – Рита подавила зевок, перевела внимание на лес и стала гулять взглядом среди деревьев.

– Признай, что боишься сближаться и не веришь, что тебя любят. Поэтому и строишь из себя холодную фею: типа, мне вообще ничего не надо, я просто мимо проходила и решила тут всех спасти. А на самом деле – просто до усрачки хочешь быть особенной.

– Ну и как от этого избавиться?

– Начни видеть особенное в другом. Услышь его. Это уже до фига.

– Бла-бла-бла, это все разговоры. – Рита снова обратилась к Сумину, его глаза сверкнули в сгустившихся сумерках. – А тебя самого кто-нибудь слышит?

Сумин помотал головой.

– То-то же. Все это пустые долгие разговоры. А любым долгим разговорам, как водится, свойственно заканчиваться. Кстати!

Рита вскочила, подошла к дереву, легонько провела по шершавому стволу влажными кончиками пальцев.

– Почему меня не выкинуло, ведь ты говорил, что обратный переход случается при сильных потрясениях, а я сейчас испытала ой какое потрясение!

– Прекрати сопротивление, Рита! – Голос Сумина растекся липким медом, от этого ей стало не по себе.

– Я прекратила.

– Не-а, – Сумин покачал головой одновременно с указательным пальцем.

– Да что ты знаешь обо мне! – заорала Рита.

Она отбежала к задней двери бара, вбежала по ступенькам, развернулась. На лицо ее падали разноцветные отсветы мигающей с главного входа вывески, и от этого казалось, что она незаметно переодевает маски.

Деревья зашевелили ветвями, серое небо над кронами принялось закручиваться в слоистую воронку, черные птицы взметнули ввысь и улетели.

– Сейчас я покажу тебе сильное потрясение, – шепнула Рита сама себе, скосив глаза к обрыву над кладбищем машин. Сумин стоял там же, у дерева, и улыбался. Через секунду он кивнул в сторону обрыва, мол, давай.

Рита нахмурилась, не решаясь осуществить свое желание, все топталась на крыльце. Внезапно задняя дверь с грохотом распахнулась. Затылком Рита почувствовала ледяное звериное дыхание. Через мгновение она сломя голову уже неслась к обрыву. Все в этот момент превратилось в одну точку – брешь между деревьями с кусочком серого неба, в котором среди размытых белесых мазков вставал мутный пятак луны.

За два шага до пропасти Сумин резко выставил влево ногу, Рита вскрикнула, взмахнула руками и рухнула ничком на землю. Ее макушка торчала над обрывом, на лбу ширилась синева. Перед тем как закрыть глаза, Рита улыбнулась.

– Ритос! Ритос! Господи, Рита!

Ее тормошили за плечи.

– Мамочка! – Наконец она слышала вокруг себя любимые голоса, стрекот сухих камышей, предательское перешептывание бесстыжих волн.

– Стась, смотри, мать твоя башкой стукнулась, а все равно лыбится.

– Мамочка улыбается!

Рита разлепила веки – прямо над ее головой, на фоне вечернего сизого неба, вырисовывались очертания двух обеспокоенных лиц. Алька и Стася сканировали ее на вменяемость.

– Мать, ты чего заснула здесь? Ветер-то какой! А если заболеешь?!

Рита инстинктивно поднялась, сначала села, потом с помощью Альки встала.

– Сколько часов меня не было?

– Каких часов, Рит? – Алька приложила теплые пальцы к синяку на лбу.

– Ай, больно! – вскрикнула Рита.

– Вижу, что больно. Такую шишку посадить… Наверное, шмякнулась на камень, когда завалилась на песке поспать. Как знала, что за тобой все же лучше сходить, а то мало ли что… с нашей царевной произойдет.

– Так странно… Мне казалось, меня не было несколько часов.

– Прошло минут тридцать, мы только успели поставить в духовку пирог.

– Пирог? – Рита потерла лоб, голова зашумела, как от похмелья. Во рту все еще был сладко-приторный привкус древесного сока. Она снова почувствовала онемение в пальцах. Поднесла руку к лицу, пальцы дрожали.

– Пошли давай, ты замерзла! И такая бледная. Когда ты в последний раз нормально ела?

Рита пристально посмотрела на Альку, губы подруги растянулись то ли в улыбке, то ли в судороге, на мертвенно-молочном лбу проступила испарина. Она хотела спросить, отчего Алька сама выглядит чертовски больной, но радость от встречи с девчонками взяла вверх, и Рита просто крепко обняла подругу, а следом притянула к себе дочь, погладила по любимым шелковым волосикам. Вскоре, взявшись за руки, они пошли в сторону высоток. За спиной гудело озеро, перешептывалась с камышами осока, шебуршился под подошвами песок. Где-то в серых облаках ревел самолет, и в его гуле слышался рокот несущегося по бесконечной пустоши железного байка.

* * *

– Зачем тебе все это нужно? – сказал Глеб, перешагивая высокий порог гаража. Кажется, он не был здесь лет пятнадцать. Обвел взглядом покосившиеся полки, заваленные пыльным хламом. – М-да… Смотрите-ка! Вся та же рухлядь, доживающая свой век в темном заточении. Книги, газеты, банки, а это что еще за мешки? Не-е-ет. Этого не может…

Глеб подошел к ровному ряду мешков у правой стены. Бумажные, с отсыревшими дырявыми боками и запахом утраченного прошлого. Стараясь не извозиться в пыли, он раскрыл двумя пальцами заплесневелый зев мешка, стоявшего к нему ближе всех.

– Какого хрена, бать! – Глеб уставился на отца выпученными глазами. – Ты серьезно? Материны сапоги и мои детские бурки?

Он выудил из мешка крохотный войлочный ботинок с олененком на голенище.

Лука Ильич сконфуженно потупился.

– Е-мое! Что это? Попытка избежать смерти, законсервировав прошлое?

– Не твое собачье дело, – вполголоса брякнул Лука Ильич Салов.

– Я думал, это ты учил меня быть сдержанным и практичным… Не просить у судьбы авансов…

– Практичным, но не бесчувственным.

– Это все давно пора сжечь!

Глеб швырнул ботинок обратно в мешок.

– Маме там все равно, хранишь ты ее сапоги или нет. И на эту хрень я трачу свой выходной, е-мое!

Глеб подошел к плакату с полуголой девицей. Ярко-фиолетовые тени вокруг миндалевидных зеленых глаз; алая помада на еще не накачанных гиалуронкой, а выкроенных лишь природой чувственных губах; острые козьи сосцы на аккуратной большой, но не шарообразной груди, внизу подпись – «Марианна». Плакат вздулся от сырости и некрасиво топорщился на стене. Глеб подхватил его за нижний край, рванул на себя. Старая канцелярская кнопка звонко отскочила от стены и безмолвно упала в песок под ногами.

– Ты понимаешь, бать? – Глеб развернулся к отцу, тряся разорванной меж грудей Марианной. – Это все шелуха… Ее нет, тебя нет, мамы… Это все прошлое…

– Цыц, я сказал! – Лука Ильич подскочил к нему, замахнулся пятерней, но в последний момент выставил вперед лишь трясущийся указательный палец. В лучах лампочки, свисающей с потолка, седые кудри Луки Ильича сияли святостью. Пару секунд они с отцом молча смотрели на палец. Первым дрогнул Глеб: отвел глаза.

– Еще не дорос на отца голос поднимать. – Лука Ильич победно вырвал бумажные ошметки из рук сына и вдруг резко съежился. Внутри него что-то неприятно заелозило, заворочалось, затрещало, но он не показал виду.

– Бать, – Глеб все еще был на кураже. – Тебе реально гараж нужен для хлама и закруток? Выброси все свои банки с огурцами и перцами на помойку! Или вон Йосе в сторожку отвези. Я что, тебе грибов с помидорами не куплю?

– Купишь… – выдавил Лука Ильич шепотом, схватился за сердце, прильнул к кирпичной кладке стены, ослабил узел шелкового кашне, торчащего синим языком из старой стеганой курточки.

– Что, что? – Глеб кинулся к отцу, подхватил под мышки, усадил на кривоногий стул с круглой лакированной спинкой. – Дай руку! Пульс чуть высоковат, не страшно… Так, давай сделаем так.

Глеб подставил под ноги отца стопку старых газет, сбегал до ворот гаража, распахнул дверь настежь.

– Давление с утра мерил?

– Да… – Из-под приоткрытых век Лука Ильич ловко следил за беготней сына.

– Сколько?

– Да, как обычно, сын… немного повышенное. Для стариков, как я, это норма, ты ж и так знаешь, зачем заботу сыновью врубил, я не помираю еще.

– Ну что ты хочешь от меня, а?

– Помоги спуститься в яму за огурками.

– Да сиди уж. Сам спущусь.

– Нет! – заорал Лука Ильич, но тут же сбавил прыть и тяжело вздохнул: – Или спускаемся вместе, или на мне заканчивается врачебная династия Саловых, а человек, который доводит отца до сердечного приступа, мне больше не сын!

Глеб растянул губы в тонкой улыбке, помотал скептически головой.

– Ладно, отказник, пошли вместе. Где тут у тебя включается свет?

– Ты же знаешь сам.

– Под лестницей?

– Под лестницей.

– Врубил. Давай, опирайся на меня. Пошли.

– Стой!

– Ну что еще?

– Вон там еще на полке дрель возьми с дюбелями.

– Зачем?

– Внизу полка оборвалась, поможешь приделать.

– Ага, приделаю, а потом выброшу на хрен все твои банки.

– Ох, ремешочек по тебе плачет, ох и плачет…

– Держись давай! Батя! Ну! Потихонечку…

День разошелся с летним размахом. Солнце бликовало начищенным рублем на колкой синеве неба, купалось в еще не остекленевших октябрьских лужах, жмурило беспризорных котов, щекотало проезжающих мимо водителей за нос и щеки. Тимур шагал в такт бодрому кей-попу в эирподсах. Как ни странно, но с последней встречи он не видел ни Кабана, ни Попа, ни даже Лизку, которая отчего-то перестала ходить на пары. Он понимал, что никто про него не забыл. И время только прибавляет веса его висяку. Сколько он сможет еще протянуть месяцев, шухерясь от кабановской шушеры? Или дней? Часов?

За спиной что-то зашуршало, Тимур развернулся, еле устояв на ногах от внезапности. Никого. Только бурые заросли бездомной лебеды на фоне серых кирпичей гаражной стены.

В кооперативной сторожке никого не было видно, Тимур не стал заходить или звать деда Йосю и сразу пошел к повороту на свою улицу – не хотелось сейчас никого видеть, ни с кем говорить, хотелось сесть на байк и ехать по трассе в веселое никуда, где нет черной внутренней пустоты, нет неисправимого идиотизма его поступков, нет больной сестры и неподъемной суммы на непонятное альтернативное лечение, нет маячащего впереди одиночества.

На подходе к своим воротам Тимур сбавил шаг, огляделся по сторонам, сердце его заколотилось.

– Кого еще сюда принесло!

«Рафик» старика Салова на этот раз послушно ютился у хозяйского гаража, но теперь у ворот Тимура стоял незнакомый ему «Порш Кайен» цвета темной июльской ночи. Тимур на автомате зачем-то пошарил в карманах, но там было пусто. Подошел к машине. На приборной панели растянулся на брюхе велюровый бульдог в золотом ошейнике и пялился на него черными глазюками. Переднее сиденье было завалено листовками фармацевтических компаний. На зеркале заднего видения висела медалька с надписью: «Врач – это подвиг».

– Ты, что ли, машину себе новую купил, старикан? – успокаиваясь, буркнул Тимур себе под нос. – Денежки, что ли, у тебя завелись? Хм…

Он постоял у своих ворот еще немного, а потом резко зашагал к гаражу Салова. Заглянул в полумрак распахнутой двери. Из подвальной ямы доносились жужжащие звуки дрели.

– Эй, чувак, самый умный, что ли? Машину убери!

Внизу будто все стихло, а потом снова началась возня, звучали приглушенные голоса.

– Не уберешь, снесу на хрен твою новую тачилу, слышь?

И снова тишина.

Тимур уже занес ногу, чтобы перешагнуть порог чужой территории, но в этот миг сзади раздалось писклявое «мяу!».

Он обернулся. В проеме между двумя гаражами напротив, на черном полиэтиленовом пакете возле кучи строительного мусора, сидел черный котенок и смотрел на него еще небесно-синими глазенками. Звереныш пищал все требовательнее и требовательнее: «Мя-а-ау! Мя-а-ау!» Присматривался, как же спрыгнуть с пакета, чтобы подойти к большому человеку. Выпустил коготки, чтобы уцепиться за такой же, как и он, черный полиэтилен, сорвался и оказался во все еще не пожелтевших листьях пышной травы.

– Эй, мелкий! – Тимур подошел к проему между гаражами, опустился на корточки, раздвинул траву. В его ладонь ткнулся мокрый коричневый нос. – Голодный? Искал в мусоре что-то вкусное, что ли? Вот гады! Выкидывают пакеты с котятками!

Тимур взял крохотное пушистое тельце на руки, повертел в ладонях туда-сюда, будто примеряясь, хотя с самого начала знал, что никуда его брать не собирается.

– Извини, брат, нет ничего пожрать. Может, тут что есть? – Он раздвинул пошире порванный бок черного пакета. Из дыры на него смотрели туго стянутые упаковочными лентами пачки зеленых купюр. Тимур отпрянул, инстинктивно сильнее прижимая котенка к себе, утыкаясь носом в его теплую шерстяную голову. – Так ты, что ли, мой ангел-хранитель, брат?

В ответ только:

– Мя-а-у!

– Понимаю, брат, но нет ничего пожрать.

Тимур покрутил головой по сторонам, в гараже Салова голоса зазвучали чуть громче, раздался какой-то грохот. В начале улицы блеснула серебристым бампером и завернула на его улицу черная «Тойота».

– И здесь нашел, мразь кабанья!

Тимур аккуратно ссадил котенка под ворота Салова.

– Извини, брат, не могу взять с собой… Надеюсь, старикан тебя не пустит на копченый мясной рулет. Давай, сорян!

– Мя-а-а-у!

– И я так думаю! Говно я, а не человек, но мне пора…

Тимур схватил пакет, сунул его под куртку и шмыгнул в проем между гаражами.

Из двери гаража Салова показалась курчавая голова Глеба. В руках он держал трехлитровую банку с солеными огурцами. Модный белый свитер тонкой вязки вызывающе пестрел пыльными полосами.

– Бать, ты слышал мяуканье? – Он крикнул себе за спину.

Отец копошился еще на лестнице в подвальную яму.

– Мяу!

– Будь ты неладен… – Глеб не знал, куда поставить банку, топтался на месте. Не успел он ничего придумать, как из травы у порога двери высунулись треугольники кошачьих ушей. Ужаленные страхом глазищи воззрились на большого человека.

– Мяу!

– Вот она твоя кошачья морда! Попался!

Котенок ловко перепрыгнул через порог, стал тереться о дорогущие вельветовые брюки Глеба.

– Брысь! Не трогай меня! Блохастая ты скотина!

– Эй, хозяин! – К гаражу медленно подъехала мордастая праворукая «Тойота». Крупноголовый амбал опустил стекло до самого конца, выставил тупой массивный локоть, сверкнул зеркальными авиаторами. – Соседа своего по гаражу знаешь?

– Какого еще соседа? Проезжай давай!

– Да ты, видно, попутал, курчавый? – Амбал достал из-за пазухи потасканный ствол, аккуратно положил его на опущенное стекло дулом к Глебу. Девица в фиолетовом на переднем пассажирском пренебрежительно фыркнула, но при этом притянула сумочку ближе к себе. – Пацан, сосед твой, высокий такой, Тимур Мустафин, ошивался здесь только что, видал такого?

– Не видал.

– Ну ладно, че. Мы в адеквате так-то, честных людей не трогаем, да? – Амбал обернулся на тех, кто сидел на заднем сиденье.

В салоне «Тойоты» раздались гоповские смешки. Глеб стоял со своей банкой в руках, не двигаясь, его ногу царапало мелкое хвостатое чудовище, он, как мог, сохранял невозмутимое выражение лица.

– Ну ок. Но увидишь – скажи. Твой гараж теперь знаю, проведаю как-нибудь. Ну, бывай, хозяин, – сказал амбал и тронулся с места. Машина медленно прошла по гравию сухим шорохом и через какое-то время скрылась за поворотом улицы.

Из подвала наконец показалась голова Луки Ильича.

– Кто это там?

– Не знаю, утырки какие-то. Искали Мустафина, соседа твоего. Ты его знаешь?

– А как не знать. Оболтус редкостный. Придушил бы щенка.

– Твою мать! – заорал Глеб, пытаясь стряхнуть с ноги черного шерстяного обалдуя. – А я бы сейчас придушил этого кота, чтобы он не грыз мою ногу.

– Да ты мой касатик! – Лука Ильич поскорее отцепил котенка от штанины сына. Маленький комочек тут же заурчал у старика в руках, затарахтел трещоткой.

– Даже не думай, бать!

– Все-таки в кого ты такой чурбан, не пойму? Это ж животина. Живая душа, не понимаешь, что ли?

– Отдай его в сторожку Йосе, пусть мышей ловит.

– Нет. У Йоси собаки. Не отдам. Себе возьму. – Лука Ильич смерил Глеба острым взглядом. – Все равно теперь сына у меня практически нет, так хоть кот будет.

Глеб ничего не ответил, лишь пожал плечами.

– Да поставь ты эту банку! – вскрикнул Лука Ильич. – Держи кота, я за тушенкой еще спущусь.

– Сиди уже тут, сам схожу, – пробормотал себе под нос Глеб, поставил огурцы и забарабанил ногами по ступенькам.

– Поп, да я отвечаю, бабло у меня! – Кабан нервно лебезил в трубку. – Привезу в течение дня, занят немного.

В трубке затрещало матом. Кабан отодвинул телефон чуть в сторону, поморщился.

– Ладно, ладно, в течение часа.

Еще пара кивков.

– Да говорю, тебе, Поп, мне надо было скинуть пакет, менты на хвосте были. Самое ближнее было в гаражах… тут в мусоре никто бы… Да, забрали, забрали. Говорю, бабло у меня. Все, понял… в течение часа.

Кабан положил трубку, откинул свой бритый затылок на подголовник, закрыл веки. В салоне воцарилась удушающая тишина. Тюхля и Бакстер вперились глазами в зеркало заднего вида, в ожидании хотя бы какой-то эмоции или движения на лице босса, но он молчал.

– Слушай, Кабан, ну если б мы не скинули пакет с зеленью там, между гаражами, нас бы повязали… – начал было поджарый загорелый Бакстер.

Кабан поднял вверх ладонь, затыкая шестерку. Бакстер замолк, с досадой отвернулся к окну, вцепился в ручку двери так, что костяшки на его пальцах побелели.

– Да не кипишуй, Кабан, – вставил румяный толстяк Тюхля, боднув в бок Бакстера, мол, зачем встреваешь, – знаем же теперь у кого лавэ. Вон Лизка в курсах, где его найти, вечно с ним по кафешкам трется, да?

Сидевшая до этого на переднем сиденье тише воды Лизка медленно повернула голову к Кабану, тот открыл глаза и молча посмотрел на нее.

– Пышечная «Боттичелли». – Студентка в коротком кожаном мини поверх колготок в крупную фиолетовую сетку хлопнула щетками наращенных ресниц, пару раз прокрутила жвачку в аккуратном ротике, щелкнула пузырем, а после снова вперилась безучастным взглядом в пейзаж за лобовым стеклом.

– Бедная, бедная Лизка! – улыбнулся Кабан, тяжело погладил своей лапой ее колено и медленно покатил по дороге вперед. – С какими негодяями ей приходится тереться.

Глава 4

– Сеня, ну с кошками все более и менее понятно: мии-аау. А как говорят собаки по-английски, знаешь?

Сеня немного помялся, перетряс свой скудный вокабуляр на наличие подходящего слова и, не найдя его, выдавил с ехидной улыбкой:

– Гэф, гэф?

Рита в ответ по-учительски сдержанно хохотнула и продолжила:

– Ну почти. Но лучше сказать «вуф-вуф» или «ррраф-ррраф»!

– Капец! А как говорит свинья? Теперь уже понятно, что не хрю-хрю, да?

– Уинк-уинк.

– Вау! Никитосу скажу завтра че-нить на свинском.

– Сеня!

– А будет знать, как меня бараном звать!

– Баран, кстати, говорит «бааа-баааа».

– Беееее.

– Не нравится, как звучит?

– Да это у нас «бееее», Маргарит Пална, русские бараны так говорят.

– А. Ну да. Но ты, Сеня, не сдавайся! И никому не давай потушить веру в себя. У тебя отлично все получается. Скоро как разболтаешься по-английски!

– А может, я и правда баран? Не получается у меня эти ваши «хэв ю гот» да «ду ю хэв», сплошное «баааа» да «баааа». Мать говорит, если не сдам экзамены, могу сразу готовиться к ПТУ.

– Сеня, какое еще ПТУ, ты только в восьмом классе.

– Вот именно! И готовиться к международному факультету в столичном универе надо заранее. Английский, география, мировое искусство. Иначе пойду по стопам неуправляемой старшей сестры.

– Это тоже мама говорит?

– Ну не я же…

– А ты-то сам чего хочешь?

– К азиатам хочу.

– А-а-а, наверное, на концерт какой-нибудь крутой поп-группы?

Сеня с экрана прожег Риту презрительным взглядом. Она закусила губу и еще больше сконфузилась. Вот уж теперь-то самое время с позором покидать конференцию, но Сеня продолжал:

– Я хочу поступить в медицинский в Южной Корее… Найти лекарство от рака…

– Э-э-э… – Рита быстро перебирала в памяти разговоры с Сениной мамой и с ним самим, но не находила ни одной грустной истории с уходом кого-то от онкологии среди его родственников или друзей. Наверняка она просто не все знает. – Ты, видимо, потерял кого-то из близких…

– Да не, Маргарит Пална, не все же через трагедию делать. И если я задумал что-то глобальное, это не обязательно потому, что кого-то похоронил.

– Сеня, я не об этом. Я хотела сказать, что это очень хорошо сделать так, чтобы больше никогда не было горя, боли и страха.

– Звучит, конечно, мило, но вы же сами понимаете, что горе, боль и страх не просто так, чтобы помучить людей. Они даются нам не за что-то, а для чего-то…

Рита опешила от мыслей ученика и не нашлась что ответить в моменте. Вернула разговор к английскому языку.

– Ты движешься в верном направлении. Подумай, не за что тебя мама наказывает дополнительными занятиями, а для чего.

– Я знаю, для чего, но не могу перестроиться…

– А тут все просто! Не старайся сразу проникнуть в другую языковую систему, для начала просто почувствуй речь, ее звук, как она течет, как рокочут согласные и выдуваются гласные.

– Бееее!

– Не нужно биться лбом об стену, если не получается. Расслабься и просто имитируй звуки, а тело через какое-то время подхватит, запомнит и начнет повторять их на автомате, гот ит?

– Ес, айв гот, Маргарита Пална.

– Ну что, баааа?

– Бааааа.

После урока Рита выдохнула с приятной усталостью. В детской ей работалось намного безопаснее и уютнее, чем в их с Кириллом комнате. Яркое полуденное солнце заливало все пространство, от лилового ворсистого ковра до светло-розового потолка. Лучи из окна падали косо, скользили по полу, переваливались через Ритины ноги и бежали дальше, к платяному шкафу. Она пошевелила голыми пальцами в линии света, словно играя с поверхностью воды. Почему нельзя вот так просидеть бесконечно долго? Пока тело не закоченеет и не перестанет ощущаться. Пока не растворится в бесконечном ничто. Пока не найдет освобождение.

Рита встала с кресла, дошла до дивана, села с пружинным подскоком, затем откинулась назад. Улеглась спиной на Стасины игрушки, развела руки в стороны и стала водить ими вверх и вниз, как если бы делала ангела на снегу. Игрушки болтались, перемешивались, падали на пол. Наконец Рита прекратила двигаться, замерла. В спину что-то упиралось, не давало полностью отключиться от тела. Засунула руку под лопатки, вытащила из-под себя мишку Тедди со свалявшейся серой шерстью, голубым овальным носом и красной розой в нарочито больших передних лапах. Все еще лежа, подняла его высоко над собой, покрутила, пожамкала. Перед глазами тут же всплыл образ Сумина. Как же он спокоен, как хорошо держится с ней! Не боится показаться смешным или глупым. Он просто есть, и все. Но есть ли он вообще?

Рита отбросила мишку, села. Какая же она все же дура! Никакого Сумина не существует. Это все плод ее больного воображения, временное помешательство или галлюцинации, вызванные сужением сосудов в головном мозге. Не просто же так пальцы немеют – это кровь не доходит до кончиков ее бытия. Нет, все же обязательно нужно сходить к врачу, пусть хотя бы к этому идиоту Салову, лишь бы все эти переходы непонятно куда прекратились. Переходы…

– Ну точно дура!

– И с этим срочно надо что-то делать, Ритюнь, – из зала донесся голос Кирилла.

Рита почувствовала, как к щекам прилил румянец. Неужели она произнесла это вслух? Встала с дивана, вышла на цыпочках в коридор, глянула из-за угла в общую комнату. Кирилл сидел на кресле, уткнувшись в телефон, и болтал ногой. Его голая ступня показалась Рите невыносимо убогой и горемычной. Такой же, как и она сама. Странно, но ей захотелось оказаться со ступней в сообщниках, приласкать ее, увести от Кирилла, дать маленькой пройдохе свободу и жизнь. Как бедная ступня оказалась у такого хозяина? Как она сама очутилась в этом браке, стала женой человека, с которым у нее нет ничего общего? Все просто: она хотела быть особенной. И как бы она не отнекивалась, а Сумин прав. Этот черт из преисподней смотрел в нее и доставал то, во что ей самой было страшно не то что поверить, но даже просто вглядеться.

Особенной… Да! Той, которую поймут без слов и чью дыру в сердце заполнят вишневым вареньем. Чью неуверенность в себе замажут чужеродной липкостью. Да так, чтобы ее самомнение росло, переливалось через край, капало алыми каплями. Алыми каплями… сладкого вранья. Это кровь, стекающая по лбу и вискам, которые стиснул обод железной короны исключительности. Почему ее жизнь превратилась в ад при всех внешних нормальных составляющих?

Рита вернулась в детскую, бухнулась на пол рядом с диваном, положила голову на плюшевое покрывальце с ангелом, сидящим на краюхе месяца.

– А что, если я от тебя уйду? – Она снова произнесла это и снова не поняла, вслух или нет.

– То я тут же засеку время в ожидании твоего возвращения! – крикнул Кирилл из зала. – Не думаю, что тебя хватит надолго, и мы вскоре снова будем вместе. И счастливы. Ведь так?

– Так… – эхом повторила Рита.

Кирилл вышел в коридор, напевая под нос все тот же мотивчик, под который танцевала его ступня.

Почему-то захотелось спрятаться от него, сбежать, укрыться в колодце или пещере, но она всего лишь сомкнула веки. Услышала приближающиеся шаги. Голые, босые, прилипающие к линолеуму. Каждый раз, когда ступня Кирилла отклеивалась от пола, ей было так противно, что хотелось надраивать себя под горячим душем. На плечи мягко легли теплые ладони. Рита не размыкала век, чувствовала. Кирилл приподнял ее с пола, аккуратно, но твердо уложил на диван лицом вниз. Брякнула пряжка ремня, бухнулись с лязгом на пол джинсы. В ноздри Риты забрался кислый запах хлебного мякиша. Теплый человек вдавил ее в подглядывающие игрушки всем весом своего тела, жарко задышал в затылок, Рите резко захотелось свернуться калачиком и заснуть, но ее двигали, смешивали с пылью давно не стиранного плюша и шелком бесконечности. В какой-то момент Рита совсем было поверила, что сверху нее старается чужак, но спустя несколько мгновений Кирилл знакомо крякнул, выгнулся котом и после причмокивающего зевка поцеловал ее в кончик уха. Босые шаги унесли с собой позвякивающую железную пряжку, но оставили в комнате нотки пота и лесной грибницы.

Через время дверь хлопнула, пару раз клацнул замок, где-то в подъезде глухо заурчал спускающийся лифт.

Рита приняла душ, вышла в кухню и с усталостью, давившей на все тело, как бетонная плита, плюхнулась на стул. Рядом с мойкой лежали так и не почищенные овощи и пучок завядшей петрушки, на холодной плите торчала выставленная с утра пустая кастрюля.

«Если бы хотела, давно ушла! – сколько раз говорила ей Алька. – Вставай и уходи! Хватит распускать нюни. Зачем терпеть?» Но она не терпела. Нет. Она никак не могла поверить, что той исключительности, ее исключительности для него, в которую она так непреложно верила, нет и никогда не было, и теперь остро чувствовала, что она не любимый человек, а только функция, удобный бытовой и развлекательный инвентарь.

Завибрировал телефон. Рита дотянулась до него, подцепила пальцами. Экран светился непрочитанными сообщениями. Одно в чате с мамой, другое от Альки. Сначала открыла Алькино.

Аля Мисс Пигги:

Закончила мучить своего ученика? Перезвони. Это срочно. Тимур пропал. И если есть возможность, приезжай в Coffee club, там народу меньше, чем в «Боттичелли».

Да, знаю, что забираю твое время со Стасей, но я в панике. Пожалуйста.

Мамин чат пестрел непросмотренными анимированными открытками. Ниже всего одно предложение.

Мамочка:

Сегодня Стасю тоже мне забрать?

Рита стала растирать ладонями лицо, во рту было кисло и гадко, а на ужин не густо. Она посмотрела на оранжевые цифры на кухонной плите – еще целый час до того, как забирать Стасю. Убрала несостоявшийся борщ обратно в холодильник, достала из морозилки пиццу, кинула на противень, прижалась лбом к шкафчику кухонного гарнитура. Что с ней не так? Почему она такая хреновая хранительница очага, отвратительная мать и скверная дочь? Почему нельзя просто быть той, от кого она так старательно бежит? За что ей это? Или для чего?

Она смахнула экран блокировки, зашла в чат с мамой. Риту передернуло от того, как щупальца вины все прочнее стягивали ее сердце, но быстро написала:

Да, забери, пожалуйста! Я к Альке. Тимур пропал.

Прости, что опять тебя дергаю.

* * *

Рите нравилось, что в Coffee club столики были отгорожены друг от друга высокой искусственной травой и давали чувство уединенности и безопасности, но не одиночества. Всегда фоном слышались дзиньканья ложечек, размешивающих сахар, горячий клекот подливаемого чая, звонкий стук чашек о блюдца, легчайший шорох секретов, укрытых травяными ширмами.

Алька сидела за столиком у дальней стены, почти у самого туалета. Она смотрела в окно на прохожих, снующих туда-сюда и время от времени поглядывающих на посетителей кафе. В профиль Алька походила на Ахматову. Острый нос с горбинкой, короткие черные волосы, которые вились чуть заметнее, чем у знаменитой поэтессы, тонкие губы, глубоко посаженные заболоченные тиной глаза. Сколько еще осталось женщин на земле, уверенных, что они прекрасны сами по себе, без вмешательств извне? Алька обхватила чашку длинными пальцами. Матовая кожа в голубых прожилках светилась прозрачностью, походила на гипсовый слепок. Алька была так бледна, что если бы не красный свитер, то она слилась бы с белыми стенами заведения. Ее растворенная в воздухе безликость напоминала преддверие зимы. Из оцепенения Риту вырвала поднятая рука подруги. Алька помахала ей, поманила к себе:

– Ну ты чего там застыла?

Рита никак не могла понять, отчего глаза Альки так увлажнены, так бегают: лишь мазнут взглядом по ее лицу и тут же спешат в сторону.

– Ты в порядке? – спросила она ее.

– Ага, как телефон без зарядки, – съязвила в ответ Алька и развела руки в стороны.

Рита улыбнулась, радуясь, что ее прежняя веселая подруга никуда не исчезла и сейчас здесь, рядом с ней. Счастливая, она подозвала официанта, заказала капучино и круассан с лососем и яйцом пашот. Так хотелось есть.

– Тимур пропал, как я могу быть в порядке? – бросила Алька с невозмутимым видом, но Рита слышала, что голос ее дрогнул.

– Этого я вообще не поняла. Что случилось там у вас?

Алька поглядела по сторонам, будто готовилась выложить на стол самую страшную тайну, высморкалась в салфетку, отхлебнула свой чай.

– В общем… Мы созванивались с ним с утра.

– И…

– Да погоди ты!

– Аль, я тоже волнуюсь… – начала было спорить Рита, но тут же осеклась. – Хорошо, хорошо, извини.

– Он сказал, что раздобыл денег и скоро приедет. Но сейчас уже почти пять вечера, а его все нет. Еще и телефон теперь заблокирован…

– Капец. – Рита смотрела на принесенную официантом чашку. На светло-коричневой пенке покачивался лебедь. Она наконец оторвала взгляд от кофе. – Ты думаешь, это связано… ну, с его прошлым занятием?

Алька уставилась в окно.

– Он уверял меня, что завязал с этим. В общем-то, у меня нет причин не доверять ему… Но! – Она снова посмотрела на подругу. – Я просто уверена, что он попал в передрягу. Ты же знаешь, он притягивает самый геморройный геморрой.

– Так, погоди, но если ты говоришь, что он завязал со своими курьерскими делишками, то зачем ему понадобились деньги? – Рита сдвинула брови.

Алька схватила ложку, начала снова размешивать давно растворившийся сахар. Рука ее дрожала.

– Э-эй. – Рита все смотрела и смотрела на Алькин тремор. В какой-то момент ее тоже затрясло, она положила ладонь на плечо подруги. Алькино лицо осунулось, поплыло, как тесто, стало совсем рыхлым и уже не белым, а землисто-серым, как пепел в той самой пустоши. Риту охватила жгучая ярость. – Деньги. Тимур. Пропал. Да ты себя видела в зеркало, ты словно старый газетный лист. Аль, что происходит?

– Это большие деньги. Очень большие. Он сказал, что их должно хватить на… мое лечение.

– Что? – Рита опешила. – Какое лечение?

– Прости, Ритюнь. – Алька наконец посмотрела ей прямо в лицо, в глазах стояли слезы. – Я сама узнала только полтора месяца назад, пока все выявляли, исследовали, делали выводы. И вроде как терминальная стадия. Все очень быстро развивается. Я сама еще никак не могу осознать. Я не хотела тебя ранить. Мне даже сейчас это страшно было проговорить.

– Ранить? – Рита вскочила с диванчика. – Неужели я для тебя ничего не значу? Я твоя лучшая… Я имела право знать с самого начала… Чтобы поддержать тебя… Быть рядом, черт возьми!

Аккуратно, чтобы не испортить макияж, Аля промокнула салфеткой под глазами.

Рита не знала, что сказать, в голове была каша из слов, чувств и здравого смысла. Хотелось бежать из этого ада, но ноги будто разбухли и перестали ее слушаться. Она упала обратно на диван, спряталась в ладонях, затряслась в рыданиях, но тут же прекратила, размазала слезы по щекам. Потом глупо хихикнула, кинулась к Альке, притянула ее к себе и снова заплакала.

– Дурында. – Алька прижала Риту покрепче, подала ей чистую салфетку. Рита отпрянула от нее как ужаленная.

– Шанс есть всегда! – Она мягко, но настойчиво отвела в сторону руку Альки. – Даже на четвертой стадии.

Алька пожала плечами:

– Не знаю. Сдается мне, что все шансы я уже просрала. – Алька выдавила улыбку, и от этого Рите стало еще дерьмовее.

– Тимур тоже у нас оптимист, как и ты. Думает, что есть шанс. Нашел в сети корейскую клинику, отправил им все мои анализы и заключения, они готовы меня взять, но куда мне! Таких денег у нас сроду не было… И не будет! Даже если продать его драгстер и мамину квартиру.

– Судя по тому, что ты сказала про Тимура, кажется, теперь деньги у вас есть…

– А что, если он их слямзил? – В голосе Альки бряцнула тревога.

Рита помотала головой:

– Тимур, конечно, тот еще засранец, но банк он точно не в состоянии ограбить в одиночку.

– Я говорю не о банке. – Алька зачем-то глянула в сторону барной стойки. Там сидели два охламона бандитской наружности. Их небритым мясистым мордам и спортивным костюмам больше бы подошли кружки с пивом, чем миниатюрные кофейные чашки и блюдца с чизкейком «Сан Себастьян». Отморозки светились улыбками, чистотой и легкостью, как будто зашли перед заданием в кафе и позволили себе на несколько мгновений просто побыть собой, не играя привычных ролей. Рита вернула взгляд к подруге. Теперь Алька придвинулась еще ближе, наклонилась к самому уху Риты и продолжила:

– Я не знаю, где он взял деньги. Одно я понимаю точно: это был не выигрыш в лотерею или счастливая находка на улице. Ему их кто-то подогнал. Надеюсь, не на бывшей «работе»… Потому что за такие деньги будет жесткий спрос…

– Ты же сказала, что он завязал…

– Я уже ничего не знаю…

Алька положила голову на спинку дивана. Ее непослушные кудряшки коснулись пластиковых листьев высокой травы, скрывающей от них соседний столик.

– Надо, значит, идти в полицию, – шепнула Рита. – Мы не будем сами его искать. Это опасно!

Мордовороты расплатились на баре, сползли со стульев и вразвалочку пошли к выходу. Посетители и работники кафе проводили их взглядами и будто бы облегченно выдохнули. А может, Рите это все только показалось.

– Где он может быть вообще? – Рита никак не могла сообразить, куда идти и за что хвататься.

– Лучше бы в безопасности и подальше от меня! – Алька приподняла голову, но потом снова уронила ее на спинку дивана. – Иначе я его точно придушу за его придурь. – Ай!

Алька схватилась за голову.

– Что? – всполошилась Рита. – Что это? Приступ? Вызвать «Скорую»?

– Нет же! – шикнула Алька и приложила палец к губам, мол, заткнись. Кивнула в сторону травы. Из высоких зеленых пучков торчала рука с зубочисткой, острием направленной прямо на нее. Алька сделала Рите знак, чтобы та оставалась на месте, тихонько повернулась лицом к траве, просунула пальцы в листву и резко раздвинула ее в стороны.

– А ну иди сюда, гаденыш! – шепнула Алька в проем травяной стены. Оттуда на нее смотрел испуганный официант.

– Простите? – переспросил он.

– Аля, да тут он, тут. – Рита постучала ложечкой о чашку.

Алька вернулась в нормальное положение на диване. Перед ними с Ритой по другую сторону стола сидел Тимур. В накинутом капюшоне осенней куртки и объемных солнцезащитных очках. Но даже они не могли скрыть темные круги под глазами. Челюсти его были напряжены, в уголке рта запеклась, как ягода на пироге, кровь. Из-под чуть расстегнутой куртки торчал кусок черного полиэтилена. Образовавшийся на груди бугор Тимур прижимал обеими руками. Костяшки пальцев были разбиты, под ногтями чернели грязные полумесяцы.

– Алька, даже не начинай! – тихо проговорил Тимур, не поднимая головы. Рита посмотрела на подругу. Не было печальнее зрелища, чем отчаянная борьба чувств, проступившая на ее лице. Алька явно хотела одновременно растерзать и стиснуть в объятиях брата, но не могла сделать ни того, ни другого. Она была слишком слаба. Смогла только прохрипеть:

– Тим, что это за хренотень?

– Это для тебя.

– Да теперь-то зачем… – Голос Альки сорвался, она отвернулась к окну. За стеклом в сером небе проплывали рваные ошметки белесых облаков, проезжали размытые силуэты машин, роняли последние листы черные деревья.

– А если бы сегодня мы пошли в другое место, а не сюда? – Рита сменила тему: – Ты видел тех здоровяков криминального вида у бара? Ты от них скрываешься? А если бы они тебя заметили? Чем ты думаешь вообще?

– Харе, Ритос, харе! Вон сидит уже одна мамочка, ты-то хоть не включай гиперопеку…

– Слушайте, Мустафины! – выпалила Рита. – А не пошли бы вы все, раз такие умные?! Одна больная ни с того ни с сего, второй деньги украл, и я должна это все спокойно и благостно принимать, так, что ли?

Она встала, схватила сумку и хотела было уйти, но Алька ее придержала.

– Рита! – прошипела она так громко, что, кажется, с соседних столиков на них обернулись. Алька вымученно улыбнулась, отпустила руку подруги и, выкрутив громкость голоса на минимум, сказала:

– Ты мне правда очень нужна сейчас. Не уходи…

– Так, дорогие мои друзья, тогда выкладывайте все и по порядку!

– Мне осталось пара-тройка месяцев… Может, чуть больше. Я правда ничего не хотела. И не знала, что Тимур уцепится за это экспериментальное лечение. Хотя мне с трудом верится, что оно вообще поможет.

– Поможет! – Тимур погрозил Альке кулаком.

– И даже если да, времени настолько мало! Даже если бы мы открыли сбор месяц назад, поднять триста кусков баксов было бы нереально.

– Но где сборы? – Рита развела руками. – Я не видела никаких объявлений в соцсетях.

– В том-то и дело, – хмыкнул Тимур, испепеляя взглядом Альку. – Не было ни объявлений, ни сборов.

– Но почему?

– Она собралась… уходить…

– Что? – Рита вцепилась в свою чашку, будто хрупкий кусок фарфора мог ее сейчас удержать от падения, сделала глоток холодного кофе. Она боялась посмотреть на подругу.

– Прости, дружочек! – Аля коснулась мизинцем мизинца Риты. Сделалось холодно и гадко. Рита убрала руку, спрятала ее между коленями. Почему-то тут же вспомнился Сеня и его желание найти лекарство от рака. Эх, Сеня, Сеня, пораньше бы ты со своим решением…

– Милая, я так решила, да! – Аля стала гладить ее по плечу. – Мне ничего другого не остается. Четвертая стадия не лечится.

– И метастазы есть? – Рита посмотрела на Альку с отчаянием. Та мягко кивнула, выдерживая прожигающий взгляд подруги.

– Но кто-то решил все сделать, как обычно, по-своему! – Она резко повернулась к брату: – Почему ты мне не сказал?

– У меня не было такого плана. Серьезно! Я решил это только сегодня. Утром.

– Как ты вообще можешь решать что-то за меня?

– Так же, как и ты, принимаешь решения без оглядки на чье-либо мнение и чьи-либо чувства!

– Так, стоп, Мустафины! – Рита шикнула на Альку и Тимура. – Вам не кажется, что в сложившихся обстоятельствах уже совершенно плевать, кто там из вас и что решил? Тимур, отвечай, где взял деньги?

– Нашел.

– Где? – снова встряла Алька.

– У гаража.

– Какого, на хрен, гаража?

– Напротив нашего. В пакете.

– Господи! – Алька хлопнула себя по лбу ладонью, изобразила поехавшую крышу.

– И ты что, взял неизвестный пакет и просто пошел дальше по улице как ни в чем не бывало? – Рита не могла поверить в происходящий сюр. – А если бы там были расчлененные котята?

– Фу, Рита! Ну и фантазия…

– Я знал, что там, поэтому и взял.

– Это деньги… Кабана? – Алька уставилась на брата.

– Мне насрать, чьи они… были. Деньги лежали между гаражами в мусорном пакете, при них не было хозяина. Теперь они мои. Вернее, твои. И надо поскорее их использовать по назначению. Сегодня спишусь с клиникой. Будем готовить твои документы.

– Э! Стоп, стоп! Тимур, ты что, ошалел? – опешила Алька. – Ты свои руки и морду видел? За тобой через час, если не раньше, придут и ухлопают тебя у нас на глазах, если не вместе с нами. Не, забирай бабки и неси туда, где нашел. Хватит уже твоих игрунечек!

– Ладно, хорошо. – Тимур придвинулся к ним, почти лег на стол. – Я скажу, как все было, но! При одном условии…

– Каком? – выплюнула со злобой Алька.

– Ты выключаешь мамочку с тупым «отнеси туда, где взял» и слушаешь до конца, ок?

Алька хотела было что-то возразить, но Рита сильно пихнула ее в бок. Та осеклась, замолчала, через пару секунд кивнула и снова прожгла взглядом бесившего ее братца.

– Короче, Кабан со своими шестерками шел за мной по пятам, но я оторвался, слился дворами… Идти к нам домой было рискованно, и поэтому я подумал, что деньги можно оставить у Ритки.

Глаза Риты полезли на лоб, но она пересилила себя и воздержалась от комментариев.

– В общем, я пошел к ее дому через парк больницы, и там в деревьях… Я не понял, откуда они вообще взялись… Короче, на меня напали три отморозка, похожих на байкеров. В кожаных штанах, куртках, со странными типа нашивками. Ну зоопарк, хрен ли.

– Зоопарк? – осторожно спросила Рита.

– Пантера, лев и волк.

– Тимур, ты еще под чем-то вдобавок? – Алька покачала головой, но, видимо, это движение далось ей с таким неимоверным трудом, что она резко замолчала и откинулась на спинку дивана. Сосредоточилась на лабиринтах труб под потолком кафе. Туда же вверх она выдавила больное: – Это какой-то бред, реально.

– Погоди! – теперь Рита придержала рукой Альку. – Тимур, продолжай.

– Да что продолжать. У них на куртках, ну, слева на груди, были типа эмблемы этих животных, знаете, как у бойскаутов.

Рита с Алькой молча слушали Тимура.

– Ну, например, бобер, перегрызающий ветку, или там рычащий медведь на фоне своего следа…

Первой очнулась Алька:

– Ладно, ладно! Скаут ты наш. Не отвлекайся. О бобрах и медведях поговорим в другой раз.

– Я понимаю, что у нас ни хрена нет времени, но хотя бы раз в жизни меня выслушай, а? – Он гнул свою линию.

Алька вскинула рукой – делайте что хотите, затихла. Тим продолжил:

– Они повалили меня и стали нагружать сверху. Я закрывался руками, но все же смог разглядеть, что каждый из них своей утырской мордой был похож на животное с нашивки. Один здоровый, с лохматой рыжей гривой и такой же бородой, другая вся такая фигуристая с кошачьими глазами, а третий с зубами, как у вампира, ну волк волком! Но главное не это…

Рита и Алька, как по команде, вытаращились на Тимура, и на их лицах читался незаданный вопрос.

– Им не нужны были деньги… В какой-то из моментов драки пакет вылетел из-под куртки, никто даже не обратил на него внимания. Все то время, пока я отбивался, они как заведенные задавали мне один и тот же вопрос…

Тимур помолчал, а потом тихо, уверившись, что никто их не слушает с соседних столиков, произнес:

– Где Рита?

– Что? – Алька больно ткнула Риту пальцем в бок. – Кирсанова!

– Ну что?

– Секреты, оказывается, не только у нас, да?

– Слушайте… – Рита отодвинулась от Альки, посмотрела на свою тарелку. – Ну что мне было говорить? Что у меня на пляже у озера случаются галюны? Вот! Вы смотрели бы на меня так же, как сейчас! Так какая разница тогда?

– Так! – Тимур уселся на диванчике поудобнее, подставил руку под голову. – И кто тут из нас под чем-то?

– Да господи! Я не под чем-то! Я не могу это пока объяснить… Но в последнее время у меня стали появляться какие-то видения, что ли… Когда я сильно волнуюсь или стрессую, случается переход в пустошь…

– Пустошь? – недоверчиво протянула Алька.

– Да, черт возьми, да! Я так назвала то место, куда меня выкидывает. Когда вы со Стасей тогда нашли меня на пляже, я как раз вернулась оттуда… И те, о ком рассказывает Тимур, ну, байкеры в косухах со зверями, они были как раз там, в пустоши. И они почему-то преследовали нас…