Kitobni o'qish: «Я возвращаюсь к себе»

Перевод Наталья Красавина

Перевод стихотворений Евгения Молькова

Редактура Татьяна Коршунова

Главный редактор Яна Грецова

Заместитель главного редактора Дарья Петушкова

Руководитель проекта Анна Василенко

Арт-директор Юрий Буга

Дизайнер Денис Изотов

Корректоры Татьяна Редькина, Мари Стимбирис

Верстка Максим Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout^®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Flammarion, 2021

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Сильным женщинам,

которых порой нужно защищать…

Чутким мужчинам,

которые зачастую прячутся за щитом…

Моему отцу, надежному и чуткому.

Памяти старшего капрала Максима Бласко

Часто в одиночестве зарождаются встречи.

Шарль Пепен. Встреча, философия

Волен случай избавлять,

Волен случай пасть звездою,

Лоб мой вечным небосводом

Раскрывается под солнцем,

Вечной волей случая.

Поль Элюар. Волен случай

Глава 1
Два имени на почтовом ящике

Я слишком стар и ни на что не годен.

Они даже хотели запихнуть меня в дом престарелых.

Никогда, слышите? Не дождетесь!

Я хочу умереть здесь. По возможности прямо на этой скамейке, на краю леса.

Отсюда я смотрю на дом внизу и думаю о Мадлене.

Единственная от меня, старика, польза – помнить.

И идите вы все к черту, кто хочет, чтобы я сбрендил в вашем заведении! Голова моя пока со мной, а значит, в ней еще живет Мадлена.

Что меня сводит с ума, так это то, что дом разваливается. А ведь мы могли бы свить в нем семейное гнездышко. Мадлена и Жан Петижене. Славно бы смотрелось на почтовом ящике.

Вот бы оставить от прошлого только хорошее.

Вот бы это прошлое исправить. Я бы не сидел тут один, как дурак, на двух досках и не мечтал, чтобы в память о Мадлене жизнь вернулась на эту старую ферму.

Только из-за этого, поди, еще не помер.

Хочу знать, кто вдохнет в нее эту жизнь.

Глава 2
Мотылек

– Это мой! Подождите, ЭТО МОЙ!

Полиция уже оцепила участок, все службы в боевой готовности, моя собака ждет команды, чтобы обнюхать подозрительный предмет. Под сводами огромной крыши, раскинувшейся над девятью платформами Страсбургского вокзала, женский голос звенит, словно под куполом собора.

Обернувшись, я вижу запыхавшуюся девушку. На ней кроссовки, черные колготки и платье, плащ развевается за спиной, сумка прижата к животу, чтобы не мешала бежать. Девушка легко прорвалась мимо сотрудника безопасности, который пытался остановить ее наверху у эскалатора при выходе на платформу и теперь трусит за ней без особого рвения. Другому, ближе к оцеплению, удается преградить ей путь.

– Пожалуйста, это мой чемодан! – умоляет она.

На крики подходят полицейские и показывают, чтобы ее пропустили.

Она не успевает ни отдышаться, ни извиниться. Симоне, начальник Службы железнодорожной безопасности, набрасывается на нее, как коршун на добычу, готовый терзать плоть злобными когтями. Ни разу не видел, чтобы он проявил доброжелательность или понимание. Даже интересно, он что, и в личной жизни такой? Есть у него жена, дети, способен он проявить нежность? Сомневаюсь.

– Вы понимаете, сколько времени мы из-за вас потеряли? Делать мне больше нечего, чтоб вам… Взорвали бы чемодан, и поделом!

– Мне очень…

– Молчать! Документы! – рявкает он.

Представляю, что бы я делал на ее месте, как у меня скрутило бы живот. Такого приема она не ожидала. Отчитывают, как девчонку, а ведь она и так осознала свою вину. Вижу по глазам, что ей стыдно. И вдруг в них полыхнула ярость.

– Вы не имеете права так со мной разговаривать, даже если я совершила ошибку!

– Ошибку? Я буду с вами разговаривать так, как хочу. Повыступайте мне еще! Документы!

Она пытается сдержать негодование, роется в сумочке, бормоча, что знает свои права. Просит его представиться. Он не отвечает, продолжая мрачно смотреть на нее своим тяжелым взглядом. Симоне не выносит тех, кто не гнется перед ним. Кто осмеливается возражать. Особенно если они не правы. Впрочем, если правы – тоже. Его бесит, когда дают отпор. Я знаю. Будет только хуже.

Я подхожу, надеясь разрядить обстановку.

– Успокойся, Ивон. Мне кажется, девушка и так сожалеет.

– Срать я хотел на ее сожаления. Ты видел, сколько народу на уши поставили из-за одной безмозглой дуры?

– Ивон!

– Пусть платит за свое разгильдяйство!

Она молча протягивает удостоверение личности, сосредоточенно глядя себе под ноги, которые вот-вот обмякнут.

Мне хорошо знакомы всплески ярости, за которыми следует опустошение, когда не за что ухватиться и все разом валится в пропасть.

Она опускается на скамейку платформы номер три в нескольких метрах от нас, обхватывает голову руками и заливается слезами; рыдает навзрыд, словно отдавшись наконец неудержимой лавине.

Я с трудом удерживаю Блума, который возбужден сильнее обычного. С поиском взрывчатки он всегда справляется на отлично, но человеческие конфликты выбивают его из колеи. А уж слезы – тем более.

– Твою мать! Дерьмо! – бормочет мой коллега из Службы железнодорожной безопасности, не отрывая глаз от документа и как будто колеблясь. – Ладно, верни ей чемодан, – говорит он подчиненному, – пусть идет, сворачиваемся.

Затем, не говоря ни слова, быстрым шагом удаляется в сторону лестницы, ведущей в подземные коридоры. Он не просто уходит, а исчезает, спасается бегством. Ярость шлейфом следует за ним, словно запах плохих духов. Недоволен, что ему не дали как следует разгуляться.

Чемодан девушке возвращает младший офицер, вчерашний подросток. Он протягивает удостоверение, не зная, что сказать. Она не поднимает головы и продолжает плакать. Он осторожно кладет карточку на чемодан, будто тот сейчас и правда взорвется, и, сконфуженный, уходит.

Я не могу поступить так же.

Странное чувство. Что это была за сцена и почему Ивон так поспешно ретировался? Обычно он не отказывает себе в злобном удовольствии позабавиться с мышкой – клевать и смотреть на ее мучения. Он из тех, кто наслаждается чужими страданиями, упивается ими, утверждая свою власть. А девушка – почему она так безутешно рыдает из-за такого, в сущности, пустяка? Не могу же я просто взять и уйти. Только ледяное сердце останется равнодушным к слезам.

Блум сидит и, поскуливая, смотрит в сторону скамейки.

Я отстегиваю поводок: «Ну, давай!»

Пес устремляется к ней, но на полпути притормаживает, бегает взад-вперед, кружит, потом наконец решается подойти и просовывает морду ей под руки, пытаясь дотянуться до лица.

Она отворачивается. Тогда он садится рядом и кладет морду ей на ногу, тоненько поскуливая.

Спустя несколько минут она достает из сумки большой белый платок, вытирает слезы и гладит собаку, пытаясь улыбнуться.

– Надеюсь, вы не боитесь собак.

– К счастью, нет…

– Блум бойкий, но ласковый.

– Я заметила.

– С вами все хорошо?

– Да. Наверное. Спасибо.

Она избегает моего взгляда, ей все еще стыдно за то, что произошло.

Мне хочется спросить, как ее зовут, сохранить хоть какой-то след, что-то конкретное. Не дать ей бесследно раствориться в безбрежном безымянном океане людей, из которого она вынырнула ко мне.

Или самому назваться. «Меня зовут Адриан, и мне хочется вас защитить».

Я смотрю, как она поднимается, пытается взять себя в руки, поправляет платье, улыбается мне так, что я ни капли не верю, и, пошатываясь, пьяная от опустошенности и горя, уходит, волоча за собой чемодан.

Я сажусь туда, где она сидела, и глажу напарника, хвалю за острый нюх и человеколюбие. Мое оказалось не готово к решительным действиям.

Эта девушка разбила мне сердце. Как я от него устал, оно рвется на части по любому поводу, от рыданий любого незнакомого человека.

Но тут в кои-то веки Блум со мной согласен. Он тоже подозревает, что внутри этой девушки спрятана бомба, которая вот-вот взорвется.

Я смотрю на пассажиров на платформе номер один – стоящих, идущих, высоких и низких, в кроссовках и в туфлях, с телефоном в руке или уставившихся в пустоту. Куда они едут? На важную встречу? На свидание? Навестить тяжелобольного родственника? Сколько в них спрятано бомб?

Моя взорвалась несколько лет назад. Я до сих пор разгребаю обломки.

Надо было завести собаку-спасателя, обученную поисковой работе под завалами. Сэкономил бы время.

Мне хочется снова увидеть эту девушку, сам не пойму почему. Когда я смотрел, как она вытирает слезы о мою собаку, передо мной за долю секунды промелькнуло возможное будущее – как прошлое перед смертью. Наше с ней будущее. Это глупо. Я даже не знаю ее. И скорее всего, больше не увижу.

А мне ведь почти удалось стать невосприимчивым к ужасу этого мира, Мали мне в этом очень помогла. Но не в этот раз, не с ней. Я почувствовал, что стою на краю бездны страданий, как на вершине скалы, что пустота зовет меня и надо броситься туда, чтобы спасти эту девушку. Диана бы сказала, что моя природа опять берет свое. Защищать, защищать, защищать.

Но еще сильнее меня поразила та сила, которая исходила от этой маленькой, съежившейся на скамейке фигурки. Непоколебимая сила, которая притягивала меня, как мотылька – свет.

Срочный вызов спасает меня от бестолковых мыслей. Подозрительный пакет в аэропорту.

Жизнь продолжается, и плевать она хотела на чьи-то рыдания и на мотыльков.

Глава 3
Такая роль

Адели звонит нечасто. Но раз уж звонит, повод обычно серьезный: либо ей нужна помощь, либо она хочет в очередной раз склонить меня к экологически ответственному поведению. Будет трезвонить, чтобы спросить, прилепил ли я на почтовый ящик наклейку «Просьба не бросать рекламу», и не повесит трубку, пока я не пообещаю это сделать.

Я отхожу в угол цеха, жестом показывая коллеге, что должен ответить. Когда я работал на производственной линии, то не мог прерываться. Теперь я бригадир, свободы побольше, хотя я ею не злоупотребляю. Несмотря на шум станков, с первых же слов племянницы я понимаю, что что-то случилось.

– Где она?

– Все еще в отделении, они завтра посмотрят и решат. Должны выписать. Дежурный врач посоветовал специалиста, который будет ее наблюдать.

– Наблюдать за чем?

– За ее душевным состоянием.

– Что с ней?

– Не знаю, дядя. Понятия не имею.

Злясь на сестру и волнуясь, Адели рассказывает, что случилось.

– Я ее позвала на нашу студенческую вечеринку по случаю начала учебного года, и она там начала пить. Прямо напиваться. Ты же знаешь, она так обычно не делает. Я еле успела ее вытащить, такие же бухие парни на нее прямо лезли. И тут у нее случился какой-то срыв, она начала плакать навзрыд. А потом ей стало нехорошо, и мы вызвали скорую.

Мне сложно представить, чтобы Капуцина могла устроить что-то подобное. Она всегда была рассудительной, серьезной, благоразумной. Даже чересчур.

– Из-за чего такое могло произойти?

– …

– Адели?

– Незадолго перед этим я ей сказала, что бросаю медицину. А еще она забыла в поезде свой чемодан. Когда она вернулась на вокзал, там полицейские уже все оцепили из-за подозрительного багажа и отчитали ее по полной программе. Переизбыток эмоций за день.

– Ты блестяще окончила первый курс и бросаешь медицину?

– …

– Адели? Ты уверена?

– Уверена!

– Понимаю, почему она могла быть не в себе.

– Это моя жизнь!

– Ты прекрасно знаешь, что ее это тоже касается! Я могу ее навестить?

– Давай подождем, пока она вернется домой. Я дам тебе знать.

У одной срыв, другая ни в грош не ставит свой успех. Я вешаю трубку с тяжелым сердцем. Капуцина и Адели – самое дорогое, что у меня есть. Я часто думаю, будет ли у них когда-нибудь тихая жизнь. Непохоже.

Сколько мне, молчаливому свидетелю их переживаний, доводилось видеть взлетов и падений… Сколько кризисов за все эти годы. Больших и маленьких, на час и на годы. Взять подростковый период Адели, она тогда всем дала жару. Капуцина держалась молодцом, все взвалила на себя. А сегодня гнется, как молодой весенний саженец под зимним ветром. Снежные хлопья слишком рано легли на неокрепшие ветви.

Я чувствую себя беспомощным. Младшая все решила, не поинтересовавшись моим мнением, у старшей нервный срыв, а я ни о чем не подозревал. И конечно, будет выкарабкиваться сама, всегда так делала. Сгусток смелости и решимости до остервенения; слепа и глуха к предостережениям – лишь бы не ударить в грязь лицом, лишь бы не опозориться. «Может, тебе стоит… Ты не думаешь, что… Ты не пробовала… Будь осторожней…» Все без толку. Упрямится себе во вред.

Все-таки схожу ее проведать, поговорю, приведу в порядок машину Жан-Батиста, к которой она по-прежнему не хочет прикасаться, подготовлю кусты к зиме, займусь садом. В цветах она прекрасно разбирается сама, ухаживает, заботится о них, мне же доверяет небольшой огород, который я разбил для них лет десять назад. Говорит, я единственный, у кого получается вырастить овощи, действительно похожие на овощи. Не буду спорить, есть у меня к этому некоторый талант, от деда. Тот целыми днями возился в земле. Он меня всему и научил. К тому же так я могу побыть с ней, пусть и молча. Когда мы вместе работаем в саду, то общаемся через цветы. Смотрим на подсолнухи вдоль забора и думаем, как мудро они тянутся к свету. Наблюдаем, как из года в год по воле ветра самосевом разносится огуречник, не спрашивая нашего разрешения. Как прорастают молодые побеги тысячелистника, и терпеливо ждем, когда на них появятся целебные цветы.

Такая у меня роль. Быть рядом, когда я нужен племянницам, и не вмешиваться все остальное время. Так бы хотел брат.

Большего я сделать не мог.

Хотя мне бы очень хотелось.

Глава 4
Пробудиться от хаоса

Разбуженная резкой болью на тыльной стороне ладони, она открывает глаза. Постепенно выходя из оцепенения, начинает различать детали окружающей обстановки. Металлическая кровать, белая дверь и стены, телевизор на стене, стол и стул. Из коридора доносятся приглушенные звуки – там кипит жизнь, подчеркивая царящую в комнате тишину. Больница. Где в каждой палате своя история и единственное связующее звено между ними – медсестры. История Капуцины бесславна. И довольно безрадостна. Как у всех остальных. В отделение скорой помощи не попадают от избытка счастья. Правда, она никогда не поддавалась искушению побыть жертвой – отдохнуть, перевести дух, просто плыть по течению, а ведь это так заманчиво. Капуцина – боец, стойкий оловянный солдатик, который никогда не жалуется. Да и кому? Вырвать бы засунутую под кожу пластиковую трубку, что так мучает ее, встать и уйти. Но нет, она лежит, заторможенная, под капельницей.

Все четче проступают и воспоминания. Как бы ей хотелось забыть…

Забыть новость, которую сообщила младшая сестра. От сердца, как от старого гобелена, будто оторвали целый кусок, обнаживший серую стену.

Забыть этого мерзкого типа на вокзале. Он прилюдно ее облаял, выставив безмозглой тупицей, которая всех достала своим слабоумием. А она не такая. И никогда такой не была. Капуцина порядочный и надежный человек, она ничего не пускает на самотек и всегда держит себя в руках. Она не сумела за себя постоять. Ей не дали оправдаться. А оправдание было.

Забыть это нелепое желание утопить свои мысли в алкоголе, пытаясь сбежать от реальности и рискуя выставить себя на посмешище второй раз за день.

Забыть непристойные жесты таких же пьяных, как она, парней. Чью-то руку в ее трусиках, палец, ищущий влажный вход. Чужие руки на груди, на шее. Рты, пробующие ее на вкус. Идиотский смех, которым они смеялись, и она вместе с ними, как будто в ее тело вселилась другая девушка: оттеснила Капуцину в дальний темный угол и велела заткнуться, пока она, веселая, раскованная, раскрепощенная, забавляется.

Забыть злость сестры, обнаружившей ее в таком состоянии в углу комнаты, крики Адели, прорывающиеся сквозь оглушительную музыку.

Забыть, как она пришла в себя, рыдая, в карете скорой помощи, забыть, с какой жалостью смотрел на нее один из санитаров.

Забыть эту странную жизнь, от которой она вдруг так резко очнулась и которая ведет в никуда. В ней нет ничего конструктивного, ничего конкретного.

Пустота. Одна лишь пустота. Которую она попыталась заполнить алкоголем в тот безумный, отчаянный вечер.

Пустота, которую сейчас заполняет капельница с транквилизатором. Прозрачный пластиковый пакет пустеет и сжимается; когда в палату входит врач, ей тоже хочется съежиться и исчезнуть.

Врач терпелив и добродушен. Дежурному психиатру необходимы терпение и добродушие.

Он спрашивает, как Капуцина себя чувствует, кладет руку ей на запястье, делая вид, что щупает пульс. От его теплой руки Капуцине становится легче, ей ужасно холодно в этой стерильной кровати, в безликом больничном халате и тяжелых доспехах страданий и горя.

– Мы вас выписываем. Я договорился с доктором Дидро, чтобы он побыстрее вас принял, через две недели. Я его лично знаю, он хороший врач. За вами приедет сестра, она привезет вам одежду. Ваша не слишком чистая. Скажу медсестре, чтобы вам сняли катетер. Я вам назначил лечение, по крайней мере до консультации, а дальше решите с моим коллегой. У вас есть вопросы?

– У меня что-то серьезное?

– Ну, все могло быть гораздо хуже, не вмешайся ваша сестра. Но вы быстро восстановились. Что же касается сути – я не знаю. Обсудите с доктором Дидро. Мой коллега подскажет вам, что делать. Удачи. Я в вас верю.

Он направляется к двери, берется за ручку, медлит, затем возвращается к Капуцине.

– Думаю, просто прорвало плотину, заслонки не выдержали напора. Вам придется заново укреплять берега, чтобы в будущем ваша жизнь протекала спокойнее. Все в ваших руках.

Глава 5
Рашель не отвечает

Одиннадцатью годами ранее.

Я дремлю на заднем сиденье, убаюканный движением машины. Сегодня я немного выпил. За рулем Рашель. Она болтает с Катрин, которая приехала погостить на пару дней. Мы приятно провели вечер. Я только что написал Капуцине, что мы скоро приедем. Адели, наверное, давно уже спит.

Я слышу крик Рашель за мгновение до того, как меня ослепляют две огромные фары, возникшие из ниоткуда. Потом удар – чудовищной силы.

Меня приводит в чувство автомобильный гудок. Я потерял сознание. Мне вроде бы не больно, а может быть, наоборот, так больно, что мозг включил анестезию. Я не могу двигаться. Где-то спереди стонет Катрин. Я пытаюсь позвать Рашель. Изо рта вырывается еле слышный хрип. Я прилагаю нечеловеческие усилия, чтобы голос звучал громче.

Рашель не отвечает.

Подушки безопасности окрасились в красный. Машина искорежена. Оглушительно гудит клаксон. Во рту металлический привкус. Стекла, хоть и разбились вдребезги, все еще не рассыпались. Я различаю уличные фонари и вдруг вижу тень. Лицо, прильнувшее к стеклу. Я хочу попросить, чтобы меня вытащили отсюда, спасли Рашель, но сил нет. Через обломок стекла я вижу его глаза, они пару секунд пристально смотрят на меня. Холодные, бесстрастные. Затем тень исчезает. Он не пытался открыть дверцу. Наверняка пошел за подмогой.

Рашель не отвечает.

Глава 6
Плотская пустыня

Это частный дом в тихом районе Страсбурга. Вокруг небольшой сад, достаточно зеленый, чтобы в доме было прохладно в летний зной. Отдельные листочки начинают желтеть, а на лужайке появились первые безвременники. Как в прошлом году. Я так давно хожу в этот медицинский кабинет, что научился распознавать первые приметы скорой смены времен года. Кабинет расположен на первом этаже, на втором живет хозяйка. Как-то после приема я помог ей завести газонокосилку, которая вечно барахлила. Через неделю она в знак благодарности подарила моей собаке мячик.

Блум часто приходит со мной. Я знаю, что Диане нравится, когда я привожу его. Пока мы ждем в холле, он, положив голову между лапами, внимательно наблюдает из-под стула за другими пациентами, провожая их взглядом.

Собака беспокойная, но толковая. Может, поэтому мы сразу поладили. Дрессировщики из центра подготовки полицейских собак в Грама говорили, что никогда не видели такого симбиоза. У него были свои тараканы, у меня – свои, но они отлично поладили. Диана всегда сначала спрашивает, как дела у собаки, потом – как у меня. Она знает, что, говоря о нем, я невольно рассказываю о себе.

– На нашей последней встрече вы сказали, что Блум в следующем году уходит на покой. У вас будет новый напарник?

– Не представляю, как работать с другой собакой. Да и стоит ли вообще продолжать.

– Что же, на этом и конец вашему призванию?

– Думаете, это было мое призвание?

– Это вы мне скажи́те…

Что мне в ней нравится – она всегда копает в нужном месте в нужное время. Задает правильный вопрос. Тот, который не хочешь слышать, потому что убегаешь от ответа. Который бьет в больное место. Туда она будет давить с особым упорством. Как Обеликс на печень Абраракурсикса в «Арвенском щите»¹. Надавить на боль, чтобы она ушла. Диана прекрасно делает свою работу. За три года терапии мы прошли длинный путь. Она предлагала закончить курс, но я не готов. Мне до сих пор снятся кошмары. Она научила меня принимать их. Но пока мне и подумать страшно, чтобы отпустить ее спасательный круг. По крайней мере пока я изображаю крепкого парня в форме, которую, возможно, мне не стоило надевать.

Я знаю, что она не слезет с этой темы, пока я не отвечу, поэтому собираюсь с мыслями. Помню, как в день своего шестнадцатилетия объявил о своем решении матери. Школу я все-таки окончил – на всякий случай, хотя уже решил, чем хочу заниматься. Диану, естественно, интересует не дата моего решения, а его причины.

– Потому что хотел быть как отец, чтобы он мной гордился? Или потому, что не выносил несправедливости, а с детства у меня запечатлелся его образ как человека жесткого, но справедливого? Или потому, что форма и короткая стрижка придают уверенности? Потому что так было проще кадрить девчонок?

– А вы как считаете?

– Сложное сплетение бессознательных мотивов?

– О чем вы думали, ставя свою подпись?

– Что мной будут восхищаться, как я восхищался отцом. Что я должен жертвовать собой ради других, как пожертвовал он.

– Жалеете?

– Нет.

– Тогда почему не готовы служить дальше?

– Мои страхи меня измотали. И от людской злобы я устал. Иногда мне хочется быть собакой.

– Может, в следующей жизни, кто знает, – если будете очень сосредоточенно об этом думать в великом туннеле реинкарнации! Но пока вы еще молодой человек…

– Который уперся лбом в стену.

Она говорит, что через любую стену можно перелезть, если знать, за что схватиться и куда поставить ноги. Добавляет, что за шероховатости цепляться легче.

Ее слова находят во мне отклик. Мне хочется рассказать ей о забытом чемодане.

– У меня вчера была странная встреча…

– Да?

– Скорее всего, без продолжения…

– Вот как!

– Она была прекрасна и трагична одновременно…

– Встреча или человек?

– И то и другое. Пытаюсь ее забыть – и не могу.

– Так не забывайте.

Мы целых полчаса говорим о девушке с платформы номер три. О том, что я как будто ее знаю, о сильном желании ее спасти и смятении от того, что я дал ей уйти, об ощущении силы, которая от нее исходила, и о ее злости на несправедливость как об отзвуке моего собственного гнева. О тревожной реакции Блума.

– На многие вопросы у собак есть ответы, которые мы, люди, не хотим принять. Доверьтесь ему.

Она хорошо меня изучила за эти годы. Кто-то скажет, что мы уже исчерпали все возможности терапии, но я по-прежнему цепляюсь за ее фразочки, которые заставляют покопаться в себе, за простые и дельные советы.

Блум тоже здесь обвыкся. Он сидит у ее кресла, прикрыв глаза, голова возле ее руки, и позволяет этой элегантной, бойкой и веселой женщине себя гладить. Я смотрю на него и думаю, что и мне бы не помешала такая ласка. Не здесь, конечно, не от нее. Просто немного нежности, заботы и внимания. Моя жизнь – сплошная плотская пустыня. По моей вине: когда терять людей невыносимо, проще не привязываться. Но я так изголодался.

– Может, вы еще ее увидите? Страсбург – маленький город.

– Я даже не знаю, живет она здесь или нет. Может, просто пересаживалась с одного поезда на другой, была проездом. Она может жить где угодно во Франции и даже за границей.

– И даже на Луне, если совсем не повезет… Не беспокойтесь, жизнь знает, что делает. Однажды она уже спасла вас, не так ли?

Глава 7
Скала слез

Дверной звонок гулко звенит в пустом доме, дверь заперта.

У меня есть ключи, но я ими никогда не пользуюсь. Я здесь не живу. Да и чувствую себя не в своей тарелке посреди этой роскоши. Меня, простого работягу, огромная вилла пугает, как чудовище, которое того и гляди проглотит мою душу, мою скромную жизнь, так что предпочитаю держаться подальше. Когда девочки дома, вилла теряет свое могущество, спесь и важность, превращаясь в обычные четыре стены с крышей и наклейкой «Просьба не бросать рекламу» на почтовом ящике.

Машина на месте. Капуцина уже несколько дней как вернулась из больницы, но я дал ей время прийти в себя. Она не любит показывать свою слабость, даже мне. Ей нужно бегать. Вот уже одиннадцать лет для нее это как воздух. Ее терапия. Бежать до потери пульса, чтобы не потерять почву под ногами. Ярость предельных физических усилий вернула ей крылья. Те, что опалила авария.

В детстве она была пухленькая и высохла за несколько месяцев. Я волновался за нее. За них обеих. И винил себя. Бывало, даже орал на себя. После аварии я был единственным, кто мог взять их на воспитание. Но я подкачал: холостяк, нестабильная работа и проблемы с алкоголем. С точки зрения общества и закона все лампочки мигают красным. Я даже не пытался. Но я за ними присматривал. Издалека, но присматривал. Они даже не догадываются, сколько раз вечерами я садился на велосипед и приезжал сюда из соседней деревни – все легкие выкашляешь, пока заберешься на этот чертов холм, – наворачивал пару кругов вокруг дома, осматривал окрестности, проверял, не шастает ли кто. Сколько раз во время перемены я незаметно ходил по тротуару возле школы, смотрел, не обижают ли Адели во дворе.

Я присел на скамью на террасе. В тени глицинии, которая начинает ронять листья. Виноград, вьющийся по стене сарая, скоро созреет. Старый сорт. Я подарил им эту лозу, когда родилась Адели. Они росли вместе.

Снизу, из суматошного центра города, доносится приглушенный шум.

Над Оберне возвышается гора Насьональ, с нее открывается великолепный вид на Эльзасскую равнину и предгорья Вогезов. Девочки родились вон в том роддоме внизу и провели здесь все детство, ходили в школу, потом в лицей. Помню, как Капуцина стыдилась, что она из «богатенького района» наверху. Одни ученики дразнили ее, другие завидовали. Учителя ждали хороших результатов – ведь дети богатых родителей обязательно должны хорошо учиться. Я с тоской наблюдал, как разверзается пропасть между ее нетерпимым отношением к моему положению, которое она считала несправедливым, и восторгом перед отцом, его успехом. Капуцине было необходимо, чтобы он тоже ею гордился. Крайне необходимо.

Отсюда видна крыша моего дома. А ведь у меня могла быть такая же красивая вилла, как у брата. Но, сломленная школьной системой, моя голова так и не вписалась ни в какие рамки. Я понял это слишком поздно.

И что бы я делал с таким большим домом, ведь я не создан для семейной жизни?

Теперь Капуцина живет в этом большом доме одна. Адели переехала в квартирку в Страсбурге, где ночевал их отец, когда допоздна задерживался в операционной. Захотела жить отдельно от сестры-перфекционистки, порой слишком требовательной.

Вон она, Капуцина, в самом низу, на тропинке. Бежит быстро. Впереди еще лестница. Тоненькая фигурка летит над землей, крутой подъем ей нипочем.

Через несколько минут она будет здесь, может, удивится, увидев меня, а может, и нет. Я не буду знать, что сказать. Она спросит, как у меня дела, хотя это она попала в передрягу. Сперва о других, потом о себе, как ее отец. Он был блестящий хирург, талантливый и с участием относился к родителям тех малышей, чью жизнь держал в своих руках. Перед смертью он наверняка думал о дочерях, думал, что больше никогда их не увидит, его сердце сжималось от страха за их будущее. Как бы я хотел его успокоить.

– А, ты здесь? Очень мило, что зашел. Как дела?

Сперва о других…

– Долго бегала? – спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ.

– Чуть больше двух часов, – отвечает, слегка запыхавшаяся.

– После пробежки тебе получше?

– Вроде да. Пойду переоденусь. Налей себе сока, в холодильнике стоит.

Капуцина всегда была ко мне внимательна, особенно когда я выбирался из ада алкогольной зависимости. Она прошла этот путь со мной, понимая, чтó стоит на кону, насколько велики риски и опасность малейшей капли. Она была рядом, крепко держала, когда меня трясло от ломки, отвечала на звонки в любое время дня и ночи и была моим спасательным кругом, не давая сорваться. Она пронесла меня через эту битву, хотя сама балансировала на тонком канате, натянутом над пропастью.

Мы ставим стаканы на круглый металлический столик антрацитового цвета и садимся рядышком в беседке.

– Ты в таком состоянии из-за Адели?

– Она тебе сказала?

– Когда говорила, что тебя увезли на скорой.

– И что ты думаешь?

– Ничего.

– Ничего?

– Это ее жизнь, она совершеннолетняя. С недавних пор, но все-таки. И что ты собираешься делать? Заставить ее учиться?

– Вразумить, убедить, что это бред…

Она разговаривает удивительно спокойным тоном, сосредоточенно наблюдая за пчелой, которая ползает по ее ладони. Пчел в саду по-прежнему много. Надо сказать, и цветов полно, цветут по очереди с весны до осени. У племянницы всегда все цветет. Может, дело в ее имени: Капуцина – «настурция». На клумбе вдоль террасы уже распустились хризантемы, на альпийской горке внизу – вереск. Вокруг виллы она посадила разные сорта роз и бережно за ними ухаживает. На краю лужайки, по соседству с фиолетовыми и желтыми примулами, появились первые крокусы. У нее, пожалуй, самый цветущий сад в округе, и последние пчелы находят здесь пристанище. Та, что гуляла по ее руке, только что улетела.

– Попробую с ней поговорить. А тебе бы о себе подумать.

– Думаешь, ей моя забота больше не нужна?

– Думаю, она справится сама. Вполне самостоятельная девочка. Теперь пора позаботиться о себе.

– И об Оскаре. Что-то я последнее время совсем его забросила.

– И об Оскаре, если хочешь. Понимаю: когда ты заботишься о нем, то заботишься о себе.

Пока мы пили апельсиновый сок, солнце ушло за горы. Капуцина смотрела вдаль, но я знал, что, устремив взгляд на горизонт, она заглядывает в свою внутреннюю пропасть. Затем она встала, быстро смахнув со щеки слезинку.

– Извини, я в душ. Захлопнешь за собой дверь?

Скала, которая скрывает, что через трещины сочится вода.

Я ушел.

Глава 8
Соленый душ

Ей нравится запах бега на липкой, соленой коже. Резковатый, терпкий, он говорит о силе ее тела. О бесповоротной решимости. Не меньше ей нравятся и сладкий аромат мыла и ощущение чистоты и новизны, которые следуют потом. Крошечное возрождение после битвы.

Она встает на цыпочки и выглядывает в форточку: дядя уходит, не оглядываясь. Со временем он понял, что, в отличие от сестры, Капуцина не из тех, кто машет из окошка. Чем бесконечно прощаться, лучше покончить разом – разлука и без того дело нелегкое. И все же она провожает взглядом дядю до конца улицы. Сурово, конечно, она его выставила. Но он не против, знает, что ей лучше побыть одной, когда нет настроения.

Она подставляет обнаженное тело под обжигающий душ и смотрит, как запотевает стеклянная перегородка. Брызги пены стекают по ней дорожками, словно бегут наперегонки. Даже у мыльных пузырей есть социальная жизнь. «А ты – ты все бежишь в одиночестве».

Она стоит и стоит под душем. Ну и черт с ней, с экологией. Адели знать необязательно. И все же Капуцина чувствует себя виноватой, несмотря на удовольствие. Она переводит кран на режим тропического дождя. Еще один способ блаженствовать под струями воды, более нежный.

Она задумывается: а много ли места в ее жизни занимает нежность?

Сладость жизни? Не до того. Собранность, сосредоточенность, усердие – вот что от нее требовалось.

Любовная нежность? И для нее не было места.

Сестринская нежность? Адели не обнимала ее с подросткового возраста.

Сладость бега? Преодоление себя, суровое, грубое, резкое.

Нежность Оскара – единственная, которую она регулярно впускает в свою жизнь.

Она думает о приеме психиатра на следующей неделе – с этим условием ее выписали из больницы. Как ей не хочется туда идти. Что рассказывать? Раньше она как-то справлялась. Психиатр не может ничего изменить. И уж точно не вернет родителей.

Лучше она еще побегает.

Еще, еще и еще.

Бежать, а не довериться кому-то.

Глава 9
Если бы только

Я бываю слишком добр. Эдуард, мой лучший друг, твердит мне это со школьных времен. Кому и знать, как не ему. Две недели назад позвонил коллега и попросил срочно принять молодую девушку, у которой случился нервный срыв. Он назвал фамилию, и мои опасения подтвердились: я не смог отказать, назначил ей время перед первой утренней консультацией. Пришлось встать на рассвете. Я больше не принимаю по вечерам: Диана не любит поздно ужинать. С тех пор как она перешла на интервальное голодание, мы ужинаем, когда многие еще не полдничали. Но я привык, похоже, это полезно для здоровья, хотя мой график немного уплотнился. Я предлагал садиться за стол без меня. Но она этого терпеть не может. Наши ужины для нее священны. После целого дня консультаций ей нужно общение.

Диана встала вместе со мной по будильнику и отправилась в парк Оранжери смотреть на последних аистов, еще не улетевших в теплые края. Ей нравится наблюдать величественное действо природы, которой нет дела до нас, крошечных людишек. Мы копошимся под их гнездами, весь год суетимся и переодеваемся, следуя ежевечернему телепрогнозу девушки-синоптика на высоченных каблуках, а эти большие птицы без лишних раздумий улетают за тысячи километров, оставляя позади все. Все – это, по сути, ничего, кроме гнезда, к которому они каждое лето добавляют пару веточек. Диана говорит, наблюдение за аистами учит смирению.

Я провел пациентку в кабинет и на минуту вышел в соседнюю комнату. За окном день почти совсем вытеснил ночь. Осень – сложное время для большинства наших клиентов. Моральный дух падает с уменьшением светового дня. На первой консультации я всегда ненадолго оставляю пациента одного в моем кабинете, чтобы он мог спокойно осмотреться, освоиться в незнакомой обстановке. Не глазеть по сторонам во время консультации, а сосредоточиться на погружении в себя. Поэтому у меня сдержанный и спокойный интерьер, не то что у моей жены и коллеги, чей кабинет пестрит разноцветными вещицами. Она считает, что для каждого должна найтись безделушка по вкусу, чтобы почувствовать себя как дома.

Когда я вхожу, девушка сидит в старом кожаном кресле, положив руки на потертые подлокотники. Кушетка для первой встречи не подходит. А иногда не подходит вовсе. Для некоторых пациентов без моего взгляда, за который можно зацепиться, самоанализ оказывается слишком головокружительным занятием.

Она выглядит спокойной. Собранной. Всё под контролем. Но веки выдают, что она недавно плакала. Похоже, эта девушка из категории «не подавать вида». Вижу по глазам, она поняла, что назад пути нет. А глаза у нее – растерянного дикого зверя. Я сажусь в кресло напротив с блокнотом и ручкой и пытаюсь понять, какое животное она мне напоминает.

– Вы первый раз на консультации?

– Да.

– Вы чувствуете в этом потребность?

– Не то чтобы у меня был выбор.

– Вы пришли против воли?

– Нет.

Короткие, резкие ответы. Я ступаю по тонкому льду. Знаю, что должен подобрать правильные слова, чтобы не настроить ее против себя, помочь ей принять свои слабости, несмотря на силу характера, которая чувствуется сразу. Она не из тех, кто станет себя жалеть. Если я хочу, чтобы она пришла еще раз, мне нужно ее приручить. Наглядно доказать, что разговор лечит.

– Капуцина Клодель, верно?

– Да.

– Вы дочь Жан-Батиста Клоделя?

– Да.

– Мы с женой хорошо знали Рашель.

– Правда? Это помешает терапии?

– Нет, только если вас это беспокоит. Не могли бы вы рассказать, почему вы здесь?

Она явно не знает, с чего начать. Предлагаю восстановить ход событий в обратном порядке, начиная с госпитализации.

Сначала в общем, детали потом. Она говорит нерешительно, спотыкается, начинает заново. Словно она загнана в ловушку, в клетку, откуда не сбежишь, и я ее тыкаю длинной палкой. А я действую крайне осторожно, демонстрируя, что не желаю ей зла, что мы никуда не торопимся и, если она расскажет хоть немного, ей полегчает. В конце концов, она неохотно признается, что последние одиннадцать лет живет как под свинцовым колпаком.

Невозможно представить, что скрывается за несколькими строками газетной хроники. Чернила на бумаге, холодные факты, трагическая авария, а на следующей странице – золотая свадьба Эмиля и Жаклин и фотография самой большой форели, пойманной в этом году в деревенском пруду.

Пара фраз – и поломанные жизни, без золотых свадеб и форели-рекордсменки.

Капуцина рассказывает. О наспех принятых решениях, заброшенных мечтах, крушении планов на будущее, об одиночестве, редких радостях, отошедших на второй план, почти забытых, за что себя укоряет.

Мы проговорили целый час. Ее сопротивление спадает. Она умна. Даже очень. И растеряна. Ей страшно приподнять крышку и взглянуть на то, что она отказывалась видеть в себе все эти годы. И все же ей пришлось признать: пережитое десять лет назад было похоже на взрыв, из которого ей не удалось выбраться целой и невредимой, и она так сильно стискивала зубы, что, похоже, сломала челюсть.

Если бы только она пришла раньше.

Чуть позже вернется Диана. Она расскажет мне об аистах. Я ей – о Капуцине.

– Образец самопожертвования, какой нечасто встретишь. Она трогательная и очень решительная. Непросто будет заставить ее ослабить хватку. Работа обещает быть интересной. Это дочь Жан-Батиста и Рашель.

– Ого. Когда это было?

– Одиннадцать лет назад.

– И она столько времени продержалась!

– Жертвенность бывает на редкость упряма. Вцепится и не отпускает. Человек видит свою единственную цель в том, чтобы жертвовать собой ради кого-то.

– И все рушится, когда в этом больше нет смысла или когда он отдал всего себя, и осталась только пустота…

– Именно.

– А в данном случае?

– И то и другое…

Львица.

Глава 10
Несмелое желание

В этот раз я без собаки, приехал на поезде и пересел на велосипед, чтобы после терапии проехаться по другой части города. Мне нравится такая схема. Все кажется близко, когда крутишь педали. И какое наслаждение эти первые осенние деньки, пахнущие летом, отдаляющие зиму. Солнечные лучи приятно греют кожу, но в воздухе, где-то в глубине, уже чувствуется свежесть. В глубине воздуха – забавно, как будто у него есть дно и поверхность, как у воды. Впрочем, может, и так.

Глупо, но мне кажется, что сеансы терапии без Блума какие-то более задушевные. Как будто мне проще говорить на личные темы, когда он не слушает, хотя не то чтобы я занимался самоцензурой в его присутствии. Сегодняшняя консультация очень кстати. Ночью меня опять мучили жуткие кошмары. Боюсь, я никогда от них не избавлюсь. Буду вечно нести на себе отпечаток травмы, которую помню весьма смутно. Это диссоциация, как сказала Диана в начале терапии. Ты чуть не умер, а мозг забывает об этом, пытаясь себя защитить. И картина происшествия складывается из чужих рассказов. Прошлое хранится в недоступном сейфе, но страх смерти остается и настигает тебя в других, иногда совсем безобидных ситуациях. Между тем Диана оптимистично настроена и считает, что мы многого добились. Она специализируется на посттравматических стрессовых расстройствах и привыкла к таким пациентам, как я. А я вернулся к нормальной жизни. Уже почти год, как у меня не было флешбэков, панических атак, случаев избегающего поведения. Я довольно быстро вышел на работу, хотя и в другой области, в Африку я больше не поеду. Я мечтаю, чтобы симптомы исчезли полностью, а Диана считает, что у меня огромный прогресс. Пусть так. Я ей доверяю. Она ждет, что однажды я все же сумею рассказать о том, что со мной случилось. У меня не выходит. Мозг не может найти ключ от сейфа.

Пригнувшись, я с раздражением пытаюсь припарковать велосипед у идиотской стойки, как вдруг вижу на другой стороне улицы девушку; она выходит из дома, куда я направляюсь. Девушка с платформы. На ней тот же плащ, в руках та же сумочка. Утомительное, но иногда полезное свойство – я хорошо запоминаю детали. Я узнал девушку еще до того, как увидел ее лицо. Волосы собраны в простой пучок. Узнаю́ походку, хотя она не тащит за собой чемодан. Она идет, немного сутулясь, как будто несет часть страданий рода человеческого. Даже малая их часть – слишком много. У меня перехватывает дыхание. От радости и удивления колотится сердце. Вероятность увидеть ее второй раз за две недели была настолько ничтожна, что я не разрешал себе об этом думать. Значит, она живет не в другом городе, не в другой стране и не на Луне. Я мог бы встать, побежать за ней, окликнуть, сказать, что мы уже виделись. Мог бы порадоваться счастливой случайности и даже увидеть в ней знак судьбы. Я ничего этого не делаю. Оцепенев, в смятении сижу на корточках, прячась за пустотой между спицами заднего колеса. Все это длится несколько секунд. Я чувствую себя фотографом, который ждет неделями, не шелохнувшись, и вдруг на него выходит снежный барс. Когда она скрывается за углом, я вспоминаю о велосипеде, замок тут же защелкивается вокруг стойки и рамы, и я кидаюсь в приемную, мне не терпится рассказать обо всем Диане. У нее дверь закрыта. Наверное, девушку ведет доктор Дидро. Мы разминулись в саду буквально на несколько секунд. Даже не знаю, сожалею я об этом или испытываю облегчение. Такая неожиданная встреча застала бы меня врасплох. Мне нужно все знать заранее, предвидеть, несколько раз проиграть сцену в голове, прежде чем прожить ее в реальности. Это очень помогало в Мали. Я был готов к любому развитию событий. А случилось то, чего мы не предвидели. Но мы выпутались. Хотя Диана считает, что непредсказуемость и неожиданность усугубили травму, сделали ее более стойкой. Что злосчастное происшествие лишь усилило потребность предвосхищать события, а не избавило от нее.

Я вскакиваю со стула, как только открывается дверь.

– Вот это прыть! – удивляется Диана.

Я рассказываю, в чем дело.

Девушка, которая вышла из кабинета минутой раньше, – та самая, которую я не могу забыть, потому что она всколыхнула во мне что-то. Желание увидеть ее снова. Смесь досады от того, что мы разминулись, и облегчения от того, что я не впал в ступор, внезапно ее встретив.

– Вы могли догнать ее.

– Между возможностью и действием – стена, которую мне не всегда удается преодолеть.

– Чего вы испугались на этот раз?

– Что ей будет неприятно, она не захочет говорить и я все испорчу.

– Сложно испортить то, чего еще нет. Думаете, у вас получится?

– Легко.

– Каким образом?

– Получу от ворот поворот и сдамся окончательно.

– Тогда эта фраза Сенеки для вас: «Дерево вырастает сильным и крепким лишь там, где его постоянно сотрясают порывы ветра; терзаемое бурей, оно становится тверже и прочнее вонзает корни в землю»².

– Я себя чувствую кустиком, посаженным на песке. Мне опять снились кошмары.

От этого бесконечного падения я всегда просыпаюсь с криком ужаса. Блум, который спит в гостиной, прибегает и прыгает на кровать, зарываясь мордой под мою влажную руку. Потом я больше часа не могу уснуть, преследуемый теми немногими воспоминаниями об операции в пустыне, что у меня сохранились. Животный страх, боль, неподвижное тело товарища. Стоит закрыть глаза, как всплывают обрывки воспоминаний, и приходится снова открыть глаза, чтобы увидеть светильник на потолке и убедиться, что я в безопасности, лежу в своей кровати.

– Мне кажется, эти мысли будут преследовать меня всю жизнь.

– Мы работаем над этим. Потребуется время. Посмотрите, какой путь мы прошли.

Едва закончив фразу, Диана встает, открывает окно, расстегивает верхнюю пуговицу блузки, возвращается к столу, достает из ящика веер, резким жестом раскрывает его и лихорадочно обмахивает лицо.

Моя мать только что прошла через это, было непросто. Я годами наблюдал, как она открывает окна в доме, в машине, закрывает их, жалуется на жару, холод и бессонницу, пытается справиться с перепадами настроения, плачет из-за того, что не влезает в старую, и так уже просторную одежду. Иногда плачет без повода – молча, потому что «никто не поймет и нельзя об этом говорить».

На висках у Дианы блестят капельки пота. Она жестом предлагает мне продолжать.

– Полагаю, вы не скажете, как зовут девушку, о которой я вам рассказываю?

– Ту, в которую вы не влюблены?

– Именно!

– Конечно, нет.

– Это было бы слишком просто.

– Еще проще было бы догнать ее на улице.

Глава 11
Немного помочь случаю

В десять часов у нас перерыв на кофе, Диана ждет меня за столом в крошечной кухне. Это коридор между нашими кабинетами, длинный и узкий, не шире двустворчатого окна. Мы поставили туда стол и два стула, холодильник, духовку, кофеварку и чайник. Несложно было и установить раковину. Двадцать лет назад мы поразились, насколько идеальна планировка первого этажа для нашей совместной практики. У каждого свой кабинет, холл, туалет и эта маленькая кухня, где мы можем выпить кофе и поговорить. Хозяйка, очаровательная дама, теперь уже в возрасте, регулярно дарит нам букеты цветов из своего сада, чтобы немного оживить обстановку. Я иногда выхожу прогуляться с пациентами, когда чувствую, что кислород на исходе. Прогулка среди деревьев развязывает язык. Мы наматываем по саду столько кругов, сколько нужно для того, чтобы найти правильные слова.

Когда Диана вот так теребит заколку, я знаю, что ей не терпится мне что-то сказать. Мы знаем друг друга до мелочей. Она задает направление – я ее притормаживаю. Она своенравна – я предсказуем, она легка – я основателен, она движима интуицией, я – логикой, она светлая – я мрачный. Мы идеально уравновешиваем друг друга, как чаши весов. Мы могли бы составить целый словарь едва уловимых сигналов, незаметных чужому глазу, но понятных для нас. Манера поправлять волосы, поднимать бровь, легкое подрагивание нижней губы, поза, сдержанный смешок, заколка.

Я даже не успеваю открыть рот.

– Когда придет девушка, которая была у тебя утром?

– Не помню. Зачем тебе?

Я сосредоточенно мою руки, поэтому соображаю не сразу. Она так долго молчит, что я оборачиваюсь. Искорки в глазах и легкая ухмылка.

– О нет!

– Почему нет?

– Потому что нельзя вот так помыкать судьбой.

– Мы же ничего плохого не делаем.

– Слепые свидания без согласия сторон!

– Подстроим как бы случайно…

– Да, но мы-то знаем…

– Если полагаться только на пресловутый случай, далеко не уедешь. И мы бы, замечу, не были вместе.

– В последний раз у нас ничего не вышло!

– А два предыдущих раза не считаются?

На это возразить трудно. От «неожиданных» встреч в холле уже родились двое младенцев.

– Тут шансов еще больше. Мой пациент разговаривал с ней на вокзале. Эта девушка действительно его зацепила.

– Он просил у тебя ее координаты?

– Да, но я сразу прикрылась щитом профессиональной тайны. Он видел, как она от нас выходила. Разве это не знак?

– Случайность. Настоящая случайность! Она попала к моему однокурснику в отделении скорой помощи, и тот позвонил мне, просил ее принять без очереди.

– Ну вот, ты сам признаёшь, что случайность может быть счастливой!

– Он уже влюблен?

– Да, то есть нет.

– Да или нет?

– Да и нет.

– Дорогая, ты меня совсем запутала.

– Тогда ответ «да», но он об этом еще не знает.

– А ты уже в курсе?

Она сделала жест тренера, запрашивающего тайм-аут, встала, открыла кран и сбрызнула лицо холодной водой, потом сорвала с холодильника картонный календарь и принялась обмахиваться. Сперва закатила глаза, затем откинула голову, подставляя шею потоку воздуха.

– Не знаю, это эрос или филия³, но чем-то таким от него определенно веет, когда он о ней говорит.

– Я волнуюсь.

– Шучу, Дени. Мне об этом ничего не известно. Встреча его взбудоражила, а я уже неплохо его знаю, он славный парень. И разве ты не говорил, что она живет одна? Может, она от этого страдает? Девушка заслуживает счастья, так почему слегка не помочь судьбе?

– При условии, что мы больше не будем их обсуждать. Чтобы это не мешало нашей работе. Больше ни слова. Согласна?

– Ты же помнишь, мы и раньше неукоснительно соблюдали это правило. Нам есть кого обсудить, у нас полно не знакомых друг с другом пациентов.

Прилив жара миновал. Диана присаживается за стол, пьет кофе и довольно улыбается, как маленькая девочка, которая получила что хотела. Набирает в телефоне сообщение своему пациенту. Я знаю, она держит кулачки, чтобы он смог прийти в нужный момент.

Я так ее люблю.

Глава 12
Магия яблочных пончиков

После разговора с Капуциной не могу сосредоточиться на работе. Парни подкалывают: «Что, влюбился? Как ее зовут?» Знали бы они, что меня тревожит… Я бы предпочел влюбиться. Вежливо улыбаюсь – пусть болтают. А сам думаю, как быть. Я обещал, что постараюсь переубедить Адели, хотя понимаю, что дело безнадежное. Я слишком хорошо знаю их обеих. Их характеры, нужды, болевые точки. Всю неделю я работаю в первую смену, поэтому позвал племянницу прогуляться по виноградникам сегодня после обеда, завлекая домашней выпечкой. «Дяде-пирожку» хорошо известно, чтó сестры любят с детства. Адели обожает яблочные пончики. У меня погреб забит фруктами. На полках запасы на зиму – яблоки уложены попросторнее, чтобы не сгнили. Пожилая соседка отдает мне половину урожая за то, что я ей немного помогаю в саду. Этот сорт идеально подходит для пончиков. Яблоки не разваливаются при готовке, а остаются хрустящими внутри нежного теста. Я мог бы стать великим кондитером, если б сумел выдержать дисциплину профессиональной кухни. Теперь наверстываю на своей собственной. В конце концов, удовольствия получаю не меньше. Я всегда задерживаюсь у витрины шикарных кондитерских в Оберне, чтобы почерпнуть новые идеи, хотя кроме племянниц угощать мне особо некого.

Коробочка с пончиками ждет на тумбочке в прихожей, я обуваюсь и выхожу. Мы встречаемся на пригорке, у ворот деревенского кладбища. Очаровательное место. Длинная аллея, ведущая к кладбищу, придает ему торжественности. Что должно меня подготовить к разговору, обреченному на провал.

Адели приезжает на велосипеде, запыхавшаяся, взмокшая, с сияющей улыбкой. На вопрос, откуда она прикатила с таким энтузиазмом, отвечает:

– Из дома. Приехала погостить у Капуцины пару дней, потом мы с парнем уезжаем.

– Присядем куда-нибудь перекусить яблочными пончиками?

– Ты всегда знаешь, чем меня пронять! Давай сначала пройдемся, ладно?

Она часто заставляет меня шевелить ногами, а также извилинами, чтобы, как она говорит, я не потерял форму и свежесть восприятия.

Адели превратилась в молодую девушку, расцветающую с каждым днем. Высокая, голубоглазая, с короткими вьющимися, всегда растрепанными волосами. Носит широкие брюки с разноцветными свитерами. Совсем непохожа на сестру, производит впечатление веселой и беспечной. Она может показаться легкомысленной, но на самом деле очень мудрая. Ни из чего не делает трагедии, как будто для нее вся боль и тяжесть мира сосредоточились в единственном событии – аварии, унесшей жизнь родителей, когда ей было всего семь лет. С тех пор она пытается спасти все, что может. Людей, животных, растения. Все живое ей небезразлично. Все, что ему угрожает, приводит ее в ужас. Она стала вегетарианкой, сторонницей осознанного потребления и активисткой. Ее глубоко возмущает несправедливость и то, куда катится мир. Она всегда была бунтаркой. Острая на язык, напористая, она знает, чего хочет и, главное, чего не хочет. И переубедить ее очень трудно. Я готов потерпеть поражение, но должен попытаться ее образумить. Я обещал.

Она объявляет, что у нее с собой карта, изданная Государственным институтом картографии, по ней проложен пеший маршрут вокруг деревни и нам предстоит пройти 4,6 километра.

– Представь, что это расстояние соответствует истории нашей планеты от ее возникновения в Солнечной системе до сегодняшнего дня, каждый метр как миллион лет.

– И что?

– Это ведь поразительно! Сейчас я тебе расскажу об основных этапах этого чуда на временнóй шкале.

Мы бодро шагаем. Чтобы потренировать мое сердце, уточняет она. Я думаю, как начать разговор, чтобы ее не задеть. Через 600 метров она сообщает, что появились прокариоты. Я начинаю высматривать их в кустах. Она смеется и говорит, что это клетки без ядра. В ответ я заявляю, что кое о чем имею понятие, подписан на журнал «Наука и будущее» и сидел за партой еще до того, как она сама стала клеткой.

– Так ты бросаешь медицину? Жаль. Сколько вас, студентов, сдали сессию с первого раза?

– Мог бы подождать, пока я набью рот пончиками, тогда бы и спросил!

– Почему ты хочешь уйти из университета?

– Я нужна на других фронтах.

– На каких?

– Мы с Самюэлем вступаем в группу молодежи, которая устраивает акции в защиту климата.

– Адели, ты уверена, что это хорошая идея?

– Уверена. Планета гибнет, и нужны люди, которые будут ее защищать.

– Люди тоже гибнут, и нужны врачи, чтобы их спасать.

– Я не хочу выпадать из жизни на десять лет. Я хочу прямо сейчас заниматься тем, что для меня важно. И потом, дядя, это не выбор, а стремление жить.

– Скажи хотя бы, что вы не собираетесь прибегать к насилию или нарушать закон.

– Я против насилия, ты же знаешь. Что касается закона, ничего обещать не могу. Иногда неповиновение – единственно возможная форма сопротивления.

Она останавливается, чтобы сообщить мне, что мы прошли 2,6 километра и что на Земле уже появились эукариоты. Я спрашиваю, не о клетках ли с ядром идет речь. Она улыбается, пожимает плечами и идет дальше не оборачиваясь. Я усаживаюсь на камень у дороги и протягиваю ей пончик.

– А твой парень – это серьезно?

– Дядя! Мне восемнадцать. Я уже большая девочка.

– И что, уже и спросить нельзя, что он за человек!

– Мы отлично подходим друг другу, и он так же предан делу.

Она берет пончик и вгрызается в него так, будто хочет загрызть насмерть. Я чувствую, что она нервничает и одновременно полна решимости. Ясно, что этот разговор ее раздражает. Мне бы на ее месте тоже не понравились нотации старого неудачника, что она должна делать и что не должна. Старого бездетного неудачника, у которого нет никакого права на отцовский тон, так мало ей знакомый.

– На что ты будешь жить?

– На деньги из банка. У нас их достаточно, чтобы потратить на что-то полезное. Найду подработку, если потребуется. Знаешь, мы с моим парнем сторонники минимализма и хотим жить проще.

– Ты же понимаешь, почему Капуцина расстроена?

– Расстроена, потому что я не пошла по тому пути, который она сама бросила, чтобы заботиться обо мне? Ну, теперь она свободна. Ей двадцать девять, у нее вся жизнь впереди. Я бесконечно благодарна за все, что она сделала, но не обязана воплощать ее мечты.

Сказала как отрезала, и возразить нечего, она права. Как ни печально, абсолютно права. Возможно, это Капуцине больнее всего. Младшая сестра разбила ее собственную мечту.

Адели не впряглась в семейное ярмо успешности, она никому ничего не должна: ни родителям – их больше нет, ни мне – я всего-навсего дядя, ни сестре. И я разрываюсь пополам. Я понимаю Адели с ее жаждой свободы и Капуцину с ее обидой. И всегда знал, что рано или поздно сестринское рвение и безграничная жертвенность ей аукнутся. Я думал, она достаточно нахлебалась, когда Адели была подростком – хуже всех остальных подростков, вместе взятых: хлопала дверьми, поздно приходила, водилась с сомнительными компаниями и творила всякие непотребства, то мылась без конца, то вообще отказывалась идти в душ, перепробовала всевозможные стрижки всех цветов радуги, хамила учителям, из-за чего Капуцину вызывали в школу. Учителя вспоминали, какой прилежной, смышленой и милой ученицей была старшая сестра, какие надежды подавала, и недоумевали, почему младшая так на нее непохожа. Для Капуцины это звучало как упрек: «Но ведь это вы ее воспитываете». А потом Адели как-то вдруг угомонилась, взялась за ум, прилежно училась последние годы в лицее и блестяще сдала экзамены, словно желая доказать всему миру, что может добиться чего угодно, стоит ей только захотеть. Как сейчас.

Мы молча проходим еще чуть больше километра, прежде чем вдали показывается кладбище. Бодрая прогулка вымотала меня. Мне привычней возиться в саду, чем скакать как кролик. Она останавливает меня и сообщает, что осталось 430 метров и что в это время жизнь вышла из воды на сушу. Мы преодолеваем еще 50 метров и наблюдаем появление первых деревьев, потом динозавров, их вымирание, затем появляются первые птицы, за 140 метров до отправной точки маршрута – первые цветы, за 7 метров – первые прямоходящие. Мы идем совсем медленно, чтобы она успела рассказать мне о всех новых формах жизни, которые возникли на планете за такое короткое время.

– За 40 сантиметров, то есть 400 000 лет назад, – освоение огня. За 10 сантиметров – Homo sapiens. На расстоянии ногтя от сегодняшнего дня возникло сельское хозяйство.

– Впечатляет.

– А мы, люди индустриальной эпохи, меньше заусенца на моем ногте, собираемся все это взять и уничтожить за промежуток времени, который в масштабах этой прогулки невооруженным глазом не видно. Понимаешь, дядя, почему я хочу бороться и почему у меня нет времени на медицину?

– Да, я понимаю тебя. Но и Капуцину понимаю.

– Знаешь, это очень тяжело, когда кто-то пожертвовал собой ради тебя. Мне кажется, что само мое существование испортило ей жизнь. Я имею право дышать, чувствовать, делать то, что считаю важным. И мне хочется, чтобы она это осознала.

А может, я сейчас нужен старшей, раз младшая так повзрослела?

Глава 13
Ценная древесина

Адели еще не вернулась с велосипедной прогулки. Пока ее нет, Капуцина решила наведаться в мастерскую, которую забросила в последние пару недель. В подвал свет проникает из небольшого окна. Единственная небольшая лампа на верстаке создает такую же игру светотени, как на висящей над ним картине Жоржа де Латура «Новорожденный». Проигрыватель потрескивает, крутя пластинку Джоан Баэз. Так спокойно в этой приятной обстановке, вдали от мирских тревог. Эти моменты детского счастья помогают ей держаться в безжалостном взрослом мире, куда она попала слишком рано. И то, что она рождает здесь, освобождает ее ум, в сократовском понимании майевтики⁴. Она заботится о том, что держит в руках, как о ребенке, хрупком и драгоценном. Ребенке ее отца.

Здесь она подолгу сидела с отцом, разговаривая обо всем и ни о чем, или молча слушала, как ловко он работает остро заточенными инструментами, перекрывая звуки музыки. Всегда поглощенный работой – делом всей его жизни, он подпитывался молчаливой близостью с дочкой. Это помогало ему расслабиться после долгих часов в операционной, где он держал в руках крошечные сердца. Сбросить с себя ношу хирурга-спасителя, как называли его родители.

«Прости, Оскар. Я тебя забросила в последнее время. Голова была занята другим. Знаешь, мне тяжеловато. Как будто опять все рушится, а у меня нет сил еще раз все выстраивать заново. Я не знаю, что делать. Адели я больше не нужна. Впрочем, кому я нужна? Дай-ка вспомнить, на чем я остановилась в прошлый раз. Последний шейный позвонок. Мне пришлось переделать зуб аксиса, он был немного великоват, и доработать верхние суставные поверхности атланта, чтобы они как следует соединялись с мыщелками затылочной кости. Может, потому я тяну время – мне страшно переходить к черепу. Это самая сложная часть. Я буду делать его очень долго. Но мы ведь не торопимся, верно? Кстати, о черепе: пару дней назад я была у психиатра. Наверное, время пришло. Я рассказала ему о тебе, о том, что с тобой мне легче. Он велел поискать что-нибудь напоминающее о родителях; не представляю, где и что искать. Осталась кое-какая одежда Рашель. Адели носит эти вещи. А на мне все болтается. Зато я часто беру швейную машинку и материю из ее запасов. Шитье меня успокаивает. Она ведь начала меня учить. От папы у меня остался только ты. Но я завтра еще пороюсь на чердаке.

Похоже, я по тебе соскучилась».

Она закрывает толстый учебник анатомии, смотрит на Оскара, за которым проступает лицо улыбающегося ей отца, и заливается слезами.

Глава 14
Маленький ключ

Вот уже несколько дней Капуцина твердит себе, что «заглянет на чердак завтра». И вот уже несколько дней в последний момент отступает: ей до колик страшно сдуть пыль с прошлого.

Сегодня вечером она ничего не ела. После нервного срыва три недели назад она мало ест. Она из тех, кто теряет аппетит, когда приходится держать удар. По крайней мере так было с момента аварии. Подростком, наоборот, набивала живот, пытаясь заполнить внутреннюю пустоту. А пустота возникала снова и снова, как воронка в песке. Из-за какой-нибудь ерунды, пустяков, мелких девчачьих ссор, неприятного замечания учителя, страха оказаться отвергнутой, нелюбимой, никчемной. Если вдуматься, та пустота девушки-подростка, конечно же, не идет ни в какое сравнение с вакуумом, оставленным смертью родителей. Тогда она не могла есть целый месяц. Дядя каждый день приносил им еду, оставалось только разогреть. Адели проглатывала свою порцию, как оголодавший зверь, которому надо выжить, а Капуцина к своей не могла даже притронуться. Она накладывала еду в свою тарелку, только чтобы подать пример младшей сестре. Похудела на пять килограммов, и тогда же в ней окончательно поселилась пустота. Потом еще на восемь. На сердце было тяжело, а сама она становилась все легче. Однажды дядя даже накричал на нее, а потом умолял хоть немного поесть. Он видел, как она тает, исчезает на глазах, словно фотография, на которой со временем тускнеют цвета. На сестру у нее при этом находились силы, брались неизвестно откуда. Но насколько их хватило бы? После этой потрясшей ее сцены с дядей Капуцина начала есть, сперва клевала как воробышек, а потом обнаружила, что еда может доставлять удовольствие.

Вот тогда она начала бегать и больше не останавливалась.

Друзья зовут ее Форрест.

Она сидит в мягком кресле отца. Все эти годы она не притрагивалась к его столу и ничего не переставляла в комнате. Долгое время она даже запрещала младшей сестре сюда заходить, чтобы та случайно не испортила воспоминания.

Она думает о второй встрече с психотерапевтом через неделю. Доктор Дидро для начала предложил встречаться два раза в месяц. Оптимальный промежуток, чтобы ковать железо, пока горячо, и при этом успеть переварить предыдущий сеанс. Она размышляет, что еще могла бы о себе рассказать. Капуцина не любит изливать душу.

Ее взгляд падает на брелок, который она когда-то смастерила в школе для отца. Деревянный раскрашенный кругляшок. Она, как могла в свои восемь лет, нарисовала скелет. Серьезно подошла к делу, отыскала образец в детской энциклопедии «Весь мир». Отец все свободное время проводил, уткнувшись в книги по анатомии. Она надеялась, что он оценит. Так и вышло.

Брелок выглядывает из коробки. Достав его, Капуцина обнаруживает, что к кольцу прицеплен ключ. Небольшой, толстый и круглый. Она не припомнит, чтобы у отца такой был, и понятия не имеет, от чего он. Она пробует открыть верхний ящик стола, двойную дверцу комода напротив. Не подходит. Она заинтригована. Сотни раз сидела в этом кресле после аварии и только сейчас заметила брелок.

Капуцина спускается в мастерскую. Вряд ли там есть ящики или коробки, закрывающиеся на ключ, но лучше проверить. Убедившись, что там ничего нет, она решает наконец осмотреть чердак. Отец любил там бывать. Он даже поставил старый диван напротив окна, выходящего на запад. В детстве она не решалась подниматься туда в одиночку. Боялась привидений. Сегодня она была бы счастлива встретить там одно конкретное привидение.

Капуцина садится перед окном и смотрит, как солнце закатывается за гору, подсвечивая выделяющийся силуэт горы Сент-Одиль. Она зажигает лампу на круглом столике возле дивана. Все покрыто пылью, а по углам и между балками от легкого сквозняка пляшут паутинки.

Ее взгляд блуждает по комнате и останавливается на деревянной шкатулке. Там есть замочная скважина.

Капуцина встает, берет шкатулку и возвращается с ней на диван. Положив ее на колени, она дует на серый слой пыли, затем смахивает его тыльной стороной ладони, открывая изящное маркетри. Изображение старинное. Площадь эльзасской деревни, большой каменный фонтан и гуси, идущие за маленькой девочкой с палкой в руке. Капуцина нервничает – сейчас ей откроется тайна, связанная с отцом. Она делает глубокий вдох, медлит и наконец решается вставить ключ в скважину. Щелчок – она понимает, что ключ подошел. С колотящимся сердцем Капуцина поднимает крышку. Такое чувство, будто она нашла сокровище.

И какое! На глаза наворачиваются слезы, она едва смеет к нему прикоснуться. Оно пролежало здесь десять лет, а она и не знала, и даже не пыталась найти. Она поднималась на чердак лишь раз, пулей, чтобы показать мастеру, где находится вентиляция. Десять лет она отгораживалась от прошлого, не осмеливалась его ворошить, пыталась идти вперед и забыть, придавить смерть родителей чугунной крышкой, и пусть она покроется пылью. И вдруг прошлое нагнало ее, захватило мощным вихрем среди всей этой паутины, которая даже не шелохнулась.

Она спускается вниз со шкатулкой. Чердак не отапливается, ранней осенью там прохладно.

Но внутри у нее потихоньку разливается тепло, мучительное и утешительное одновременно.

В этой шкатулке ее отец. Такой, каким она, возможно, никогда его не знала или каким так сильно любила.

Готова ли она встретиться с милым призраком, который покоится внутри?

Глава 15
Кружево

Я согласился перенести сеанс, хоть и не люблю, когда он совпадает с моим дежурством. Если объявят тревогу, меня вызовут, придется сорваться и ехать. Диана знает, такое уже бывало. До дела, к счастью, дошло лишь однажды. Конечно, я понимаю, иногда из-за срочных случаев она вынуждена перекраивать свой график. Конец сентября выдался холодным и промозглым, поэтому можно было надеть поверх комбинезона кинолога гражданскую куртку, скрыв нашивки и знаки отличия. А штаны с берцами давно стали повседневной одеждой и вообще вошли в моду. Так что мы с Блумом сегодня инкогнито.

Холл пуст, как это часто бывает. Диана с мужем стараются так выстраивать расписание, чтобы пациенты, даже если они не стесняются ходить к психотерапевту, пореже пересекались. Диана мне объясняла, что некоторые люди могут испытывать неловкость. Она это говорила, когда я поначалу стыдился, что лечусь от посттравматического шока. Такой крепкий парень – и не может справиться с внутренними демонами, а ведь его учили действовать в самых сложных условиях на поле боя. Я чувствовал себя никчемным слабаком.

Блум поднял голову еще до того, как открылась дверь. Он услышал звук шагов на посыпанной гравием дорожке. Когда она вошла и поздоровалась, я, оправившись от первого радостного удивления, хотел сказать, как счастлив вновь ее увидеть. Но ничем себя не выдал. В отличие от Блума. Мне пришлось дважды его одернуть, чтобы он смирно сидел у моих ног, иначе он бросился бы к ней. Это редкость, обычно он слушается с полуслова. И знает, что к людям подбегать нельзя. Я научил его контролировать эмоции при любых обстоятельствах. Он тоже ее узнал, никаких сомнений.

У нее подавленный вид. Лицо осунулось, под глазами круги, макияжем не получилось замаскировать опухшие веки. Она так трогательна в своей печали.

Она молчит. В руках ни телефона, ни книги, на журналы в холле даже не взглянула. Смотрит в окно на улицу, стараясь не встречаться со мной взглядом, пряча заплаканные глаза. Чтобы ее не смущать, я стараюсь смотреть в другую сторону, на собаку, на картины и журналы. Это дается мне с трудом.

Я чувствую, как Блум трепещет от возбуждения. И решаюсь.

– Кажется, он хочет с вами поздороваться. Вы не боитесь собак?

– Нет, вовсе нет, – отвечает она, пытаясь улыбнуться.

Достаточно сказать «можно», чтобы он пулей выскочил из-под стула.

На середине комнаты он неожиданно тормозит и опускает морду, приближаясь к ней с изяществом кружевницы. Пожалуй, это мне нравится в нем больше всего. Сверхчувствительность делает его таким славным. Он ластится, подставляя голову под ее протянутую руку, потом садится у ее ног, кладет морду на соседний стул и смотрит на нее с бесконечной нежностью.

Она ласково гладит пса, и по щекам у нее катятся слезы. Ох уж этот Блум и его терапевтические свойства! Может, поэтому Диане нравится, когда он приходит. Идеальный напарник. Я не решаюсь вымолвить ни слова. В подобных ситуациях я даю своей собаке полную свободу действий. Если бы я прислушался к своему внутреннему голосу и если бы никакой этикет этого не запрещал, я бы уже сидел рядом и обнимал ее. От ее горьких слез у меня внутри все сжимается. Но, как и тогда на перроне, я ощущаю, что от нее исходит невероятная внутренняя сила. Пережитое явно потрясло ее, но не сломило, я это чувствую.

– Кажется, он добрый.

– Так и есть.

– И послушный.

– Он большой любитель поесть. С лакомством в кармане от него можно добиться чего угодно.

– Я вам не верю. Тут явно не обошлось без серьезной подготовки.

– Мы много играли.

– Как его зовут?

– Блум.

Улыбка высушила слезы, и я просто счастлив быть хозяином этого волшебного пса. Она не сводит с него глаз, но я чувствую, что она смотрит и на меня. По-другому. Мы с Блумом единое целое. Смотреть на него – значит узнавать меня, и наоборот.

– Какая шелковистая шерсть.

– Она самоочищающаяся.

– Правда?

– Ну да. Может несколько часов носиться по грязи и все такой же чистый.

– Как удобно.

– Нужен просто хороший пылесос.

– Главное, чтобы его гладили с удовольствием…

– Госпожа Клодель, ваша очередь! – раздается голос доктора Дидро.

Я резко выпадаю из вневременья.

Доктора Дидро не в чем винить. Он делает свою работу, планета продолжает вращаться, даже если мои ноги больше не стоят на ней. Я благодарю судьбу, позволившую нам снова встретиться, и не прошу о большем.

Несколько мгновений я сижу один. Подходит Блум и радостно смотрит на меня, виляя хвостом. Не знаю, радуется он за меня или за себя. Может, она действует на него так же. Диана выходит, прощается с пациенткой, затем возвращается в кабинет, оставляя дверь открытой. Она знает, что я знаю. Можно заходить. Мой пес тоже выучил все коды и уже сидит у ее ног, требуя ласки, которой ему всегда мало. Кабинет украшают свежесрезанные цветы – поздние, они цветут до первых заморозков в саду вокруг дома. Я усаживаюсь в кресло, Диана что-то дописывает в блокноте и поднимает на меня глаза. Ее улыбка прозрачна, как родниковая вода, и не способна хранить секреты. Я тут же все понимаю.

– Вы перенесли встречу, чтобы я смог ее увидеть?

– Не надо было? Не переживайте, мы с мужем никогда не обсуждаем то, что говорится здесь и по другую сторону стены.

– Значит, я должен вас поблагодарить?

– Благодарите судьбу, я всего лишь ей помогла!

– Почему эта девушка так на меня действует, хотя я ее даже не знаю?

– Давайте выясним!

Глава 16
Отпустить педали

Я выдерживаю паузу, хотя повисшая в комнате тишина напоминает грозовое небо.

В начале сеанса я всегда выжидаю, чтобы пациент заговорил первым. Иногда это работает.

Не всегда.

Не сейчас.

Капуцина смотрит в пол, как маленькая застенчивая девочка. Носки слегка повернуты внутрь. В этом видно желание защититься, замкнуться в себе: я закрываюсь, сворачиваюсь калачиком, съеживаюсь в позе эмбриона. Открыться другому человеку всегда непросто, психиатр он или нет. Врачебная этика не дает нам права влезать в душевные переживания пациента. Большим и указательным пальцами правой руки она быстро, без остановки крутит перстень с печаткой на среднем пальце левой руки. Я пробую начать разговор.

– Это перстень вашего отца?

– Да. Он редко его носил. Из-за правил гигиены в больнице.

– Он вам подходит.

– У него были тонкие пальцы.

– Пальцы детского хирурга.

– Да.

– А у вас? Чьи у вас пальцы?

Она расцепляет руки, крутит кистями, сжимает и разжимает кулаки, размышляет. Возможно, впервые в жизни она пытается прочитать по рукам будущее. Мы постоянно видим столько рук, что в конце концов перестаем их замечать. А ведь они могут многое рассказать. Сухие, шершавые, нежные, ухоженные, исцарапанные, покрытые сосудистой сеткой или с набухшими венами, проступающими под кожей, как провода под ковром. С короткими, длинными или обгрызенными ногтями, с обкусанными заусенцами – у тех, кто не выносит, когда что-то торчит и цепляется. У рук свой особый язык.

Мне бы очень хотелось, чтобы моя пациентка позволила себе подумать, что у нее пальцы феи.

– Пальцы уставшей старшей сестры? – неуверенно говорит она.

Даже феи иногда устают…

Я спрашиваю, о чем она сегодня хочет мне рассказать. Она опускает взгляд, теребит ремешок сумки, лежащей рядом на кресле. Скручивает, разглаживает, снова скручивает, наматывает на палец.

– Не знаю. Я не привыкла говорить о себе.

– Почему же?

– Потому что это не очень интересно.

– Бросьте! Вы ошибаетесь, мне, например, это необходимо, если вы хотите, чтобы я вам помог. Вы же хотите, чтобы я вам помог?

– Думаю, да.

– В прошлый раз вы рассказали о решении вашей сестры и последовавшем за этим взрыве, о чемодане, забытом на вокзале, и о вечеринке, на которой вы выставили себя на посмешище – это ваши слова – и в итоге оказались в отделении скорой помощи.

– Я немного отпустила педали.

– Немного. Машина или велосипед?

– Что?

– Машина или велосипед? Не думайте.

– Велосипед.

– Хорошо. Для чего нужны педали на велосипеде?

– Чтобы он ехал вперед.

– А что произойдет, если ноги с них соскользнут?

– Велосипед продолжит ехать?

– Верно! Первая хорошая новость! Сразу вы не упадете.

– Разве я уже не упала?

– А вы как думаете?

– Раньше у меня не было права падать.

– Почему?

– Сначала я хотела, чтобы отец мной гордился, а потом, когда его не стало, я должна была крепко стоять на ногах ради сестры.

Я не могу сказать ей все. Она сама должна понять, осознать, что в бурю невозможно устоять на прямых ногах, что иногда нужно пригнуться, чтобы не сломаться. Сколько дубов я наставлял на путь тростника в этом кабинете… Некоторые так и остались дубами: вырванные с корнем, они валяются на земле в ожидании смерти – легкая добыча для паразитов, которыми изобилует наше общество. Другие поняли, что имеют право быть тонкими травинками, пригибаться под порывами стихии и выпрямляться, когда утихнет ветер.

В Капуцине есть и то и другое. Мне кажется, она нагнулась до земли, но сейчас постепенно выпрямляется. Сила дуба и гибкость тростника. Доказательств у меня нет, но она производит такое впечатление.

Могу предположить, что после аварии она потеряла все ориентиры, мечты о будущем – все поле возможностей затопили слезы сокрушительного горя. Как она могла строить планы, когда несчастный случай только что доказал ей, что все может оборваться в любой момент, как жизнь дрозда, подстреленного на лету. Бах! Взмах крыльев, простор, свобода – и вдруг ничего. Только младшая сестра, ни в чем не повинная сиротка. Как и она сама. Но разве она позволила себе побыть сиротой? Сиротами могут быть только дети. Ей уже исполнилось восемнадцать, а значит, официально взрослая, хотя она была еще ребенком.

– Может, сестра, сама не зная, помогла вам устоять?

– Ну… От ее новости у меня словно люк открылся под ногами, и вот я болтаюсь над пустотой.

– А что, если ее присутствие и было этим люком – алиби, чтобы собрать волю в кулак и держаться?

– А если она уходит, у меня больше нет повода держаться? И потому я разваливаюсь на части?

– Что вы об этом думаете?

– Думаю, что решение Адели – полнейшее безумие. Все коту под хвост.

– Что именно?

– Ее будущее.

– Она, похоже, видит это иначе. А что с вашим будущим?

– Тоже загублено.

– Чем?

Она опускает глаза. Снова хватается за ремешок. Заворачивает носки еще больше внутрь.

Я готовлюсь к цунами.

Повисла тишина.

Волна не нахлынула.

Она возвела высокую прочную дамбу.

Она сжимает челюсти – желваки чуть ниже ушей то появляются, то исчезают. Снова крутит перстень. Положила ногу на ногу.

Я вижу, как она переводит дыхание и загораживается щитом, укрываясь от моих пусть и благожелательных, но все же выпадов. Она справилась с эмоциональной дрожью, которую мне, кажется, удалось заметить: чуть дрогнуло левое веко, подбородок… Так трескается стена, которую подтачивает вода. И снова все под контролем.

– Я, как и Адели, с первого раза сдала все экзамены за первый курс медицинского факультета. Но после аварии мне пришлось все бросить, чтобы заботиться о сестре. И мне больно видеть, что ее успех тоже улетает в трубу.

– Если говорить о сестре, что для вас важнее всего?

– Ее счастье. После того, что она пережила в детстве.

– Кто вам сказал, что если она станет не климатической активисткой, а врачом, то будет счастливее?

– Активизм не профессия.

– Все так, но в нем есть определенный смысл.

– Как и в медицине.

– Разве не она должна выбирать, что ей больше подходит?

– Я заботилась о ней и старалась построить ее будущее без родителей. Не знаю, что я сделала не так, почему она выбрала такой путь…

– Кто вам сказал, что она не выбрала бы его без аварии?

– Никто.

– Кто вам сказал, что этот путь плохой?

– Он ненадежный.

– И что с того?

– Неожиданности приносят беспокойство.

– А беспокойство – это проблема?

– Для меня – да.

– А для нее?

– По всей видимости, нет.

– Ну а вы? Куда вы хотите двигаться дальше?

Она теребит разноцветный шарф, глядя в пустоту. Глаза блестят. Едва слышно отвечает:

– Не знаю.

Я молча жду.

– Я нашла на чердаке дневники отца.

– О!

– Десятки тетрадей, одинаковые, только разного цвета. Я узнала его почерк. На каждой обложке две даты, от более ранних к более поздним. Думаю, он вел дневник. Я не решилась заглянуть.

– Почему?

– У меня было бы ощущение, что я его предаю.

– Разве можно предать мертвых?

– Можно, если не уважаешь их последнее желание.

– Он хоть раз велел вам не прикасаться к этим тетрадям? Или, может, написал на первой странице, что это нельзя читать?

– Нет.

– Насколько легко было их найти?

– Они лежали в запертой шкатулке. А ключ был у меня под носом. Висел на брелке, который я смастерила для него в начальной школе.

– Разве это не удивительно?

Наконец, она мне улыбнулась.

Слабая улыбка, едва заметная, намек на улыбку. Но для нее это уже маленькая победа.

И для меня.