Kitobni o'qish: «Марргаст»

Name: Марргаст
Author: Анна Чайка
ISBN: 978-5-907962-37-8

Shrift:

ISBN 978-5-907124-98-1

Посвящаю эту историю самым близким людям – моим родителям. Спасибо, что неизменно верите в меня, поддерживая и словом, и делом.
Отдельная благодарность Александру Лазареву, создавшему чудесное место под названием издательство «Полынь», и Ирине Игнатьевой – за чуткие советы и библейское терпение во время редактуры. Вы лучшие!

В холодных землях Сла́вии сокрыто великое зло. С трех сторон ее подпирают Изначальные дети Нави. На западе это мать всех ведьм, сторожащая реку Смерти. Она перерождается в своих детях, храня воспоминания о бесконечной череде жизней. На востоке правят огнедышащие змеи, сотворенные в горнилах Чернобога, и взглядом своим они несут смерть. Север же отринул тепло человечьего сердца. Там спит тот, кого не смогли уничтожить все хранители Рода, живущие в Небесном И́рии. Имя ему – Немертвый. Суть его – Раб.

И будет продолжаться их власть, пока не откроются врата Трех Подземных Царств. Звери Тьмы найдут дорогу назад и станут рвать живых, не разбирая, под какими богами те ходят. Порядок сменится хаосом, и врагом станет тот, кого не звали. Что же будет потом, спросишь ты? А потом придет Человек.

Его узнает каждый, каждый услышит, запомнит, ведь будут за ним стоять и дети Нави, и люди, и лесные духи.

Но это время наступит нескоро, поэтому спи крепко, глупое дитя…

Часть первая
Семя Тьмы

Глава первая

Выбрав путь сражений с Тьмой, забудь имя Рода.
Потому как нет у тебя больше ни семьи, ни тени.
Отныне ты смаг.
Начало Кодекса Братства Тишины

Их было двое в пустой сырой комнате – пожилой мужчина и заплаканная девица. Расставленные по углам свечи не давали достаточно света, но было видно, как на столе между этими двоими, словно отрубленное щупальце, вяло шевелился ветхий договор. Когда нет пути назад, многое перестает казаться страшным.

Или странным.

– На что ты готова, чтобы вернуть суженого?

– Н-на все.

– Не торопись. Выбор сложен. Каждый раз, открывая ту дверь, я впускаю не одну сущность, а две. Таков закон равновесия. Я спрошу еще раз, и подумай старательно: на что ты готова, чтобы вернуть своего возлюбленного?

В ее голосе звучала почти физическая боль:

– Смеешься, да? Я не отрекусь от своих слов! Делай что нужно. Я… я принимаю все условия. Эти земли не дали мне ничего, кроме страданий. Плевать, что будет с ними дальше! – Блеск ножа. Капли крови упали на пергамент и моментально впитались. – Пусть мой дорогой Зар вернется!

Горький вскрик должен был разнестись по всему дому, но отчего‐то этого не произошло. Он словно бы увяз и растворился в скрипучем, как треск старой половицы, смехе незнакомца.

– И впрямь дорогой. Но кто теперь позволит жалеть о цене, срединное дитя?

В поздний час солнце напоминало раскаленную головешку, что медленно тонула в изумрудном полумраке леса. Колючие кроны вдалеке сливались в одну бесконечную полосу. Скучнейшее зрелище, особенно спустя несколько недель путешествия.

– Допустим, ты прав. Но где тогда доказательства, хотя бы одно? – в который раз спрашивал я, поочередно выдергивая ноги из сугроба.

– Может, это скрыто от людских глаз? А?

– Настолько хорошо скрыто, что все о нем знают… Ты сам‐то хоть раз сталкивался с проявлениями бесовской силы? Встречал анчутку с рогами? Чертей? Ведьм? Я уже молчу про божью кару, под видом которой волхвы вытягивают у людей значительную часть их медяков. Уверяю тебя, это выдумки невежественных крестьян. Все, что мы видим, имеет плотскую природу и вполне объяснимо наукой.

– Какой же ты твердолобый, фу! – Се́лио тяжело дышал.

Мы брели, утопая в снегу по колено, а со стремительно темнеющего неба продолжали падать крупицы холода. Я был не ахти каким путешественником, и путешествие давалось тяжело.

«Так что вернуться, если передумаем, мы уже вряд ли сумеем. Селио точно сам своими ногами не пойдет», – мелькнула запоздалая мысль.

Утешало одно: бобровые дворы встретили нас весьма дружелюбно. Мой кошель пополнился целой горстью серебряных монет. И я надеялся, что в Фе́нзино выйдет не хуже. Везде, куда еще не добралась вера Един-бога, сохранился спрос на заговоренный янтарь, зубы Мыколы и прочие бесполезные обереги.

В ином случае идея покинуть защищенные стены родного города становилась дурнее, чем предполагалось изначально.

– Ну нельзя же отрицать существование таинственных явлений, – мой друг упрямо продолжал давний спор, то и дело облизывая нос горячим языком. – Не в наших краях, где люди живут бок о бок с русалками и домовыми… Тебе с такими мыслями надо в Епископархию идти, а не по дремучим поселкам шляться!

– Не сравнивай мою жажду наживы с алчностью служителей веры, – воскликнул я. – Волшебства не бывает! Богов нет! Истина в том, что, утопившись с горя, русалкой ты не станешь. Разве что кормом для нее. Иные расы – не более чем живые существа из плоти и крови, они не могут изменить чью‐либо природу!

– А мне и не нужно ничего подобного. Чего хорошего рыбиной стать?

Он устало вильнул хвостом.

Для обычного волка Селио был чересчур нескладным. Массивное туловище и осмысленный взгляд выдавали в звере перевертыша. Лапы его оканчивались подобиями ладоней, только более узкими и покрытыми длинной шерстью пепельного цвета.

Именно такими созданиями славились Кумельга́нские леса и изобиловали изощренные детские сказки.

Хорошо, что простой люд не привык разглядывать диких зверей, а предпочитал сразу спасаться бегством. Невнимательность селян частенько бывала нам на руку.

– Даже если нас не превратит в лягушек обманутая тобой старушка и не проклянет за кощунство Меру́н, стоит быть осторожнее, – сказал Селио, принюхавшись. – Чуешь? В воздухе так и веет тоской.

Я поежился, словно тулуп из овечьей шерсти совсем перестал согревать. Пойти в Фензино нам посоветовал староста Дворов, уверив, что в тамошней речке поселилось недоброе лихо.

Отчего‐то повадилось оно воровать домашнюю живность, особенно часто – кошек. Сперва люди подумали на лесной народец, но потом стало очевидно, что дело не в нем. Не могли нечистые животных съедать, а головы рядком вдоль улицы ставить. Жители деревни списали все на злого духа, поэтому им срочно потребовалась помощь колдуна, которым по определенным причинам часто считали меня.

В другое время я бы с радостью отказался от этого заманчивого предложения. Ярких ощущений мне и без того хватало по роду деятельности. Но после продажи жене старосты Дворов молодящего зелья, почти целиком состоявшего из грязи, нам срочно потребовалось отправиться куда подальше.

– Ты просто устал, – сказал я, ободряюще потрепав перевертыша по холке. – Вот доберемся до деревни, а там найдется теплый угол, мясо на углях, свежий квас – все как ты любишь.

Когда мы нашли нужную тропу, уже совсем стемнело.

Вдалеке мигали слабые огоньки: должно быть, светились окна деревянных срубов. Направившись в ту сторону, мы вышли на поляну и столкнулись с жутковатого вида идолом, выстроганным в теле засохшего дуба. Из самого его сердца на нас скалилась Мать Макошь: ее лицо спокойно совмещало в себе женские и паучьи черты.

«Староверы, значит. Н-да, таких вокруг пальца обвести непросто», – но я не стал высказывать опасения вслух.

В прежние времена считалось: чтобы мольбы были услышаны, богам нужно даровать особое подношение. Не мед, сдобу, ленты и цветы, а кое-что более ценное. Например, баранью кровь.

Поглядев на губы деревяшки, перемазанные чем‐то бурым, я невольно почувствовал подступающую волну тошноты. Что же увидели жители деревни? Они явно напуганы, раз прибегают к старым методам защиты.

Селио, похоже, подумал о том же и глухо заворчал. Из его пасти вырвался пар.

– Прости, друже. Этот крепкий орешек необходимо расколоть, даже если зубы болят.

Я решительно достал из наплечной сумки все необходимое и начал подготовку. Если повезет, кровожадным чудищем окажется обыкновенный мальчишка, излечить которого сможет хорошая порция отцовского ремня, а не «колдовские знаки» на отсыревшей бумаге.

Надев черный плащ, испещренный рунами, поверх одежды, я завязал шнурок у шеи и оправил загибающиеся полы. Натянул остроконечную шляпу. Все почему‐то считали, что у колдуна должен быть именно такой наряд, а я находил его не только нелепым, но еще и крайне неудобным. Напоследок я пририсовал золой из специальной баночки темные круги под глазами и заострил нос, чтобы казаться старше. Семнадцатилетнему пареньку деревенские точно доверять не станут.

– Ну, как?

– От твоей красы шерсть в глотке комом, – усмехнулся волк.

Верно. Существуй колдуны на самом деле, они бы сгорели от стыда. Со стороны казалось, будто огородное пугало обрело жизнь и отправилось ломиться сквозь сугробы. Но раз мазь для мужской силы чаще покупают у чудака в плаще – кто я такой, чтобы спорить?

Наконец мы пришли в деревню. Как обычно, первым делом все обратили внимание не на меня, а на старину Селио. «Это волк, волк!», «Несите оружие!» – приветствовал нас воплями мирный народ Фензино. Когда я приблизился, собравшись встать в отрепетированную позу, один из селян подбежал и схватил меня за рукав.

– Беги, дурень!

– Куда? – опешил я, немного выйдя из образа.

– Туда, где спина заканчивается! Что ж ты?.. Шевелись! Или хочешь, чтобы тебя сожрали?

Чудак попытался оттащить меня в ближайшую избу. От неожиданности я позволил себе на миг утратить контроль над ситуацией. Селио неуверенно рычал. Его быстро окружала враждебно настроенная толпа: в руках у многих были тяжелые дубинки и вилы.

Вот это прыть! Обычно хватало пары резких фраз и самого наличия ручного волка как доказательства моей силы, чтобы жители спешно начинали предлагать ночлег и несли еду. А тут такое…

– Да пусти ты! – Вырвав наконец рукав из цепкой хватки доброхота, я поспешил обратно. Не хватало еще, чтобы моего друга покалечил какой‐нибудь сиволапый медведь!

Селио крутился на месте, стараясь избежать ударов: разок неслабо так куснул самого воинственного мужика за запястье, отчего тот начал выкрикивать грязные слова о матерях всех присутствующих и матери Селио в частности.

Мне потребовалось немалое усилие, чтобы попасть в центр круга. Край плаща зацепился за что‐то острое, так что пришлось повозиться, прежде чем получилось добраться до волка. Сунув ладонь в карман, я набрал в горсть и тут же бросил вниз, под ноги, щепотку горюч-порошка. Когда крупинки коснулись снега, пространство вокруг заполнилось дымом и треском. Нападавшие в испуге шарахнулись прочь.

Представление началось, хоть и с небольшой задержкой.

– Как смеете вы поднимать руку на священного фамилиара спасителя, что пришел вам на помощь? – загрохотал я. – Или сей край не постигла беда, или я здесь не желанный гость? Иль смерти не боитесь, ничтожные?!

От дыма першило в глотке и щипало глаза, но это того стоило. На меня обратили внимание. Вонь вокруг и следы гари на щеках придали моему образу еще большую внушительность. Особенно когда края злополучного плаща начали тлеть.

Толпа застыла, затем молча расступилась, пропустив вперед сутулую женщину. На ней был тулуп с оторочкой, а под ним – традиционное шерстяное платье. Седые волосы были собраны в длинные косы. Смуглый лоб обрамляли массивные височные кольца.

– Кто ты, странник? И почему пришел с диким зверем?

– Я не странник, а Селио не дикий зверь. Вы имеете честь видеть носителя семи Знаков, укротителя нечисти, того, кто окунулся в реку Смородинку и выжил, Константиноса Златного! – Я отчаянно пытался не раскашляться прямо посреди выученной речи. – Слышал, вам помощь нужна.

Она окинула меня тяжелым взглядом.

– Верно. Нужна. Ты можешь нас спасти?

Ко мне устремились взоры всех жителей деревни. Сотни горящих безумных глаз – пугающе много. Волк под рукой хрипло выдохнул, будто попытался предостеречь от необдуманных решений.

– Кто вас потревожил?

– Зло, сударь, – женщина горько усмехнулась, поглядев куда‐то в сторону, – чистейшее зло.

Для отдыха нам предложили дом волхва. Тот сбежал, как только начались странности. Как рассказала Го́да – старейшина, занявшая этот пост после смерти мужа, первыми эти края покинули птицы. Жители заметили, что вокруг больше не слышно карканья ворон, снегири и даже совы – все куда‐то исчезли.

Поначалу в деревне подумали, что чем‐то прогневили Мать Макошь. Но подношение в виде козленка не помогло. Затем на улицах стали появляться отрезанные головы. Когда Года описывала их, на ее лице читался ужас: глаза у несчастных кошек были выколоты, языки разорваны.

Вскоре в Фензино не осталось пушистых мышеловок, и лихо переключилось на собак. А потом пропала младшая дочка гончара Олега. Ее не было несколько дней, а когда девочка вернулась, вся в ссадинах и синяках, то стала другой: злой, угрюмой, сулящей всем мор и голод…

Люди стали бояться спать по ночам. Они попросили помощи в столице, но гонец так и не вернулся с подмогой.

Все это старуха рассказала по пути к нужному дому, а проводив нас до порога, отправилась к себе.

Я раскладывал на столе фальшивые реликвии и обереги, обдумывая услышанное. Продавать мусор под видом спасения не хотелось. Среди этих людей, вымотанных морально и физически, явно завелся безумец, который развлекался похищением детей и осквернением святынь. Все оказалось слишком серьезно, не то что раньше.

«Может, нам стоит уйти?»

Я осторожно нащупал разрез в подкладке тулупа, проверив тайник. Монеты лежали в кошеле, бережно обернутые в войлок, чтобы заглушить звон. С каждым годом добывать их становилось труднее. Люди переставали верить в старых богов и их защиту, из-за чего таким, как я, приходилось уходить все дальше и дальше на Север.

За этими размышлениями вечер пролетел незаметно. Когда я уже собирался лечь спать, в дверь тихо постучали.

Селио поднял голову со скрещенных лап и рыкнул. Внутрь комнаты осторожно вошел мужчина. Он был абсолютно седым, с выцветшими радужками глаз, похожими на ледяную корку. Гость покосился на волка, но не испугавшись, а будто бы отстраненно удивился присутствию в жилище лесного зверя.

Я молчал, ожидая, когда гость сам заговорит. Но незнакомец просто стоял, медленно моргая, пока Селио не решился рявкнуть. Тогда мужчина снял с шеи предмет, висевший на кожаном ремешке, и положил на стол передо мной.

Массивный золотой перстень. Судя по размеру ободка, украшение было женским. Такое просто не смогло бы налезть на широкий мужской палец. Оправу в виде лица, раскрывшего рот в немом крике, украшал крупный рубин, яркий, как капля крови. Блики от пламени свечи жадно скользили по изгибам перстня, но, попав в глубину драгоценного камня, сразу гасли.

Похоже, это сокровище долгие годы носили под одеждой, не снимая. Кожаный ремешок засалился и пропах потом.

– Мой дед нашел его, когда странствовал по землям Славии. Это было у порогов Ке́йбы. Возьмите.

– Зачем? – спросил я осторожно. Происходящее мне сильно не нравилось.

– Он дорогой, очень.

– Это я вижу. Чего хотите взамен? Чтобы я нашел убийцу ваших кошек?

– Верните мою дочь. Ее схватило лихо. Она ушла вниз по реке и вернулась вместе с кем‐то другим внутри… Эта сущность не дает ей жизни! Вы же укротили волка, значит, и это сможете!

«Ясно. Все еще хуже, чем казалось».

– Понимаю ваше горе. – Я старался не думать о цене подношения и даже не смотреть на него. – Но здесь я бессилен. Эфемерные сущности не способны поселиться в теле человека. Вы с вашим ребенком стали жертвами иного недуга. Идите спать, а утром я…

Внезапно ночь пронзил крик, полный нечеловеческой ярости. Я вздрогнул, Селио вжался в угол, а наш гость безжизненно улыбнулся.

– Если бы я мог, колдун. Если бы мы все могли.

Глава вторая

Порой злато просит больше, чем ты можешь ему дать.
Старая поговорка

Меня разбудило чавканье.

На кривой скамье у окна сидел голый человечек с очень волосатой спиной и карими глазами Селио. Он хрустел сухарями, отгрызал куски от сочного шмата мяса и запивал все это парным молоком прямо из кувшина. Заметив, что я проснулся, человечек попытался скорее закончить трапезу. Испачкав пальцы в мясном соке, затолкал в глотку последний кусок и сыто рыгнул.

– Перестань, – поморщился я. – Из-за таких вот способностей нечисти люди и начинают верить в чары, проклятия и прочую ерунду.

– Так гораздо удобнее. Ты хоть раз пробовал жевать еду с пола? – Волк неохотно проглотил последнюю луковку и стряхнул личину, как собаки стряхивают воду с шерсти. – Твоя затея едва не испортила мне аппетит.

– Ну-ну, я вижу.

– Не смешно. Ты хоть знаешь, как тонко чувствуем мы, перевертыши? Тот крик не живому существу принадлежал. Я глаз не сомкнул. Клянусь, здесь творится какая‐то бесовщина.

– Ты слишком впечатлительный, мой друг, но тут я с тобой согласен. Ничего хорошего не выйдет. Побудем здесь день-другой, затем вернемся в Белый город, подальше от необразованных деревенщин.

Я невольно покосился на перстень. Он остался лежать на прежнем месте, ослепительно дорогой в сравнении с потрепанным ремешком и скромным убранством комнаты. На деньги, вырученные от продажи украшения, мы могли бы безбедно жить несколько лет.

– Ванька! Ты не слушаешь!

Жесткая пасть вцепилась в воротник, сдернула с кушетки и вжала в холодный пол. Волк мотнул лобастой головой несколько раз, собрав мною пыль. Пожелай он моей смерти, она бы мгновенно пришла. Но Селио потрепал аккуратно и только обслюнявил кожу.

– Надо уходить. Я тебя очень прошу, – с нажимом сказал он, разжав челюсти и заглянув мне прямо в глаза. – Тут все неправильно. Мне… страшно.

«А вот это что‐то новенькое».

Однажды мы нарвались на последователей Холодной мамы, которые молятся о нескончаемой зиме. Но даже эти кровожадные безумцы, что пытались снять с нас кожу во имя вечной зимы, не смогли запугать гордого оборотня-перевертыша.

– Что случилось? Только не говори про чутье. Мы облазили половину деревень вокруг барьера берегинь. Нигде и намека на волшбу не было!

– Разве жители Фензино кажутся трусливыми? Их, по-твоему, легко напугать? – рассердился волк. – Они живут на границе с Кумельганскими лесами! Здесь не ходят дозоры богатырей или княжеские сотни!

– И? Чудовища их не пугают, а вот люди… Люди намного страшнее.

– Не способен человек сотворить такое в родном доме.

Я поморщился, внезапно вспомнив последние дни отца. На душе стало гадко.

«Не надо было тебе ничего рассказывать», – прозвучал в голове его пустой, хриплый от болезни голос.

«Вот уж неправда. Способен, еще как способен».

Подойдя к окну, я поднял перстень на уровень глаз. Свет отразился в роскошном рубине, вплавленном в медовое золото. Сотни золотых, тысячи… Обернулся к волку. Сердце сжало от дурного предчувствия, которое я не без труда подавил. Мы не тру́сы. Решение уже принято.

– Мы не станем им ничего обещать. Но раз плата получена, давай хотя бы глянем на эту злобную сущность?

Девочку звали Беля́ной. В следующем месяце ей должно было исполниться десять лет. Она ушла собирать зимнюю малину и не вернулась к обещанному времени. День родители бродили по округе, два. Пока на третий не нашли всю ее одежду, аккуратно сложенную в кустах у ручья, кроме нижней рубашки. Выходило, что Беляна ушла в лес почти нагая. И это в лютый мороз!

Вернулась она в три часа ночи. Коровье время, как говорили староверы, в него угодно творить злые дела.

Девочка была в ужасном состоянии: кожа казалась мертвенно-белой, десны опухли от того, что дитя пыталось грызть кору деревьев. Никто не обратил внимания на странную молчаливость и спокойствие беглянки. Не до того всем было. Отец с матерью готовились после кошачьих голов найти во дворе и ее белокурую головку, однако ж пронесло.

Не сразу они заметили, что Беляна утратила всякий интерес к пище. А когда с девочкой пытались заговорить, та отвечала невпопад. И все произносила грубо, резко, скрипучим, точно у старухи, голосом. А после того как она почти откусила соседке палец, девочку перевезли из родного дома в старый амбар.

– Тут даже лики предков оказались бессильны. Воет она, как будто пытают. Все стены внутри исцарапала, – сказала Года. – Мы думаем, мучает ее кто‐то. Не отпускает. На ниточку подвесил и дергает изредка.

– Животные пропадать перестали? – поинтересовался я. – В смысле, когда девочку заперли в амбаре.

– Это да. Ну так их и не осталось больше. Последний кот, и тот на капище живет. А тебе зачем, почтеннейший колдун?

Я промолчал, подумав о своем. Дикие нравы, сливаясь с суевериями, порой порождали страшных тварей.

Года с нами не пошла: отворила дверь и сделала приглашающий жест. Внутри царили полумрак и духота; вдоль правой стены стояли лики Рода – мрачные фигуры предков. В самом темном углу валялся грязный сенник, забитый травами, на котором лежала скованная по рукам-ногам Беляна. Тут же, рядышком, стояла одинокая плошка с водой.

Девочка молчала, только всхлипывала.

Ее одели в сарафан из холщовой синей ткани. В волосах торчали засохшие цветы, некоторые даже с корнями.

Мы приблизились. И я вдруг всей кожей ощутил ужас Селио. Когда долго работаешь с кем‐то в паре, невольно учишься улавливать его настроение.

Пленница резко затихла, уставилась на волка, и тот заскулил. Спустя миг у его ног образовалась лужа, Селио жалобно завизжал и молнией выскочил из амбара, оставив нас наедине.

– Ты кто? – спросила Беляна, переключившись со светящегося прямоугольника проема на мой вычурный ведьмачий наряд. Радужки ее голубых глаз украшала паутина лопнувших капилляров.

– Иван, – честно ответил я.

– Иван-царевич? Или Иван-дурак?

– Просто Иван.

– Так не бывает, – хихикнула она. Хотя еще секунду назад лицо было залито слезами. – Просто Иван, просто дурак…

Я опустился на колени. Прощупал слабое биение пульса на запястье, быстро отогнул веко, удивившись тому, насколько сухая у пленницы кожа.

– Лучше скажи мне, а ты кто?

– Разве эти дурни не сказали? – удивилась Беляна. Она приподнялась на локтях, отчего хрупкое тельце изогнулось еще неестественнее. – Я нелюдь, нелюдь я!

– Разве темная сила выберет себе тело маленькой девочки? Не логичнее бы было стать кем‐нибудь большим и сильным? – улыбнулся я.

– А ты много темной силы на своем пути встречал?

– До этого – ни разу.

– Так я первой буду!

Хохот, вырвавшийся из ее глотки, напомнил грохот падающих горшков, раскаты грома и тут же перешел в сдавленное бульканье. Подобное поведение лишь укрепляло мою веру в то, что в случившемся не было никакой магии.

– Беляна, ответь-ка мне… это не ты животных истязала?

– Кошек и собак, что ль?

– Их самых.

– Ненавижу, – задумчиво пробормотала она. По подбородку девочки потекла слюна. Светлая головка стала раскачиваться. – Ненавижу их, особенно кошек. Твари гадкие, знают, что мы идем. И твоя псина такая же.

– А какая ты нелюдь? Кикимора, а может, домовой или игошка?

Я решил сменить тему разговора. Она фыркнула.

– Все‐таки ты Иван-дурак. Молоденький и глупый.

– Пускай так, зато дураки никого не обижают. Ну а тебя обижали? С тобой что‐то произошло в лесу?

– Сними печать – все расскажу да покажу. – Беляна вновь расслабилась.

Нагнувшись, я разглядел на ее шее домотканую ленту с красными узорами из птиц. Такие матери и бабки обычно вышивали для защиты детей. Места, где она плотно обхватывала девичью кожу, покраснели. Просунув несколько пальцев под ткань, я ослабил давление. Из груди Беляны вырвался вздох.

– Вот так, хорошо. Давай же! Еще чуть-чуть, и скоро я смогу вылупиться!

«Нет, ну что за глупости…» Ощутив укол раздражения, я отдернул руку, встал и неспешно направился к выходу. Вслед мне летели ругательства, стоны и хихиканье. Года ждала снаружи. Она с облегчением поцеловала амулет, который достала из-под одежды, и сказала, что видела моего волка улепетывающим прочь из деревни.

«День только начался, а я уже хочу напиться!»

Узнай они – и Селио, и эти крестьяне – о существовании болезней, которые не трогают плоть, но заражают душу, вероятно, сильно удивились бы. Истинные кошмары таились не под пыльными половицами или в темных чуланах, а там, откуда их куда как сложнее было выгнать. В головах.

Я нашел перевертыша у злополучной реки Ветхи. Недалеко крутилось колесо водяной мельницы, разнося по округе противный скрип трущихся друг о дружку деревяшек. Ледяной поток кусал камни, врезался в потемневшие зубчики, заставляя деревянное сердце биться.

Здесь не смогли бы обосноваться русалки, любящие тишину, уединение и горячие ключи. Здесь также не стал жить водяной, иначе с приходом зимы Ветха заледенела бы целиком, создав лучший покров для его сна. Это была самая обыкновенная мирная река.

Я встал рядом. Селио не мигая смотрел на проплывающие мимо ветки и куски льдин. Позади, на приличном расстоянии от нас, взволнованно топтались жители деревни, и они всё прибывали. Видимо, ожидали каких‐то особых чудес.

– Неподалеку есть мелководье, где‐то с пару локтей шириной, – тихо, чтобы другие не услышали, сказал волк.

– Хочешь сходить поплавать?

– Нет. Я там порылся… В общем, не зря люди думают, что проблема именно в реке.

Мы отправились вниз по течению, раздвинув колючие кусты, и вскоре набрели на протоптанную полянку. Снег вокруг украшали вкрапления упавших синих ягодок можжевельника. На мелководье вода оказалась взбаламучена из-за того, что мой напарник успел и там порыться.

Подойдя ближе, я оторопел. В многочисленных ямках лежали чьи‐то останки.

– Остальные части пропавших животных! Все, кроме голов! – объяснил Селио, лапой убрав часть земли. – Вот кошачий хребет, старый. А вот подальше лежит лучевая кость. На ней даже мясо сохранилось. Судя по размеру, крупный был кобель. Я подсчитал: около семнадцати захоронений, все сделаны в разное время. Видишь разницу в степени гниения?

– Угх!

Я задрал голову, постаравшись унять дурноту. Селио‐то, конечно, все равно. Он хищник, ему эти несчастные зверюшки все равно что напоминание о трапезе. А я ненавидел мертвечину, хоть и учился когда‐то на знахаря.

– Как ты их нашел? – Хотя ответ был очевиден. И я не очень хотел его услышать.

– По запаху того… той… Это место пахнет девчонкой.

– Это еще ничего не значит.

– Ты ее видел, она ненормальная! Стоило мне посмотреть на нее, и… Там капкан, Ваня. Даже тьма бездны не сравнится с этим взглядом. Невидимые челюсти сомкнулись и отрезали меня от остального мира. Я никогда подобного не испытывал.

– Селио, ты же не думаешь, что вместо Беляны в деревню пришел бес? – Пришлось опуститься на колено, чтобы быть с напарником на одном уровне. – Местные жители, понятное дело, дремучие, но мы‐то с тобой из столицы. И знаем, что каждый монстр из Владимирского бестиария был кем‐то когда‐то выдуман. Пойми, девочка больна, причем серьезно! Но даже это не дает нам повода обвинять ее в живодерстве!

– А что скажешь о птицах? Они по-настоящему исчезли. Я не слышу ни единого животного звука, округа опустела на многие версты! – Шерсть на загривке волка вздыбилась. Он со злобой поглядел в сторону покосившихся домишек. – Ты говоришь, что тот ребенок болен. Но родители девочки до последнего времени не замечали за ней странностей. Разве можно заболеть так внезапно?

– Представь себе. Вот я однажды видел, как на ярмарке утка несла вместо яиц шелковые платки. Думаешь, там тоже была замешана волшба? – сам говорил-говорил, а память, будто назло, утекала в прошлое, вытаскивая из закромов давно забытую картину детства. Радуга на фоне белоснежной скатерти…

На руки матери падают лучи солнца. С помощью кристалла и движений ловких пальцев по стенам разлетаются дорожки многочисленных радуг.

– Смотри, Ванечка, это колдовство.

– Настоящее?

– Конечно, глупенький! Я все могу, если захочу. Только папе не говори, пусть это будет нашим с тобой секретом…

– Что будем делать? У нас нет навыков, чтобы помочь этим людям.

Я вздрогнул, вырвавшись из плена воспоминания. К чему оно сейчас было?

– Дай подумать, дружище…

Пока прикидывал, стоило ли рассказать Селио о своих планах, я заметил, как к нам робко приблизились несколько парней. Видно, устали ждать, когда мы вернемся к мельнице. Их напугали крики. Со стороны же неясно, с кем я могу тут спорить.

Вот они и ринулись проверять, все ли в порядке. Затем разглядели останки животных, как‐то резко побледнели и принялись читать наговоры. Эта находка окончательно убедила деревенских в моих способностях.

– Как нам быть, поведай, колдун?

Опять пристальное внимание. Старейшина собрала людей подле капища, чтобы я смог изложить свои мысли по поводу происходящего. Меня впихнули в самый центр, под тень сурового идола Меруна. В глазах божества я прочитал смертельную скуку. Будто перед ним в который раз разыгрывали один и тот же надоевший спектакль.

«Людишки, ничему вы не учитесь», – говорили деревянные глаза хозяина небесного купола. Что ж, он был прав. Хоть это случалось крайне редко, но сейчас мое мнение полностью совпадало с мнением всевышнего.

Небо потемнело, скрыв тучами огненное око Ярило. На мне не было привычного наряда. Я собирался быть предельно честен. Работенка наметилась нешуточная: предстояло перенаправить энтузиазм жителей Фензино в иное русло. Если получится, все мы обретем долгожданную свободу и даже больше.

– Мы с фамилиаром тщательно осмотрели место, откуда в ваши дома пришло зло, – начал я размеренно. – Я также говорил с девочкой, которую вы считаете его временным вместилищем…

– В чем же дело? Не томи, батюшка! – крикнула жуткая старуха с торчащим из-под верхней губы железным зубом. Ее поддержали ворчливым гулом. Селио возбужденно бегал вдоль поляны, прогоняя с моего пути замешкавшихся крестьян. То и дело клацали его желтые клыки.

– Не перебивайте, прошу. Выводы неутешительны.

Вслепую я нащупал в кармане перстень, подумав: «Отчаянная попытка любящего родителя выиграть заранее проигранную битву».

– Судя по глубине и тщательности захоронений, могу сказать: это делал опытный человек. Место выбрано с тем расчетом, что к нему никто не ходит. А чтобы так аккуратно разделать тушу животного, одного желания мало. Слабая девочка не могла этого сделать. С кошками она бы еще справилась, но ведь там были крупные дворовые псы!

– Хочешь сказать, лихо прячется среди нас? – очень удачно спросила Года.

– Верно. Взрослому человеку проще провернуть такое.

Разумнее было бы рассказать им всю правду. Но в таком случае выходило, что я не колдун, и плату следовало вернуть назад. А я не собирался расставаться с перстнем. Слишком уж он мне полюбился.

– Беда затаилась не там, где вы ищете, – пророкотал я.

– Что тебе сказали духи предков?

– Вы прогневали их. Оттого в душах ваших пробудилась Тьма. Я чувствую ее. Вам страшно, люди? Страшно?!

– Да, – отозвался хор нестройных голосов.

«Хорошо».

– Среди вас есть душегуб – человек, осквернивший свои руки кровью. Он скрывается от моего внутреннего ока, но я знаю, он слышит. Тебя настигнет кара. – По моему знаку Селио душераздирающе завыл, задрав острую морду к небу. – Плоть твоя начнет гнить с мизинцев, чресла отсохнут, а легкие наполнятся болотной водой! Ты познаешь страх, какой наслал на соседей и друзей. Я проклинаю тебя! Покайся, покайся в содеянном или же умри в муках страшных, от которых отправишься в чертоги золоченые, где нанижет тебя на колья сам Ны́я!

Местный люд дрожал и переглядывался, ожидая увидеть корчи мерзавца. Имя подземного судьи, которое даже неверующие старались произносить как можно реже, добавляло весу пламенной речи.

Мы с Селио ждали, когда людей проймет окончательно. Кто‐то поминал родителей, многие утирали слезы. Не то чтобы я надеялся выявить преступника. Просто стоило опробовать лучшую из моих уловок. Половина селян на капище уже мысленно простилась с родней и жизнью.

Однако сколько бы я ни жег яростным взглядом толпу, сколько бы ни грозил карами, никто не признавался в содеянном. Возникла неловкая пауза. Откашлявшись, я скрестил руки на груди и произнес таким тоном, словно иного исхода и не ожидал:

– Что ж, он сам выбрал свою участь. Заставить изверга говорить я не могу, это идет против божественной воли. Пусть так и будет.

– А как же мы, чародей-батюшка? – робко спросила девушка в лисьем полушубке, выглянув из-за спины могучего мужа.

– Для вас завет таков: чтобы птицы вернулись, а зло ушло, следите за своими домами. Берегите близких, обращайтесь к богам. Принесите им в дар все, что смущает вашу плоть, и тогда с деревни сойдет порча. А Беляну лучше увезти в город. Вдали от источника скверны ей станет лучше.

Я ощутил, как изнутри, точно болезнь, зародился первый шепот сомнения. Он рос и охватывал жителей Фензино, распыляя споры во все стороны. Я достаточно долго плутовал, чтобы научиться мгновенно улавливать моменты, когда толпа оказывалась недовольна моим представлением.

«Черт!»

Они ждали ответов. Надеялись, что я решу их проблемы и прогоню страх. Как жаль, что это было невозможно. Не каждому дано найти убийцу, и не каждый способен прочесть правду без слов.

– Но кто‐то же лишил мою дочь разума, – воскликнул Олег в порыве схватить меня за грудки. – Неужели ты не спасешь ее? Ты ведь обещал, чародей!

– Верно, – вмешалась Года. – Обещал изгнать зло, а не пугать его пустыми угрозами.

– Я обещал. Но зелья и заклятия тут бессильны. На девочке нет проклятия, – предпринял я последнюю попытку. – Это болезнь разума. Дети весьма восприимчивы. Возможно, тот человек, что убивал животных, сотворил с ней недопустимое. Беляна постаралась сбежать от страхов. Решила стать чудовищем, ведь чудовищам неведом страх – они его создают, а не испытывают. Ей нужна помощь, а не колдовство и путы.

«Видели б эти невежи то, что видел я!»

В домах Благодати, при храмах Един-бога жили юродивые, считавшие себя мышами, царями Горохами, малыми детьми и еще черт знает кем. Раньше их не лечили, а сжигали на кострах. В местах же, далеких от столичной жизни, это случалось до сих пор.

– Возможно, ты прав. – Года зачерпнула золы из ритуальной чаши. Медленно потерла ее между пальцев, размазав по руке. – Но мы видели истинную личину оскверненного дитя. Когда оно напало на Наринку, то стало радостно слизывать кровь из ее раны, словно вкуснее ничего не пробовало. Отловить зверей, отрезать им головы… Это был способен сделать любой, кого они знали и подпускали к себе. Каждый скажет тебе, чародей, что излюбленным местом для игр у Беляны был тот заросший берег: там она пряталась от домашних обязанностей. Ты болтаешь о болезни, так излечи нашу дочь! И лучше тебе поторапливаться. Мы устали ждать чуда.

Неожиданно сверху раздался раздраженный вой.

Огненно-рыжий кот размером с небольшой сундук возник на шлеме идола Трояна. Он взирал на нас сверху, раздутый, злой. Наверное, хотел прогнать людей из своих владений. Кривые когти царапали старательно обтесанное дерево.

Года посмотрела на него с печалью и покачала головой. Это явно было дурным знаком. Все стали расходиться.

Мне, возможно, следовало прислушаться к словам Селио и просто уйти, однако я не захотел лишиться драгоценной награды.

И мы остались еще на день.

Снаружи раздавались песнопения. Мрачная тягучая мелодия душевной тоски. Некоторые жители все же решили последовать моим советам и спешно понесли свои пожитки к капищу, чтобы сжечь их.

Иногда хор то возвышающихся, то утихающих голосов прерывался воплями из амбара. Мать Беляны рыдала рядом, не смея войти внутрь. Замученная голодом и темнотой девочка выла на разные лады. Она молила о пощаде и тут же грозилась выесть кишки тех, кто не подчинялся ее воле.

В который раз Селио пытался уговорить меня оставить это дело. Я слушал друга вполуха. Надо было срочно придумать способ изменить сложившуюся ситуацию.

Око Ярило ушло за край земли, когда в нашу избушку ввалился Олег. Он подбежал ко мне, схватил за ворот рубахи. Лицо было перекошено.

– Остолбень, паскуда… не прощу! Что мы сделали не так?! Нет, ничегошеньки теперь не изменишь! – прокричал невнятно. Судя по запаху, он был мертвецки пьян.

Пение приближалось. Селио бросился к распахнутым дверям, застыл и, рискнув тайной, крикнул через плечо:

– Они что‐то задумали. Посмотри, Иван!

К амбару направлялась разгневанная толпа. У многих с собой были рогатины, с которыми обычно ходили на медведей. Старейшина стояла в первых рядах, держа в руках чашу с огнем. Несколько крепких мужчин выволокли Беляну наружу под вопли белой как смерть матери.

Девочку тащили крюками. Она сделала несколько шагов и упала в лужу растаявшего снега. К светлым волосам тут же налипла всякая грязь, но Беляна, казалось, этого не заметила. Стоило ей оказаться снаружи, как на истощенном лице проступила улыбка. Точно червь выбрался из слегка подгнившего яблока.

Вот что пугало по-настоящему. Не смертельная худоба ее тела, не пергаментная кожа, обтянувшая череп так, что проступили его контуры, а эта безмятежная улыбка. Беляна знала, что все закончится хорошо.

Я вышел толпе навстречу.

– Что вы задумали?

Года приосанилась. В последних отсветах небес жители Фензино выглядели мрачными истуканами, расставленными вдоль дороги.

– На охотника Лота снизошло озарение. Во сне он увидел, как избавиться от горя, пришедшего в наши края. Раз юный колдун не в силах помочь, мы сами изгоним лихо. Своими умениями.

Они потянули девочку дальше. Путь их лежал прочь из деревни: по знакомой мне тропинке к реке Ветхе. В старой мельнице все было готово для ритуала. Внутрь набился народ, зачем‐то принесли истерично визжащего кота, который лишь добавил шума. Я едва протолкнулся сквозь толпу потных и возбужденных людей.

«Что они такое задумали, Мерун их задери?!» – тревога все усиливалась.

А задумали они в лютый мороз привязать десятилетнего ребенка к водяному колесу.

– Бедняжка, – всхлипнул кто‐то из пришедших на казнь. – За что ей такие мучения?

На Беляне оставался явно не по погоде надетый сарафан. Распухшую шею обхватывала лента-оберег.

Внесли чарку с настоем зверобоя. Года торжественно влила его в тлеющие угли.

– Твое слово, гость. – Старейшина больше не звала меня колдуном-чародеем. – Попробуешь свои силы, прежде чем мы свершим ритуал? Вода в это время года – хуже поцелуя Макоши-матери: она либо убьет девчонку, либо очистит от скверны.

– Вы совершаете ошибку.

Меня трясло, словно это я стоял в морозный вечер, завернутый лишь в тонкую ткань. Язык лип к нёбу.

«Не могу, не хочу вмешиваться… Если рискну и потерплю неудачу, они и нас с Селио за компанию утопят».

И тогда Беляна решила все за меня. Она наморщила высохшее личико с проглядывающей сеточкой вен и завизжала.

– Не надо в воду! Не хочу, нет! Мама, он меня заставил… Говорил, что будет весело… Я не знала, что они умрут, мама-а-а!

Ее потащили к колесу.

– Остановитесь, – вмешалась Года. – Ты говоришь о душегубе? Ты его знаешь? Скажи имя того человека, маленькая! Кто он?

– Нельзя-а…

– Говори сейчас же!

Беляна сжалась, икнула.

Стало до жути тихо.

И вот она проронила сквозь сухие, изъеденные болячками губы:

– Тятя уходил ночью с ножом. Так надо было.

Среди жителей деревни тут же завязался горячий спор, а я вслепую нашел опору и повис на ней.

«Клянусь, никогда больше не стану строить из себя мудреца-чародея. Никакие богатства того не стоят».

Старейшина приказала разыскать Олега, и спустя несколько минут его, пьяного и напуганного, за шиворот притащили на мельницу. Началась суета, ругань. Некоторые отказывались верить Беляне, кое-кто требовал продолжить начатое. Олега ударили в живот, а когда он согнулся на полу, принялись добивать ногами.

«Что ж, пусть теперь сами разбираются с убийцей. – Я утер пот со лба. Оставалось ощущение недосказанности, некой фальшивой ноты. – Но сейчас опасно высказывать сомнения. Под горячую руку можно попасть. Хотя… Все же рискну».

Решив для себя, что добрая слава, ну а заодно и спасение маленькой жизни, того стоит, я выступил вперед. Теперь от качества выступления зависело, отпустят нас с миром или нет.

– Скажите спасибо. Нелегко заставить человека говорить против его воли. Я нарушил клятвы, данные богам!

– Твоя работа? – нахмурилась Года, отвлекшись от попыток унять обезумевших соседей. – И как прикажешь понимать?

С трудом вернув лицу уверенное выражение, я обошел Олега, лежавшего в беспамятстве, и приблизился к заплаканной девочке.

– Вы хотели знать правду – вы ее получили. Как ей распоряжаться, решайте сами. Убийца найден. Я сейчас же зачарую этого ребенка, чтобы впредь она не попала под чье‐либо влияние.

Не дожидаясь согласия, я начал делать загадочные пассы над ее головой: прокусил палец, кровью нарисовал на сухом лбу извилистую завитушку. Пусть деревенские думают, что все было частью сложного плана.

Пока они перешептывались, Беляна с недетским вниманием наблюдала за мной.

– Больно, дяденька. Сними ее. Жжет. – Она задрала личико, открыв опухшую, дурно пахнущую шею. – Я все расскажу…

Машинально я внял ее просьбе, продолжив говорить:

– И вы должны отвезти девочку к столичным знахарям, чтобы залечить духовные раны. Знайте, это очень важно. Мы ведь не знаем, что лиходей делал с…

Лента практически рассыпалась в руках, стоило только ее взять. Внутренняя сторона выглядела так, словно побывала в пожаре: истлела по краям и оплавилась в центре. На иссохших губах ребенка заиграла улыбка. С запозданием в моей дырявой голове что‐то щелкнуло. Зачем убивцу было платить такую цену за спасение дочери-свидетельницы?

Где‐то позади нас захрипел последний в деревне кот.

Я увидел, как внезапно появившаяся на лице Беляны улыбка стала шире, заполнив собой все пространство. Губы натянулись и лопнули, из уголков потекла кровь вперемешку со слюной. Это уже нельзя было назвать человеческой гримасой.

Затем пришло время для других трансформаций. Что‐ то ударило Беляну изнутри по ребрам, с влажным хрустом порвав кожу. Жители деревни отвлеклись от споров и с криками вжались в стены.

Чвак!

Ее череп лопнул у затылка.

Девочку стремительно выворачивало наизнанку. В ней прорастало нечто жуткое, то, что не в силах было принять примитивное людское сознание. Бугры наростов вырывались наружу, формируя новую плоть.

В слизи и зловонии, от которого резало ноздри, рождалась новая жизнь.

Шкурка, еще сохранившая облик Беляны, не успела до конца порваться, когда длинные конечности существа опустились на пол мельницы. Явь – царство жизни – в тот момент содрогнулась от отвращения.

Останки девочки болтались на твари, как рванье, натянутое на столб. Она стащила с себя старую кожу, подцепив ее когтистой лапой. Осмотрела с некой долей интереса. Затем, брезгливо отбросив в сторону, перешагнула через меня и направилась к вопящим в исступлении крестьянам.

Это казалось сном больного горячкой.

Людей разрывали пополам, кромсали двумя острыми хвостами, отрывали им головы и сосали внутренности. Некоторые попытались выбраться наружу, но лишь закупорили проем своими телами. Противоестественность происходящего, его беззаветный и ничем не ограниченный ужас наполнили воздух. Время замерло.

Я сидел в луже из чужой крови и внутренностей, судорожно стараясь придумать хоть что‐нибудь.

«Мел. Мел защищает от нечистых!»

Забившись в дальний угол, торопливо вытащил кусок мела из мешочка на шее ближайшего мертвеца. Все староверы носили такой. Вместе с мелом выпала крохотная дощечка, на которой выжигалось Истинное имя.

Руки тряслись, пока я чертил линию. Тем временем тварь закончила терзать людей и вновь вспомнила о своем освободителе. Ее или, точнее, его лоснящаяся кожа напоминала сырое мясо. У существа было три рога, словно царственный венец, и широкая, почти смыкающаяся на затылке пасть. Каждая по́ра его тела источала миазмы ужаса.

Подойдя ко мне вплотную, он сел на корточки, сжав в когтях останки выпотрошенного кота. Склонил вздутую башку набок. Я готов был поклясться: он благодушно улыбался мне!

«Это только начало, – сказал трехрогий. – Потом придут другие. Мы будем есть».

– Я не п-п-понима…

«Мы будем есть. И вас не спасут примитивные барьеры. Ей не помогла даже защита Рода, хоть глупая тряпка едва не сожгла мое зерно. Если бы не она, все бы пошло быстрее. Девчонке не стоило меня глотать. – Он ради забавы щелкнул по невидимой преграде, отчего в моей голове раздался звон. – Не бойся, тебя я не трону. Даже одарю соразмерно заслуге».

И тут я увидел, что он держал в другой лапе. Перстень с рубином, вероятно выпавший из моего кармана.

«Это то, чего ты достоин».

Чудовище с легкостью преодолело меловой барьер, взяло мою руку. Украшение поползло по пальцу вверх, содрав кожу и мясо. Я кричал от жгучей боли, пока золото растекалось по моим жилам…

А трехрогий улыбался.

«Я вернусь за тобой. А пока жди. Жди и старайся выжить во Тьме…» – последнее, что я услышал, прежде чем сознание покинуло меня. Вязкая грязь с хлюпаньем сомкнулась вокруг, забрав страхи и боль.

Чернота – ярко-черная, с вкраплениями алого…

Самым страшным впоследствии было очнуться в абсолютной, звенящей тишине. Не лихорадочный жар или ломота в теле, а именно тишина стала моим наказанием.

Вокруг собрались те, кого я так и не успел узнать. Они укоризненно взирали с пола – мертвые головы, расставленные полукругом вдоль меловой линии. Года, Олег, маленький мальчик без нижней челюсти, несколько молодых женщин…

Они корили меня за то, что остался жив.

На негнущихся ногах я вышел наружу. В небе висел, словно надкушенный, огрызок луны, свет которой делил мир на две равные половины. Искристая белизна снега сходилась с непроглядным мраком леса. Умиротворяющая картина.

Трехрогий ушел, знатно порезвившись напоследок. Повсюду – на улице и в домах – лежали растерзанные тела. Пройдя мимо амбара, я заметил знакомый силуэт… И несколько минут тупо разглядывал Селио, прибитого за горло к покосившимся воротам обломком вил. Его лапы неестественно сгибались, почти все зубы были выбиты.

Пересилив боль, я приблизился и стиснул в ладонях потускневший мех. Под шкурой находился замерзший студень, но никак не внутренности живого существа – моего единственного друга. Это просто не могло быть правдой…

Я начал смеяться. И смеялся до тех пор, пока не исчезли различия между воем, смехом и рыданиями.

Глава третья

Тренируй свое тело, закаляй душу.
Но главное – укрепляй и точи разум.
Именно его первым попробует смутить враг.
Данко Бледный, первый среди смагов

Не помню, как покинул Фензино. Я бежал прочь, как можно дальше от проклятого места. Туда, где не преследовали взгляды мертвецов. Я засыпал в снегу, а просыпался от слепящей боли в раздувшейся руке. Безымянный палец напоминал обструганную и обожженную на огне деревяшку, на которую ради злой забавы нацепили великолепное украшение. Плоти там почти не осталось.

«Да это и неважно».

Кроме страха за жизнь, я почти ничего не чувствовал.

Жди, мы встретимся… Это только начало… во Тьме… мы придем и будем есть… добро пожаловать во Тьму… Это то, чего ты достоин…

Стоило лишь закрыть глаза, мертвецы начинали говорить. Я слушал их, не имея сил противиться хору полных ненависти голосов, и знал: они были правы. Меня не стоило прощать.

С тех пор как я покинул Фензино, прошло около пяти дней. Где довелось бродить все это время, знают только боги. Но выйти к людям я все же сумел.

Легкий обоз подобрал меня подле Добронского тракта. Пока ехали к Солнечной долине, старый извозчик то и дело обеспокоенно поглядывал в мою сторону. Из-за скорой езды сани тряслись: путники торопились попасть под защиту берегинь до заката. Меня мотало из стороны в сторону так сильно, что, попадись на пути кочка или крупный камень, я бы точно вывалился.

Наверное, старика беспокоила столь вялая реакция на спасение. С того момента, как он остановился и раскопал меня в сугробе, я не промолвил ни слова. Накатило притупленное чувство безысходности. Когда в рот ткнулась фляга с горячительным напитком, я машинально мотнул подбородком.

«Ненавижу хмельное!»

Мой спаситель, поручив управление сыну, не оставил попыток меня отогреть. Сверху была накинута еще пара шкур, из укромного местечка выужена котомка с едой.

Отчего‐то запах хлеба вызвал в потухшем сознании сильнейшее отторжение.

Спазм – первый за несколько суток – сжал желудок, вывернув нутро наизнанку. Я резко откинул теплые накидки и перегнулся через край саней. Вырвало чем‐то черным и едким.

– Что ж с тобой случилось‐то, сынок? – опасливо спросил старик, похлопав меня по спине. От мысли, что надо возвратиться воспоминаниями в Фензино, чуть не стошнило опять.

«Не хочу, не стану об этом думать, не заставляйте!»

– Зачем? – прохрипел я, попытавшись сфокусировать взгляд. Старик подставил другое ухо, предусмотрительно отогнув его узловатым пальцем.

– Ась?

– Зачем вы спасли меня? Для чего?

– Да кто ж такие вопросы задает, милок? Что ж мне, надо было оставить тебя подыхать? Ты поешь, поешь, а то больно на мертвяка похож. Прям лица нет, одно полотно белое! Долго бродил‐то?

– Лучше бы и впрямь сдох.

Продолжало укачивать. Впадать в сон было не лучшей идеей, поэтому стоило крепиться.

«По крайней мере, пока не приблизимся к каменным истуканам», – подумал я.

Старый возница жестом подсказал сыну направление и вновь принялся за старое. От медвежьей шкуры пахло пылью и пряностями. Я откинулся назад, натянув ее до подбородка здоровой рукой, раздутую же сунул под одежду, чтоб не искушать спутников.

– Заблудился, да? – повторил вопрос старик. – Неудивительно! Вон какая чертовщина нынче творится, подумать страшно! Люди пропадают, лесной народец бунтует, пытается побольше земель отхватить. А князьям‐то, похоже, все до одного места. Того самого, которым они трон подпирают. Тьфу!

Он неловко выудил из-под нижней рубашки веревочку, на которой болтался знак Един-бога. Такой металлический треугольник с поперечной черточкой. Их выдавали всем, кто соглашался принять новую веру, как символ измененного человека. Мужик быстро поцеловал треугольник и вернул обратно под одежду. В тот момент, несмотря на плачевное состояние, захотелось рассмеяться.

– Скажи-ка, отец, а ты бесов видел?

Не знаю, что я ожидал услышать. Насмешку? Обезличенную проповедь религиозного слуги? Или, может, правду, которая по какой‐то причине открылась мне позже остальных?

Но все оказалось куда проще. На меня посмотрели как на глубоко больного человека и ласково ответили:

– Глупости. Не существует их.

«Вот так вот».

Кем же тогда была та тварь, что вылупилась из человеческого тела, точно насекомое из наскучившего кокона? Моим личным кошмаром? Я медленно падал в пропасть усталости, где ожидало повторение выученного урока.

Ты спасешь нас? Ты обещал… Спаси… Я приду… Мы будем есть… Придем и будем есть… Нас много, здесь, во Тьме…

Жди. Я вернусь за тобой.

Эти слова отчетливее всего отпечатались на внутренней стороне век багрово-красными рунами.

Наконец мы прибыли к берегиням. Черные изваяния из неизвестной каменной породы можно было встретить вокруг стольного града и окрестных деревень. Девять матушек – так прозвали их в народе.

Берегини были воздвигнуты в стародавние времена с целью оградить властителей Славии от происков врагов, в том числе и от козней представителей злых рас.

Разумеется, статуи никого не останавливали. Но трепет внушить могли, особенно не искушенному зрелищами путнику. Берегини возвышались над лесами, холмами и селами и легко высматривались с любой стороны. Хотя знающие люди утверждали, что даже такие гиганты не могли сравниться по величию с основой мира – древом Карколистом, рядом с которым и горы казались неказистыми уродцами.

Мы остановились на точке пограничной службы, когда я заметил странное: от одной берегини до другой тянулась едва заметная полоса света – эдакое невесомое сияние, напоминавшее купол. Мы стояли у основания ближайшей статуи: ее скорбный лик был устремлен вверх, руки сложены на груди. А над нашими головами о купол света билось темное пятно.

Оно хлопало мощными крыльями, отлетало подальше и с силой врезалось в преграду, пытаясь пробиться внутрь. Снова и снова. Я ощутил очередной прилив тошноты и оглянулся на извозчика, который как ни в чем не бывало заболтался с воином из княжеской дружины.

Они обсуждали ситуацию на востоке, степняков и их вождя Рокана Волгача, совершавшего набеги на поселки у горной гряды Тутнь, и совершенно точно не видели, что творилось всего в сотне саженей над нами.

Я облизал пересохшие губы.

– Тебя нет, ты наважденье. Сгинь, уйди!

Гигантская птица или нечто, похожее на нее, внезапно остановилось. Я вжался в сани, кожей почувствовав ее ядовитый, злой взгляд.

Мгновение «птица» внимательно изучала землю. Затем с грацией раненого хищника она развернулась в воздухе и полетела на запад, трепеща обрывками муаровых крыл. В бреду показалось, что она поспешила доложить красной твари о том, что я выжил и собрался переходить под защиту берегинь. Но потом одержимость сменила направление, и стало ясно, что меня могли и вовсе не пропустить на ту сторону.

Когда наш обоз из трех саней пересекал границу сияния, сердце рвалось из груди. Лошади нетерпеливо всхрапывали. Возможно, они видели то же, что и я.

«Не хочу оставаться снаружи. Быстрее, ну же!»

Свет пронизал нас насквозь, словно облепил кожу мокрой тканью… и все.

Ничего не случилось. Как и раньше, когда мы с Селио свободно странствовали вокруг Белого города с целью наживы. Поняв это, я сполз на дно временного укрытия и впервые задумался, что делать дальше.

Я хотел жить. Очень.

Но для этого требовалось нечто большее, чем простое желание.

Меня высадили у окраины, сунув напоследок краюху ржаного. Вопреки названию, Солнечная долина мало чем отличалась от соседних земель. Но царская династия заложила основы своего правления именно здесь. И хотя времена ее славы канули в лету, на воротах по-прежнему красовались стручки гороха в честь основателя – Первого из первых, Царя Гороха.

Нынче долина превратилась в излюбленный край торговцев. Караваны и заморские купцы застроили ее своими шатрами так, что продохнуть было нельзя. Повсюду звучали голоса зазывал. Раздолье для транжиры.

«Кстати, о деньгах…» – вспомнилось очень вовремя.

Их не было. Все пожитки остались там, куда я по своей воле никогда бы не вернулся. А учитывая бедственное положение, придется выкручиваться и вспоминать старые трюки. Вынуть кошель у случайного прохожего – дело нехитрое, гордиться нечем. Но теперь я выбирал по принципу: на ком потеря скажется меньше.

На глаза попался пухлый мужичок, торгующий стекляшками под видом заморских украшений. Одежда на торговце прямо‐таки трещала от благополучия. Подходящая жертва. Пройдя мимо, я как бы случайно задел его прилавок, обрушив браслеты и бусы в снежную кашу.

– Ах ты, щенок пучеглазый!

Ему приходилось собирать товар, одновременно отгоняя ребятню, которая околачивалась рядом. Под вопли, будто коту слепая бабка одно место дверью прищемила, я легко вытащил из потайного сундучка пару золотых монет. Возьми я больше, торговец заметил бы. Меньше – пришлось бы воровать вновь. А этого должно было хватить на месяц сытой жизни.

Делу не помешала даже больная рука.

На постоялом дворе не оказалось свободных мест. Кое‐как хозяин выделил каморку на первом этаже, через стену от хлева. Спать там было тяжко: внутри ни одного окна, а через стену на разные лады вечно визжали свиньи. Но нынче было не до роскоши и удобств.

Выцыганив у незнакомой девочки кусок мела, которым она пачкала пол в зале, я вернулся в свое убежище и плотно закрыл дверь. Поставив свечу на выкорчеванный пень, изображавший в этой скудной обстановке одновременно и стол, и стул, я заглянул сначала под кровать, затем поочередно во все углы и приступил к делу.

Я рисовал каждый защитный символ, который всплывал в памяти: Коловрат, Громовой знак, Абьенн, Око Един-бога, его щит, руны, которым учила мать. Я исписал стены и дверь, но и это не помогло. Никак не удавалось почувствовать себя в безопасности. Трехрогая тварь будто пряталась в тени, глядела из каждого закутка. Она хотела крови.

Несколько дней прошли как в бреду. Паранойя давила на грудь, от нее нельзя было спастись, нырнув под одеяло. В такие моменты я жалел, что внутри нет веры. Той самой, в которой многие находили покой и спасение. Чем больше я думал о случившемся, тем сильнее осознавал, что схожу с ума.

Как верить в потусторонний мир, когда ученые головы давно развенчали мифы о нем? Бред! Но каждый раз, замечая на своем пальце ненавистный перстень, я понимал, что чудовище, устроившее резню, реально. Оно использовало меня, чтобы убедить остальных в своей невиновности, манипулировало, лгало.

Оно убило Селио и собиралось убить меня.

Этого нельзя было забывать.

«И если трехрогий думает, что я буду отсиживаться под защитой, пока он набирается сил, то глубоко заблуждается. Я отомщу. Найду его первым и уничтожу, даже если это будет стоить мне жизни!»

Потянулись серые безрадостные дни. Зима не торопилась уходить, ее хрустальные когти кровожадно вонзались в земли Славии, в города и поселки, реки и горы, пытаясь вытянуть, высосать остатки тепла.

Я облазил тайные базары вдоль и поперек. О существах Нави, подземного царства, куда после смерти уходили души грешников, говорили мало. Даже за большие деньги я смог узнать лишь парочку мутных слухов и баек, купить свиток по некрологии и листовку знакомой не понаслышке Сокольской Школы Знахарства. В тексте подробно описывались симптомы ложной одержимости и других душевных болезней. Мало ли, могло пригодиться…

Подозрительного вида купец-берениец умолял приобрести у него порошок из чешуи тритона, якобы выяв-ляющий невидимок. Раньше в ответ торгаш узнал бы дорогу до ближайшей выгребной ямы, не успев рассказать и половины заготовленной сказки, но сейчас дела обстояли иначе. Я не мог рисковать. Порошок был куплен и рассыпан у порога.

Помимо поисков истины, большую часть времени занимало лечение загноившейся раны на руке. Целебные мази помогали слабо. Снять кольцо так и не вышло, начались обширное воспаление и телесный жар. Безымянный палец почти не сгибался, чем доставлял кучу хлопот.

Но самым тяжким испытанием по-прежнему оставался прием пищи.

Еда вызывала отвращение. Каждый приступ голода превращался в изощренную пытку, борьбу за выживание. Постепенно я привык откусывать понемногу, тщательно жевать, контролируя рвотные позывы, и пить лишь обычную воду. Так получалось насытиться, не переводя пищу впустую.

Днем я спал, набираясь сил. Во снах я носил кровавую корону и алый плащ из плоти, возвышаясь над мраком на собственном троне из смеющихся оторванных голов. Я правил мертвецами, и они славили мое имя.

Просыпаясь в поту и нервной судороге, я садился читать. Тьма снаружи, раньше безобидная и понятная, теперь пугала. Она обрела значение, стала временем охоты. У нее появилось лицо.

Из рассказов знатоков следовало, что невидимые сущности окружали нас повсюду. Ведьмы использовали таких как тайных помощников, а храбрые герои-богатыри даже умудрялись подчинять сущностей своей воле.

Чтобы уничтожить зло, стоило использовать смекалку и хитрость. Создания боялись солнечного света, а от жертвоприношений, наоборот, становились сильнее. А уж если получилось заставить такое существо посмотреть в серебряное зеркало, считай, удалось одержать победу.

Иногда я выходил из убежища, надев все обереги разом, точно дородная купчиха – лучшие украшения. Гуляя по улицам, я видел подтверждение своих страхов. Людей окружал смог. Иногда он выглядел как висевшее у темени темное облако или ободок дыма, охватывающий лоб. Даже гадать не пришлось: стало ясно, что, увидев тварь из мира Нави, я изменился навсегда. Получил Дар.

Вот что она имела в виду, сказав: «Постарайся выжить во Тьме». Попробуй сделать это, если ты единственный, кому открылась изнанка мира. Я был вынужден в одиночестве готовиться к возвращению первозданного зла. Периодически проскальзывала отчаянная мысль: а не рассказать ли окружающим правду? Хотя бы волхвам или случайному ратнику…

Но слепой вряд ли поймет зрячего. Меня скорее отправят в темницу или, того хуже, – в приют Един-бога.

О Фензино заговорили быстрее, чем хотелось. Слухи распространились от путников, забредших туда по ошибке. Началось разбирательство, замелькало и мое имя. Плевать, конечно. После учиненной резни я не собирался жить долго и счастливо. Но и позволить поймать себя сейчас тоже не мог.

Боги услышали мои молитвы ровно через месяц после возвращения в Солнечную долину. В обеденном зале, где я по привычке проводил каждое утро, было спокойно. Полногрудая Марья таскала тяжелые подносы с похлебкой, скрипели скамьи, стукались кружки с брагой. Тогда‐то я и приметил их – путников в сером.

Они выделялись среди остальных постояльцев: вставали на заре, передвигались почти бесшумно. На постоялый двор эти посетители пришли налегке. Среди путников было трое мужчин и парочка юнцов, которые без разрешения и рта не открывали. Тихие. Очень тихие люди. Это и было странно.

Сегодня снова никто, кроме меня, не обратил на них внимания. Заняв стол в дальнем углу, путники принялись негромко, но горячо о чем‐то спорить. Я напряг слух.

– Ясен клен, это чистая правда, – русобородый великан обращался к человеку, спрятавшему лицо за капюшоном зимнего плаща. – Люди не обгладывают с трупов мясо.

– Выдумки суеверных дураков, – спокойно ответил тот. – Им лишь бы лишний раз испугаться. Проклятые земли, скажешь тоже.

– У тебя есть другие идеи, отчего там люди пропадают? Под Каменновысью завелся хищник. Звери пачками гибнут. Мой дядька своими глазами видел, как что‐то утащило собаку в подвал. А дядька врать не станет. И это не одичавший домовой, а кое-что пострашнее…

Я замер, не поверив ушам: «Шутка ли? Трехрогий проник в священный круг, охраняемый берегинями? И теперь тварь развлекается, привычно истязая животных? Или тут завелось нечто иное?»

Разговор странников перешел на едва различимое бормотание, а рядом, как назло, захохотала распутная девка. Взяв в здоровую руку тарелку с похлебкой, я подсел ближе. Будто бы из брезгливости.

Теперь загадочные незнакомцы находились на расстоянии плевка. Странная компания: трое мужчин явно не воинского телосложения, бородач – единственный, кто не скрывал свою личность, и девушка в таком же невзрачном сером плаще, что и остальные.

Мельком я заметил на шее русобородого фрагмент татуировки: из-под одежды виднелся то ли змеиный хвост, то ли побег растения.

– Давно ли твой дядька гонял зеленых чертей оглоблей по двору? Ему и не такое во хмелю привидится, – заметил его собеседник. – Люди это творят. А уж зачем – одни боги знают.

– Ой, ну чего нам стоит? Оно ж в двух часах езды. Поймаем гадину, еще и награду за нее получим.

– Никакие деньги того не стоят. Взрослей, Щука. Кому охота лазить по подземельям старого города в поисках твоего неведомого чудища? У нас есть дела поважнее.

– Кстати, насчет дел, – Щука заговорщицки исказил голос. – Мы сильно рискуем. А ты и без меня знаешь, как на нашем ремесле сказываются потери. Думаешь, выгорит наше дельце?

– Или так, или целую вечность ждать удобного случая. Поверь, иначе не достанем, – невозмутимо ответил мужчина и, кажется, усмехнулся.

Они засобирались, а я уткнулся в похлебку, не подав виду, как сильно разволновался. Могло ли это оказаться простым совпадением? Сказать было сложно. Но я считал себя обязанным проверить, кто прятался в переулках Каменновыси.

«Нельзя вечно жить в страхе. Пора из дичи становиться охотником».

Глава четвертая

Мы думаем иль слишком мало,
Иль не о том да как попало!
Из стихов не-царевны Софии «Ода гордыне»

В полдень храм зазвучал переливами сотен струн. У ступеней толпились горожане, желающие попасть на очередной ритуал жреца. Их было где‐то под сотню. Проходящие мимо люди смотрели на новопосвященных с недоумением и настороженностью.

Их дело. Я не считал верующих в Живь, Един-бога или в кого третьего глупцами. Пускай хоть на Холодную маму молятся. Каждый ищет ответы там, где ему приятнее. Меня вот с юности учили опираться на здравый смысл… И куда он завел?

Все боятся бессмысленного существования, потому и надеются на справедливость небесных покровителей.

Я протиснулся между двумя кумушками в расшитых полушубках, спрятав увечную ладонь в кармане. Не то чтобы меня беспокоила загробная жизнь. Но когда тебе предстоит опасная схватка, хочется получить определенные гарантии. Например, что я не погибну, взявшись за богоугодное дело. Или хотя бы что на том свете будет куда милее, чем на этом.

Наступило время дневной мессы: створки врат, украшенные росписью и янтарем, стали открываться.

Люди, поторапливая друг друга, пестрой лентой поспешили внутрь. В отличие от деревянных идолов, Всеобъятель нуждался в защите каменных стен. Это давало злословящим личностям лишний повод всласть посмеяться над изнеженным заморским божеством.

Я впервые находился в храме Един-бога. Здесь не жгли травы и не танцевали вокруг костра. Служители новой веры основой своего учения считали порядок. Они требовали от последователей полного подчинения, а также отказа от поклонения прочим богам.

Пройдя мимо фресок, где изображалось, как столб света уничтожал морских тварей, я заметил свободную скамью и сел прямо под одним из образов Един-бога.

Его называли по-разному: Всеобъятель, Белый перст, Покровитель Старых. У него было два лица – юношеское и старческое – с одним, общим на двоих, глазом, и мощный торс с раскинутыми в призывном жесте руками. Чем‐то этот бог походил на Трояна. Последователей, впрочем, подобное сходство не смущало.

Перед центральной статуей, самой высокой из всех, встал жрец. Лысая голова, красные одеяния, ритуальная чаша на поясе – стандартный набор. Как мне рассказывали, когда ритуал заканчивался, жрец должен был потребовать у каждого из присутствующих по капле крови. Так здесь выражалось единение и любовь. Свою я, конечно, давать не собирался.

– Суть природы – в исключительности рода людского и его безоговорочном превосходстве над прочими тварями. Только мы наделены святой энергией. Это сакральное знание объясняет, почему именно нам надлежит править на вверенных Всеобъятелем землях, – начал жрец мощным голосом, звук которого достигал самых дальних уголков храма. – Да не поставим же богомерзкие сущности с нами в один ряд. Отринем их, и власть их, и плоть!

– Отринем! – хором повторили посвященные.

– Долг человека – прожить чистую жизнь и возродиться вновь: в новом обличии и с новой памятью. Безбожные нелюди и их потомки лишены подобной чести. Но мы не видим низости их! Позабыты советы предков! Как давно вы вспоминали о важности самоотречения? Связывались ли с домовыми сущностями, просили их помощи? То страшный грех! Не дозволено чистым детям водить дружбу с порождениями тлетворных отцов!

«Эге, а слухи оказались верны: слуги Един-бога действительно терпеть не могли иные расы», – удивился я.

С самого первого появления в Славии жрецы пытались разрушить союз, заключенный Шестью повелителями: союз людей, оборотней, вилл, жителей подземного царства, домовников и водяных духов. Поговаривали даже о шантаже княжеской семьи.

Я почувствовал себя немного неуютно. Славия оставалась последним местом, где народцы пока могли жить без страха. За океаном их полностью истребили. Вот и рисунки на стенах сплошь описывали уничтожение иных существ.

– Вспомните, что они принесли вам. Суеверия! Страх! Разобщенность!.. Мы движемся к абсолютному хаосу. Среди ваших близких остаются те, кто верит в колдовство и порчу, противопоставляя их силе человеческого ума. Именно он сотворил города, орудия труда и искусство. Он, а не какой‐нибудь дух, превратил груду камней и досок в этот прекрасный храм. Так должны ли мы поддаться искушению щелкнуть пальцами, чтобы получить дворец, вместо того чтобы начать возводить его своими руками?

Я тихонько хмыкнул. Единицы могли позволить себе построить дворец, от желания тут ничего не зависело. А уж про дом бога и вовсе следовало молчать. Поговаривали, что деньги на постройку святилищ жрецы везли с собой, зная, что здесь никто им ничего не даст.

Но, как и всякая продуманная ложь, эта тоже содержала зерно истины. Малые народцы не привыкли к труду. У них не было своего языка, только старое наречие, и они не стремились менять мир под себя, обходясь тем, что им подбрасывало щедрое соседство с людьми.

Жрец продолжал, и речь его становилась все злее:

– Ведь именно этого жаждут богомерзкие сущности: ждут, что вы бросите правое дело ради легкой наживы. Но никто из них не способен созидать. Лишь мы, люди, – единственные, кто создан с частицей любви Всеобъятеля!

Утратив интерес к мессе, я сосредоточился на мыслях о сегодняшнем вечере. Предстояло поехать в Каменновысь и встретиться лицом к лицу с затаившимся там ужасом. Неважно, трехрогим он будет или нет. Я должен это сделать. Перед встречей с основным врагом не помешает набраться опыта и проверить полученные знания на практике.

Мысленно я обратился к сверхъестественному двуликому существу перед собой в надежде, что оно услышит. Мне требовалась удача, много удачи. И смелость.

«Последнего, пожалуйста, отсыпь не скупясь. И да, я не хочу становиться вместилищем невообразимой жути вроде той, что резвилась в Фензино. Взамен я всегда буду оставлять пожертвования, раскаюсь во всех грехах, постараюсь меньше грешить в будущем… Может, даже надену оберег. На этом, пожалуй, все».

Закончив с делами, я направился к выходу. Зеркало у входа поймало мое отражение, и впервые за много недель удалось увидеть себя со стороны. Я постарел лет на десять, русые волосы свалялись, щеки запали так, что даже отросшая борода не могла этого скрыть. Золотисто-карие глаза поблекли. Теперь они напоминали пуговицы со стертой позолотой.

На вид – чистый вурдалак. Хорошо хоть прохожие в стороны не шарахаются.

Я завершил последние приготовления, вышел на улицу и поймал крытые сани, катавшие до Каменновыси.

Возница периодически поглядывал внутрь через крохотное окошко, заинтригованный нелепостью моего наряда. Отчасти его интерес был понятен: даже скоморохи выглядели скромнее. Но зачем рисковать, если неизвестно, что из купленного мной барахла подействует на чудище? Поэтому я взял всё.

Оказавшись на месте, сразу приступил к поискам. Побродил несколько часов по тихим улочкам старого города, постарался разузнать у местных что‐нибудь о пропаже людей. Дурной здесь считалась местность, отстроенная на захоронениях тех времен, когда землю делили между людьми и лесными существами.

Один ненормальный отравил тамошние колодцы «слезами старухи» – соком ядовитого растения, произраставшего исключительно в Кумельганских рощах. Преступника так и не нашли. Жить стало невозможно, местные бросили свои дома и перебрались ближе к столице. Получилось, что окраина Каменновыси совершенно обезлюдела.

Я дошел туда пешком. Выбрал развалившуюся хибарку с дырами в крыше и начал готовиться.

Видели бы меня сейчас бывшие товарищи по учебе! Обе руки по локоть были исписаны святыми рунами из «Учения мертвых», шею клонила к земле связка из различных пестрых талисманов: от ведических альм до высушенных заячьих лапок. Под одеждой лежало с трудом раздобытое зеркало из чистого серебра. Оно требовалось для заточения твари.

В Голубиной книге, в главе про Навь, советовали запастись свежей кровью. Чьей – не уточнялось, поэтому в кармане перекатывался бутылек с остатками коровьей, которую я предусмотрительно разливал по дороге, надеясь выманить добычу.

Бесы не любили, когда их тревожили. Но голод – основа их существования – легко стирал это правило.

В дырах между досками свистел ветер, мешая сконцентрироваться. За окном наступила ночь, когда сигил с именами всех подземных хозяев был закончен. Усевшись в его центр, я начал читать заклинание Вахба́гра Нози́за – восточного мудреца, успевшего за недолгую жизнь поразить несколько тысяч демонов.

Охота началась.

Спустя час песнопений и манипуляций мне стало казаться, что в расчеты вкралась досадная ошибка. Ничего не происходило. Чудище не впечатлилось моими стараниями или даже испугалось шумного соседства.

Спустя еще час я прекратил медитацию и почувствовал себя идиотом. Надо было сменить подход.

Я вышел наружу, под свет равнодушной яркой луны. Покосившиеся дома тонули в снегу, а над ними возвышался трехэтажный дворянский терем. В него, похоже, не раз и не два попадала молния. От былого великолепия остался полуразрушенный почерневший остов. Обломки балконного ограждения торчали из стены, как кривые клыки. Краска отвалилась или поблекла. Целыми оставались лишь наличники, украшенные силуэтами птиц.

Зайдя во двор, я увидел колодец. Его недра до сих пор источали кислый запах смерти.

Странники упоминали, что под землей сохранились постройки времен самого Гороха. Гробницы умерших соединялись между собой в единую систему лабиринтов. В полуразрушенном подвале терема я нашел спуск к ним. Судя по отполированному кольцу люка, его в последнее время часто открывали.

Правда, подтверждение собственных догадок не особо обрадовало.

Откинув пудовую крышку и подивившись, зачем требовалась такая защита, я осторожно нащупал первую ступень лестницы. Под ногами расстилался мрак. Спустившись вниз, я постарался оставаться в крошечном пятачке света, пока не достал из кармана огарок свечи.

Фитиль загорелся не сразу. Огонь выхватил выложенные камнем стенки разветвлявшегося туннеля и узловатые корни растений, что пробивались снаружи. Мимо с писком пробежала стайка грызунов и тут же скрылась в глубокой трещине в полу.

Моментально пересохло во рту, накатило дурное предчувствие.

«Как же не вовремя, черт!»

Книга заклинаний лежала за пазухой. Вытащив ее и поисковую рамку, я откашлялся. Голос должен звучать плавно, а не как сейчас. Еще чуть-чуть, и возьмут в хор кастратов. Набрав в легкие воздуха, я приступил:

– Ive nokturna fablos, ive coli, ive noches! Colen demos yaga, Likata momento trebulo! Anh! Anh! Anhe quge!

Заковыристые слова давались с трудом. Данная формула, как утверждал мудрец Вахбагр, позволяла выявить «невыявлямое». Что ж, посмотрим, как это работает.

– Ive nokturna fablos, ive coli! Janishhha!

Оставив свечу в свободной руке, я убрал книгу и покрутил поисковую рамку. Изогнутая железяка сделала несколько плавных оборотов, вернулась в изначальное положение да так и осталась стоять. А продавец уверял, что она‐то уж точно приведет куда нужно.

Не ожидал оказаться на месте своих жертв. Если выкарабкаюсь, непременно заживу праведно…

Вдоль галереи, изгибающейся подобно голодной змее, шли арки. За ними темнота была столь густой, что казалось, в нее можно вляпаться, точно в деготь. Я не мог избавиться от ощущения чьего‐то присутствия в глубинах древних строений.

Рискнув заглянуть в одну из арок, я с удивлением обнаружил там целую гору пустых бутылок.

Они валялись в беспорядке, разбитые и целые. Подле лежали выпотрошенная подушка и гроздь чеснока. Я продолжил пялиться на них, пока воск не обжег кожу. Кто рискнул бы здесь ночевать, заливая глаза дешевым пойлом?

– Бред, – пробормотал себе под нос, потрясая больной рукой.

Тут в глубине коридора раздался странный дребезжащий звук. Будто кто‐то уронил стеклянный шарик, и тот покатился по полу. Бросив бесполезную рамку, я вновь принялся читать заклинания: громко, с выражением, не дав челюстям клацать от нервной дрожи. А это было весьма непросто.

Над пугающей красотой этого места лежали тонны мерзлой земли. Мои крики вряд ли кто‐то мог услышать. Стук сердца вдруг показался слишком шумным. Оно гудело, врезаясь в ребра, пульсируя в висках. Я понял, что потею. Да не просто потею! Это больше напоминало наводнение, хоть полушубок выжимай.

Время замедлилось. Язык не смог смочить пересохшие горящие губы. С каждым шагом идти становилось тяжелее.

– Fadific kilko mami…

«Это скрип? Что тут может скрипеть?!»

Стены давили.

– Mami noc-noc ive xochet! Rabana, Lit Wiena Dobyra.

Шаг, еще шаг, еще два.

«Я избран для уничтожения этих тварей, мне нечего бояться. Нечего. Тут, возможно, и нет никого», – мысленно подбадривал я сам себя.

– Cozz! Sach cobe, sach cobe!

Рубиновый перстень раскалился, сжавшись вокруг пальца. Зашипев, я сначала подумал, что металл нагрел огонь свечи. Но нет, это было слишком простым объяснением. Тогда‐то впервые и прозвучал вкрадчивый голос, будто заморозивший кровь в моих жилах.

Он шел сверху, куда не попадал свет от пламени. Мне оставалось лишь внимать.

– Ыт ен жохоп ан хет, хигурд.

– Что?

«Не бывает у людей столь пугающих интонаций в голосе. Не бывало и быть не могло».

– Ыт ен с имин? Мечаз леширп? Ыт йынсукв, ай ябет юьбу, ошорох? – Невидимое существо гадко захихикало. Мой слух различал, как по отвесной стене быстро перебирали много-много конечностей и нечто карабкалось ближе к свету.

Пока оно старалось не попадать в зону видимости, очерченную крохотной свечкой.

Я надеялся на свой Дар, позволявший чувствовать то, что скрывалось от любопытных глаз. Но, видимо, в столь поздний час дар не работал. Скрип коготков сводил с ума. Особенно когда я понял, что существо зависло прямо напротив.

Оно затаилось на безопасном расстоянии, воспользовавшись моей неподвижностью.

– Йииикдаааалссссс! Йыынжеееен, – напевало оно и, кажется, раскачивалось из стороны в сторону. На секунду в освещенное пространство проникла крохотная палочка, не толще обычного прутика. Она изогнулась, поманив к себе, затем резко исчезла во тьме.

Этого хватило, чтобы вывести меня из равновесия. Проклятое чувство обреченности и потерянности для остального мира с прежней силой обрушилось на разум. Боги, как я был самонадеян!

– Умечоп ыт шичлом? Ировог ос йонм!

Чего оно хотело? Мой разум отключился под действием инстинктов, столь древних и тайных, что о них успели позабыть. Они приказывали бежать не оглядываясь, бежать, бежать, бежать, пока не сотрутся подошвы!

Я начал отступать. Слова заклинаний вылетели из головы, словно их там никогда и не было. Я думал только о том, чтобы тварь перестала шептать невразумительную муть и пялиться на меня из темноты коридора.

– К-кто ты, дитя Нави? Открой свое лицо и н-назови Имя!

Если оно ответит, будет шанс спастись. Оно обязано отвечать на вопросы человека. Иначе будут нарушены негласные законы Прави.

– Ай яовт тремссс.

Тремс, тремс, тремс… Что‐то мелькало на краю сознания, знакомое, как детская считалочка. Тремс.

Фрагменты мозаики встали на положенные места.

«Так вот что оно говорит. Как просто».

Я твоя смерть.

– Назови свое Имя, ты, тот, кто не имеет тени и дыхания! – рявкнул я, хотя дыхания не хватило нам обоим. Существо во мраке тяжело упало на пол. Получился такой раздражающий тягучий чвак. Маленький я часто давил улиток с тем же липким звуком.

– Ыт пулг… Асссссинга.

«Ты глуп, Агни́са».

Агниса. Так в восьмой день рождения нарекла меня мать, приказав никому не разглашать данное богами имя. Откуда оно известно невидимому собеседнику?

Существо наконец удосужилось выйти к свету: изогнутое, растянутое, будто перебитое, с не менее чем полусотней конечностей, оканчивавшихся крохотными коготками. Словно сломанный человек. Безумно уродливый, видоизмененный, но все же человек.

От одного его вида затошнило. Головка на тонкой шее потянулась вперед, зависнув перед моим лицом. Из угла неровного ротового отверстия свисал крысиный хвост. Как и трехрогий, оно не могло не улыбаться.

– Ым иладж ябет! – смаковало слова существо, крадясь бочком. – Оглод. Кев. Тсончев!

– Вы ждали? – Язык вдруг снова стал принадлежать мне, а не кому‐то еще. – Поздравляю вас… Дождались!

Я выхватил флакон с коровьей кровью и швырнул его в сторону. Тварь вздрогнула, потянулась за сладким запахом. Тогда‐то я и воспользовался книгой заклинаний по назначению. Ветхий переплет врезался существу в висок, прошел насквозь и чуть не лишил меня равновесия. В отличие от прошлого врага, этот был бесплотен.

Незамедлительно последовал ответ. Меня подбросило, впечатало в дальнюю колонну; позвоночник при этом надсадно хрустнул. Но гораздо страшнее боли было то, что свеча погасла и я остался в абсолютном мраке.

Из глотки вырвался вопль ужаса. Я пополз на ощупь – туда, где предположительно находилась спасительная лестница.

– Rabana, Lit Wiena Dobyra! Rabana, Lit Wiena Dob… dyra!!!

Орать приходилось что есть мочи. Имена заморских колдунов путались в голове. Воздух становился неимоверно холодным и грязным, будто я дышал через влажную половую тряпку. На спину опустилась лапка. Коготок ловко скользнул под несколько слоев одежды и погрузился в плоть, цепляя потную кожу.

– Lit Rabana Wiena, то есть Rebana Lit Wiena! Черт!

Амулеты не спасли: их с меня просто сдернули.

– Адук? Адук? – талдычила зловредная гадина, раздирая спину. Сотни уколов доказывали, что происходящее было реальным. Так же как и то, что я умирал.

Извернувшись червем, я попытался ударить ногами пустоту и не ощутил отдачи.

– Ай юанз отк ыт! – шептало оно прямо на ухо, давя немалым весом. – То ябет йиикдалс хапаз!

Я отвечал воем и барахтаньем. Силы терпеть эту пытку иссякли. Рванув на себе одежду, я кое‐как вытащил погнувшееся зеркало. Выставил его перед собой как щит, в надежде, что хотя бы оно подействует. Но и отражение не стало помехой врагу. Многоногая тварь вырвала зеркало и, судя по звуку, разломала на куски. Визгливый смех подхватило эхо.

Наша борьба, показалось, заняла вечность. Тело словно огнем загорелось, к горлу подступила едкая волна рвоты, еще капля – и я бы лишился рассудка. Но внезапно в памяти всплыл образ молодой женщины. С плачем я потянулся к ней. Она понимающе улыбнулась, развела руки и… хлопнула ими с такой силой, что заложило уши!

«Беги», – раздалось в голове. Тьма отступила, порвалась, скукожилась, что подарило хотя бы крохотный шанс на спасение.

Вскочив на ноги, я побежал по коридору, то и дело касаясь ладонью стены, дабы не потерять ориентир. А по пятам гналось обескураженное существо, скрипя когтями и суставами. Оно раздулось до невероятных размеров и теперь едва помещалось в узком проходе.

Лестница буквально возникла из ниоткуда.

Я стал карабкаться, ощутив лицом потоки свежего воздуха. Осталось совсем чуть-чуть, когда судьба решила позлорадствовать. Многоногая гадина вцепилась в меня сразу десятком конечностей.

– Ен шедйу!

– Сгинь, мешок гнойный!

Я лягнулся что было сил, навсегда оставив один сапог в катакомбах. Покалывания в ступне, когда она коснулась снега, ознаменовали небольшую победу.

Продолжив подпрыгивать на левой ноге, я выбежал из развалин терема наружу. Когда из проема ближайшей избы кто‐то высунулся и крикнул: «Сюда! Быстрее, пока не схватила!» – я не стал долго раздумывать и припустил к распахнутым дверям, а позади меня зашипела выбравшаяся на свободу тварь.

Ее трясло от ярости. Живот надулся и колыхался на сильном ветру. Мужчина лет тридцати схватил меня за воротник и вдернул внутрь дома прежде, чем она успела догнать.

Свалившись плашмя на прогнивший пол, я попытался отползти прочь… под чей‐то гнусный смех. Внутри было пять человек. Они сидели за покосившимся от старости столом, разглядывая меня с интересом, словно дети, которым попался особенно крупный навозный жук. В мозгу что‐то ожесточенно щелкнуло. Они могли видеть ту сущность, а их одеяния казались смутно знакомыми…

«Это же те чудаки с постоялого двора!» – узнал я.

– Чего расселись? За дело, – тихо сказал тот, что заманил меня внутрь. – Потом поиздеваетесь над новеньким.

Снаружи продолжал звучать утробный вой. Мне хотелось скрыться, прятаться, бежать, лишь бы оказаться подальше от жуткого звука – таким было его влияние. Правда, не на моих «новых знакомых».

– Он прав. Пора. Ловец сработал, – проронил незнакомый седой старик.

Искореженной рукой он придерживал фонарь на столе. Сутулая фигура казалась иссушенной, как ствол мертвого древа. Немытые космы ниспадали на лицо, словно пытались скрыть уродливый шрам поверх ослепшего глаза. Пламя внутри фонаря в когтях старика то и дело создавало жутковатые тени на полу и стенах.

Русобородый великан, что настаивал на поездке, тоже был здесь. Он стоял напротив меня, расправив плечи, и подбрасывал ладонью пудовую дубину.

– Не бесись, Радого́ст. Мы тебя услышали, – обратился здоровяк к тому, кто втащил меня в дом.

Остальные кутались в плащи и терпеливо ждали указаний.

– Младшие, на выход, – скомандовал Щука. – И расписанного прихватите. Пускай полюбуется на свою работу.

Двое подростков послушно подхватили слабо сопротивляющегося меня и потащили наружу.

Перед домом я увидел странную картину. Многоногая тварь кувыркалась в снегу, пытаясь сорвать с себя хитросплетенную веревку. Но чем больше выворачивалась, тем сильнее запутывалась. Увидев людей в одинаковых серых плащах, она задрала голову. Дрожь пошла по сдувшемуся тельцу.

– Теееен! Тееееееееен! Окьлот ен ыв! Ен ыыыыв!!!

«Выходит, она их знала? Но откуда?»

– Как ты и предсказывал, О́йла. Она настолько увлеклась погоней, что забыла про осторожность, – улыбнулся Радогост. Выглядел он как типичный выходец кет’тарка: такой же смуглый, гладкокожий, с жесткими волосами и глазами как угольки. Резкую линию рта обрамляли складки. – А ведь как умело пряталась! Сами бы мы и за месяц ее не выкурили!

– Кто нанесет первый удар? – спросил одноглазый Ойла. В голосе звучало плохо скрытое нетерпение.

Вперед выступил молодец с пустым выражением лица. Одного взгляда хватило, чтобы понять, как сильно тяготило его бремя жизни.

– Я хочу. – Он вытащил оружие – короткий кинжал из той же породы дерева, что и дубина великана Щуки.

Повиновавшись жесту главаря, единственная в группе девушка направилась к визжащей твари. Откопав в сугробе конец веревки, ловко сдернула ловушку, вытряхнув добычу на свободу. Я готов был поспорить: сейчас многоногая мечтала оставаться в сетях как можно дольше.

– Помни, Велес, одного удара для шишига́ри недостаточно. Отделяй плоть быстро, – напутствовал Радогост, дыша на озябшие ладони. – И не дай ей возможности сбежать к носителю.

– Понял.

Велес ухмыльнулся и направился к многоногой твари, которую назвали шишигари.

Я гадал, как они собираются ранить призрачное существо. Мне не удалось. Хотя у них же как‐то получилось ее поймать. Тем более оружие у незнакомцев было каким‐то необычным: его покрывал темно-фиолетовый налет, будто от сока ядовитого плода.

Велес замахнулся.

Тварь дернулась, попытавшись проскочить мимо, но получила рваную рану во весь бок. Из разреза стремительно потек туман. Шишигари застонала, испустив волны ужаса и страха, от которого у меня чуть не помутился рассудок.

Реальность расслаивалась, распадалась на несколько зеркальных частей. Рыхлая луна то возникала, то пропадала с небосвода. Мне казалось, я видел несколько версий происходящего – и каждая была правдива. Велес одновременно сражался с пустым местом, шишигари и пульсирующей точкой, что зависла в воздухе.

– Какая красота выродилась. А сосуд всего-навсего пьянствовал да мочился на могилы древних. Забавно, не находите? – Одноглазый потер шрам. Людей нисколько не беспокоил итог битвы. Незнакомцы даже не пытались помочь сражающемуся товарищу.

Девушка неторопливо наматывала на локоть выбеленную веревку с паутиной переплетений на конце.

– Мне спуститься в подвал? – резко спросила незнакомка. – Нужно отыскать потенциального смага, пока он не окочурился от разрыва связи с паразитом.

– Успеешь. Гляди, как твой дружочек умело шинкует уродину.

Многоногая уже лишилась половины конечностей. Она едва сохраняла равновесие, разбрызгивая туманные капли на снежный наст. Силы ее стремительно утекали, точно поток горной реки. Последним рывком она проскользнула под кинжалом, но вместо того, чтобы попытаться скрыться в подземном ходе, бросилась к охотникам, стоявшим в отдалении.

Никто не ожидал подобного от умирающей твари. Она проскользнула мимо Щуки, отпихнула воинственную девицу в ближайшие кусты и налетела на меня, сбив с ног.

– Яовт анив, ыт невонив!

Последовал шквал яростных ударов. Остальные бросились на помощь, но их остановил Радогост:

– Пускай сам… Парень, Иван, сконцентрируйся. Ты должен ее ранить! У тебя есть руки, у нее – плоть, а значит, ты можешь одержать верх!

Его слова звучали как сквозь подушку. Лицо жгло. Похоже, шишигари распорола его на лоскутки.

«Говорите, не терять концентрации? У меня ее вдоволь, хоть упейтесь!» Не ощутив боли, я врезал кулаком с перстнем по искаженной роже, закрывшей небо. Нелепая головенка дернулась, я почувствовал податливость мягких костей. Тварь стала осязаемой!

Но удивляться чудесам было некогда. Схватив сопротивляющееся существо за многосуставчатые лапы, чтоб и не подумало сбежать, я начал одну за другой наносить размашистые оплеухи.

Истеричные вопли заглушили вой ветра.

– Достаточно. Так ты ее точно не добьешь, – вмешался вскоре Радогост, которому надоело наблюдать за нашей возней.

Он вытащил из-под полы тяжелого плаща деревянный меч с широким темным клинком. К рукояти тонкой лентой была примотана крохотная детская игрушка – грубо выструганная лошадка. Этим мечом он в несколько уколов заставил шишигари распасться на части. Внутри оказалась та самая точка, что я увидел иным зрением.

Тут же подоспел Щука с каким‐то кувшином. Вдвоем они загнали светящуюся искорку внутрь и плотно закрыли крышкой. Ощущение обреченности в тот же миг стало исчезать.

– Ты не чувствуешь точку роста. Контролируй эмоции, – заметил главарь, обратившись к тяжело дышавшему Велесу. Подросток промолчал.

Закончив свои дела, незнакомцы обернулись ко мне. Выглядели они не слишком дружелюбно. Отсидеться в сторонке явно не получилось бы. Будто постаравшись спастись от неловкости, мое тело повело себя нестандартно.

Меня вновь стошнило. Прямо им под ноги.

Глава пятая

Порядок – величайший из даров человеку.
Он отделяет мудрость от глупости, как зерна от плевел.
И защищает нас, когда на землю сходит Ночь.
Догмы служителей Един-бога

Первым делом они погасили странный фонарь. Одноглазый смаг просунул руку в чугунное, изъеденное копотью чудовище с пудовой свечой внутри и сдавил огонек пальцами. Остальные бережно упаковали кувшин с шишигари в сумку и унесли прочь. Я продолжал лежать в снегу неподалеку от лужи рвоты, боясь коснуться лица.

В тот момент казалось, что от него не осталось ничего, кроме кровавых лохмотьев.

– Вставай-ка, недотыкомка. – Щука присел на корточки рядом.

Я упрямо мотнул головой. Куда? На мне живого места нет. Но великан истолковал молчание иначе и повернулся к Радогосту:

– У нас живая вода осталась?

– Поищи в вещах Ойлы. – Тот щурил темные глаза, изучая меня. – А ведь крепкий парень. Это надо ж, бегать с отравлением столько недель? Он хоть стоять может?

Чудо! Губы оказались на месте, и я даже смог их разлепить:

– Это вы, вы ведь подсунули меня твари?

Главарь кивнул, не став отрицать очевидное.

– Зачем?!

– Нас она знала. Чуяла. А ты еще не пропах едкой кровью шишигари. Был шанс, что она на тебя клюнет и высунется. Так и вышло. Ты молодец, справился.

– Вы меня подставили!

– Привыкай, – хохотнул Щука, протянув какую‐то флягу. – Да успокойся, не отраву предлагаю. Сами порой пьем. Помогает справиться с тошнотой.

– Кто вы вообще такие? – Я осторожно пригубил напиток, почувствовав, как от каждого глотка по телу разливается блаженное тепло.

– А на кого мы похожи? – спросила девушка, откинув капюшон.

Она была худой, скуластой, черные лоснящиеся волосы заплетены в десяток косиц, да еще и одета как мужчина. Никаких тебе украшений: ни бус, ни браслетов, ни венца – не было видно, что, вероятно, намекало на разбойное прошлое. На впалой щеке алела свежая царапина. Должно быть, подарок колючего куста.

– Мы – смаги. – Подойдя ближе, она пнула мою ногу носком потертого сапога. – А ты сброд. Вор и убийца. Даже не думай, что сможешь стать одним из нас.

«Кажется, я ей не нравлюсь. Значит, смаги… Что‐то знакомое».

В прежние времена так звались члены Братства Тишины, которые утверждали, что научились перенимать у малых народцев их способности. До раскола царства Гороха смаги занимали важное место при дворе и участвовали во многих битвах, помогая воинам раскрывать слабости врагов.

Когда наука доказала животную природу умений нечисти, смагов объявили лжецами, а потом о них позабыли. От былого величия остались лишь дурная слава да с сотню живых последователей.

«И смотрите, чем смаги теперь занимаются».

– Идемте в дом. Здесь становится слишком холодно. – В нашу сторону шустро ковылял Ойла. Он возвращался из подвала терема, откуда совсем недавно улепетывал я.

– И? – спросил Радогост.

– Поздно. Не выдержал разрыва связи. Лежит там, коченеет. – Старик невозмутимо сплюнул в снег. – Думаю, так даже лучше. Пропойца стал бы обузой.

– Не нам то решать.

– А что скажем вдове? – вмешалась ученица.

– То же, что и всегда. – Главарь, явно разочарованный, отвернулся от развалин. – Умер от отравления дешевой выпивкой, ничего тайного в смерти нет.

– Может, хотя бы тело вынесем?

– Потом. – Ойла шмыгнул носом в мою сторону и скривился. – Сначала с шутом разберемся. Ишь, как вырядился, точно к цыганам на свадьбу пригласили! – Он хрипло каркнул, будто давно позабыл, как следует смеяться.

Мое бесполезное оружие и наполовину стертые рисунки на руках, видать, знатно всех повеселили.

Меня, сопротивлявшегося и злого, снова схватили под руки и потащили обратно в дом. Пара учеников уже разжигала огонь. Подтолкнув меня к прогнившей скамье, старшие смаги встали у двери, а их главарь вытащил что‐то из-за пазухи и швырнул на стол. Стопка листов. Я вгляделся в витиеватые буквы и рисунок.

На верхнем листе красовался мой портрет. Надпись под ним гласила: «Душегуб из Фензино. Опасен. Жесток. Поймавшему мерзавца будет выдана награда в виде золотого кубка из рук князя Борислава да лучший конь княжьих конюшен».

– Кое‐как убедили княжескую канцелярию эти листки по улицам не развешивать. Ты, Иван, настоящий плут. А ведь как все хорошо начиналось. – Радогост сел напротив и вытащил другую бумажку. Вслух зачитал: – В девять потерял мать. Причиной гибели якобы стал пожар. В тот же год бежал из дома с бродячими артистами, где овладел мастерством ходить по канату и обчищать кошельки у зевак. В тринадцать забросил это дело и за хорошие деньги поступил в Сокольскую Школу Знахарства. По словам учителей, проявлял усердие и жадность до знаний. Однако не прошел последнего испытания из-за того, что накануне выкрал из-под замка щенка-оборотня, которого надлежало изучать студентам. Больше обоих в школе не видели. Известен во многих уголках Славского троекняжества как великий кудесник и целитель Константинос Златный. Легко обманывал народ, несмотря на свой юный возраст. Лгал, мошенничал, богохульствовал, но за убийством до сего момента замечен не был. И вдруг – целая деревня. Как же так?

Остальные смаги криво усмехались. Многое же они успели выяснить. Получается, отпускать меня домой никто не собирался.

– Это не я. Вы и сами прекрасно знаете.

– Знаем. – Добродушный Щука хрустнул запястьем. – Только вот другие тебе не поверят.

– Другие и не нужны. Вы хотели меня испытать, верно? Я выполнил задачу и заслужил право знать правду. Что происходит? Как вы связаны с теми тварями и Братством Тишины? И как вы уничтожили многоногую? Мне… Мне нужно такое же оружие!

От возбуждения я забыл про раны, которые, должно быть, покрывали каждый кусочек лица и спины. Раз меня не сдали князю, значит, я для чего‐то нужен. Стоило этим воспользоваться.

Смаги переглянулись. Радогост устало вздохнул.

– Хороший настрой для того, кто едва не умер. Но месть подождет. Ты же понимаешь, что тварь, которую ты только что видел, была не совсем реальна? Это шишигари, так называемая тень Чернобога. А теней у него много… Они остаются невидимы взору, пока не становишься их добычей. Даже если выживешь, покоя не обретешь. Тебя отравит Тьма.

– Тьма? Вроде тех навязчивых видений?

– Это часть расплаты. Твой взор никогда не станет прежним. Будешь видеть порождений Нави – мира подземного. Мы бывали на твоем месте. Знаем, что́ чувствуешь после этих перемен.

– Но откуда твари берутся? – просипел я.

– Никто не знает, – сказал Щука. – В основном они приходят в наш мир, когда человек преступает законы Прави. Проще говоря, когда кто‐то впадает в немилость богов. А не угодить им так‐то легко…

– Твой дружок сбегал от ворчливой женушки. Мешала она ему. – Ойла колупнул завиток узора на старом фонаре, который все это время любовно оглаживал. Казалось, старик не слушал товарищей, полностью увлеченный беседой со своим безумием. – Никаких чудес. Просто нашел место, где никто не трогал. Где не надо было делиться выпивкой. Тихое забытое место… Священное для лесных народцев.

– Подземелье, – кивнул я.

– Он пьянствовал там, спал и гадил, разлагаясь еще при жизни. Дни сменялись ночами, время исчезло. Он и не заметил, как его поглотила тень.

– А если бы вы пришли раньше, то смогли бы его спасти? – Я дернулся, попытался вскочить, но меня силой усадили обратно.

Одноглазый смаг склонил косматую голову вбок. Его кадык заходил ходуном.

– Кхе-хе, один Мерун знает ответ!

– Ойла, перестань. – Главарь остановил старика взглядом. – Смаги веками хранили знания о войне с тенями. Пока Братству удавалось сохранять порядок, но настали трудные времена. Тебе, Иван, нужно понять: один ты не выживешь. За берегинями до недавнего времени было безопасно, теперь же шишигари стали появляться и тут. Они чуют нашего брата. Даже если тебя не порвут шишигари, то точно найдут слуги Борислава.

– И висеть тебе тогда, ясен клен, на виселице, – добавил Щука, изобразив ладонью захват и скривив рожу, точно от удушья.

«Так они все же хотят, чтобы я к ним присоединился. Даже убеждают, хотя и весьма странным способом».

– А для чего я вам так нужен?

Радогост развел руками, удивившись неуместному вопросу.

– Наше Братство со времен правления Первого владыки защищает людей от порождений тьмы. Сейчас никто не вспомнит, сколько предки-смаги сделали для своего народа. Нас мало, Иван, крайне мало. Мы слабое эхо отгремевшего величия.

– Почему же тогда не напомнить людям о вас? – спросил я. – Сходите к князю, расскажите правду. Пусть соберут войско!

– А я говорил, что он дурак, – наставительно буркнул Ойла из угла.

«Вот же дряхлый ворон!» – рассердился я.

Главарь смагов улыбнулся. Смуглая ладонь скользнула по лицу, и я впервые заметил, какая у смагов необычная кожа. Словно их всех подсушили над костром.

– Нельзя. После свержения Гороховых потомков и раскола великого царства мы потеряли всех покровителей. Борислав с братьями терпят нас только из уважения к мудрости Первого. Богатыри приносят головы лесных чудищ, огненных змеев. А как нам доказать свою правоту? А сумеем их убедить – кто даст слово, что владыки не попытаются использовать полученные знания во зло?

Я содрогнулся, как наяву увидев широкую пасть трехрогого.

Его зловоние и тот суеверный ужас, вызванный одним видом искореженного тела. Кому захочется призывать такое? Хотя для войны или укрепления собственной власти среди коварных братьев…

– Мы раскрыли многое из того, что знаем сами. – Радогост выпрямился. – Силой заставить тебя мы не сможем, поэтому спрошу прямо: ты пойдешь с нами?

– Откажешься – мы поймем. – Щука встал с ним рядом. – Будешь жить как раньше, разве что станешь чуть известнее. С каждой стены будет глядеть твоя хитрая рожа. Но это ж не проблема, да?

Кажется, значение фразы «добровольный выбор» этим чудакам неизвестно.

Я поджал губы, изобразив моральные терзания. С понурым видом пожал ладонь главного смага, отчего тот сразу посветлел лицом, а про себя подумал, что время рассудит, кто и кого будет использовать.

«Напрасно они меня недооценивают».

– Я не могу ехать в город в таком состоянии.

На меня снова посмотрели, как на юродивого. Даже молчаливые ученики выразили свое презрение мимикой. Щука, заплетавший бороду в короткую торчащую косицу, оторвался от этого занятия и почесал переносицу.

– А что с тобой? Ты же воду пил. Не полегчало?

Я закрыл глаза и, как научили в Сокольской Школе, досчитал до десяти.

– Мои раны. Они не станут хуже?

– Какие раны? – в ответ получил искреннее удивление.

«Какие? Те, что оставила призрачная многоногая тварь!» От мысли, что мое лицо и спина теперь напоминали разодранную хоругвь, становилось дурно. Они что, это даже в расчет не берут?

– Он не заметил, – подсказал Радогост.

– Чего не заметил? – всполошился я.

– А-а, – протянул Щука. – Думает, что оно по-настоящему.

– А как еще?!

Я озадаченно крутил головой, пытаясь уловить смысл их загадочных перемигиваний.

– Ему уже ничего не поможет, – ехидно прошелестел одноглазый.

«Да что происходит, в конце‐то концов!» Переборов отвращение и страх, я прижал ладони к щекам, боясь ощутить извилистые бороздки раскроенной плоти. Но почувствовал лишь горячую кожу: липкую от пота, но вполне целую.

Боль по-прежнему жила где‐то глубоко внутри, лишенная причины для существования. Не поверив своим ощущениям, я стянул полушубок, просунул руки под рубаху и начал судорожно елозить. Ни-че-го.

Щука поспешил меня успокоить:

– Ты не утратил разум. Шишигари внушила тебе боль, как она внушала страх и панику. Она слишком ослабла, чтобы изранить всерьез. Получила мало крови.

– Эти твари набираются сил пропорционально количеству и качеству жертв, – сказал Рад.

– Но в Фензино…

– Там был особый случай. Тебе не повезло.

Они резко помрачнели и стали собираться в удвоенном темпе. Когда все ловушки и инструменты были сложены, а кувшин надежно запечатан, смаги отправились за телом жертвы.

Мы спустились в подземелье и почти сразу наткнулись на иссохшее тело. Пропойца из последних сил полз к выходу, желая спастись, а может, воссоединиться со своим ручным чудовищем. Внешне он отличался от Беляны, от которой после «расставания» остались одни кожаные лоскуты.

Он был относительно цел. Лицо застыло предсмертной маской, рот раскрылся, а язык вывалился и лежал на камнях, как сморщенная улитка без панциря. Под ногтями засохла кровь: несчастный разодрал себе грудь до мяса.

– Дрянь, – выругался Радогост.

И непонятно было, что его злило больше: исход битвы или вид мертвеца. Вместе с учениками они перевернули тело на спину, с заметным усилием закрыли рот, очистили ногти и посмертно перевязали раны.

– Скажем, что он получил увечья задолго до гибели.

Остальные кивнули. Я не сразу догадался, к чему такие сложности. Они хотели стереть малейшие намеки на одержимость. Мертвеца вынесли под лунный свет. Прикопав его в снегу перед сгоревшим теремом, мы направились к жилым кварталам Каменновыси.

Там мне повезло присутствовать при отвратительнейшей сцене.

Несколько месяцев назад одна женщина обратилась к смагам за помощью; пропал ее муж, а обычные поиски не дали результата. Смаги сразу почуяли неладное. Слухи о дурном месте сошлись с дурными привычками пьянчуги. Первое время шишигари пряталась, пока под руку не подвернулся такой умный и везучий я…

Получив подробные объяснения, где и в каком состоянии сможет найти тело, вдова вполне закономерно залилась слезами и начала вопить. В сторону Радогоста, молчаливо стоявшего на пороге, полетела сначала брань, а затем и тяжелая утварь.

Он терпеливо ждал.

– Извели! Со свету свели соколика-а-а… Никому зла не желал, богам жертвы носил исправно! – старательно надрывалась баба. – Это все вы, ваша вина! Изверги, кровопивцы… Взяли да и сгубили! Чернокнижники проклятые-е! Ах, зачем я к вам обратилась, глупая! Проклинаю! Все подохнете, псы смердячие, света белого вам не видеть!

– Похоже, не заплатит, – цокнул языком Ойла.

– Вот так ботва. Дура баба, что скажешь, – расстроился Щука. – Пошли, Рад.

Судя по их реакции, такое происходило довольно часто. Неудивительно, что о смагах ходила дурная молва. Мы шли, а вслед нам еще долго летели проклятия: «Аспиды злобные! Людей губите, никого не жалеете! Вот ужо отольются вам слезинки честной женщины!»

– Убивается так, словно и не ждала шанса, чтоб к любовнику незапятнанной уйти, – ворчал великан, потерев плечо, нывшее после удара тяжелой сковородой.

– А если бы он не умер, тогда что? – Я влез между старшими. Их, кажется, удивила подобная наглость. Ученики без разрешения рта не раскрывали, и мне вроде как надлежало брать с них пример. Но молчанием многого не добьешься.

Главарь посильнее закутался в серый плащ, отвернулся и зашагал быстрее. Ответил мне Щука, на которого скандал явно повлиял не так сильно. Он почесал заросшую щеку и сказал:

– Тогда пришел бы сам и объяснил, что, мол, бросает ее ради другой. В нашем деле семье места нет.

– И что, никто не отказывался? Вы бы и такого пьянчугу в свои ряды взяли?

– А есть выбор? – отмахнулся он, ответив сразу на оба вопроса.

Мы вошли в подлесок и неторопливо направились к столице. Сквозь кроны деревьев на широкую тропинку падали диковинные пятна света. Я подумал, что никто так и не спросил у меня, что именно произошло в Фензино. Почему их Братство отреагировало так поздно? Возможно, если бы они пришли раньше, меня…

Горло вновь сдавило судорогой.

Внезапно поблизости глухо хрустнула ветка. Я шарахнулся прочь, точно конь перед выскочившим хищником. Но выползшее на свет существо оказалось не им и даже не трехрогой тварью. Это был леший: черный как смоль, с янтарными глазами, которых было явно больше шести, и густой зеленоватой гривой вдоль хребта.

Он подполз к нашей группе и протянул лапы.

– Должок, – просипел леший. Неприятные все‐таки голоса у представителей лесных народцев, точно те земли обожрались.

– На, бери. – Ему протянули мешочек с медовыми пряниками. – Заслужил.

Нечисть пискнула и торопливо сунула кусок лакомства за щеку. Остальное было бережно спрятано в шапку, которую он использовал как поясную сумку.

– Вкусно-хорошо. Я молодец. Нашли благодаря мне. – Узловатый, как корешок, палец указал на меня. – С вами будет. Запомню.

– Есть еще вести? – спросил Рад.

– У порогов Кейбы видели василиска. Шел к логову змеев. Неправильно это, когда у курицы есть клыки и чешуя. Она сразу начинает о себе много мнить.

– Василиски ж там не водятся, – нахмурился Щука.

– Этот тоже скоро… не будет водиться, – хмыкнул леший и показал кривые зубы. Радогост кивнул, поглядев в бархатно-темное небо. Взгляд стал задумчивым.

– Дурные знамения, – заметил он. – Не нравится мне, когда все вверх ногами переворачивается. На западе ворон не осталось. Кумельганские леса шумят, так еще и чудовища покидают насиженные места. Узнаешь еще чего интересного, дашь знать, Ггишка.

Ггишка низко поклонился, продемонстрировав лысый череп, и торопливо уполз под куст. Оттуда раздалось смачное чавканье. Похоже, леший решил не растягивать удовольствие и сразу приступил к трапезе.

Я поспешил нагнать главаря смагов и хлопнул его по плечу.

– Это с его помощью вы меня нашли? – В голову пришла идея.

– Еще в Бобровых дворах тебя хорошо описали. А после один из наших братьев разузнал про…

Я перебил:

– Он был в Фензино в ту ночь? Видел, куда направилась тварь, убившая жителей? Он должен был видеть!

– Успокойся.

«Нет. Нет! Как тут успокоиться? Меня подозревают в убийстве сотен невинных!»

Увидев, до какого состояния я дошел, смуглый смаг крепко взял меня за плечи. Встряхнул.

– Мы узнаём о нападениях шишигари из разных источников. К нам обращаются родственники пострадавших, да и домовые веками справно служат нашему делу. В этот раз мы получили письмо из Фензино. Туда направили умельцев, но они опоздали. Знакомый Ггишке колченог рассказал им, что видел, как прочь из деревни убежал человек. Неместный. И он был один. Понимаешь? Никто больше не покидал место бойни.

«Глупости. Такого не могло быть! Не улетел же тот шишигари… Или все‐таки улетел?» – Я растерянно смотрел на Радогоста, понимая, что он что‐то пытался до меня донести, но не улавливая, что именно.

– Не церемонься с ним. Пусть узнает правду. Чем раньше, тем лучше, – сказал Ойла.

– Обычно мы откладываем это до начала обучения. Новичкам необходимо пережить все на своей шкуре. Осознать, что их вины в случившемся нет, что руки на себя накладывать глупо. Это тяжело, но тут каждый пережил нечто похожее.

Ученики, стоявшие за спинами смагов, отвернулись. Слова Рада явно вызывали у этих людей боль. Меня же медленно толкали к осознанию того, что они уже сумели принять.

– Невозможно отомстить той шишигари. Но своей работой ты избавишь мир от многих из них.

– Почему? Почему я не смогу выследить ее?

Тогда решился Щука. Он раздраженно стукнул себя дубинкой по сапогу, вроде как сбив налипший снег.

– Обычным теням сложно оставаться без сосуда в мире людей – Яви, – сказал он. – Одна тень может испугать, ранить, свести с ума, довести до самоубийства… А вот разорвать на части – нет. Это делают люди. Люди, которыми владеют шишигари.

Я попятился.

– Брехня! Вы не видели ее, то, что она делала! Это было чудовище, вышедшее из тела девочки! Оно всех порвало! Оно даже надело мне на палец кольцо, вот смотрите! – Сорвав варежку, я начал тыкать в них изуродованной рукой. – Вот оно, видите? Я не лгу!

– Мы знаем, Иван. Ты только успокойся. – Радогост сделал шаг в мою сторону. – То, с чем тебе пришлось столкнуться, выходит за любые рамки. Обычно тени не перекидываются на других, не меняют носителя. Та была слишком сильной, ты не мог противиться ее воле.

– Я видел, как трехрогая тварь убивала. Не я – она!

– Твое тело стало сосудом ее воли. Те картины оказались впрыснуты в твой рассудок, словно яд.

– Брехня!

Тут вперед кинулся старый Ойла. Он оттолкнул главаря, занеся палку для удара. Но и его опередили. Единственная девушка среди смагов, назвавшаяся Лисой, резко ударила меня кулаком по затылку.

– Никто не станет с тобой возиться. Хочешь ныть, точно малое дитя, – дело твое. Лелей свои иллюзии. Похоже, ты просто недостоин стать смагом.

Руку, занесенную для новой оплеухи, остановил Радогост.

– Не тебе решать, девочка. Лучше успокойся. Довольно всем вам.

– Она права, – вступился Ойла и криво оскалился из-под спутанных волос. – Вы слишком нежничаете с молодняком. Вот они и дохнут как мухи.

Я зло прохрипел ему в ответ оскорбление. Мысли путались. Разболелась голова и почему‐то – раненый палец, да так, будто его сковали обручи огня. Услышанное заставляло трепетать.

«Там никого не было. Значит, мне не удастся отомстить? Я… Нет, не мог… Словно это возможно, сразу столько людей… Их же так много. Как ломит виски. И эта Лиса… Я не виноват, что ее отшвырнула многоногая страшила… Я не убийца.

Не убийца».

Голос Радогоста пришел издалека.

– Это наш крест – кровь невинных на руках. Ты должен обратить свою боль в ярость. Тебя обучат. Теперь ты смаг.

Затем Ойла добавил:

– И запомни: глаза всегда лгут. Повторяй это каждый раз, когда их откроешь.

Мы остановились лишь раз, когда старейший из смагов запыхался от быстрой ходьбы и ему потребовался отдых. Шли пешком. Видимо, не хотели привлекать лишнего внимания. Добравшись до Белого города, направились по центральной улице, мимо торговых лавок, роскошных гостевых домов и знатных Родовых имений. Мирославские, Хлыновы, даже сами Нале́совы – все расположились здесь, в лучшем квартале города.

Каждый терем был расписан вручную, в глаза бросалось обилие алого, золотого и белого цветов. Окна украшали резные фигуры и пестрые сценки из жизни предков. Вдоль дорог стояли частоколы бревен с заточенными верхушками, кое-где на них висели знаки от дурных намерений. На крышах плясали изящные кованые птицы: зяблики, краснохвосты, синицы, соколы. На воротах – оскаленные медвежьи пасти, цветы шиповника и всякие сойки на яблоках. Изображения родовых защитников.

Я засмотрелся на отражение некогда желанной жизни. Теперь богатства казались пустышкой, которой обманывают неразумное дитя, а ведь когда‐то… когда‐то…

У княжеского дворца, который сейчас напоминал ледяную гору, величественно возвышавшуюся даже над соседями, смаги свернули направо и направились вниз. И шли вплоть до самого тупика.

Здесь, в предместье, стояло несколько нелюдимых изб и лавка с поблекшей вывеской, на которой раньше, видимо, была изображена глазница с огоньком вместо зрачка, а теперь осталось только пятно с неровным контуром.

Дверь лавки скрипнула. Наружу выскочила румяная девушка, сжимавшая в руке безделушку вроде тех, какие часто мастерят дети. Выглядела она счастливой. Видать, получила хороший совет.

Мы зашли внутрь. В полумраке на дешевой волчьей шкуре сидел косоглазый мужик. Разглядев, кто вошел, он ловким движением убрал в рукав карты.

– Значит, нашли. Поздравляю, братец Рад… Надеюсь, тебе у нас понравится, юнец.

– Мы можем пройти?

Он отодвинулся, позволив заглянуть в проход за спиной, прикрытый занавесью с кистями. Я украдкой усмехнулся. Кто бы говорил про плутовство! Сами вон тем же, чем и я, занимаются!

В следующей комнате находились бочки и дверца в подпол. Вниз вела винтовая лестница. Я захотел спросить, куда она ведет, но вскоре и так стало понятно. По подземному ходу мы, видимо, перешли на другую сторону дороги и оказались под заброшенным домом. Повсюду горели свечи. Щука отворил дубовую дверь, ведущую куда‐то еще глубже, в плоть земли. Там, внизу, шумела жизнь.

Там были люди.

– Так удобнее. Сразу узнаем о последних происшествиях и можем не опасаться быть раскрытыми, – пояснил Радогост, сняв плащ.

Смагов было немного: либо совсем старые, либо юнцы. Они сновали по узким коридорам от комнаты к комнате, держа в руках свертки и загадочные инструменты.

Из больших помещений мне показали два: комнату для обучения и обеденный зал. Остальные предназначались для спален, хранения оружия и прочих нужд и были совсем крохотными. Некоторые запирались на огромные замки. Объяснив, что где находится, старшие приказали найти себе место и ушли, оставив меня одного.

Найдя свободный угол, я прямо в одежде упал на постель. Обстановка здесь напоминала храмовую келью. Бедно, но чисто. От усталости казалось, что сами стены двигались. Дикий все же денек выдался.

Ноги воют, как волки… Волки, хах.

«Селио, старина, как ты там? Берут ли в Ирий добрых оборотней? Хороший вопросец. Ты казался таким маленьким в той клетке, так дрожал – ну разве я мог тебя оставить?.. Их опыты казались бесчеловечными: как можно было столь безжалостно вскрывать и изучать тела существ Кумельгана? Работа знахаря того не стоила. К тому же, как ты помнишь, я не люблю кровь. От нее становится дурно. Но разве этот выбор сделал меня плохим?

Они сами давали деньги: за сказку, за возможность поверить в чудо. Я не убийца…

Не знаю, что делать дальше. Петлю затянуть так просто…»

Вновь явились отрубленные головы. Но теперь они просто кричали одним единым дыханием, будто разрывая мне череп: «Убийца! Убийца! Убил!»

Беляна улыбнулась, и эта улыбка разделила голову на две половинки, как у жутковатых кукол-марионеток. В когтях девочки блестело… Что? Золото?

Не забывай! Я вернусь за тобой!

Я закусил губу, чтобы стон не вырвался наружу. С утра начнутся занятия: меня научат, как бороться с шишигари, дадут оружие.

«Надо дожить. Жаль, в подземном убежище смагов не светит солнце».

Глава шестая

Время навеки замерло в жемчужном доме. Красна девица, рожденная явь-птицей, рухнула наземь со стрелой, вонзившейся в нежную грудь. С тех пор Народ Грязи лишился своих крыльев и бродил по земле неприкаянный…
Из Сказаний про Явь, Правь и Навь

Первое, что я узнал, проснувшись на рассвете, – здесь запрещалось пить хмельное.

В тесной каморке единственным источником света была вделанная в стену труба с медными зеркалами внутри, по задумке заморского мастера переносящая лучи солнца с поверхности в мрачную обитель Братства. В воздухе стоял терпкий пьяный дух. Несколько моих соседей лежали вповалку у дубовой двери. Там же стоял седовласый человечек с непривычно гладким лицом и разочарованно цокал языком.

– Уже второй раз! Ничему вас жизнь не учит.

Я прислушался.

«Каким же будет наказание?»

Не каждый из них сможет доучиться до настоящего охотника на шишигари. Это стало ясно, когда седовласый наконец разбудил нарушителей порядка и объявил, что за еще один такой проступок их отправят наверх, добывать деньги для братьев. Тогда они могут больше не волноваться о получении духовного оружия… А пока пьяниц послали трезветь за мытьем полов.

Пока ученики пытались прийти в себя, старший наставник подошел ко мне и оглядел почти бесцветными глазами рваную одежду и следы краски на запястьях. Я вдруг понял, что он гораздо моложе, чем показалось сначала: лет тридцати, не больше.

– Отлично. Тебя привели вчера, – он не спрашивал, а утверждал. – Возьми в шкафу чистое одеяние и сходи к священному источнику. Тебе необходимо совершить омовение.

Не уточнив, уместно ли мыться в священной воде, я послушно кивнул. Ему‐то лучше знать.

– Как видишь, наш круг не одобряет праздности и пьянства. Это ведет к ослаблению духа, а слабый дух – к потере сосредоточенности. Советую поступить как многие здесь: начать бороться с изъянами души с помощью веры. Она даст покой.

Я снова кивнул.

– Старовер? Или новопрозревший? У нас теперь есть алтарь для подношений. Недавно получили в дар.

– Ни то ни другое. Мошенник.

Он не удивился.

– Что ж, не мне судить. Мы столетиями обманываем людей, говоря, что мир проще, чем он есть на самом деле. Если повезет, ты обернешь слабости в силу.

И седовласый мужчина вышел, оставив меня под впечатлением от этого разговора.

«Странные они тут. Ну да ничего, я уже определился. Я хочу жить».

Не знаю, стало ли ключевым моментом недоверие к словам Радогоста, но я не смог оставить свои идеи, словно ненужный хлам. То, что я видел, не было иллюзией. Ни один человек, даже обрети он нечеловеческие силы, не способен убить целое поселение. А значит, в наш мир пришло нечто новое. Оно готовится нанести удар, набирается сил. Я же должен выяснить, как с этим бороться.

Получив новую одежду взамен старой, я переоделся. Обновки оказались потертыми, но хотя бы чистыми.

Обитель фальшивых колдунов производила своеобразное впечатление. Давящее. Узкие коридоры, в которых было особо не развернуться, голые стены, мало света. Как вскоре выяснилось, это было сделано специально, чтобы подготовить разум новообращенных к постоянному стрессу. Тех, кто был не способен выжить в таких условиях, отправляли наверх. Все просто. Смагом мог стать только человек с железными нервами.

«И все же, – раздумывал я, прогуливаясь по второму этажу, – они могли бы выбрать место поприятнее. Здесь, под землей, мы как похороненные заживо».

Источник с чистой ледяной водой находился в дальнем помещении, между двумя дверьми с крепкими замками. Вода наполняла небольшой бассейн и через разлом медленно утекала куда‐то вниз.

Ножом, лежавшим в выступе, я кое‐как срезал бороду, поглядев на свое отражение в мутном зеркале во всю стену. Ополоснувшись и продрогнув насквозь, вернулся к себе.

Вскоре пришел Щука.

– О тебе уже знают. Ты должен идти.

– Куда? – хмыкнул я, пропустив вопрос о таинственном «знающем».

– На Лысую гору… Тьфу! Наставление слушать, куда же еще? Если все пройдет хорошо, ты станешь одним из нас. И постарайся задружиться с братьями и сестрами.

– Это еще зачем?

Я всегда с трудом сближался с людьми. Да и они со мной тоже.

– Так заведено. Или ты держишься вместе со всеми, или ты мертв. Одиночки редко преуспевают в нашем ремесле.

Я неохотно поднялся с кровати и поплелся за ним. Как давно я не был в роли подмастерья? Стало вдвойне неловко из-за воспоминаний о прошлом опыте. Но тут вряд ли мучили невинных животных и тайком изучали строение нечеловеческих тел.

Это вселяло определенную надежду.

Щука проводил меня до самой двери. Пока шли вдоль спальных комнат, он объяснял основы жизни Братства. Тут до сих пор чтили древние традиции. Верили, что буква «азес», похожая на изогнутую змею, и золотая серьга в ухе могли уберечь от теней и гибели.

В учебной комнате было теснее, чем в залах Сокольской Школы. Увидев свободное место, я втиснулся между двух верзил лет сорока, так называемых рарогов – учеников, еще не получивших клейма смага и не давших обет молчания на золоте.

Наступило время урока. Худой до изможденности юноша хорошо поставленным голосом начал рассказ и заговорил о зарождении Братства во времена смут.

Слепой бродяга спас жену Первого царя от чудовищной твари, поселившейся в ее горле. В благодарность слепцу были пожалованы земля и дом, где он стал обучать талантливых детей со всех концов света. Великий учитель показал, что можно быть слепым – и видеть, а будучи зрячим, не замечать очевидного. Тогда же, с благословения Рода Горохового, было принято решение хранить Знание в узком кругу посвященных.

Мы услышали о величайших достижениях предков, потом – о главных ошибках. После состоялась беседа о самоотречении и дисциплине. И так продолжалось до самой ночи.

Все следующие дни оказались похожи на этот. Нам рассказали и о том, как было придумано идеальное оружие против шишигари. Лучшие мастера вырезали духовные орудия из упавших ветвей Карколиста и закаляли мертвой водой. Единственный родник находился на севере, в Крепости-Улитке, где его охраняли лучшие воины.

Нас пичкали сладкими наставническими речами.

Смаги служат людям. Они не имеют права использовать знания во вред или для того, чтобы возвыситься над другими. Насилие запрещено. Семейные узы запрещены. Раскрытие тайн Братства… само собой, тоже оказалось под строжайшим запретом.

Сначала я пытался выяснить, сколько же будет длиться обучение. Мне было мало одной теории. Я жаждал действовать, но, видимо, наставники как раз пытались отсеять самых нетерпеливых. Никто не говорил всей правды. А когда я захотел отыскать Радогоста, его отсутствие мне объяснили отъездом на новое задание. Выходило так, что у Братства сильно не хватало опытных охотников.

Свободное время рароги проводили в библиотеке, изучая основы анатомии человека. Не умевшие читать были вынуждены обучаться сразу нескольким вещам одновременно. Меня спасал опыт прошлого обучения, но все равно было тяжко.

Нас обязывали заводить дружбу среди равных.

«Уважай братьев, верь наставникам».

Только я – человек, которого называли Душегубом из Фензино, – в новый круг по понятным причинам не вписывался.

Трапезничать приходилось в одиночестве, что, правда, никак не сказывалось на отвратительном вкусе местной похлебки. Нас не баловали: давали ее, воду да подсушенные лепешки – скудный рацион, подходивший тем, кого отравила Тьма.

Жить как прежде смаги не могли.

Через месяц, когда я выучил имена учителей и старших братьев, а также досконально изучил книги о наследии смагов, к лекциям добавились тренировки. На них я вновь встретил Лису и Велеса. Они попали в Братство чуть раньше меня, но уже успели покончить с книгами благодаря тому, что эти двое вроде бы имели предрасположенность к борьбе с шишигари. Везунчики.

Мы – два десятка разнополых рарогов – впервые стояли в освещенном факелами помещении. Было душно. Перед нами стояло с полсотни деревянных чурок, каждая выше любого из присутствующих. Верхушки оснований украшали лица, нарисованные на туго набитых стружкой мешках.

На жутко улыбавшихся столбах было надето по несколько железных ободков с закрепленными на них жердями и лезвиями разного количества и формы. Видимо, чтобы сделать врагов более самобытными, а сами тренировки – сложными.

Конструкция казалась одновременно пугающей и нелепой.

«Как они работают, где скрывается источник энергии?»

Старый смаг в рубашке с пустым рукавом на том месте, где должна была находиться правая рука, коротко обрисовал задачу. От нас ждали сущей мелочи: требовалось пройти через Лес Смерти.

Сквозь поле этих чучел.

– Мы покажем вам, что не каждый способен стать смагом, – добавил наставник загадочно.

Казалось бы, что сложного? Гибкость, терпение, и все получится. Но стоило парочке учеников приблизиться, как чурки ожили. А мы приступили к «прогулке».

Старые деревянные жерди крутились вдоль своей оси, желая больно врезаться в самое уязвимое место. Лес танцевал с нами танец смерти. Одному несчастному атакой напрочь срезало ухо. Мы почти сразу вывалились обратно, запыхавшиеся и напуганные. Однорукий наставник не торопился нас жалеть.

– Вы станете светом, пугающим тень, лишь тогда, когда пройдете этот путь до конца.

– Это невозможно! – возразил кто‐то.

– Тогда тебе не стоило и начинать. Дальше будет только хуже.

Он указал, как хрупкая Лиса скользит мимо крутящихся чурок, пока те скрипят в бессильной злобе. Она дошла до половины, но особо хитрый удар все же отбросил ее к стене. Девушка мгновенно вскочила на ноги, отряхнулась и, постаравшись не подать виду, что раздосадована неудачей, вернулась на место.

Наставник одобряюще потрепал девушку по плечу.

– Еще рано. Дух не усмирила. Потерпи, – произнеся это, он направился к крайним столбам. Мы затаили дыхание. Однорукий смаг неспешно преодолел расстояние до ближайшей преграды и возложил единственную ладонь на гладкий ствол. Чудное сооружение не шелохнулось.

– Да ну…

– Это как же так?!

Я разделял негодование остальных, и не понимал, зачем нас пытаются обвести вокруг пальца, и пристально вглядывался в сочленения деревянного механизма, надеясь понять, где крылся секрет. Тут определенно была какая‐то уловка: рычаг или типа того.

Но внезапно случилось то же, что и при охоте на многоногую шишигари. От напряжения заболели глаза, а мир дрогнул и раскололся на фрагменты…

Обычное зрение показывало привычную картину. А вот внутренний взор открыл запрятанное внутри чурок свечение – крохотные точки в каждой из фигур Леса Смерти.

«Смаги смогли их запечатать…» – это открытие лишило дара речи. Смаги додумались использовать тени для своих целей и заперли остатки тварей в тренировочных механизмах!

Смаг, стоящий рядом, испускал слабое пульсирующее тепло. Оно достигало точек, и те съеживались. Что бы он там ни делал, шишигари явно не были в восторге.

Не только мне, но и другим новеньким приходилось нелегко. Кодекс Братства Тишины запрещал своеволие и требовал полностью раствориться в общей цели. Конечно, из нас не пытались слепить безликих существ, которым были неведомы желания. Просто требовалось максимально усмирить плоть. А это, скажу я, не самая простая задача.

Много времени мы проводили, застывая на месте. Старшие считали, что так легче получалось услышать голос своих пороков. В свободные часы нас выводили наружу под присмотром какого‐нибудь наставника и заставляли обтираться снегом; потом уводили к окраине, где мы долго бегали. Рароги учились бороться друг с другом. Выходить в город по своей воле до окончания обучения запрещалось.

Пару раз меня пытались задирать. Каждая из попыток заканчивалась провалом. После трехрогого чудища люди не особо‐то и пугали. Правда, старших моя «нелюдимость» беспокоила, словно проблема была именно в ней, а не в отношении остальных учеников.

Большинство рарогов-мужчин старательно избегали того, кто уничтожил целую деревню. А малое количество обучавшихся здесь женщин давно образовали отдельную шайку, отгородившись от остальных учеников прочной завесой равнодушия.

Как‐то я попытался заговорить с Лисой, которую считал косвенной знакомой, а она напряженно замерла и, не повернувшись, предупредила:

– Еще хоть раз приблизишься, и я вырежу тебе кадык.

Вот тебе и единство смагов.

Слушать про священный долг давно приелось. От синяков, поставленных чурками, на теле живого места не было, сплошные ссадины и порезы. Мышцы ныли, налитые свинцовой тяжестью, и болела голова.

А ночью приходили сны, которым не было конца. В них багровая тварь пожирала детей, а я стоял, словно окаменевший, сжимая в руках серебряное зеркало и свиток Вахбагра Нозиза. Там мертвецы всегда оказывались рядом. И смеялись, смеялись, смеялись…

Иногда я слышал, как посреди ночи кто‐то из моих часто сменяющихся соседей плакал в подушку.

Люди легко ломаются. Стоит только вырвать их из привычной теплой почвы и лишить света.

К концу отсева рарогов осталось всего восемь. Нас собрали в особом месте – в покоях Верховного наставника Симеона.

Вот уж кто не отказывал себе в комфорте, так это он. Светлую благодаря зеркальным трубам комнату украшали картины, изображающие победы отважных смагов. Сбоку – огромная кровать, застеленная дорогими тканями, в центре стоял заваленный письменными принадлежностями стол. А рядом с ним разместилась статуя ястреба из цельного куска золотисто-черного янтаря, так и кричащая о богатстве владельца комнаты.

В этом обилии красок ветхий маленький человечек – мудрейший-из-смагов – смотрелся чужеродно, как фрагмент другой мозаики.

Говорили, что глаз этот смаг лишился в битве. Теперь его голову украшала расписная повязка, обязанная скрывать уродство. Он сидел на подушках, хрупкий, как веточник, и вокруг него будто бы распространялся покой.

Никакого волшебства, ничего подобного. Просто мы знали, кто находился перед нами и сколько он сделал за свой век.

– Не люблю высокопарные слова. В моей молодости люди знали, как хрупок мир и сколько камней заготовлено, дабы разбить его на мелкие осколки. Шишигари. Тени из золоченых чертогов Чернобога. Тьма. Это всего лишь прозвища. Следствие наших поступков – слабая рябь человечьих деяний на глади озера времени. – Симеон подкинул вверх ритуальный камень волхва и без усилий поймал его у самого пола. Поднял перед закрытыми тканью глазами, будто рассматривая. – Или страшилка, предостерегающая от ошибок, если угодно. Люди страшнее, братья мои. Люди будут ненавидеть вас и презирать без причины. А искать спасения во Тьме… Вы почти прошли обучение. Осталось последнее. – Он остановился, выдержав паузу. – Вы были ранены в день своей печали. Теперь необходимо умереть.

Рароги зашептались, хотя это считалось ужасным непочтением. Симеон слишком уверенно для слепца поднялся с места и приблизился к напряженным ученикам. Впился в них взглядом отсутствующих глаз так, что каждого взяла оторопь.

– Живой не сможет побороть саму смерть. У вас не будет семьи, вы не продолжите Род и не обессмертите себя в потомках. Когда осознаете, что значит быть смагом, вы продолжите обучение.

Нас отпустили, но я замешкался, продолжив разглядывать картины на стенах. Одна спряталась в самом дальнем углу, занавешенная бархатом, как раз за ястребом, поставленным так, что сразу и не разберешь, что находилось за ним. Я отодвинул край ткани, позволив свету проникнуть внутрь.

Мне открылось изображение совсем молодого юноши с шапкой смоляных кудрей и пронзительными синими глазами. Он был хорош. Отталкивающая красота, какая по нраву дворянским девкам: томная, печальная, будто болезненная. В руках он крепко сжимал деревянный меч, похожий на узкую иглу с зазубриной на конце.

За какие такие заслуги его портрет спрятали от любопытных глаз?

– Величайший из братьев. Данко Бледный – удивительный талант, глубокий, пытливый ум. Он в одиночку мог выстоять в битве с сотней врагов.

Верховный наставник стоял за моей спиной. Оказалось, я задержался у рисунка дольше необходимого. Остальные рароги уже ушли.

– Почему вы его закрыли? – поинтересовался я прямо.

Симеон беззубо улыбнулся и коснулся рукой старого рисунка.

– Данко был лучшим среди братьев. Какая несправедливость! Впасть в гордыню в столь юном возрасте… К сожалению, подобная участь была неизбежна. Знаешь, что он говорил про шишигари?

– В ваших книгах про это нет ни слова.

– Ну конечно. Мы скрываем от молодежи, чем окончилось его служение. Ведь всем нужны достойные примеры, люди без промахов. Так вот, Данко часто говорил, что шишигари просто иные. Не Тьма или абсолютное зло, но нечто неподвластное простому пониманию. Порождения зеркальных земель. Думаю, шишигари восхищали Данко.

– Как это возможно? – Я не поверил ушам. Симеон пожал плечами.

– Великие люди полны странностей.

– Почему же вы тогда оставили его изображение?

– Смаг украшает эти стены в трех случаях: когда он умирает в неравной борьбе с великой Тьмой или когда растворяется в ней при жизни. Иначе никак. Другие умерли прежде, чем успели разочаровать Братство.

Трех? Но я решил не указывать на очевидную оговорку. Верховный наставник был стар, как высохший колодец. Что ж, выходило, что итогом для каждого из нас была смерть: физическая или духовная, но абсолютно неизбежная.

«Спасибо богам за щедрость!»

Перед отбоем ко мне внезапно постучался Мечеслав – юркий румяный парень на год младше. Многие из отсеянных рарогов вынуждены были переехать: кто начинал работать в лавке, добывая деньги для смагов, кто – помогать с готовкой на кухне. Из-за того, что большинство комнат опустели, Мечеслав захотел поселиться ко мне.

– Да ну его, этот покой, одному скучно. Думаю, чего медлить? Все равно вместе охотиться будем. Ты как думаешь?.. – Он широко улыбнулся.

А думать тут было не о чем. Комната пустует, чего за нее цепляться? Личных вещей смаги не держали, считая это делом пустым. Поэтому Мечеслав, считай, перебрался ко мне сразу, как закинул ноги на соседнюю кровать.

С того момента мы начали общаться, и понемногу напряжение среди учеников стало спадать. Нам больше нечего было делить, ведь каждый получал соразмерно заслугам.

– Как ты попал в смаги? – спросил я однажды соседа по комнате.

Он сразу же насупился.

«Черт, глупый вопрос. Никто не приходит сюда добровольно, у каждого за пазухой есть свои раны».

– У нас бабку конем задавили. Ну, мы и решили дом обидчиков проклясть, – все же решил открыться Мечеслав. – Кость висельника достали, кровью на нее покапали и тому коню в корм подкинули. Тот, конечно, издох. А затем вернулся! В смысле, к нам вернулся, сизый весь, без зубов. И главное, видел его только я. Говорю, лошадь дохлая в огороде, а родные лишь пальцами у висков крутят. Ну а потом мы все болеть начали. Сильно. В общем, пришлось смагов звать: они пришли и увели тварину. И меня заодно, раз я зрячий оказался.

– То есть никто в тебя не вселялся? – удивился я.

– Тут вроде не все так просто. Есть те, кому силой глаза открывают, а у некоторых взгляд с рождения такой.

– Допустим. Но разве это похоже на шишигари?

– Так оно ж не шишигарью было, – простецки усмехнулся сосед, удивившись моей недогадливости. – Так, морок… От злого деяния над невинной гадиной. Они разные, эти сущности.

Вскоре после этого разговора оставшихся рарогов собрали в скрытой части библиотеки, где умещались лишь пара столов и книжная полка с древними фолиантами, ради нового витка обучения.

Здесь хранили бесценный опыт сражений смагов прошлого. На ветхих страницах описывались тонкости выслеживания шишигари и определения тяжести ее внедрения в носителя. А редкие иллюстрации вполне могли напугать даже самого стойкого богатыря. Жуткие, богомерзкие твари из Нави, результаты их слияния с людьми… А ведь кто‐то сражался с ними. Сражался – и побеждал.

Мы с жадностью кинулись на новую подачку. Как сразить врага, заманить в ловушку, найти слабое место или особый подход – мы желали знать всё. И хотя правды стало больше, чувствовалось, что наставники по-прежнему не открыли нам всех карт.

Глава седьмая

Живь ощущает смятение. Видит она:
Злые падут, и будет окончена власть богов.
Народ Грязи останется один под Стопой.
Она не признает жизни. Все будет стерто.
Родись же, Человек, смени по праву рока
на троне Первого средь всех царей…
Последнее предсказание Наины Дурноустой

Пробуждение вышло болезненным.

Я поперхнулся стоном, вздрогнул и открыл глаза. Надо мной нависал наставник Фес. Я едва различал очертания жилистого смага. Лишь запах кислицы, которую тот любил жевать, выдавал, кто находился передо мной.

– Что‐то случилось, наставник? – спросил я, потерев зудящие веки. Похоже, на улицах Белого города стояла глубокая ночь.

– Одевайся, Иван. И иди за мной.

Он говорил тихо. Как мне показалось, слегка напуганно. Не понимая, кому требовалось увидеть недоучившегося рарога в столь ранний час, я все же послушно выполнял приказ. Возможно, они хотели что‐то уточнить. Или я, сам того не ведая, наконец добился титула смага? Было бы неплохо. Мне осточертело сидеть взаперти.

Почесывая затекшую ляжку, я следовал за наставником по тесным коридорам подземной крепости. Спустившись еще глубже, мы подошли к одной из многочисленных дверей, и Фес бесцеремонно втолкнул меня внутрь комнаты.

У стола – единственного предмета в помещении – стоял заспанный и злой Велес. Когда мы вошли, он напрягся.

– Что это значит? Зачем вы и его сюда привели?

Фес дернул плечом, словно от мухи отмахнулся, подошел к столу и жестом подозвал нас. Затем возложил на потемневшую от сырости столешницу кинжал: не деревянный, которым хвастались некоторые счастливцы, получившие право тренироваться с наставниками.

Помню, я еще злился, ведь мне подобного предложения, как и Велесу, так и не поступило.

А теперь бери, коль угодно. Вот он. Совсем близко. Но не тот, о котором мы мечтали, а обычная полоска холодной стали, которой принято убивать самых обычных непризрачных существ. Например, людей.

Фес сжал рукоять, будто попытался найти в ней решимость, а потом разжал и отошел к двери. Лишь у самого порога он обернулся, чтобы сказать:

– Вы знаете, что нужно сделать: одна битва – одна попытка. У вас нет возможности отказаться. Я буду ждать снаружи.

Выйдя, наставник закрыл дверь на замок. Пламя чадящих факелов изогнулось. Я тупо моргал, глядя туда, где секунду назад стоял старик.

«Это какая‐то непонятная шутка? О чем он толкует, леший их всех загрызи?»

Велес взял оружие, рассмотрел. Повертев его так и эдак, рарог усмехнулся.

– Как думаешь, чего они от нас хотя-а…

Увернуться мне удалось по чистой случайности. Я запнулся о собственную ногу и утратил равновесие, неизящно плюхнувшись на задницу. Лезвие прошло там, где должно было быть горло. Мое горло.

Брат-рарог навис сверху с застывшим лицом.

– Эй! Успокойся! – рявкнул я.

Велес улыбнулся.

– Ты не понимаешь, да?

– Не понимаю, чем тебе насолил. Но давай забудем прежние обиды и вернемся к загадке наставника…

Я вскочил, продолжив неотрывно следить за его движениями. Он наступал, вынуждая кружить по тесной комнатке. Мышцы ныли. На вчерашней тренировке в Лесу Смерти почти удалось пройти дистанцию до самого конца, но это окончательно исчерпало мои запасы прочности.

Еще чуть-чуть, и я свалюсь без сил.

– Тупица! Фес приказал нам сражаться, – снова заговорил Велес и стал издевательски поигрывать оружием. В отличие от меня, он не казался уставшим. – Одна битва, одна попытка. И только один смаг…

– Его слова можно трактовать по-разному.

– Ты думаешь, Братству нужны трусы? Сам верховный наставник дал нам подсказку. «Если хотите стать смагами, вы должны умереть». А что есть окончательная смерть, как не убийство соратника? Бесповоротное уничтожение в себе остатков человечности, которые могут помешать выполнить дело. Ты так не считаешь… Иван?

– Я вижу два ответа. Или все смаги лишились разума… – Я увернулся от косого удара, нацеленного рассечь мышцы живота, перехватил локоть противника в надежде выбить кинжал, но Велес сумел вывернуться и отскочить. – Или спятивший здесь один, и это ты.

На мгновение мы застыли в разных углах комнаты.

– Сомневаюсь, – покачал головой Велес и вновь ринулся в атаку. Он врезался в меня, попытавшись нанизать на короткое острие. Мы покатились по полу, сцепившись, как два репейника: лягались, наносили удары, ожесточенно пыхтели. Он оказался сверху и изо всех сил начал давить на рукоять, нацелившись лезвием на мою шею.

Я же старался отодвинуть его руку как можно дальше от своего тела. Лицо Велеса побагровело от напряжения, ноздри раздулись.

– Не мешай мне! – прошипел он. – Тебе давно следовало сдохнуть!.. Убийца!

Головы, сложенные полукругом. Селио с раздробленными костями, висящий, как коровья кишка на прилавке. Девочка Беляна – мое милое проклятие. Зачем я пошел туда, зачем строил из себя спасителя…

«Хватит. Довольно. Замолчите все!»

…И я врезал ему по недавно раненному колену. Велес завопил от боли и отпрянул. Тогда, не отпустив ладонь с оружием, я вывернул его запястье и вцепился крепкими зубами. Кинжал выпал, а меня оглушило ударом по затылку.

Велес неуклюже отскочил, запрыгав на одной ноге. Коленная чашечка была уязвимым местом на человеческом теле.

Я сплюнул чужую кровь. Зубы ужасно ныли.

«Ну да ничего, потерплю, сейчас главное – закончить начатое».

Прежде чем Велес смог увернуться, я схватил его за волосы и врезал кулаком в лицо. Предательски хрустнул хрящ переносицы. Вот она, польза неснимаемого перстня! Он послужил усилителем удара, а рубин даже не треснул. Кровь залила рарогу лицо. Я бил и бил, и его мотало в моих руках, как тряпичную куклу.

Наконец я остановился.

«Нельзя. Пусть они и хотят этого, но… нельзя. Я не убийца. Плевать, если прогонят. С такими испытаниями я уже не уверен, что хочу быть смагом».

Встав с пола и покачнувшись, я побрел к выходу. Велес валялся без сознания, слабо дергаясь от мышечных судорог. Дверь почему‐то оказалась не заперта. Оставалось только решиться посмотреть в глаза наставникам и объявить свое решение. Пусть катятся к огнедышащим змеям под зубчатые хвосты!

Снаружи раздался женский крик. Совсем неподалеку. Я понял: кроме нас, кто‐то еще участвовал в отсеве, только в женском. Рванув ручку на себя, я заставил непослушное тело набрать скорость для бега.

«Возможно, еще успею. Главное…»

В коридоре стоял Щука.

Я почти налетел на него, больно стукнувшись лбом о дубовую грудь. Он прытко сцапал меня лапищами, бросил короткий взгляд внутрь, убедившись в том, что соперник остался жив, и одобрительно потрепал меня по волосам.

– Я в тебе и не сомневался, – усмехнувшись, добродушно прогудел великан.

Я растерянно оглядывался.

Здесь собралась большая часть смагов и почти все ученики-рароги. Последние находились в печальном состоянии: одни стояли в обнимку и тряслись мелкой дрожью, другие зажимали мелкие раны. Над серьезно пострадавшими – а их было всего двое – колдовали знахари. До меня стало медленно доходить.

Они и вправду нас испытывали. Но отнюдь не так, как решил Велес.

Через толпу к нам вышел верховный наставник. С двух сторон его поддерживали особо приближенные люди. Он поднял руку, потребовав тишины.

– Сегодня вы узрели нечто новое – доказательство того, сколь изменчивой и гибкой бывает душа, как безжалостно честолюбие. Легко занести нож ради правого дела – сложно его остановить! Тьма всегда будет использовать искаженное отражение ваших намерений против вас. Вы люди. А люди рождены быть колыбелью всевозможных добродетелей и пороков. Лишь тот, кто способен очистить свой разум, достоин называться смагом. Только «мертвец» ничего не желает и ничего не ждет. Сегодня вы освободились от оков прошлой жизни, братья мои!

– Мы мертвы, – тихо подхватили бывшие рароги.

– И ожили вновь. Теперь вы – орудие в великой борьбе. На рассвете вас ждет церемония посвящения, а пока идите и отдохните как следует.

Украдкой вынесли тело единственного погибшего. Я вспомнил: его прозвали Шиго. А как по-настоящему звучало его имя, никто не знал. Не любили здесь распространяться о прошлом.

Не повезло и Велесу. Попадись ему в пару кто другой, может, он и не смог бы занести кинжал. Другие ведь тоже хотели отомстить шишигари. Но для большинства ценность жизни товарища все же перевесила. И позор перевесила, и страх провести остаток отведенной жизни на побегушках у старших. Выходит, не зря из нас лепили безгрешных спасителей.

Когда я направился к выходу, дорогу перегородила Лиса. Сейчас ее глаза непривычно блестели от слез.

– Ты! Из-за тебя!.. Зачем только мы тебя подобрали? – Острые ноготки больно вцепились в плечо. – Уж лучше бы в той деревушке подох! Ты!.. Убогий!

От меня ее аккуратно отцепил… сам Велес. Его привели в чувство, подлатали, вытерли кровь и перевязали челюсть. Девушка прошептала под нос несколько проклятий и позволила себя увести. Щука, бесшумно возникнув за спиной, понимающе вздохнул.

– Ты не обижайся. У Лиски семью мавки перегрызли. Сирота она. После того как Братство подобрало девчонку, Велес стал ей единственным близким человеком.

Мы неспешно двинулись к лестнице.

– А я‐то тут при чем? Я не желал никому зла.

– Разве ж любовь разумна? Ты ему рожу разбил, победил, смысл жизни увел? Да тут любая женщина взъярится. А для этой парочки ты завсегда был первостепенным вражиной.

– Чего?! – не хватило слов, чтобы в полной мере выразить возмущение. – Когда же я успел им насолить?

– Радогоста вина, я так думаю. Очень уж он тебя хотел заполучить. У него на талантливых детишек прям нюх! А эти взяли и взревновали. Ради них‐то Радогост ничего не придумывал, слежек с проверками не устраивал. Кому понравится, что твой спаситель выделяет другого ученика?

«Занятно выходит», – призадумался я.

– Он их спас? Обоих?

– Ясен клен! Отыскал, спас и сюда привел. Жалко, конечно, что так вышло. Велес толковым парнем был. Резким, но толковым.

Щука закручинился и умолк, задумавшись о своем. Может, о том, как рассказать товарищу о результатах испытания. Будет ли Радогост расстроен? Или есть шанс, что он предвидел случившееся?

– И что теперь станет с Велесом? – спросил я для приличия. Судьба неумелого убийцы меня мало волновала.

– Дык тут останется. При Братстве. У нас лишних рук нет, – простодушно ответил Щука.

Я оторопел.

– Как же так? Он хотел меня зарезать!

– Ну а ты что предлагаешь, квас мне в глаз? Велес хоть и оступившийся, но все‐таки брат. Нельзя его гнать. Да и куда ему идти? В дом, которого больше нет? К врагу али в разбойники? Уйдет, так Братству от этого только вред будет. Нет уж, пускай здесь остается. Ваську Зуба тоже не прогнали, а он вон чего учудил. – Великан кивнул в сторону тела, укрытого белой тканью.

«Выходит, они настолько боятся за свои секреты, что готовы мириться со многим. Даже с убийством одного из братьев. Что ж, я и это запомню».

Bepul matn qismi tugad.