Kitobni o'qish: «Марш Смерти Русского охранного корпуса»

Введение

Октябрьская революция 1917 г. и последовавшая за ней Гражданская война раскололи российское общество на два непримиримых лагеря: сторонников и противников новой власти. Сотни тысяч наших соотечественников были вынуждены покинуть родину и осесть в самых разных уголках мира – от Китая и Японии на востоке до государств Латинской Америки на западе. Но наибольшее их количество проживало в европейских странах, практически в каждой из которых к 1939 г. имелись русские колонии различной численности. Немалая часть эмигрантов отнюдь не смирилась с поражением, все эти годы мечтая о реванше и уничтожении советского режима. Поэтому неудивительно, что начало Германией войны против СССР вызвало широкий отклик и радость в их рядах. Тысячи из них не ограничились моральной поддержкой и влились в состав Вермахта, войск СС, многочисленных военизированных или вспомогательных организаций Рейха, армий его союзников.

Определенное количество русских граждан Германии служило в рядах ее армии на призывной или профессиональной основе еще в довоенный период. Наиболее известен среди них молодой офицер-связист 116-й танковой дивизии гауптман Алексей Стахович, участник аншлюса Судетской области, польской и французской кампаний, боев на Восточном фронте и в Нормандии¹.

До нескольких тысяч эмигрантов служили на Восточном фронте в качестве переводчиков, имея статус «зондерфюреров» – прикрепленных к армии гражданских специалистов². Несколько десятков воевало в рядах различных добровольческих частей, набранных из граждан оккупированных и нейтральных стран Европы: порядка 20–25 – в 250-й испанской «Голубой» дивизии Вермахта, примерно столько же – в 638-м французском полку. Русские, самым высокопоставленным из которых был СС-штурмбаннфюрер Георгий Чехов, служили в валлонских формированиях Вермахта (373-й пехотный батальон) и войск СС (5-я бригада и 28-я гренадерская дивизия «Валлония»), а также в 33-й французской дивизии СС «Шарлемань» (ваффен-штандартенюнкер Сергей Протопопов, ваффен-штурман Николай Самосудов, ваффен-шарфюрер Николай Шумилин и другие). Несколько человек (в том числе полукровок) воевало в Норвежском легионе СС (например, сын бывшего российского морского атташе в Норвегии СС-унтершарфюрер Николай фон Веймарн) ³.

Список армейских частей, служб и различных организаций (Абвер, СД, Национал-социалистический автокорпус, Немецкий Красный крест) Германии, в которых служили эмигранты, можно продолжать и далее. Но во всех этих случаях речь идет о единичных лицах или небольших группах лиц, не объединявшихся в рамках обособленных формирований (хотя, в ряде случаев, руководивших частями и подразделениями из граждан СССР). Особняком стоит действовавший на территории оккупированной Сербии Русский охранный корпус Вермахта (далее – РОК)⁴, являвшийся до передачи в состав немецкой армии военизированным формированием, известным как Русская группа заводской охраны (РГЗО). Хотя позже он был пополнен большим количеством добровольцев, не относившихся к категории эмигрантов первой волны, его уверенно можно называть в первую очередь эмигрантским формированием.

Второй отличительной особенностью корпуса является его достаточно высокий статус, связанный с местом, которое он занимал в немецкой оккупационной системе в Сербии. Русские, части которых были разбросаны по всей ее территории, не только выполняли важные функции в интересах военного командования и хозяйственных властей, обеспечивая бесперебойную добычу и вывоз стратегически важных видов сырья, но и в некоторые периоды составляли костяк германской военно-полицейской группировки в стране.

Первой целью нашей работы будет являться создание максимально подробной картины истории данного формирования, особенностей его функционирования и обстоятельств ведения боевых действий в различные периоды. Второй же мы выбрали определение его места и роли в составе сначала оккупационной армии в Сербии, а затем – в объединенной немецко-хорватской группировке, участвовавшей в защите территории Независимой Державы Хорватии на заключительном этапе войны.

Актуальность выбранной темы исследования объясняется высоким интересом отечественного читателя к проблеме коллаборационизма русской эмиграции в целом и истории РОК в частности. В то же время, как в России, так и за рубежом наблюдается отсутствие достаточного количества работ, рассматривающих проблему и наличие большого числа домыслов и подтасовок фактов в имеющихся источниках. Насколько же изучена история выбранного нами формирования в отечественной и зарубежной историографии?

В советский период о корпусе если и писалось, то, как правило, в самых скупых фразах. Например, Михаил Семиряга упоминал РОК, «который участвовал в карательных акциях против партизан», буквально одним предложением⁵. В монографии Леонида Шкаренкова вопросу было уделено четыре абзаца. Наряду с ошибочными («12 сентября [1941 г. – А.С.] в Белграде, на Банице, немецко-фашистское командование устроило смотр «охранного корпуса») или откровенно выдуманными (о принудительной мобилизации эмигрантов) утверждениями, в ней давалась и вполне точная информация. Например, называлась фамилия командира корпуса, генерал-лейтенанта Бориса Штейфона и даже упоминался «квислинговский газетный листок» «Ведомости Охранной группы»⁶.

В другой работе давались сведения о вербовке в ряды формирования в Протекторате Богемия и Моравия, приводилась вырванная из контекста и не имеющая из-за этого смысла цитата неизвестного респондента и утверждалось, что «белогвардейцы из Охранного корпуса проявляли жестокость в карательных операциях против югославских антифашистов, ни в чем не уступая германским частям с которыми сражались бок о бок»⁷. Исключением можно назвать лишь работу Раисы Абловой, в которой приводились конкретные факты, касавшиеся вербовки в формирование на территории Болгарии ⁸.

Отрывочные упоминания по интересующему нас вопросу можно найти и в мемуаристике того периода. Например, генерал-полковник Владимир Толубко и полковник Николай Барышев коротко упоминали, что осенью 1944 г. в полосе действия 57-й советской армии вели бои, в том числе 2-й и 4-й полки «русского белогвардейского охранного корпуса»⁹.

В постсоветской историографии рассмотрению вопроса были посвящены в основном фрагменты ряда монографий по проблематике русского коллаборационизма и эмиграции¹⁰. Несмотря на их многочисленность, они были написаны в первую очередь на основе различных мемуарных и публицистических источников, изданных в среде русской эмиграции, в том числе объединением ветеранов корпуса. В основном они повторяют друг друга и грешат различными существенными недоработками. Достаточно сказать, что ни в одной из них не говорится, что до включения в состав Вермахта формирование в течение года официально являлось группой заводской охраны.

В 2008 г. увидели свет статьи Константина Котюкова и Михаила Шкаровского, впервые полностью посвященные вопросу. Первая рассматривала историю формирования в целом и была почти полностью идентична упомянутым выше исследованиям, но при работе над второй, посвященной институту военных священников в эмигрантских частях, историком был использован ряд архивных документов¹¹.

Наиболее ценна из работ подобного уровня, на наш взгляд, статья петербургского исследователя Кирилла Александрова, впервые подробно рассмотревшего историю создания корпуса¹².

Крайне интересна также переводная статья болгарской исследовательницы Цветанны Кьосевой, написанная на основе документов из болгарских архивов и рассказывающая о вербовке добровольцев в рассматриваемое формирование на территории Болгарии, а также материал венгерского специалиста Юдит Пихурик, частично затрагивающий аналогичный вопрос касательно Венгрии¹³.

Очень слаба статья московского историка Андрея Мартынова, посвященная службе в рядах формирования советских граждан: написанная практически исключительно на основе ряда мемуаров, она освещает вопрос крайне поверхностно и сумбурно. Так, в тексте перепутаны эпизоды дезертирства бывших красноармейцев из 10-й и 11-й рот 2-го полка в Бырнице (причем откровенно искажается содержание указанного в сноске источника), а заведомо промежуточная цифра в 5067 добровольцев из Румынии выдается за итоговую. Присутствует в работе и целый ряд других фактических ошибок и логических выводов, доказывающих полное незнание автором рассматриваемого вопроса¹⁴.

Наиболее крупной работой по теме на данный момент является биографический справочник, выпущенный известными публицистами Сергеем Волковым и Павлом Стреляновым (Калабуховым)¹⁵. Так как он получил большую известность в отечественных научных и читательских кругах, видится необходимым рассмотреть данное издание подробнее.

Справочник написан исключительно на основе эмигрантских источников, в первую очередь ветеранского журнала «Наши вести» и нескольких сборников мемуаров. Данную источниковую базу следует признать недостаточной и однобокой для исследования подобного масштаба. При этом авторы, насколько можно понять из-за отсутствия в работе ссылок на источники, восполняли недостаток сведений собственными домыслами. Например, многие военнослужащие, не относившиеся к категории эмигрантов, в тексте снабжены соответствующей пометкой¹⁶.

В работе используется крайне спорный понятийно-категориальный аппарат и подход к рассмотрению вопроса. Сложно комментировать, что «чины и звания корпусников указаны русские, по немецкой линии они поставлены в скобках»¹⁷, причем как немецкое звание в тексте фигурирует «рядовой» (правильно – «стрелок» или «солдат»). Вызывает недоумение использование архаичного термина «чины», вместо «военнослужащие» или «личный состав». Служившие в полулазарете корпуса сестры-хелферин называются «сестрами милосердия». Само утверждение об их службе в корпусе является несостоятельным – сестринский персонал любых медицинских учреждений армии и войск СС относился к служащим невоенной организации Немецкого Красного креста и не мог числиться в составе воинских частей и соединений¹⁸.

В тексте упомянуто значительное число лиц, никогда не служивших в формировании. Так, бывший офицер парагвайской армии и бразильской полиции эмигрант Святослав Голубинцев, в интересующий период проживавший в Бразилии и работавший представителем в ликерной фирме «Дубар»¹⁹, фигурирует как «ротмистр» корпуса²⁰. Бывший летчик российских и югославских

ВВС Георгий Янковский так же значится военнослужащим РОК. Свою смерть он якобы нашел в 1943 г. в Сараево²¹ (в действительности погиб в звании бойника ВВС Хорватии при катастрофе самолета 9 сентября 1944 г. на аэродроме Залужаны под Баня-Лукой²²). Авторов, вероятно, не смущали даже логические нестыковки, что в пехотных частях, к которым относился корпус, не было кавалерийского звания «ротмистр», а в 1943 г. военнослужащему РОК было достаточно трудно погибнуть в районе Сараево, отделенном от его зоны действия государственной границей и расстоянием в несколько сотен километров.

И, наконец, удивляет крайне странный подбор информации, отобранной авторами для включения в справочник. Например, говоря о немецком военном формировании, участвовавшем во Второй мировой войне, они достаточно скрупулезно переписывают сведения о полученных его солдатами и офицерами за 20 и более лет до рассматриваемых событий некоторых российских орденах (Св. Георгия, Св. Владимира и Св. Николая Чудотворца). Однако ни словом не упоминаются многочисленные награды Германии и Хорватии, которыми те были отмечены в интересующий период. Принимая во внимание, что подобная информация присутствует даже в использовавшихся ими источниках, мы не беремся найти логику в подобном выборе.

Частично рассматриваемый нами вопрос затрагивается в ряде отечественных диссертационных исследований. В качестве наиболее характерного примера приведем работу Сергея Дычко (научный руководитель – доктор исторических наук Виталий Ершов), рассматривающую историю русской военной эмиграции в Югославии. Об уровне данного «научного труда», в числе прочего, красноречиво свидетельствуют откровенно нелепые утверждения, что «Корпус был придан 65-му немецкому армейскому корпусу генерала Фельбера (поэтому корпус именовался «группой Фельбера»)» и «немецкое командование стало препятствовать работе вербовочных комиссий, и приток пополнений сократился»²³.

Зарубежными историками вопрос рассматривался крайне скупо.

В бывшей Югославии была опубликована статья Драголюба Петровича, посвященная частям РГЗО и РОК в восточной Сербии, а также затрагивающая некоторые общие аспекты истории формирования. Она содержит целый ряд не выдерживавших критики утверждений: например, пассаж, что в июне 1943 г. в рядах РОК числилось лишь 800 эмигрантов из «Югославии», а все остальные были набраны в Болгарии, Румынии и среди советских военнопленных. В том же году корпус, согласно данной статье, был расформирован и распределен отдельными полками по трем немецким дивизиям²⁴.

В современной Сербии издана книга Алексея Тимофеева, содержащая определенный объем сведений по интересующему нас вопросу, но она в основном повторяет работы российских историков, со всеми свойственными им рассмотренными выше огрехами²⁵.

Кроме того, на Западе издана брошюра о РОК американского историка Антонио Муньеза²⁶. Вопросу посвящены и фрагменты ряда обзорных работ, среди которых необходимо выделить книгу немецкого исследователя Ханса Нейлина: она является первой известной нам монографией, где говорится, что до включения в состав Вермахта формирование носило название Русской группы заводской охраны²⁷.

Кроме нее данное принципиально важное обстоятельство освещено в немецкоязычной книге упомянутого выше историка Михаила Шкаровского²⁸.

Затронута рассматриваемая тема и документальным кинематографом: в 2013 г. в ограниченный показ вышел шестисерийный фильм «Русский корпус: свидетельства» (режиссер – Михаил Ордовский-Танаевский). Он фактически не добавил почти ничего нового к истории формирования, лишь повторив и развив разного рода мифы и домыслы²⁹. Его авторам удалось взять интервью у целого ряда ветеранов корпуса, проживающих в различных странах Запада, но задававшиеся им вопросы не носили сколь-нибудь научного и системного характера. В итоге была упущена возможность собрать уникальный материал, касающийся конкретных аспектов боевой деятельности и повседневной службы формирования.

Исходя из всего вышесказанного, максимально подробное рассмотрение истории РОК представляется насущной и актуальной задачей для развития исторической науки в России и за рубежом. Для этой цели мы использовали, кроме рассмотренных исследований, ряд документов из отечественных и зарубежных архивов, мемуары бывших военнослужащих корпуса и других очевидцев и участников описываемых событий, материалы периодической печати периода войны, а также ряд других источников.

Автор считает своим долгом выразить искреннюю и сердечную благодарность всем, помогавшим ему в работе. В первую очередь, разумеется, он благодарит унтер-офицера ВС КОНР Александра Янушевского (Буэнос-Айрес, Аргентина), любезно согласившегося дать интервью о своей службе в рядах формирования. Настоятель буэнос-айресского православного храма Святой Троицы протоирей Александр Ивашевич предоставил доступ к материалам из архива церкви. И то, и другое стало возможно благодаря неоценимой помощи проживающей в Буэнос-Айресе исследовательницы Марии Кублицкой. Константин и Ольга Пио-Ульские (Нью-Йорк, США) подробно ответили на вопросы автора и предоставили для публикации ряд фото и документов из семейного архива. Ценные документы и литературу предоставили историки Олег Бэйда (Сидней, Австралия) и Клемен Коцянчич (Любляна, Словения). Эдвард Садовский (Вильнюс, Литва) любезно предоставил ряд фото из своей коллекции. Кроме того, автор выражает глубокую признательность за помощь, предоставленный материал и консультации Татьяне Пушкадия-Рыбкиной (Загреб, Хорватия), Сергею Чуеву (Москва, Россия), Алексею Зуеву (Белгород, Россия), Амиру Обходжашу (Загреб, Хорватия), Алексею Арсеньеву (Нови-Сад, Сербия).

Глава 1
Предпосылки создания русских частей в Сербии

Русская колония в начальный период оккупации Сербии

В последние годы перед Второй мировой войной Югославия обладала одной из наиболее крупных общин русских беженцев в мире – по данным Нансеновской канцелярии Лиги Наций на 1937 г. их число достигало 27150 человек. Для сравнения, в соседней Болгарии годом позже эта цифра приблизилась к 16500³⁰. При этом нельзя забывать, что в данное число не входили лица, получившие иностранное гражданство.

«Апрельская война» 1941 г., разумеется, не могла не коснуться наших соотечественников. Достаточно широко известен факт участия русских солдат и офицеров королевской армии в боях против войск Германии и ее союзников. Несколько из них, например, командиры 112-й истребительной и 216-й бомбардировочной эскадрилий капитаны Константин Ермаков и Сергей Воинов, погибли в боях. Инженерный подпоручник запаса Борис Алексеев был убит уже после захвата в плен – военнослужащие сдавшейся в полном составе роты сидели без охраны у обочины дороги, когда с вершины холма за ними кто-то открыл огонь по немецкой колонне. Ответные пулеметные очереди задели пленных³¹.

Вместе с тем это не меняло факта, что югославские власти и значительная часть русской эмиграции, особенно после мартовского антигерманского переворота, были настроены друг к другу крайне антипатично. По свидетельствам ветерана РОК Дмитрия Персиянова, в последние предвоенные дни властями составлялись списки наших соотечественников, подлежавших превентивному аресту и заключению в концентрационные лагеря – только по Белграду в них были внесены до 800 человек. Будущий редактор шуцкоровских газет «Ведомости Охранной группы» и «Русское дело» Евгений Месснер писал про реакцию русских на начало боевых действий: «она была «их», сербской войной, масонской, еврейской войной тех, по чьему наущению бесчинствовавшая чернь оплевала на улице подле Соборного храма германского посла»³².

Алексей Сомов, ребенком видевший немецкие бомбардировки Ниша, также свидетельствовал: «Урусских настроение было приподнятое, они чувствовали грядущие перемены. Ходили упорные слухи, что под руководством Германии Европа пойдет крестовым походом против безбожного большевизма, будет освобождать, как раньше святой город Иерусалим от мусульман, Святую Русь от кровавого большевистского режима»³³.

В первые же дни оккупации руководитель Делегации по защите русских беженцев в Югославии Василий Штрандтман официально выразил немецкому командованию в Сербии заверения в лояльности русской эмиграции. Но практически сразу же он все равно был снят с должности из-за своих компрометирующих его в глазах оккупационных властей международных связей, в первую очередь в Великобритании³⁴.

Но в целом немцы относились к эмигрантам вполне нейтрально, в ряде случаев даже привлекая их к обеспечению безопасности, как это было, например, в Белой Церкви. Там, вскоре после занятия города, армейское командование поручило персоналу и не разъехавшимся по домам кадетам I Русского корпуса охрану участка дороги перед их зданием. Сменявшийся каждые два часа пост состоял из одного преподавателя или воспитателя и одного воспитанника со старой винтовкой и двумя патронами к ней. Разумеется, он выполнял скорее демонстративную, нежели реальную охранную функцию³⁵.

Война закончилась менее чем за две недели полным разгромом и капитуляцией Югославии. На ее руинах возникли два новых государства – Независимая держава Хорватия и Сербия, а значительные территории отошли Болгарии, Венгрии, Италии и Германии. Но мира это отнюдь не принесло – в стране возникли две крупные силы, поставившие своей целью борьбу против оккупации. Первой из них стало движение четников, возглавляемое югославским полковником Драголюбом Михайловичем (известное также как Равногорское движение или Югославская армия в отечестве (ЮАвО)) и выступавшее в качестве сторонников бывшего короля Петра II. Фактически оно возглавлялось местными воеводами, пользовавшимися высокой автономией, что сыграло впоследствии заметную политическую роль, которая будет рассмотрена нами ниже. Основа движения была заложена еще в 1940 г., когда правительством Югославии были созданы четницкие батальоны, предназначенные для ведения партизанской и диверсионной деятельности. Их военнослужащие в первую очередь обучались ориентированию на местности, чтению карт, преодолению водных преград, тактике организации засад и противодесантных действий, действиям в горной местности, владению холодным оружием и взрывчатыми веществами³⁶.

Второй повстанческой силой, сформировавшейся позже предыдущей, но достаточно быстро ставшей гораздо сильнее и популярнее у населения, была Народно-освободительная армия Югославии (НОАЮ), официально созданная политбюро Коммунистической партии Югославии (КПЮ) 27 июня 1941 г. Во главе нее бессменно стоял Йосип Броз (псевдоним «Тито»)³⁷.

Вместе с тем первые 2,5 месяца оккупации прошли без заметных акций подполья и перед русской эмиграцией в этот период в первую очередь стояла задача налаживания связей с новыми властями. Эту миссию взял на себя белградский журналист Александр Иванов, который, после переговоров с различными инстанциями, 7 мая подал в органы оперативной команды СД «Белград» проект создания единого русского представительства на территории страны. В итоге идея была одобрена и после различных согласований и переговоров приказом Уполномоченного командующего в Сербии от 22 мая было создано Бюро по защите интересов русской эмиграции в Сербии, во главе которого встал бывший генерал Михаил Скородумов. Данный орган структурно включал шесть отделов: финансовый (канцелярию), секретариат, культурно-просветительский, научно-образовательный (включавший Русский красный крест), административный, а также регистрации и печати. Одной из первых задач Бюро стала начавшаяся 11 июня перепись проживавших на территории страны русских, определившая в итоге их численность примерно в 20 000 человек³⁸.

О биографии начальника русского бюро можно сказать, что он был кадровым офицером российской армии и участником первой мировой войны. Тяжело-раненным попал в плен, трижды совершив попытки побега. В Россию вернулся в рамках обмена в 1917 г. Активно участвовал в белом движении и был ранен при штурме Киева³⁹. Гораздо более важен для нашей работы факт того, что Скородумов являлся членом Корпуса императорской армии и флота (КИАиФ). Эта небольшая организация была создана 24 мая 1924 г. из числа офицеров, отколовшихся от Русского общевоинского союза (РОВС) – основной военной структуры русской эмиграции, и возглавлялась генерал-лейтенантом Константином Апухтиным. Группа стояла на позициях «легитимизма» – монархического течения, возглавляемого великим князем Владимиром Романовым⁴⁰.

Из ближайших приближенных Скородумова особо следует выделить журналиста Александра Ланина, руководителя отдела регистрации и печати, а также редактора информационного органа бюро – газеты «Русский бюллетень». С германскими спецслужбами он активно сотрудничал еще в довоенный период, а во время оккупации, действуя под шифром «М-12», являлся агентом аппарата руководителя ЗИПО и СД Белграда. Причем задания данного органа он выполнял и за пределами Сербии, как, например, в ноябре 1942 г. в Софии⁴¹.

Первая попытка создания русского формирования, лето 1941 г

Начавшаяся 22 июня 1941 г. советско-германская война сразу же нашла свое отражение в деятельности бюро по делам русской эмиграции – уже на следующий день Скородумов отправил в неустановленную инстанцию в Берлине ходатайство о разрешении формирования русской дивизии для отправки на Восточный фронт с приложением проекта развертывания⁴².

Наличие данного проекта свидетельствует о том, что подготовка к созданию формирования была начата в значительно более ранний срок. Кирилл Александров относит эти события к концу мая – началу июня, когда по приглашению Скородумова в Белград прибыл бывший генерал-майор Борис Штейфон⁴³, ранее работавший весовщиком-счетчиком вагонов на руднике Ртан в районе Бора. Ему было поручено немедленное составление штатного расписания и разработка плана развертывания дивизии, исходя из численности военнообязанных эмигрантов примерно в 5000 человек. Ее командиром Скородумов видел себя, начальником штаба – Штейфона, старшими офицерами – генерал-майоров Бориса Гонтарева, Ивана Кириенко, Николая Голощапова, полковников Николая Неелова, Якова Яковлева, других членов КИАиФ. Информацию о скором начале войны руководитель русского бюро, как предполагает Александров, мог получить от эмигрантов Петра Дурново (сотрудничавшего с Абвером в довоенный период) и Федора Вальдмана (руководителя объединения российских немцев в Сербии)⁴⁴.

Практически одновременно с отправкой скородумовского ходатайства группа известных в Сербии русских общественных деятелей во главе с Александром Ланиным опубликовала «Обращение к русскому народу и русской эмиграции», в котором выражала поддержку Германии в борьбе с СССР. В нем, в частности, содержался призыв к эмиграции быть готовой к возвращению на родину для «участия в построении Русского Будущего в союзе двух величайших Империй: Российской и Германской». Среди подписавшихся были Михаил Соломахин, Евгений Месснер, Василий Пронин, Евгений Шелль, Виктор Гордовский, Николай Тальберг, Николай Рклицкий, Дмитрий Персиянов, Николай Чухнов, Владимир Гриненко⁴⁵.

Однако из Берлина в кратчайшие сроки пришел вежливый, но отрицательный ответ⁴⁶. Данное решение представляется вполне закономерным – германское военно-политическое руководство в тот период официально выступало против использования русских эмигрантов на Восточном фронте, что подтверждается нормативными актами и распоряжениями высших инстанций Рейха, изданными в этот период. Так, 18 июня руководитель гестапо Генрих Мюллер разослал во все отделения государственной полиции указ о препятствовании возвращению эмигрантов из России на Восток. За неразрешенное оставление места проживания или работы предусматривался арест. Официальное решение не принимать на службу русских эмигрантов и чехов было принято 30 июня⁴⁷.

Одиночные люди и небольшие группы русских успешно обходили подобные запреты и смогли попасть на фронт уже в первые месяцы войны преимущественно в качестве переводчиков немецких армейских частей. Но об официальном согласии на развертывание и отправку на фронт целиком русской части речи быть не могло.

Несмотря на то, что ответ из Берлина вызвал раздражение и неприятие Скородумова, своей «подготовительной» деятельности он не прекратил. 20 июля в театральном зале Русского дома состоялась первая лекция на тему «Ведение современной войны и боя» с объявленным обязательным присутствием для всех бывших военнослужащих. Бюро был открыт ряд специальных курсов по подготовке военных, административных, педагогических, полицейских и инженерных кадров. Из числа бывших российских офицеров были назначены начальники мобилизации по родам войск: Александр фон Аккерман (артиллерия), Вячеслав Ткачев (казаки), Дмитрий Коссиковский (кавалерия) и Дмитрий Шатилов (гвардейская пехота)⁴⁸.

Данная активность встретила неоднозначную реакцию даже в прогерманских кругах русской эмиграции. Например, журналист Николай Февр саркастически писал о «генералах-сорвиголовах», которые «устраивали какие-то пробные мобилизации и учения, вместо того, чтобы устроить курсы по изучению современных методов политической борьбы и пропаганды. Это, конечно, им трудно было сделать, т. к. за эти годы они не потрудились прочесть ни одной соответствующей книжки. Впрочем, и строевые учения они производили по уставу 1898 г.»⁴⁹.

Русская эмиграция в Сербии и массовое восстание лета 1941 г

Тем временем события в Сербии стали стремительно развиваться. 7 июля 1941 г., когда в Белой Церкви партизанами Вальевского отряда были убиты два сербских жандарма, принято считать днем начала масштабного антинемецкого восстания. Практически одновременно по всей территории страны пришли в действие 23 отряда НОАЮ (восемь – в западной Сербии, семь – в южной, по четыре в восточной и в Шумадии). Они наносили удары по немецким частям и местным полицейским подразделениям, прерывали железнодорожное и шоссейное сообщение, устраивали диверсии на промышленных объектах и складах. В короткие сроки повстанцами были заняты обширные районы, в частности, большая часть территории к востоку от Дрины в направлении Великой Моравы, вместе с городами Чачак, Ужице, Ужичка Пожега, Ариле, Иваница, Байна-Башта, Любовия, Крупань, Горни-Милановац и Врнячка-Баня. При этом, хотя основную силу восстания составляли именно коммунисты, они повсеместно действовали совместно с четниками Михайловича⁵⁰.

В этой обстановке ненависть повстанцев была обращена, в том числе на русских эмигрантов, которых вырезали целыми семьями. Скородумов в своих мемуарах приводил промежуточную цифру погибших примерно в 300 человек, в том числе женщин и детей. «В Русском доме, где находилось Бюро, все подвалы были забиты голодными русскими беженцами. С большим трудом была создана бесплатная столовая, но это не решало проблему»⁵¹.

Данные оценки числа погибших представляются завышенными, но оно действительно было велико. Известны имена убитых священников Сергия Булавина, Вячеслава Яковлева (оба под Пожаревацем) и Вячеслава Зяпина (Жагубица), судьи, бывшего ротмистра Константина Шабельского (Пожаревац), капитана Рулева и инженера Троянова (рудники в Лисани), есаула Максима Каледина, инженеров Розанова и Казанского (Крупань), фотографа Попова (Баня Ковиляча), младшего унтер-офицера Юстина Мельника и поручика Севостьяна Годиенко⁵².

Уже в первый месяц восстания партизанскими группами в районе Пожареваца были расстреляны девять фольксдойче, «белогвардейцев» и «пятоколоновцев»⁵³. Дочь священника Сергия Булавина, Нина, оставила описание произошедшего в деревне Кула зверского убийства ее отца. Согласно ему, в 21.00 три вооруженных человека пришли в канцелярию общины и заставили казначея отвести их на квартиру отца Сергия. Когда священник открыл им, двое нападавших вошли в дом, а третий остался снаружи. Через час первые двое вышли, ударами прикладов заставляя Булавина идти с ними. При этом один из них нес большой сверток с вещами, замотанными в простыню. Священник пытался убежать, но третий повстанец схватил его и жестоко избил прикладом, после чего отца Сергия увели в сторону и вскоре селяне услышали выстрел. При осмотре на теле были найдены несколько проникающих ножевых ран в область груди, сквозная огнестрельная рана, а шея была перерезана на глубину 5–6 см⁵⁴.

Информацию об убийстве русского священника можно найти в сентябрьском отчете Пожаревацкого окружного комитета КПЮ: «2-я рота, которая оперировала в Пожаревацком уезде обошла 9 сел, подожгла архивы и провела митинги. В селе Малый Цернич они расстреляли попа-русского эмигранта, который передал немцам список наших товарищей»⁵⁵. В том же месяце Майданпекским партизанским отрядом в районе Райкова был убит русский – кассир шахтерской кассы взаимопомощи, а в Благоев Камене немец – директор фабрики и еще двое русских (вероятно, из числа сотрудников). В Пожареваце повстанцы бросили гранату в квартиру «русской-сотрудницы Гестапо» (sik), убив ее отца и ранив мать («так же шпионку»)⁵⁶.

9 сентября, после захвата партизанами и четниками Гучи, на горе Елице были расстреляны среский начальник Радивой Хайдукович и председатель среского суда эмигрант Николай Скрипкин (по другим данным – Скрипин). Около 8.30 утра 20 сентября в канцелярии шляпной фабрики в Ягодине коммунист Предраг Павлович застрелил из револьвера ее управляющего, русского эмигранта Викентия Иванова, после чего скрылся.

2 октября 35 повстанцев из Краинского отряда заняли село Рготина, убив председателя общины Влайко Илича, общинного делопроизводителя Живана Илича и «белогвардейцев» Александра Мотведера и Тимофея Шевченко. В партизанских донесениях можно найти сообщения об убийствах русских эмигрантов при захвате Андриеваца, а в занятой 24 октября Сокобанье был расстрелян Михаил Погодин⁵⁷.

Эмигрант Евгений Герценштейн писал своему дяде, что Шевченко был убит 18-тилетним Драголюбом Голубовичем, когда, пытаясь спастись, выпрыгивал в окно. Перед немецким военным судом Голубович признался, что русского планировалось похитить, а убийство предусматривалось только при попытке побега. Впоследствии убийца был расстрелян вместе с остальными участниками налета на центральной площади Бора. Так же, по сведениям Герценштейна, при первом нападении на Рготину, 20 августа, был убит инженер Юрий Филиппов, легко ранен другой эмигрант – Сергей Ольденборгер, стреляли в Андрея Куксина. «Случаев издевательств было больше», в частности над начальником станции Метовница Шабельским и священником из Влаоле Вячеславом Зейном. В Лознице (под Жагубицей) стреляли в отца Иосифа Брагина, после чего тот уехал в Белград⁵⁸.

Сын русского врача Льва Мокиевского-Зубка из Лешницы, Олег, вспоминал о покушении на своего отца, которое 11 августа пытался совершить местный мясник Момчило. Отцу и сыну удалось повалить и разоружить серба. «Отец спросил: «Почему ты хотел меня убить?». Он ответил: «Ты служил в Белой Армии – Ты мой враг». Уходя, он сказал: «В другой раз я лучше рассчитаюсь». Мокиевские отнесли отобранную винтовку в участок и заявили о нападении, но полицейский начальник сказал им, что ничего сделать не может. На следующий день тот же Момчило с товарищем разоружил 14 жандармов и, раздав оружие повстанцам, перешел через Дрину, где убил четырех работавших в поле мусульман, принеся в город их отрезанные головы. Были и другие случаи убийств в округе, в том числе русского кузнеца из села Текериш, а после нападения на врача еще один русский житель Лешницы, Сергей Саливон, с семьей бежал в Шабац⁵⁹.

Для подавления восстания у Вермахта просто не хватало сил – на территории Сербии были развернуты лишь три (704-я, 714-я и 717-я), а в прилегающей восточной Боснии – одна (718-я) пехотные дивизии двухполкового состава. Численность каждой едва превышала 6000 человек. Оставляло желать лучшего и качество личного состава – части были укомплектованы в основном резервистами (например, в 714-й и 717-й дивизиях количество призывников составляло лишь 20 % от общей численности). Большая часть солдат имела от четырех до восьми недель подготовки, военнослужащие с боевым опытом были в меньшинстве (в 704-й дивизии – 30 % от общей массы)⁶⁰.

В этой ситуации немецкое командование, отчаянно запрашивавшее подкреплений для усмирения воспламенившейся страны, сделало ставку на привлечение на свою сторону местных сил. Причем речь идет не только об официальном сербском правительстве генерала Милана Недича – германские военные (в лице начальника штаба командующего в Сербии оберста Эриха Кевиша) и политические власти приняли решение расколоть ряды четников, направив их против коммунистов, вступив с этой целью в переговоры с одним из самых влиятельных воевод – Костой Пачанацем.

Пачанац с подчиненными ему людьми весь период с начала оккупации размещался в Топлице, не предпринимая никаких враждебных действий против немцев. Свою позицию он объяснял бессмысленностью сопротивления, приводя в пример подавленное германско-австрийскими оккупационными силами Топлицкое восстание 1917 г. Конфликтуя на этой почве с Михайловичем, Пачанац согласился признать правительство Недича и открыто призвал всех четников переходить под его командование для борьбы с коммунизмом⁶¹. Вплоть до своего расформирования в начале 1943 г. подчиненные ему группы так называемых «легализованных» четников несли службу в качестве коллаборационистской милиции, являясь важной частью оккупационной системы.

К этому периоду относится и возникновение другого, меньшего по масштабам, но крайне важного в контексте рассматриваемого вопроса формирования – действовавшего совместно с оккупационной армией отряда из русских жителей Шабаца. Согласно наиболее распространенной версии событий, после убийства пяти казачьих семей, проживавшие в городе казаки создали отряд численностью 124 человека под командованием есаула Павла Иконникова. Совместно с немецким гарнизоном (II батальон 750-го пехотного полка 718-й дивизии и полицейская рота «Шабац») он держал оборону против наступающих партизан и четников до момента деблокады города частями 342-й дивизии Вермахта и переброшенными с территории Хорватии усташскими подразделениями⁶².

По другим данным, после ряда жестоких убийств русских, проживавший в городе бывший капитан Александр Погорлецкий предложил немецкому коменданту сформировать из эмигрантов вооруженный отряд, который усилил бы гарнизон города, насчитывавший на тот момент 180 человек (в том числе 60 местных фольксдойче) с одним танком. Погорлецкий сформировал взвод в 45 человек, который вскоре продемонстрировал свою надежность в бою с повстанцами, потеряв двух бойцов убитыми. Несколько русских получили ранения. После этого отряд был развернут до пяти взводов, общей численностью более 150 человек ⁶³.

Шабацкий священник Григорие Бабович 18 сентября оставил в своем дневнике запись, в том числе про эмигрантов: «В город как подкрепление немецкому гарнизону прибыла одна рота хорватских усташей. Кроме них есть и около 50 вооруженных русских»⁶⁴.

В опубликованной спустя год статье (написанной, вероятно, одним из бойцов данного отряда) говорилось, что представители местной казачьей станицы уже на второй день войны прибыли к коменданту города со списком из 30 добровольцев, предоставив себя «в распоряжение немецкого командования для борьбы с коммунизмом». Оружие первый отряд, по тем же сведениям, получил 12 июля⁶⁵. Стоявший во главе русской колонии Шабаца Павел Иконников, вместе со своим помощником есаулом Монастырским, вероятно, представлял скорее политическую фигуру. Здесь уместно вспомнить, что в одном из партизанских донесений от 14 августа отмечалось, что председатель Шабацкой общины подал в отставку, а на его место был поставлен «русский-белогвардеец»⁶⁶.

Бюро по делам русской эмиграции не осталось в стороне от данного прецедента и оказало помощь русскому отряду – во время приезда Иконникова и доктора Николая Мокина в Белград они имели встречу со Скородумовым, который передал им 5000 динаров на питание бойцов самообороны⁶⁷.

Шабчанин Мара Йованович вспоминал: «Железнодорожная станция опустела, лишь несколько «классов» [классные вагоны, вероятно приспособленные под огневые точки. – А.С.] стояло на путях вне станции по направлению к фабрике «Зорка». Стражу несли белогвардейцы». Одна группа русских, по данным югославского историка Драгослава Пермаковича, укрепилась в кафе на левой стороне улицы Масарика, а на территории химического завода «Зорка» в составе сформированного из рабочих отряда (усиленного немецким пехотным отделением) держали оборону около 30 фольксдойче и 10 русских⁶⁸.

Масштабный штурм города партизаны и четники начали в ночь с 22 на 23 сентября. К 4.00 гарнизон города удерживал только городскую комендатуру и территорию радиусом в примерно 200 метров вокруг нее. Нападавшие совершили ошибку, выключив во всем городе электричество (по данным Бабовича, это произошло около 3.00), что дало возможность обороняющимся в темноте перебрасывать на автомашинах группы бойцов на наиболее опасные участки.

Два командира русских взводов к этому времени были убиты, а все остальные ранены, но Погорлецкий, несмотря на ранение (у него было выбито 14 зубов и перебит нос) остался в строю и возглавил контратаку вдоль одной из улиц. Его отряд примерно из 70 человек шел вдоль домов, выбивая оттуда повстанцев, а посередине улицы двигался танк. Рассеяв партизан на церковной площади, они развили удар в двух противоположных направлениях. В итоге к 9.00 утра город был полностью очищен от повстанцев, но ожесточенный бой продолжался в течение всего дня. Среди погибших при обороне русских можно назвать казачьих есаулов Храмова, Коченгина, Наумова и хорунжего Пилипенко.

Пропали без вести подпоручик Гирко и стрелок Григоров⁶⁹.

24 сентября к Шабацу подошли части 342-й пехотной дивизии Вермахта (698-й пехотный полк, III дивизион 342-го артполка, 342-я противотанковая рота, 1-я рота 342-го саперного батальона), II батальон 750-го полка и части хорватской милиции. Они начали зачистку города и прилегающей местности, включавшую в том числе интернирование и заключение в специально созданный концентрационный лагерь всего сербского мужского населения⁷⁰. В записи от 27 сентября Бабович снова упоминает русских: «немцы грабили магазины. Их помощники, русские белогвардейцы и усташи, так же грабили и жгли дома на Камичке, так как, якобы, из них стреляли»⁷¹.

Переговоры русского бюро с германским командованием в Сербии, подготовка к развертыванию формирования

На фоне общей ситуации в стране, в течение лета Скородумов продолжал попытки осуществить идею создания русского формирования, но переговоры он вел уже с представителями различных сил внутри Сербии, а основной целью была заявлена защита русского населения. Контакты с сербским политиком Димитрие Льотичем, занимавшимся в этот период созданием добровольческой команды из сербских коллаборационистов, не принесли результатов: в ее состав, как и в подразделения Сербской державной стражи (СДС), русские могли вступать лишь в частном порядке⁷².

Больший интерес проявил германский Уполномоченный командующий в Сербии генерал Пауль Бадер – 31 августа Скородумов встретился с оберстом Эрихом Кевишем для обсуждения перспектив развертывания подразделений из эмигрантов. Посредником при этом выступал унтершарфюрер Ханс Бок – руководитель курировавшей национальные вопросы референтуры III В оперативной команды СД «Белград»⁷³.

Чем объяснить этот интерес к русскому проекту? Вероятно, ответ можно найти в докладе германского офицера для поручений ритмейстера Кампе, прибывшего в Белград 5 сентября для участия в подавлении восстания. Он констатировал недоверие Бадера и Кевиша к четникам Пачанаца, ввиду вскрывшихся фактов их сотрудничества с коммунистами, и повсеместное недовольство новыми союзниками на низовых уровнях: «Неясно, не поддерживают ли четники, несмотря на договоренности, постоянно растущую бандитскую активность. Поэтому войска жалуются на невозможную путаницу и неопределенность, так как они должны противостоять коммунистическим бандам, но не могут ничего делать с четниками, хотя во многих случаях нет никакой разницы между коммунистами и четниками»⁷⁴.

Вероятно, инородные для Сербии и вызывавшие ненависть повстанцев русские эмигранты представлялись командованию оккупационных сил гораздо более надежными кадрами, чем сербские коллаборационисты.

Встреча длилась около двух часов, сам Скородумов впоследствии писал, что выдвинул на ней следующие условия:

– немецкому командованию подчиняется лишь командующий формирования, а остальные служащие – ему и назначенным им русскими начальникам;

– ни одно подразделение не может быть придано немецкими частям. Формирование должно действовать как единое целое;

– служащие должны быть одеты в собственную униформу;

– никто из служащих не приносит присяги, кроме командира;

– после подавления коммунистического движения в Сербии немецкое командование обязуется перебросить часть на Восточный фронт;

– формирование не может быть использовано ни против четников Михайловича, ни против иных государств⁷⁵.

Но почти все из них следует отнести к послевоенным домыслам самого автора. Так, сторонами однозначно не мог подниматься вопрос о неучастии русских в боях против четников: как уже писалось выше, весь период с начала восстания до поздней осени 1941 г. равногорцы и коммунистические партизаны действовали объединенными силами. До открытых столкновений между ними дело дошло лишь в последние дни октября, а окончательный разрыв произошел в конце ноября. Достаточно сказать, что менее чем через три недели после переговоров Кевиша и Скородумова, 19 сентября, в селе Струганек состоялась встреча Йосипа Тито и Драголюба Михайловича. В ее результате была достигнута договоренность (фактически утверждено существующее положение) о ненападении и разделе трофеев. Вторая подобная встреча состоялась в еще более поздний период – 27 октября в селе Браичи⁷⁶.

Немногим менее нереальными выглядят пункты о непринесении добровольцами присяги и использование корпуса как единого целого. Присяга, по общему правилу, является обязательным условием зачисления на службу служащего военных или милицейских формирований в любой стране мира. Отказ от подчинения русских частей немецким военным инстанциям был бы неосуществим в условиях военных действий, что Скородумов как кадровый офицер с боевым опытом должен был отлично понимать.

Относительно предпоследнего пункта, согласно которому немецкое командование якобы должно было перебросить часть на Восточный фронт, точную картину дают свидетельства эмигранта Юрия фон Мейера, присутствовавшего на встрече в качестве переводчика. В числе прочего он изложил принятые Скородумовым условия Кевиша, который подчеркнул, что формирование будет именоваться группой заводской охраны и будет находиться в подчинении уполномоченного по хозяйству в Сербии группенфюрера Национал-социалистического авиационного корпуса Франца Нойхаузена. Он же сообщил, что никакая отправка формирования на Восточный фронт не планируется, так как он нужен для охраны промышленных объектов в Сербии. Кевиш также исключил возможность проведения какой-либо мобилизации – запись могла осуществляться лишь на добровольной основе⁷⁷.

Версия о якобы имевшем место обмане добровольцев со стороны германского военного руководства, не отправившего, вопреки обещаниям, корпус на Восточный фронт, стала широко озвучиваться в середине второй половины XX века, вполне возможно под влиянием изданных Скородумовым мемуаров. Но в более ранних публикациях она не встречается. Так, в августе 1947 г. в «Вестнике» американского отдела РОВС был опубликован ответ неназванного компетентного русского эмигранта (бывшего российского старшего офицера, на 1941 г. проживавшего в Белграде) на письмо начальника союза Алексея Архангельского с просьбой разъяснить обстоятельства создания шуцкора. Респондент прямо писал, что «немецкие оккупационные власти в Сербии объявили о формировании Русской «охранной группы» с очень скромными задачами местного характера»⁷⁸. В мае 1950 г. ветеран корпуса, скрывавшийся под инициалами «Б.В.» также свидетельствовал, что «цель создания корпуса была ясно сформулирована в немецком приказе: «для охраны объектов в Сербии»⁷⁹.

Полную несостоятельность утверждений об «обмане» доказывает и одно из сентябрьских донесений шефа полиции безопасности и СД обергруппенфюрера Рейнхарда Гейдриха. В нем он, на основании донесения оперативной команды «Белград», сообщал про достигнутую на переговорах со Скородумовым договоренность, что формирование будет использоваться для защиты хозяйственных объектов, в том числе, по просьбе групенфюрера Нойхаузена, рудников. После нормализации ситуации в Сербии русские части должны были быть расформированы. Так же до сведения Скородумова было доведено, что они ни при каких обстоятельствах не могут быть использованы на Восточном фронте⁸⁰.

Бесспорен только пункт, касавшийся необходимости введения для бойцов группы собственной формы. Фактически она представляла собой переделку старой югославской, в достаточных количествах захваченной на складах (впоследствии появилась сделанная на ее основе униформа темно-коричневого цвета). Самым интересным ее элементом (декоративного характера) являлось ношение имитации старых погон российской армии, обозначавших последнее звание служащего в вооруженных силах Российской республики или же в белогвардейских армиях. Ситуация с ними подчас доходила до по-настоящему анекдотических случаев. Например, Владимир Бодиско (родившийся в 1912 г. и в российской армии, соответственно, не служивший), вспоминал, что начальник ветеринарного отдела доктор Василий Истомин приказал ему нашить погоны капитана на основании того, что в дореволюционной России все имевшие высшее образование при зачислении на государственную службу автоматически получали соответствующий ему ранг губернского секретаря⁸¹.

Актуальные звания офицерского состава должны были отмечаться на петлицах: лейтенант имел узкую серебряную полоску, обер-лейтенант – такую же полоску с одним, а гауптман – с двумя ромбиками. Майор – две серебряные полоски, у оберст-лейтенанта они дополнялись одной, а у оберста – двумя ромбиками. У генерал-майора была одна золотая полоска, а так же красный генеральский лампас на брюках и красная подкладка шинели. Звания остальных служащих определялись количеством углов из серебряной тесьмы, нашитых на рукаве выше локтя (один – у ефрейтора, два – у унтер-офицера, три – у фельдфебеля)⁸². Единственным изменением в покрое старой югославской униформы стала переделка стоячего воротника полевого кителя в отложной. На него нашивались петлицы из шинельного сукна. В частях группы в основном использовались чехословацкие стальные шлемы vz.32, но встречались и старые немецкие М16, в обоих случаях, как и форма, доставшиеся «в наследство» от югославской армии. С передней стороны на них белой краской наносились знаки так называемого «ополченческого» креста.

После встречи Мейер советовал Скородумову распространить информацию о добровольном, а не обязательном характере формирующейся группы, а также о ее задачах, но последний ответил, что в таком случае он не сможет выполнить данное Кевишу обещание о наборе не менее 1500 добровольцев. Даже ближайшим приближенным Скородумов сообщил о результатах переговоров с искажением ряда моментов «в желательную для себя сторону»⁸³.

Что же представляла из себя заводская охрана в системе милитаризированных организаций Третьего рейха? Непосредственно на территории Германии это были небольшие группы полицейского типа, создаваемые на заводах и фабриках в первую очередь с целью предотвращения краж и саботажа. Они так же нередко привлекались к обеспечению ПВО своих объектов.

Административно данные подразделения находились в подчинении министерства авиации. Как правило, служащие заводской охраны носили темно-синюю или серую униформу с открытым или закрытым воротником и фуражки армейского образца. Символика отличалась разнообразием, но обычно использовались фуражечный и нарукавный знак заводской охраны. Первый – овальной формы, носившийся на левом рукаве, был вышит серебристо-серой нитью на черном или сером фоне и имел такой же серебристо-серый кант. Он состоял из стилизованного изображения фабрики, располагавшегося между крыльями и над половиной шестерни. Сверху, с наклоном влево, располагался щит, украшенный черной свастикой. Алюминиевый знак на фуражке был в форме орла со щитом. Иногда так же носились петлицы с эмблемой компании. Манжетные ленты бывали разных цветов с выполненными печатными буквами надписями «Werkchutz»⁸⁴.

После победы над Польшей и создания на ее территории Генерал-Губернаторства в заводской охране появились иностранцы – поляки и украинцы. Из последних в конце 1939 г. были даже созданы три отдельных подразделения в Сталёвой Воле, Страховице и Скаржинско, численность которых к весне следующего года достигла 1000 человек. Их командирами были немцы при заместителях-украинцах⁸⁵. Другие славяне поступали на службу поодиночке или небольшими группами. Так, например, на оружейную фабрику Штаера в Варшаве в 1943 г. на непродолжительное время устроились работать охранниками украинцы Леонид Муха и Юрко Слива, а на одном из предприятий немецких железных дорог во Львове служил местный житель Димитрий Сенчук. Один из украинских сотрудников охраны, Дмитро Бойко, вспоминая о своей службе в Варшаве, писал, что в отличие от сотрудников, охранявших электростанции, газо- и водопроводы и другие объекты, он и его сослуживцы, обеспечивавшие безопасность административных учреждений, были одеты не в униформу, а несли службу в штатском. Каждому выдавался носившийся за поясом пистолет⁸⁶.

Договоренность о начале формирования группы быстро достигла представителя МИД Германии при командующем в Сербии посла Феликса Бенцлера, выступившего резко против нее – Скородумов был вызван в посольство, где имел беседу с послом и советником миссии доктором Герхардом Файне, которые объявили ему о своей позиции. В ответ начальник бюро сразу же воспользовался протекцией Кевиша, который был крайне раздражен позицией дипломатических работников и в течение суток смог разрешить возникшую конфликтную ситуацию⁸⁷.

Штаты группы были готовы в первой декаде сентября. При этом от дивизионной структуры было решено отказаться в пользу бригадной. Согласно плану формированию подлежали: штаб, два стрелковых полка (по штатам стрелковых полков российской армии, существовавших до 1915 г.), два кавалерийских эскадрона, две батареи, саперная рота и авиазвено связи (два самолета Fi-156 «Шторьх»).

4 сентября начальник военно-училищных курсов РОВС Михаил Гордеев-Зарецкий пообещал Скородумову предоставить 18 юнкеров из состава роты допризывной подготовки, которые должны были составить комендантский взвод и принимать казармы бывшей югославской королевской гвардии в Топчидере, отведенные Кевишем для приема и размещения добровольцев. Один из этих юнкеров, Владимир Гранитов, впоследствии вспоминал, что Гордеев-Зарецкий в тот день был вызван к начальнику бюро прямо во время занятий и вернулся после них «радостно-возбужденный», сообщив оставшимся взводным, о необходимости формирования команды для назначенной на 7 сентября приемки казарм. В состав взвода, командиром которого был назначен Гранитов, вошли также Владимир Бабушкин, Геннадий Жеромский, Игорь Игнатьев, Владимир Кашкаров, Игнатий Копанев, Валентин Лагус, Владимир Мартыненко, Владимир Миролюбов, Эльмурза Мистулов, Петр Мономахов, Георгий и Николай Назимовы, Иван Пиноци, Олег и Юрий Плескачевы, Николай Секанов, Борис Тархан-Муратов, Георгий Шефер⁸⁸.

По-настоящему поворотным днем стала пятница 12 сентября, когда Кевиш вручил Скородумову приказ, разрешающий начать формирование группы. После этого начальник бюро отправился в Русский дом, где им были составлены свой приказ о формировании и сопровождавшая его агитационная «Информация» (содержание которой остается неизвестным). Месснер после войны утверждал, что их авторами на самом деле были Николай Чухнов и Александр Ланин. Чухнов же, не отрицая своего участия в работе, приписывал основное авторство Штейфону. В конечном итоге оба материала немедленно были отправлены в «Русский Бюллетень» для публикации, а их копии вывешены на стене Русского дома. Сдавая их в набор, Чухнов заявил немецкому военному цензору гауптману Танглу, что содержание полностью одобрено Кевишем, что, разумеется, не соответствовало действительности⁸⁹.

В приказе, подписанном Скородумовым и Штейфоном, среди прочего, говорилось, что «12 сего сентября мною получено распоряжение германского командования за № 1 с согласия сербских властей о призыве русской эмиграции в Сербии для формирования Отдельного русского Корпуса.

Командиром Русского Корпуса назначен я».

Далее Скородумов объявил набор всех военнообязанных в возрасте от 18 до 55 лет, оговорившись, однако, что «в первую очередь подлежат набору лица, проживающие в Белграде и его окрестностях» и что «охраняя личные интересы каждого эмигранта, я разрешаю явиться в первую очередь всем желающим и свободным».

Для медицинского освидетельствования новобранцев приказывалось создать пять врачебных комиссий. Бывшие военнослужащие пехоты и кавалерии должны были явиться в Топчидерские казармы к 9.00 18, артиллеристы и ранее не служившие лица – 19, казаки – 20, а военнослужащие технических войск и авиации – 21 сентября. Все, кто не мог прибыть на сборный пункт в указанные сроки, были обязаны, указав причины, зарегистрироваться в те же дни в Русском доме. Всем поступающим в корпус была обещана постановка на все виды довольствия по нормам германской армии, а ставки для обеспечения семей должны были быть объявлены дополнительно. Каждому рекруту надлежало принести с собой две смены белья, постельные и умывальные принадлежности, нож, ложку и кружку. Заканчивался приказ фразой «С Божьей помощью, при общем единодушии, и, выполнив наш долг в отношении приютившей нас страны, я приведу вас в Россию»⁹⁰.

Как можно видеть, приказ был выполнен в очень «обтекаемой» с юридической точки зрения форме: с одной стороны, объявлялась всеобщая мобилизация эмигрантов, а с другой – присутствовало разрешение о явке в первую очередь желающих и свободных. По нашему мнению, Скородумов использовал своеобразный психологический прием, внедряя в среду эмиграции мысль, что так или иначе, мобилизованы будут все годные для прохождения службы лица, но в начале желающим предоставляется право добровольной явки. Не менее «обтекаема» и фраза «я приведу вас в Россию»: не содержащая в себе прямого указания на отправку корпуса на Восточный фронт, она была призвана сыграть на чувствах эмигрантов, желающих участвовать в боях против Красной армии. И, наконец, сообщение о формировании «Русского корпуса» вместо группы заводской охраны и сокрытия истинной цели его создания следует признать прямой дезинформацией и обманом потенциальных добровольцев.

Определенный эффект среди эмиграции данные приемы действительно возымели. Например, эмигрант Сергей Афанасьев желал вступить в ряды формирования именно в надежде попасть на восток и изменил свои планы, записавшись в ряды Организации Тодта (ОТ), после разговора с немецким оберстом, объяснившим тщетность этих надежд⁹¹.

Другой русский беженец, Сергей Смирнов (сын которого служил в корпусе), 1 октября писал своему племяннику, уже упоминавшемуся Сергею Герценштейну: «еще далеко не известно назначение корпуса: есть разговоры, что он идет в Россию, чтобы там, в тылу у немецкой армии, быть помощным органом, т. е. держать гарнизоны и т. п. Это национальное дело, и каждый должен в нем участвовать. Но есть или, вернее, была определенно другая версия: что это для работы против повстанцев. В таком случае, мое мнение, что это не наше дело, не русских гостей здесь в течение 20 лет»⁹².

Кирилл Александров приводит утверждение Скородумова, что финансовые средства на развертывание формирования поступили не только от группенфюрера Нойхаузена, но и от американского консула в Белграде (50000 динаров)⁹³. Но, так как все дипломатические органы США прекратили работу на территории бывшей Югославии еще в апреле, речь идет лишь об очередных домыслах бывшего генерала.

14 сентября произошло событие, которое сам начальник русского бюро описывал как свой трехдневный арест. По его словам, кроме приказа о его задержании из Берлина было прислано распоряжение о снятии с должности оберста Кевиша⁹⁴. Налицо, по крайней мере, логическая нестыковка, как Кевиш мог продолжать оставаться на своей должности, если приказ о его смещении был отдан на таком высоком уровне?

На самом деле, Скородумова пригласили в СД для дачи объяснений перед комиссией во главе с оберштурмбаннфюрером Карлом Краусом. На допросе присутствовали и офицеры Вермахта, мягко пытавшиеся убедить бывшего генерала в невозможности формирования какого-либо «Русского корпуса». Затем руководителя бюро отвели в одну из комнат в канцелярии СД, объявили почетным гостем и предложили располагаться как дома. В знак протеста Скородумов отказался от приема пищи. 16 сентября с него взяли расписку о неразглашении сведений о немецкой политике на востоке и отвезли домой, запретив какую-либо политическую деятельность. Тогда же он был снят с поста начальника бюро по делам русской эмиграции⁹⁵. Приглашенный вместе с ним Ланин просидел под арестом 22 дня, а сразу после освобождения, вместе с Чухновым, был командирован в Кладово ⁹⁶.

Противники формирования, узнав об этих событиях, резко активизировали свою деятельность, начав забрасывать немецкие инстанции доносами, обвинявшими Скородумова в уголовных преступления дореволюционного периода и принадлежности к масонской ложе Великого Востока, а Штейфона в его еврейском происхождении. Было получено даже еще более странное ходатайство с требованием смещения Скородумова с должности за «авантюрные действия испортившие отношения с сербами». В Русском доме несколько бывших генералов и старших офицеров устроили бурный митинг, дошедший до срывания со стены приказа о призыве. Остановить его смог генерал Кириенко, в самый острый момент скомандовавший «смирно», произнесший патетическую речь и попросивший всех «трусов» удалиться из зала. Штейфон объявил, что продолжает формирование, а приказ был водворен на прежнее место. Вместе с тем, чуть позже он официально отказался от своей подписи под ним⁹⁷.

Несмотря ни на что, развертывание формирования было слишком необходимо оккупационной администрации, поэтому демарш Скородумова привел лишь к отстранению самого начальника русского бюро, но никак не сказался на продолжении акции.

Таким образом, мы можем заключить, что будущий РОК возник в сентябре 1941 г. как локальное формирование полицейского типа. Его создание представлялось немецкой оккупационной администрации необходимой мерой в виду крайне тяжелой ситуации в Сербии, благодаря чему была обойдена официальная негативная позиция руководства Германии по вопросу привлечения на службу русских эмигрантов. С другой стороны, надо отметить, что его создание происходило в атмосфере интриг в эмигрантской среде, некоторые проявления которых представляются однозначным манипулированием сознанием и попыткой ведения собственной политической игры со стороны Михаила Скородумова.

Глава 2
Формирование и развертывание первых частей русской заводской охраны

18 сентября к Топчидерским казармам стали стекаться добровольцы, большинство из которых находилось в приподнятом и возбужденном состоянии. От стола для регистрации прибывших распределяли в зависимости от наличия или отсутствия опыта военной службы: не имеющих такового направляли в I батальон, а остальных – во II. Говоря о строгости предъявляемых к новобранцам медицинских требований, можно привести свидетельство записавшегося 19 сентября Алексея Полянского, который называл осмотр «очень поверхностным»⁹⁸. Есть и более подробные воспоминания о процедуре медицинского освидетельствования. Согласно одному из них, немецкий врач отказывался утверждать добровольца Ивана Недригайло из-за последствий крайне тяжелых ранений, полученных тем во время гражданской войны: одна его рука была прострелена выше локтя и не разгибалась из-за поврежденных сухожилий, а через всю грудь по диагонали шел глубокий шрам от удара шашкой. «Скажите этому добровольцу, – обратился к русскому коллеге немец – что его место в военном музее, а не на фронте!». Тем не менее Недригайло в конечном итоге был зачислен на службу⁹⁹.

Анатолий Рогожин приводил сведения, что средний возраст добровольцев был около 50 лет, но было среди них и несколько человек старше 75. Основной контингент рекрутов составляли ветераны Первой мировой и Гражданской войн, многие из которых являлись инвалидами, в том числе более 20 человек с ампутированными конечностями¹⁰⁰. Например, на фотографии в личной карточке ефрейтора Александра Фадеева (бывший российский подполковник, поступил на службу 1 ноября 1941 г. в возрасте неполных 63 лет) хорошо видно отсутствие у него левого глаза¹⁰¹.

Гауптман Андрей Невзоров в своих мемуарах описывал эпизод, произошедший при проверке постов в декабре 1941 г. в зоне антипартизанских действий под Крупанем и дающий, на наш взгляд, наиболее точную характеристику боевой «ценности» подобных кадров: «На следующем посту был юнкер Русет. Он бывал уже в боях в гражданскую войну и был ранен в голову. Рана его страшно уродовала. С левой стороны была удалена часть челюсти. На левое ухо он ничего не слышал, да и на правое плохо слышал. Подхожу к нему, спрашиваю:

– Как у вас, Русет, ничего не слышно?

– А? – Не слышит. Повторяю вопрос, все равно без толку. Кричать громко не могу. Ночь. Должна быть тишина. Плюнул и пошел обходить дальше»¹⁰².

Можно сделать вывод, что вербовщиков в первую очередь интересовали чисто математические показатели роста численности формирования и крайне мало заботили реальные боевые качества набранного контингента. Недостатка в добровольцах не было – уже 1 октября число служащих достигло 893 человек, а несколькими днями раньше, 26 сентября, в составе Русского корпуса был развернут Стрелковый полк двухбатальонного состава. Его командиром был назначен оберст Иван Кириенко, командиром I батальона – майор Дмитрий Шатилов, II – майор Виктор Зборовский, а командирами пяти рот – Гауптманы Михаил Гордеев-Зарецкий, Владимир Гранитов (отец принимавшего казарму юнкера Гранитова), Михаил Тихонравов, Василий Скляров и Василий Игнатьев. Полковым врачом стал штаб-арцт Николай Мокин¹⁰³.

Оберст Кириенко, долгое время бывший правой рукой Штейфона, стал одним из немногих офицеров, заслуживших неприязнь у большинства подчиненных. Отмечалась его грубость и заносчивость, а также крайний монархизм, под влиянием которого он требовал от бывших офицеров элитных «марковских», «дроздовских», «корниловских» и «алексеевских» частей армии Врангеля отказаться от упоминания о своей принадлежности к ним¹⁰⁴. Сергей Вакар писал: «Очевидно, генерала Кириенко после долгого жалкого беженского существования интересовало только собственное величие на новой должности и ничто больше»¹⁰⁵.

Первые недели формирования характеризовались, с одной стороны, большим количеством различных проектов и предложений, которыми Штейфона «заваливали» просители (так, генерал Ткачев предлагал создать «штаб российских ВВС», а Общество офицеров-артиллеристов требовало развертывания артбригады из шести батарей), а с другой – продолжающейся борьбой различных политических группировок вокруг будущего формирования. Начальник IV отдела РОВС генерал-лейтенант Иван Барбович требовал смещения Штейфона и гарантий отправки корпуса на Восточный фронт. В случае отказа от выполнения своих требований он угрожал издать приказ, запрещающий членам союза вступать в формирование. Штейфон, в свою очередь, отвечал на это агитацией с использованием уже записавшихся РОВСовцев. Национально-трудовой союз запретил вступление своим членам, но некоторые из них ослушались этого распоряжения¹⁰⁶.

Важен с политической точки зрения был факт полной поддержки формирования со стороны руководства Русской православной церкви за рубежом во главе с митрополитом Анастасием (Грибановским). Именно он 26 сентября назначил протоиерея Иоанна Гандурина корпусным священником, а иеромонаха Антония (Медведева) из монастыря преподобного Иова Почаевского в Словакии капелланом 1-го полка. Все дальнейшие назначения капелланов осуществлялись так же по его представлению¹⁰⁷.

2 октября введенное Скородумовым спорное название «Отдельный Русский корпус» было официально заменено более нейтральным «Русский охранный корпус» (нем. Russisches Schutzkorps), начальником которого, с присвоением чина генерал-майора, стал Борис Штейфон. Тем временем, с притоком новых добровольцев развертывание формирования шло все ускоряющимися темпами. 8 октября Стрелковый полк был переименован в Сводный полк трехбатальонного состава: I юнкерским батальоном (две роты) руководил майор Афанасий Егоров, II (три роты: стрелковая, техническая и артиллерийская) – майор Дмитрий Шатилов, III (три роты, в том числе 6-я, развернутая позже в конный эскадрон и две казачьи) – майор Виктор Зборовский. 16 октября закончил развертывание IV батальон, через два дня выделенный на формирование 2-го Сводного полка (получив, соответственно, номер I, а его роты стали 1-й, 2-й и 3-й). 23 октября был сформирован штаб бригады (командир – оберст Иван Кириенко, командир 1-го полка – майор Виктор Зборовский, 2-го – майор Афанасий Егоров)¹⁰⁸.

10 октября в состав корпуса влились бывшие русские защитники Шабаца. Штейфон лично посетил отряд и выразил благодарность его бойцам, а Погорлицкому обещал чин лейтенанта. Но тот был зачислен лишь стрелком и к концу войны смог дослужиться до фельдфебеля. В дневнике шабчанина Бабовича говорится, что русские, уезжая, продавали имущество, в итоге к началу ноября закрылись все русские магазины (Иконникова, Щербакова, Павлова, Монастырского и других) в городе. Надо отметить, что по каким-то причинам в будущем имел место антагонизм между бывшими людьми Иконникова и другими служащими. В июле 1942 г. газета «Ведомости Охранной группы» писала, что редакцией было получено письмо, в котором говорилось, что разбросанные по различным ротам участники обороны «служат предметом уколов и насмешек» со стороны сослуживцев и выражалось недовольство, что они не сведены в одну часть со своими офицерами¹⁰⁹.

Особняком стоит русский шабчанин Степан Кузнецов. В обороне города он не участвовал и оказался интернирован вместе с другими жителями, поэтому в корпус вступил непосредственно из лагеря «Черный Яр». Впоследствии Кузнецов служил в различных частях 2-го полка до последних дней войны¹¹⁰.

Вооружение и материальное снабжение формирования шло за счет трофейного имущества бывшей югославской армии и поэтому зачастую оставляло желать лучшего. Так, например, Андрей Невзоров писал, что 7,92-мм винтовки «Маузер» М-24 и ручные пулеметы ZB-26/30 чехословацкого и лицензионного югославского производства были «очень высокого качества», но в I батальоне 2-го полка ZB были заменены на пулеметы «Шоша». «Более неудачного пулемета встречать не приходилось – тяжел, неудобен, имел сильную отдачу, плохую точность стрельбы и были очень капризны – «хочу – стреляю, хочу – нет»¹¹¹. Револьверы первоначально приобретались в частном порядке и имелись преимущественно у офицеров, причем самых разных типов.

На основе свидетельств бывшего юнкера 1-й роты 1-го полка Александра Янушевского к названным выше образцам можно добавить тяжелые пулеметы «Максим». О качестве винтовок он отзывается не так положительно, как Невзоров, называя его средним (хуже немецких аналогов). В период его службы¹¹² отсутствовали не только некоторые предметы снаряжения, как, например, бинокли («вероятно, были старые русские бинокли у офицеров») и ракетницы, но даже гранаты ¹¹³.

В донесении уполномоченного командующего в Сербии от 5 декабря 1941 г. сообщалось, что формирование русских охранных частей проходило трудно. Отмечалась нехватка в первую очередь униформы и обуви¹¹⁴. Про крайне плохое снабжение обувью в начальный период существования формирования писал и уже упоминавшийся нами ветеран с инициалами «Б.В.». По его свидетельствам, к этому времени относился приказ, согласно которому сапоги могли носить лишь офицеры, но никто не обратил на него внимания ¹¹⁵.

Показателен пример с формированием ветеринарной службы штаба корпуса. По свидетельствам делопроизводителя ветеринарного отдела Владимира Бодиско, к концу 1941 г., кроме его начальника, Василия Истомина, было еще шесть врачей и лишь один опытный фельдшер – унтер-офицер Оглуздин. На фельдшерские должности назначали инженеров и студентов агрономии, студентов ветеринарных факультетов, несмотря на то, что их знания были лишь теоретическими при полном отсутствии практического опыта обращения с лошадьми¹¹⁶.

Отдельно необходимо остановиться на I «юнкерском» (в немецких документах – «кадетском») батальоне 1-го полка¹¹⁷. Приказом майора Егорова он был разделен на роты по признаку образовательного уровня: 1-я рота (командир – гауптман Гордеев-Зарецкий) комплектовалась лицами, получившими среднее образование, а 2-я (гауптман Владимир Гранитов-старший) – имеющими дипломы высших учебных заведений. Не имеющие среднего образования молодые люди и подростки предназначались для развертывания 3-й роты батальона (командир – гауптман Алексей Семенов). Но на практике данный принцип соблюдался далеко не всегда: в первых двух ротах зачастую оставались младшие братья соответствующих установленным требованиям юнкеров и наиболее способные из числа молодежи, а в 3-ю роту, наоборот, отправляли показавших себя худшим образом лиц из первых двух категорий. Личный состав 2-й роты был неоднороден – по воспоминаниям Андрея Невзорова, возраст служащих колебался от 20 до 34 лет, все были выпускниками русских кадетских корпусов. Многие были с высшим техническим образованием, но были и студенты¹¹⁸.

Также можно подробнее остановиться на 4-й «технической» роте II батальона (с развертыванием роты гауптмана Семенова ставшей 5-й), начальником которой был гауптман Евгений Лукин. Алексей Полянский писал, что кроме бывших офицеров железнодорожных и инженерных войск среди солдатского состава были и люди с техническим образованием без опыта военной службы. 4-й взвод состоял практически исключительно из бывших военнослужащих летного состава под командованием лейтенанта Константина Антонова (офицера российских и югославских ВВС) и в обиходе именовался «авиационным». Подготовка личного состава велась по дореволюционным российским уставам и исключительно силами русского командного состава¹¹⁹.

11 ноября 1-й полк принял присягу, после чего состоялся парад, на котором присутствовали генерал Бадер, оберст Кевиш и группенфюрер Нойхаузен. Спустя семь дней, 18 ноября, германское командование решило наконец окончательно покончить с последствиями скородумовского демарша, и Русский охранный корпус был переименован в Русскую группу заводской охраны (нем. Russisches Werkschutzgruppe). Во внутреннем делопроизводстве на русском языке, а также материалах периодической печати периода войны эмигранты именовали формирование «Русская охранная группа»¹²⁰. Одновременно продолжало использоваться и прежнее название, причем не только на разговорном уровне – даже печать штаба группы сохраняла надпись «Russisches Schutzkorps». Во избежание путаницы в нашей работе мы будем использовать вышеприведенное официальное название. Штаб бригады был расформирован (Кириенко стал помощником Штейфона). Кроме того, состоялось переименование частей: полки стали отрядами (нем. Abteilung), батальоны – подотрядами (нем. Unterabteilung), а роты – сотнями (нем. Hundertshaft)¹²¹. Общий состав группы к этому времени достиг численности 2950 человек¹²².

Кроме идеологического, финансовый аспект следует так же считать одним из немаловажных факторов, обеспечивавших приток добровольцев – кроме собственно жалованья, семьи служащих получали пособие: 1600 динаров в месяц на жену и по 400 на каждого несовершеннолетнего ребенка. На 800 динаров могли рассчитывать пожилые и нетрудоспособные матери добровольцев. Периодически имели место и различные разовые акции поддержки со стороны немецкого командования. Например, к Пасхе 1942 г. семьям служащих РГЗО властями был выдано по 0,5 кг смальца по цене 44 динара за кг¹²³.

Владимир Бодиско писал про корыстные мотивы, двигавшие многими добровольцами, и негативные последствия, к которым они приводили: «Это побудило многих глубоких стариков и даже инвалидов, вступить в Корпус, отнюдь не из моральных, а чисто из меркантильных соображений. […] на основании своего прошлого и чинов добивались они командных должностей, препятствуя продвижению достойных и превращая свои подразделения в нечто подобное инвалидным командам»¹²⁴.

Довоенный спектр занятости добровольцев отличался разнообразием. Например, среди них была группа русских сотрудников белградского народного театра, пополнивших ряды РГЗО в октябре-ноябре 1941 г. – служащие оперы Георгий Рот, Виталий Лебедев, Александр Студенцов, оружейник Евгений Дукшинский и статист балета Николай Машеров¹²⁵. По крайней мере один из рекрутов – бывший югославский подпоручник Владимир Вишневский, записанный стрелком – успел некоторое время послужить в формированиях Недича¹²⁶. Но в целом число лиц, имевших современное военное образование и актуальный опыт службы, было невелико.

Среди эмиграции были и лица, негативно воспринявшие факт создания РГЗО. Показания одного из них, некого П. Иванова, можно найти в документах советской контрразведки СМЕРШ, касающихся начальника подотдела по формированию РОК по Жабальскому району Ильи Перекопского¹²⁷: «Перекопский активно занимался вербовкой в «Русский добровольческий корпус», при этом проводил антисоветскую агитацию. Так, например, еще летом 1941 года, он лично мне предлагал записаться в корпус, при этом пропагандировал следующее: корпус создается для освобождения России от большевизма и установления там прежней власти, пришло время, нужно записываться в корпус, с помощью немцев будем освобождать Россию от большевиков. Когда я ответил, что подожду, то Перекопский мне заявил: «Ждать нечего, нужно использовать момент и выступить на борьбу против большевиков за освобождение Родины»¹²⁸.

Алексей Тимофеев утверждает, что постоянным явлением при вербовке были угрозы и шантаж по отношению к не желавшим записываться в группу эмигрантам¹²⁹. Подобные утверждения можно найти и в ряде других источников. Например, Михаил Шкаровский приводит слова бывшего служащего Шевченко, в 1946 г. показавшего на допросе советскому следствию, что его вступление в РГЗО было вызвано угрозой Штейфона предать его полевому суду за отказ¹³⁰. Югославский автор Сима Бегович писал об уроженце Ялты Сергее Компанийце, находившемся в заключении в нескольких лагерях на территории Сербии (в том числе в белградской «Банице») и Норвегии за отказ вступить в ряды рассматриваемого формирования¹³¹.

Однако значительное количество мужчин-эмигрантов (в том числе призывного возраста) в период оккупации не состояло на службе в РГЗО и РОК. На фоне этого приводимые выше утверждения выглядят спорно. Вместе с тем косвенно почва для них была. Так, агенты разведштаба «Белград» имели задачу в числе ряда других приоритетных групп лиц уделять внимание и уклоняющимся от вступления в группу русским эмигрантам¹³².

Вербовка за пределами Сербии, 1941 г

Ресурсы потенциальных добровольцев среди русской эмиграции в Сербии стали постепенно подходить к концу. В этой обстановке все большую роль для развертывания новых подразделений стали играть рекруты из других стран юго-восточной Европы. В числе первых среди них 29 октября из хорватского Осиека в Белград прибыли казаки бывшего дивизиона Императорского конвоя. Военнослужащие этой лейб-гвардейской части весь период эмиграции держались вместе и организованно прибыли в корпус в собственной форме и со своими штандартами. Там они были зачислены в 1-й полк как 7-я рота III батальона под командованием Гауптмана Николая Галушкина, а хор трубачей дивизиона стал оркестром полка. Интересен факт, что германское командование разрешило бывшим казакам-гвардейцам сохранить свою старую униформу, которую они носили в небоевой обстановке вплоть до включения в состав Вермахта¹³³.

Основным органом, осуществлявшим вербовку на территории Хорватии, был военный отдел Представительства русской эмиграции при правительстве НДХ под руководством генерал-лейтенанта Даниила Драценко. В начале 1942 г. он сам вступил в РГЗО и покинул территорию Хорватии, назначив своим заместителем генерал-майора Ивана Полякова. Известно, что перед отъездом Драценко поручил своему представителю в Травнике капитану Шмарову сбор группы рекрутов в жупах Лашва Глаж, Плива Рама, Усора и Соли, Посавье. Ее отправка в Сербию была назначена на 28 февраля ¹³⁴.

Вербовка добровольцев велась при помощи хорватских властей, причем, по некоторым свидетельствам, имели место случаи принуждения. Так, в послевоенных югославских документах есть упоминание о русском эмигранте из Карловаца Стогарове, арестованном властями (вероятно, Усташской надзорной службой). В тюрьме его посетил другой эмигрант, Евгений Борделиус (в 1934–1938 гг. занимавший пост председателя местной русской колонии), и предложил Стогарову свободу в обмен на вступление в РГЗО. Последний принял данные условия и был немедленно освобожден, но в ту же ночь бежал к партизанам. В том же источнике говорится, что вербовкой в Карловаце руководил Леонид

Иванов, уполномоченный генерала Полякова в городе. В корпус записались русские карловчане Михаил Цертов и Гречкин¹³⁵.

Среди добровольцев были и офицеры хорватской армии Всеволод Колюбакин, служивший в штабе одного из военных округов Домобранства, и подполковник инженерных войск Всеволод Лавров, оставившие службу ради вступления в ряды русского формирования¹³⁶. Но в целом поток рекрутов из Хорватии был относительно невелик и состоял в основном из представителей неквалифицированных профессий. Этому способствовала высокая занятость русских граждан НДХ, в том числе на неплохо оплачиваемой военной и государственной гражданской службе.

Еще одной соседней с Сербией страной, где осенью 1941 г. активно велась вербовка в РГЗО, была Венгрия, получившая после апрельской войны, в дополнении к ранее проживавшим на ее территории русским эмигрантам, значительную их колонию в бывших югославских районах Баната с центром в городе Нови-Сад. Впоследствии в одном из донесений «СМЕРШ» 3-го Украинского фронта говорилось, что: «Ближайшим его [Штейфона – А.С.] помощником являлся генерал Апухтин, именовавший себя «русским военным представителем при королевстве Венгрии». Апухтин руководил формированием «корпуса» в пределах провинции города Нови Сад». Имеются в донесении сведения и о других участниках набора русских в южной Венгрии. Например, 19 ноября 1944 г. СМЕРШ 17-й воздушной армии в Нови-Саде был задержан бывший полковник инженерных войск армии Врангеля Александр Сахновский, отвечавший в аппарате военного представителя за комплектование саперных частей РОК. Тем же органом был арестован и начальник штаба Апухтина – бывший руководитель канцелярии штаба КИАиФ Алексей Мариюшкин¹³⁷.

Русское военное представительство являлось структурой, объединившей в своих рядах все эмигрантские организации югославского периода. Апухтин поддерживал тесный контакт с оперативной командой СД «Нови-Сад» в лице ее руководителя унтерштурмфюрера Карла Памера, который докладывал в Белград обо всех его связях¹³⁸.

Согласно данным Юдит Пихурик, в одном из адресованных министру внутренних дел Венгрии донесений сообщалось, что осенью 1941 г. немецкое командование в Белграде провело переговоры с Апухтиным на предмет набора проживавших в Венгрии русских в возрасте от 18 до 50 лет. Отмечалось, что многие эмигранты протестовали против этой акции, кроме того в венгерских силовых структурах существовали подозрения, что эти недовольные могут донести о вербовке в английские и американские дипломатические органы, представив ситуацию в «тенденциозном виде». Говорилось также о возможной политической борьбе и интригах за право распоряжения 1 500 000 пенге, выделенных венгерским Генеральным штабом на проведение набора. Вместе с тем необходимо отметить, что немецкая сторона брала на себя все расходы, связанные с вербовкой и транспортировкой добровольцев. Совершенно беспрецедентным является тот факт, что об этой акции первоначально не имели представления ни Министерство иностранных дел, ни премьер-министр Венгрии¹³⁹.

По воспоминаниям Владимира Черепова, он был первым из русских, отправленных Апухтиным в сербскую столицу для проведения переговоров о вербовке. Там апухтинский курьер имел встречу с оберстом Кевишем, который обещал полное содействие венгерской акции. Черепов взял на нее своего друга-эмигранта, бывшего капитана югославской авиации, выполнявшего функции переводчика с немецкого. По нашему предположению, речь может идти о бывшем югославском майоре Борисе Климовиче. Свое последнее звание он получил перед самой войной, 31 декабря 1940 г., поэтому Черепов мог не знать об этом производстве. В довоенный период семья Климовича проживала в Нови-Саде. В заводской охране Борис прослужил очень недолгое время, уволившись, чтобы перейти на службу в ВВС Хорватии¹⁴⁰.

В конечном итоге Апухтин получил одобрение премьер-министра Венгрии вербовки. Известно, что русский военный представитель выдвинул немецкой стороне условия обеспечить бесплатный проезд, возможность увольнения со службы желающим и одобрение акции со стороны начальника Генерального штаба Венгрии. Определенные трудности вызывало то, что большинство добровольцев не являлись венгерскими гражданами. В Нови- Саде из стекающихся русских формировали группы по 125 человек и после медицинского освидетельствования транспортировали в Сербию. Первая из них планировалась к отправке 15 декабря¹⁴¹.

Один из добровольцев, Леонид Трескин, в своих мемуарах дает более подробную картину переброски пополнений. По его словам, непосредственно на месте был сформирован подотряд, командиром которого стал Александр Черепов (отец Владимира Черепова). В 1-ю сотню отбирали исключительно бывших офицеров (ее командиром был назначен сам Трескин), во 2-ю (Пантелеймон Козинец¹⁴²) – кавалеристов (преимущественно бывших солдат) и в 3-ю – во главе с Михаилом Зозулиным – казаков. Первой в Белград на грузовиках отправили 3-ю сотню, за ней – 1-ю и, наконец, последней – 2-ю. Вербовка в Нови-Саде проходила в снятом специально для этой цели доме на улице Царя Николая II, где поместилось представительство РГЗО, которое возглавил Апухтин, а начальником канцелярии стал бывший гвардии полковник Георгий Дворжицкий¹⁴³.

Акция по вербовке русских получила освещение в венгерской печати. 8 апреля 1942 г. в «Ведомостях Охранной группы» был помещен краткий обзор данных публикаций: «Уже некоторые венгерские газеты приводят сведения о Гоуппе и даже помещают фотографии. Одна из газет пишет, что с формированием частей Группы эмиграция активно включилась в борьбу против коммунистов. Даже упоминается казак Жарков – он и все его 4 сына вступили в ряды бойцов»¹⁴⁴.

Вместе с тем были и обстоятельства, затрудняющие работу вербовщиков: среди эмиграции прошел слух, что сформированные части немцы не задействуют в боях с коммунистами, а отправляют для несения службы в Голландию. Имел место эпизод, когда трое рекрутов из одного из сел в Южном крае, заявили, что в ноябре они поступили на службу, полагая, что набор обязательный и лишь в декабре им объяснили про его добровольный характер¹⁴⁵.

Подразделение Черепова по прибытии с Сербию положило начало формированию 3-го отряда в качестве его I подотряда. Но набор русских жителей Венгрии на этом не закончился. Доброволец Николай Коровников вспоминал: «ввиду того, что я говорил по-венгерски – меня не взяли сразу на Ванницу, а оставили при Апухтине. Там был у нас этап: приезжали русские из других мест, останавливались на этапном пункте и оттуда ехали дальше в Корпус»¹⁴⁶.

Согласно свидетельствам Анатолия Янушевского, уже осенью 1941 г. в ряды группы были зачислены несколько эмигрантов из Франции, которых он называет своими знакомыми, из чего можно сделать косвенный вывод, что это были люди среднего возраста, вероятно ветераны Гражданской войны ¹⁴⁷.

Рассмотрение обстоятельств вербовки подтверждают сделанный выше вывод о большом значении, которое имело развертывание частей из эмигрантов в глазах немецкого командования. В то же время качество личного состава вспомогательного формирования, уровень его подготовки и вооружение оставались на втором месте: осенью 1941 г. ставка делалась лишь на набор в кратчайшие сроки максимального числа добровольцев.

Глава 3
Первые бои, конец 1941 г

В период развертывания РГЗО командованием германских вооруженных сил был принят целый ряд других мер для подавления восстания. 18 сентября 1941 г. в Сербию из Афин вместе со своим штабом был командирован командующий XVIII горного армейского корпуса генерал Франц Бёме, перед которым были поставлены три основные задачи:

– обеспечить работу железнодорожной связи между Белградом через Ниш на Солун и Софию, а также сообщение по Дунаю;

– обеспечить добычу меди на Борском руднике, а также сурьмы в Митровице и к западу от Вальево;

– используя свежие немецкие силы, переброшенные в страну, подавить партизанское движение и очистить Сербию от повстанцев.

Для их решения Бёме были подчинены 342-я и 113-я пехотные дивизии¹⁴⁸. Кроме того, на протяжении осени немецкая группировка в Сербии усиливалась за счет поступления тяжелого вооружения, в частности, танков. Так, в дневнике начальника генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковника Франца Гальдера записано, что 17–18 сентября в Сербию были отправлены 75 трофейных французских танков «Рено»¹⁴⁹.

Для сдерживания партизанской активности были приняты и меры устрашения – приказом генерала Бёме от 10 октября 1941 г. была введена практика расстрелов сербских заложников в ответ на убийства повстанцами представителей оккупационных сил и администрации. Отныне за каждого убитого немецкого военнослужащего подлежали расстрелу 100 человек из числа местных жителей и захваченных боевиков, а за каждого раненого – 50 (на практике данные цифры часто варьировались в большую или меньшую сторону). Массовые казни начали осуществляться уже спустя несколько дней военнослужащими блокированного немецкого гарнизона Кральево. Первые 300 арестованных сербов были расстреляны 15 октября, а на следующий день, за погибших накануне при отражении партизанско-четницкого штурма 25 солдат и офицеров (в том числе сербского поручника), казни подверглись еще 1755 заложников (в том числе 19 женщин) ¹⁵⁰.

На прошедшей 14 и 17 ноября в Белграде конференции руководителей немецких штабов и служб в Сербии было определено, что ликвидация занятой партизанами зоны на западе страны вдоль реки Морава с центром в Ужице (так называемой «Ужицкой республики») является первостепенной задачей из-за огромного хозяйственного значения богатого стратегическим сырьем региона. Окончательный план по ее зачистке и разгрому потрепанных в предыдущие месяцы партизанских отрядов был утвержден 18 ноября, а сама операция должна была начаться 25 числа того же месяца¹⁵¹.

Основная роль в ней отводилась частям 342-й дивизии (113-я перешла в наступление лишь 27 ноября), разделенным на три боевые группы (БГ):

– «Запад», в составе I и II батальонов и штаба 699-го пехотного полка, двух артиллерийских дивизионов и 1-й батареи и взвода горных орудий 342-го артиллерийского полка, 3-й роты 342-го саперного батальона, связных и санитарных подразделений, 2-й и 6-й дивизионных колонн снабжения. Общая численность – примерно 3100 солдат и офицеров. В задачу группы входило наступление по направлению Вальево – Любовия – Байна Башта, а затем – от Рогачицы и Байна Башты через перевал Кодиньяче на Ужице;

– «Север А», в составе 698-го пехотного полка, 2-й роты I батальона 202-го танкового отряда, 342-го противотанкового батальона (без одного взвода), 342-го саперного батальона (без 3-й роты), III дивизиона, 7-й батареи и 2-го взвода горных орудий 342-го артиллерийского полка, роты тяжелых минометов, I батальона 697-го и III батальона 699-го пехотных полков, подразделений 342-й роты связи, хирургической группы, 5-й и 10-й дивизионных колонн снабжения. Общая численность – около 4000 человек. Задача – наступление по линии Вальево – Косерич – Ужице;

– «Север Б», в составе штаба и II батальона 697-го пехотного полка, 3-й роты I батальона 202-го танкового отряда, подразделений 342-й роты связи, 1-й и 4-й дивизионных колонн снабжения. Общая численность – примерно 1500 военнослужащих. БГ оперировала в районе Вальево, осуществляя тыловое прикрытие группировки и являясь ее оперативным резервом¹⁵².

1-й отряд РГЗО, по замыслу немецкого командования, в ходе операции должен был усилить БГ «Север А». Кроме того, 21 ноября уполномоченный командующий в Сербии выпустил распоряжение, согласно которому РГЗО с начала декабря передавались под охрану хозяйственные объекты белградского акционерного общества «Антимон». То есть русский отряд должен был сначала принять участие в освобождении промышленных объектов в Подринье, а затем приступить к их охране, что позволяло высвободить части Вермахта для непосредственного решения задач по окончательной очистке территории от партизан¹⁵³.

1-й отряд против Ужицкой республики, ноябрь 1941 г

Переброска в район предстоящей операции отряда Зборовского была произведена тремя эшелонами в период 20–23 ноября: железной дорогой по хорватской территории подразделения отправлялись на станцию Кленак, откуда пешим маршем доходили до Шабаца. Общая численность части на тот момент составляла 1318 человек (73 офицера), а материальное имущество включало 161 лошадь, 13 повозок, четыре автомобиля и 157 велосипедов (1-я сотня была велосипедной)¹⁵⁴. Другие подразделения и штаб группы в эти дни «переехали» из Топчидера в новое место дислокации – бывшие югославские казармы в белградской Банице.

Многие служащие оставили воспоминания об отправке на ту, первую для них, антипартизанскую операцию. Например, очень подробно описывал события служащий II подотряда Алексей Полянский: «20-го все люди уходящего батальона были отпущены на весь день для прощания с семьями.

В 4 часа утра 21 ноября мы были подняты звуками «Старого Егерского марша», столь знакомого всем служившим в Русской армии. Полковые трубачи играли под окнами нашей казармы. В 7 час[ов] ясного осеннего утра этого дня батальон в походной колонне, имея впереди хор трубачей, выступил из Топчидерских казарм на товарную станцию Белград для погрузки. Шли через «Топчидерско брдо», Сараевской и Караджорджевой улицами. Мы уже знали, что идем для очищения от коммунистов Подринского края. После погрузки, состав был переведен на пассажирскую станцию, где собралась большая толпа родственников и близких провожать нас. Последние поцелуи, пожатия рук, пожелания, слезы, сигнал отправления и поезд тронулся. Было около 10 часов утра».

В Кленаке выгрузились около 18.00. Дальнейшее движение могло осуществляться лишь пешком, так как железнодорожный мост был взорван и по нему с трудом проезжали даже конные подводы. На другой его стороне подотряд встретил Зборовский с оркестром, под звуки марша подразделение вступило в город. Вдоль тротуаров стояли толпы горожан. «Темнота не позволяла видеть – выражали их лица симпатию или ненависть». 6-я сотня разместилась в помещении городской гимназии, а 4-я и 5-я были отправлены в находящееся за чертой сторожевого охранения здание сельскохозяйственного училища¹⁵⁵. Григорие Бабович оставил в своем дневнике запись о прибытие в Шабац 2000 «русских белогвардейцев». В воскресенье 23 ноября их хор пел в местной церкви¹⁵⁶.

Ill подотряд был выделен для участия в общем наступлении 25 ноября, поэтому накануне узкоколейкой был переброшен на станцию Лешница, откуда перешел в Лозницу. Остальные два выдвинулись пешим маршем, и утром 26 ноября развернулись в курортном поселке Баня-Ковиляча.

Основные силы повстанцев в районе Крупаня составляли три роты Вальевского отряда, усиленного Подринским. Из-за рассредоточенности и отсутствия возможности для переброски каких-либо подкреплений на данный участок эффективного сопротивления германским частям они оказать не могли. В итоге немцы в течение первого дня наступления продвинулись на 25 км и достигли населенных пунктов Става и Иве. Отступая, партизаны пытались замедлить продвижение противника, уничтожая дороги. Так, командующий БГ «Север А» докладывал в штаб дивизии, что под населенным пунктом Ластре путь был разрушен на протяжении 300 метров, которые было невозможно ни обойти, ни восстановить, так как участок находился под постоянным огнем¹⁵⁷.

Ill подотряд совместно с III батальоном 697-го пехотного полка при поддержке двух танков наступал на Заячу. Продвижение проходило тремя колоннами: две немецкие роты по горам обходили поселок с севера, 7-я и 8-я сотни, тяжелый взвод немецкого батальона и танки двигались по главной дороге, а 9-я сотня и рота 697-го полка – по горам в обхват с юга. В конечном итоге, Заяча была взята в тот же день после достаточно ожесточенной перестрелки в районе высот к западу от города. Как говорилось в донесении командира III батальона, наступающие сблизились с противником на 100 м, но повстанцы не приняли ближний бой и отступили, оставив 25 трупов. Потери немцев составили одного раненого, а трофеи – две винтовки. Чуть позже партизаны, двигаясь с юга, попытались контратакой отбить фабрику, но были отброшены. Рудник был занят русскими, а на прилегающих высотах выставлено охранение¹⁵⁸. На следующий день в донесении генерала Бадера командующему юго-востока в числе прочего сообщалось и о том, что одно из подразделений РГЗО впервые было задействовано в акции¹⁵⁹.

Остальным силам отряда возможность принять участие в боевых действиях представилась позже – они вошли в состав группировки, собранной для наступления на Крупань. II подотряд покинул Баня-Ковилячу уже утром 27 ноября, имея задачей занять исходное положение у села Радаль, чтобы на следующий день совершить бросок на высоту Мачков Камен и 29 числа атаковать Крупань с юга. В свою очередь юнкера, двигаясь горным массивом Гучево, в течение 28 ноября должны были достичь села Горня-Борина и на следующий день наступать на город с запада. 9-я сотня III подотряда, высланная из Заячи, осуществляла охранение на пути движения I подотряда. В Баня-Ковиляче оставался 3-й взвод 1-й сотни.

С севера, по главной дороге Лозница – Столица – Крупань, наступала колонна III батальона 697-го полка с артиллерийской батареей. При ней же находился майор Зборовский со штабом отряда. Замкнуть кольцо окружения вокруг партизан должен был немецкий мобильный отряд в составе трех танков, саперного и конного взводов, в задачу которого входило, продвинувшись до села Мойкович, долиной реки Ликодры наступать с востока¹⁶⁰.

В течение 28 ноября II подотряд дважды имел столкновения с повстанцами: 5-я и 6-я сотни у высоты 645 под Миатовичами, а 4-я – у Турски Гроба (получил ранение, но остался в строю унтер-офицер Алексей Дуброва). Первую засаду устроила партизанская рота Живорада Любичича. Партизаны пропустили вперед передовой отряд примерно в 20 человек и атаковали основные силы, заставив их отступить к Радалю. Решив, что противник не станет наступать снова, партизаны занялись готовкой пищи, но русские атаковали людей Любичича, занимавших позиции в окопах времен Первой мировой войны и отбросили их к Столице. На высоте Турски Гроб в засаде было уже не только прежнее подразделение, но и подошедшая на помощь рота Бука Цвияновича. Партизаны снова планировали пропустить авангард колонны и атаковать основные силы, но на этот раз это у них не вышло. К вечеру подотрядом было занято село Планина, где служащие расположились в школе и прилегающих к ней домах. Два человека были арестованы как партизанские агенты, а еще одна женщина – как курьер (при ней была найдена записка с информацией о действиях РГЗО) ¹⁶¹.

Ill батальон 697-го полка смог в течение дня продвинуться до высоты 253. Его командир дважды докладывал об ожесточенном сопротивлении противника по обе стороны дороги. Продвижение осложнялось завалами на пути и разрушением трех мостов. Потери за сутки составили три человека ранеными, а урон повстанцев (на участке держали оборону Лозницкая и Баяличинская роты) был оценен примерно в 40 убитых. Основные силы группы заночевали в центре села Костайник. При этом противники находились в непосредственной близости – дошло до того, что в деревне Петрич, рядом с селом, в 500–600 м друг от друга остановились на ночь немецкий и партизанский отряды, не знавшие об этом соседстве. Местные жители бежали от боев в леса, поэтому репрессивные меры со стороны Вермахта ограничились отправкой в Шабацкий лагерь нескольких подозрительных лиц, а также поджогом стогов и двух-трех хлевов. Во дворе молодой селянки Виды Стефанович были обнаружены боеприпасы, несколько ранцев и котел, брошенные жившими там партизанами, за что она, по утверждению Драгослава Пармаковича, была изнасилована и убита¹⁶².

I подотряд перед началом наступления столкнулся с проблемой отсутствия проводников, решить которую было поручено унтер-офицеру 1-й сотни Анатолию Янушевскому. Тот нашел достаточно хитрый способ: «Надо сказать, что каждую пятницу приходили на базар мужики соседних деревень. Тащили на продажу древесный уголь и всякую всячину. И вот я подумал, что они были бы великолепными проводниками.

Пошел на базар, у трех сербов купил древесный уголь и привел их в казармы, где им уплатили и сказали: завтра будете нашими проводниками»¹⁶³.

В течение дня подотряд полностью выполнил задачу, достигнув Горня-Борино, где встретился с 9-й сотней. Последняя, выполнив свою функцию, отступила в Заячу, а юнкера расположились на ночлег в районе села.

Наиболее тяжелый бой в тот день имел наступавший с востока мобильный отряд. Партизаны заранее располагали данными разведки относительно его состава и численности и основательно подготовились к засаде. В течение ночи ими был разрушен деревянный мост на реке Ступница между Бризьяком и Драгинцами, а силы роты Лале Станковича заняли позиции на высотах вдоль пути по линии: высота 144 – высота 214 – правый берег реки, имея отличный обзор всей местности. Сигналом к началу атаки должен был стать огонь тяжелого пулемета с правого фланга, где находился взвод под командованием Йозефа Антоловича «Хорвата» и ротного комиссара Радоицы Ненезича. Утром, когда отряд был вынужден остановиться перед разрушенным мостом, люди были прижаты к земле плотным огнем с трех сторон. Ситуацию осложняло отсутствие связи с другими наступающими подразделениями. В итоге выйти из-под обстрела удалось лишь к сумеркам. Один солдат погиб, семеро получили ранения, было потеряно 12 лошадей¹⁶⁴.

Этот бой имел важное значение для истории РГЗО благодаря тому, что в его ходе отличился находившийся при группе врач 1-го отряда Николай Голубев. Получив ранение, он под огнем противника продолжал оказывать помощь раненым немецким солдатам, сделав в общей сложности 22 перевязки, пока не был ранен вторично, на этот раз – тяжело. Германское командование не обошло вниманием его поступок, наградив медалью заслуг Ордена Германского орла с мечами¹⁶⁵.

Эта медаль (в данном случае, вероятно, серебряная), как и сам Орден Германского орла, представляла собой «дипломатическую» награду, предназначенную для награждения иностранных граждан за различные заслуги перед Рейхом¹⁶⁶, чем и объясняется ее вручение, в то время как боевых наград Германии служащие группы получать не могли. Само вручение состоялось 15 мая 1942 г., когда группенфюрер Нойхаузен, в сопровождении ряда германских офицеров и Штейфона, посетил в госпитале продолжавшего лечение Голубева ¹⁶⁷.

29 ноября наступление на Крупань было продолжено. В некоторых послевоенных эмигрантских публикациях приводятся противоречивые описания перестрелки, которую якобы имел в тот день I подотряд. Но более правдоподобными представляются слова Александра Янушевского, по которым: «Никакой перестрелки не было вообще. Выстрелы, может быть, один-два, были где-то вдали, но не рядом с нашей колонной». Зато не вызывает сомнений другой эпизод, произошедший в тот день. Снова предоставим слово Янушевскому: «Я шел в этой колонне, сзади. Шли, курили, разговаривали, не строем. Партизан вышел сзади, и говорит: Братья русские (по-сербски). Он был с красной звездой – мы догадались, что он партизан, и вызвали начальство, как раз был корнет А. И. Янушевский, и рядом с ним был Константин Дрейлинг. Отец велел какому-то юнкеру: Чтоб партизан не удрал, срежь с него пояс и отрежь пуговицы со штанов. Его должны были передать в штаб. Но когда юнкер вынул перочинный нож, партизан подумал, что его будут резать, закричал: Не надо, не надо! Рядом был овраг, и партизан побежал туда и покатился в овраг. Юнкера, 2–3 человека, которые стояли рядом, стали в него стрелять и его убили. Его обыскали и нашли документы. Я документов не видел, и потому его фамилии и имени не знаю»¹⁶⁸.

Захваченный повстанец был уверен в заявлениях коммунистической пропаганды о скором прибытии советского десанта и принял бойцов I подотряда именно за этот мифический «десант»¹⁶⁹.

Все очевидцы однозначно сходились на том, что пленный был не рядовым, а «комиссаром» или «главарем местных партизан», в том числе основываясь на найденных при нем документах и записной книжке. На участке наступления I подотряда действовала партизанская рота Петра Савича, отступившая на Боранью, при этом сам командир роты погиб¹⁷⁰. Вероятно, именно он и был тем партизаном, совершившим роковую для себя ошибку, выйдя к русской колонне.

В конечном итоге примерно к 16.00 подотряд вышел на заданный рубеж – к высотам на западной окраине Крупаня, а 2-я сотня смогла установить связь с II подотрядом. Примерно в это же время с северо-востока появилась белая сигнальная ракета, обозначавшая подход немецкого батальона¹⁷¹.

По воспоминаниям Алексея Полянского, II подотряд в тот день начал наступление еще до восхода солнца. Под селом Кржава, отделявшим их от Крупаня, одна из сотен огнем отогнала разведку повстанцев, после чего русские ускорили марш и вошли в этот, расположенный на перевале, населенный пункт. Партизаны не оказали сопротивления и отступили, бросив две подводы (на одной из которых были котлы с пищей, а на другой – коммунистические газеты и литература) и четырех запряженных в них лошадей (одна пара была передана штабу подотряда, а другая оставлена в обозе захватившей трофеи 5-й сотни). После выхода на позиции и установления связи с соседними частями 4-я и 6-я сотни были брошены во фронтальную атаку на Крупань, а 5-я – через Томню на Баньевац, с целью отрезать партизанам пути отступления. Задача по занятию обоих сел ею была выполнена, но предотвратить отход противника все же не удалось¹⁷².

Крупань был взят немецким батальоном, а позже под его контроль с боем перешел и Толисавац, на чем завершилась двухдневная операция по овладению важным в промышленном отношении районом Крупань-Столица ¹⁷³.

Начало несения 1-м отрядом оккупационной службы в Подринье, декабрь 1941 г

Для 1-го отряда РГЗО наступил период несения в первую очередь гарнизонной службы: 4-я и 5-я сотни, усиленные двумя взводами 2-й¹⁷⁴, разместились в районе Крупаня, 1-я и два других взвода 2-й были переброшены на рудник Столица, 3-я и 6-я – в Лозницу, a III подотряд в полном составе остался в Заяче¹⁷⁵.

Вместе с тем, бои в районе были отнюдь не окончены – на 1 декабря партизанское командование назначило общее контрнаступление по линии Пецка – Крупань – Столица. Информации о тех боях имеется мало, и в источниках с обеих сторон она отличается крайней неточностью. По имеющимся сведениям, партизанская рота Лале Станковича должна была атаковать гарнизон РГЗО, размещавшийся в школе в Раджевской Ставе, а роты Живорада Любичича и Мике Вуйковца получили задачу захватить Томню (первая должна была наступать фронтально, а вторая – зайти с тыла через Кржаву). Кроме уничтожения гарнизонов все эти части имели цель забрать запасы муки, хранившиеся на сельских мельницах. О роли других повстанческих групп в этом нападении информации найти не удалось.

В Ставе партизаны вечером 30 ноября скрытно подобрались и заняли позиции на высотах вокруг школы, а утром 1 декабря с пением «Интернационала» открыли огонь по вышедшим на построение «белогвардейцам». Последние, однако, смогли контратаковать и отбросить нападавших. Получив подкрепление (вероятно из состава Раджевского батальона), повстанцы вновь вынудили бойцов РГЗО укрыться в школе, но, понимая бесперспективность продолжения боя, были вынуждены отступить в село Царина, потеряв одного человека – командира отделения Миле Сремковича – убитым. Томня была взята партизанами, но утром части РГЗО предприняли три контратаки и заставили их отступить на Рупавце ¹⁷⁶.

Насколько можно понять, в последующие несколько дней установилось затишье, которое было прервано 8 декабря атакой повстанцев на Столицу. В послевоенных эмигрантских источниках этот эпизод описывался достаточно часто и подробно, обрастая подчас имеющими мало общего с реальными событиями подробностями. Наиболее правдоподобную картину боя оставил его участник Владимир Гранитов-младший, который приводит и подробное описание самого рудника. Его наземная часть размещалась в лощине и состояла из нескольких промышленных строений на гребне с юго-восточной стороны, каменного дома директора у поворота дороги к западу и двух бараков, нескольких домиков и электростанции вдоль идущей недалеко от дна дороги.

Основной состав гарнизона расквартировался в бараках, а также в строениях между ними и электростанцией, за исключением 2-го взвода 1-й сотни, разместившегося в домике директора. План обороны был составлен с учетом, что ключевыми позициями являлись перевал и гребни юго-восточнее и западнее его, в случае занятия которых атакующие могли беспрепятственно забрасывать гранатами бараки и вести прицельный обстрел всей территории рудника. Для их удержания были созданы сторожевые посты № 1 (на гребне над электростанцией), № 2 (на перевале) и № 3 (над директорским домом). В штабелях дров были оборудованы стрелково-пулеметные гнезда. Занятие противником доминировавшей с запада вершины Козья стена рассматривалось как второстепенная угроза, так как огонь там мог вестись лишь с большой дистанции¹⁷⁷.

Ударную силу партизан во время атаки составляла рота одного из лучших командиров Подринского отряда Вука Цвияновича, которую должны были поддерживать Лозницкая рота того же отряда (к месту боя не прибывшая) и рота Богослава Митровича по прозвищу «Лесник» из Раджевского батальона. Около 4.00 утра 8 декабря рота Цвияновича (два взвода общей численностью примерно 70 человек и два ручных пулемета) выдвинулась из Узовнице на Бораню. По пути, у Мачванского камня, они соединились с ротой «Лесника» (около 30 человек с одним ручным пулеметом) и сделали примерно получасовой привал. Там же их ждали четыре человека из руководства Подринского отряда, во главе с заместителем командира Данило Лекичем «Испанцем»¹⁷⁸. От Борани объединенный отряд выдвинулся на Столицу.

Для атаки партизаны разделились на четыре группы: 1-й взвод роты Цвияновича под командованием Живана Витомировича наступал на нависающую над бараками косу, а 2-й (командир – Милорад Спасоевич) занимал позицию на расположенной справа от протекавшего по дну лощины ручья горе, юго-западнее бараков. Сам Цвиянович с несколькими партизанами из 1-го взвода занял гребень с левой стороны от ручья. Эта позиция позволяла ему управлять действиями обоих взводов, и с нее открывалась возможность ведения флангового огня по баракам. И наконец, рота Митровича разместилась на Козьей стене, что давало возможность эффективного огня по территории рудника. Но, с другой стороны, протяженный крутой и хорошо простреливаемый склон и овраг, по дну которого протекало русло ручья, крайне затрудняли активные действия на данном участке.

Лозницкая рота, согласно плану, должна была, наступая вдоль ручья и дороги, занять северо-восточный гребень и развивать атаку на рудник. Их же командир должен был голубой ракетой известить о готовности и дать сигнал к началу атаки, которая была запланирована примерно на 15.00. Но, как было сказано выше, в район развертывания рота не вышла, хотя партизаны продолжали напряженно ждать ее¹⁷⁹.

Сказать точно с чего начался бой – достаточно сложно, известно только, что это произошло вскоре после 16.00. Гранитов вспоминал, что первым выстрелом незаметно подползших к посту № 2 партизан был ранен юнкер 2-й сотни Александр Редькин, но пуля лишь скользнула по скуле, не причинив серьезной травмы и тот сразу выпустил пулеметную очередь по нападавшим. По словам же Анатолия Янушевского, первым с близкой дистанции был атакован пост № 1, с которого открыли ответный пулеметный огонь. После этого начался обстрел бараков, но прицел был взят слишком высоко и пули летели с перелетом¹⁸⁰.

В югославских источниках утверждается иначе: партизаны на Козьей стене были замечены часовым, который поднял тревогу, после чего «Лесник» и его люди открыли огонь. Перед бараками возникла сутолока, но затем «белогвардейцы» перешли в атаку на гребень, занимаемый взводом Витомировича. Винтовочно-пулеметным огнем и гранатами с дистанции в 30 м партизаны смогли остановить первую контратаку, но затем русские, усилив натиск, повторили удар¹⁸¹.

4-й взвод 1-й сотни получил задачу занять небольшой загон юго-западнее рудника, но во время наступления попал под фланговый огонь с севера, заметно замедливший атаку. Вырвавшийся вперед командир одного из отделений Петр Гатенбергер и сопровождавший его юнкер Сергей Шауб, в свою очередь, натолкнулись на группу партизан (вероятно, из взвода Спасоевича). Последние, отступая, произвели несколько выстрелов по ним, одним из которых был ранен Шауб, но до ближнего боя дело не дошло¹⁸². По собственным воспоминаниям Шауба, он был ранен пулеметной очередью (партизаны особо отмечали действия в тот день пулеметчика взвода Спасоевича Станимира Марьяновича)¹⁸³. Но более правдоподобной представляется версия о винтовочном выстреле. Ее подтверждает и Александр Янушевский¹⁸⁴.

На перевале, по воспоминаниям Гранитова, залегший за кустом на гребне косогора партизанский пулеметчик вел «дуэль» с укрытым в дровах пулеметом поста № 2. Сам мемуарист оказался отрезанным огнем от своего отделения и залег в 30–40 шагах левее и ниже данной позиции: «Откуда-то оттуда умело работает пулеметчик противника. То с одной, то с другой стороны куста появляется кончик его пилотки, в тот же миг оттуда раздается короткая очередь и снова нет никого. Я выпустил по нему три патрона, но безрезультатно. По-видимому, он тоже заметил меня, т. к. в полутора метрах передо мной легла очередь; следующая просвистела над головой». Чтобы заставить пулеметчика отступить, Гранитов решил занять вершину косогора, куда поднималась углубленная тропа, на которой он лежал. Приняв на себя командование несколькими оказавшимися рядом юнкерами 2-го взвода, он смог, не встретив сопротивления, осуществить свой замысел, чем заставил бежать пулеметчика и еще нескольких партизан. Развивая успех, Владимир начал атаку цепью вдоль тропы к плато, по которому беспорядочно бежали преследуемые 1-м и 2-м взводами 1-й сотни повстанцы¹⁸⁵.

Именно в это время получил ранение пулеметчик взвода Витомировича Живан Васич. Взводный подобрал его пулемет (трофейный немецкий MG) и вместе с четырьмя другими бойцами короткими очередями прикрывал отход к пункту сбора у Капитановой воды. На этом же участке оказался Цвиянович. По словам партизана Драги Баетовича, в хаосе панического отступления они с начальником остались вдвоем и вскоре оба были легко ранены. Баетович смог спрыгнуть в ближайший овраг и таким образом спастись, а Цвиянович остался и погиб¹⁸⁶.

Гранитов описывал его гибель иначе: «Будучи на середине плато, я заметил впереди метрах в 200, небольшую, но компактную группу партизан.

– «Цепь, стой! С колена по группе на дороге у домика, одиночным огнем, три патрона… огонь!». Выстрелы грянули почти одновременно. Как стая воробьев, партизаны прыснули в разные стороны. Одна фигура осталась лежать на дороге. Было видно, как два партизана повернулись и бросились к лежащему.

– «Не давай вынести! Огонь!» Снова захлопали выстрелы и, бросив лежащего, партизаны скрылись за забором».

Первый же подбежавший к убитому солдат радостно показал своим подобранный офицерский «браунинг» (наличие пистолета и хорошая рубашка сразу дали понять русским, что перед ними партизанский командир). На следующее утро недалеко от места гибели Цвияновича был найден брошенный немецкий пулемет¹⁸⁷, а в лесу под перевалом – еще один убитый партизан. Через несколько дней, во время оттепели, обнаружились несколько брошенных винтовок, а на дне оврага, на месте перевязочного пункта партизан, – обрывки белья и бинтов ¹⁸⁸.

Драгослав Пармакович писал о том, что кроме Цвияновича партизаны потеряли трех человек ранеными, один из которых, уже упоминавшийся Васич, вскоре скончался на пункте сбора¹⁸⁹. Подтверждают эти сведения и слова партизана Милорада Мандича, спустя три дня записавшего в своем дневнике: «Вчера утром, когда мы возвращались с позиции, встретился с товарищем Шишаком. Я удивился и был рад расспросить о своей бывшей роте. Последней новостью было то, что на Столице погиб командир Вук. Несколько дней назад роты Лесника и Вука атаковали Столицу. «Белые» упорно оборонялись. Сделали сильную контратаку. Наши были вынуждены отступить. При этом погиб Вук и еще один товарищ, а один был ранен. Говорят, что Вук сам себя убил. Был ранен и не мог бежать. Просил товарищей добить его. Никто не мог этого сделать, поэтому он сам себя убил»¹⁹⁰.

Потери РГЗО 8 декабря свелись к одному раненому, которым был, как уже говорилось выше, 17-летний юнкер Сергей Шауб из 4-го взвода (не считая оставшегося в строю на протяжении всего боя и после него Александра Редькина). Пуля попала в левое легкое и застряла в 3–4 см от сердца. Из-за большой потери крови Шауб неделю находился без сознания, а затем год лежал в белградском военном лазарете (размещавшемся в реквизированной германским командованием хирургической клинике). После выписки был комиссован¹⁹¹.

Достаточно большую известность получил факт награждения Шауба солдатским Георгиевским крестом

4-й степени, полученным им из рук Штейфона 19 декабря 1941 г. Во многих источниках это трактуется как единственный факт награждения данной российской наградой в рядах РГЗО. Но это не так: в тот же день крест этой же степени был вручен и другому раненому в Подринье – врачу Николаю Голубеву¹⁹².

В оставшиеся недели декабря бои с участием РГЗО носили характер спорадических перестрелок при прочесывании местности. Это было связано с общим ослаблением партизанской активности в районе и отходом основных сил Подринского и Вальевского отрядов. Известно, что 9 декабря у Старой Судницы и Кика взвод 5-й сотни и группа легализованных четников из отряда Райко Марковича были вынуждены отойти, попав под сильный огонь противника, но смогли захватить одного пленного. 13 декабря у села Гуньяк русские из гарнизона Крупаня при поддержке четников атаковали Раджевский партизанский батальон. По утверждениям послевоенных югославских источников атака была отбита. Повстанцы якобы даже предприняли контрудар двумя ротами на Ставе и Шливова, а одной – на Томань¹⁹³.

Нападения на улицах Белграда, зима 1941–1942 гг

Первые безвозвратные потери РГЗО понесла уже в конце года, но произошло это не в зоне боевых действий, а на улицах Белграда. Сергей Волков и Павел Стрелянов (Калабухов) пишут, что белградскими подпольщиками якобы уже в сентябре был убит С. Кутенко, позже до конца года – доброволец Константин Холяро (правильно – Холяров) и 5 января 1942 г. – Алексей Нестеренко из 4-й сотни 1-го отряда¹⁹⁴.

По данным югославских источников, с июля по декабрь 1941 г. в Белграде было совершено 32 политических убийства (13 – германских военнослужащих, шесть – агентов полиции, четыре – «белогвардейцев», по два – «шпионов и изменников», фольксдойче и «усташей», одного сербского офицера, жандарма и представителя органов власти) и 15 покушений на убийство (пять – на немецких солдат и офицеров, четыре – на полицейских агентов, три – на «шпионов и предателей», по одному – на функционера местной власти, «белогвардейца» и фольксдойче). Среди погибших были агенты Специальной полиции Виктор Томич, Петар Симич и Милош Пайич. Покушение было совершено на управляющего концентрационного лагеря «Баница» Светозара Вуйковича. Планировалось даже убийство Милана Недича, но от этой идеи заговорщики все же отказались¹⁹⁵. Под «белогвардейцами» в данном случае, вероятно, подразумевались не только служащие РГЗО, но и обычные эмигранты.

0 Кутенко удалось найти информацию, что он служил в звании стрелка в музыкальной команде 2-го отряда и был убит в Белграде 9 декабря 1941 г¹⁹⁶. Холяров стал жертвой членов так называемой «среднешкольной группы», созданной в Белграде еще в начале ноября. В ее задачу входило отбирать оружие у встреченных на улице представителей оккупационных сил, но воздерживаться от убийств. Первой такой акцией по разоружению и должно было стать нападение на Холярова, совершенное в середине декабря на улице Господаря Вучича, рядом с домом 45 ¹⁹⁷.

При этом, согласно донесениям командующего в Сербии, потери РГЗО в период с 6 по 25 декабря составили трех погибших и одного раненого¹⁹⁸, но, вероятнее всего, смерть третьего служащего произошла по не боевым причинам. Нападения продолжились и в следующем году – 1 января на Краинской улице двое неизвестных молодых людей подошли к стрелку 1-й сотни

2-го отряда Мстиславу Барбовичу и приказали ему поднять руки вверх. Барбович случайно зацепил рукой револьвер в руке одного из нападавших, в результате чего произошел выстрел. Испугавшись, несостоявшиеся убийцы скрылись, выпустив, убегая, еще одну пулю¹⁹⁹.

5 января при нападении коммунистов был убит 15-летний (родился 6 марта 1926 г. в Белграде) стрелок Алексей Нестеренко из 1-го отряда²⁰⁰. Убийство было совершено группой в составе учащегося Драгана Родича, студента агрономии Момчило Митровича и студента-юриста Михайло Анджелковича. Непосредственно перед акцией Родич получил два револьвера и бомбу от члена КПЮ Обрада Пелемиша, после чего отправился на Новопазарскую улицу, где его ждали двое остальных.

Их заданием было убийство первого «белогвардейца», которого бы они встретили.

Один из револьверов взял Митрович, который затем ушел, а Родич и Анджелкович пошли вдоль улицы Престолонаследника Петра. В 16.15 им удалось встретить идущего навстречу добровольца РГЗО с девушкой. Когда они поравнялись, студент слегка толкнул своего товарища на Нестеренко. Солдат, ругаясь, пошел на Родича, а последний дважды выстрелил ему в грудь. Сразу после убийства оба подпольщика скрылись с места нападения, при этом Родич еще дважды выстрелил в пытавшихся задержать его очевидцев. Но уже на следующий день он был арестован на Крунской улице и доставлен сначала в 8-е квартальное отделение, а затем – в Специальную полицию, где сознался в убийстве и выдал своих сообщников. Все трое были казнены на территории концлагеря «Баница»: Родич – повешен 14 января в присутствии представителей РГЗО, а остальные двое расстреляны.

Во время следствия над убийцами Нестеренко была вскрыта подпольная сеть, состоявшая из членов КПЮ и Союза коммунистической молодежи Югославии (СКМЮ) (под руководством Обрада Пелемиша и Ружицы Шойич). Пелемиш покончил с собой 25 января, выпрыгнув из кабины лифта городской управы, а остальные 14 арестованных были заключены в концентрационный лагерь²⁰¹. Кроме того, как было сообщено в прессе, в ответ на смерть Нестеренко были приняты репрессивные меры как за убийство немецкого военнослужащего. Всего по свидетельствам Александра Янушевского, были расстреляны 35–40 заложников из числа гражданского населения ²⁰².

Арест большого числа подпольщиков, а также меры, принятые белградской полицией для борьбы с нападениями на улицах значительно снизили их число, хотя общая настороженность при перемещении по улицам была характерна для служащих РГЗО и в более поздний период.

В целом итоги первого боевого применения подразделений группы следует признать достаточно успешными – несмотря на ограниченное количество боестолкновений, ее служащие продемонстрировали способность эффективно противостоять партизанам и доказали свою стойкость под огнем, что наиболее ярко проявилось в бою за Столицу. Подсчитать потери повстанцев в ходе этих боев не представляется возможным. С одной стороны, они были не очень велики, но, с другой, однозначно превосходили потери РГЗО, а уничтожение двух партизанских ротных (особенно Вука Цвияновича, заслужившего репутацию талантливого и любимого подчиненными командира), без сомнения, является заметным достижением русского формирования.

Глава 4
Деятельность и особенности функционирования РГЗО, январь – ноябрь 1942 г

Начало нового года характеризовалось развитием центральных структур группы: 20 января был развернут запасной подотряд (командующий – гауптман Вениамин Пулевич) в составе ремесленной, рабочей и этапной сотен, сотни выздоравливающих, оркестра и топографического взвода. Его численность на конец января составляла 600 человек, в то время как в формирующемся 3-м отряде (командир – оберст Дмитрий Шатилов) – лишь 300²⁰³.

Важным событием следует считать создание в этот период Специального штаба «Лихтенеккер», названного по имени первого германского офицера связи при штабе группы – майора Люфтваффе Лихтенеккера (назначен 1 марта). Вместе с тем первые представители данного института при частях РГЗО появились чуть раньше – так, 24 февраля офицером связи при 1-м отряде стал лейтенант-резервист Гельмут Ран из I батальона 741-го полка 714-й пехотной дивизии. В приказе о его назначении подробно описаны функции офицера связи, которые включали:

– доведение до русского командования приказов штаба дивизии и передача обратно донесений и запросов;

– анализ сообщений противника;

– координация действий по борьбе с партизанами;

– обеспечение бесперебойного снабжения заводской охраны;

– решение вопросов обучения, расквартирования и продовольственного обеспечения личного состава, функционирования санитарной и ветеринарной служб, антиэпидемиологических действий²⁰⁴.

Назначение на должность представителя командующего в Сербии при штабе группы офицера ВВС объясняется тем, что заводская охрана, как мы помним, находилась в ведении Министерства авиации, в то время как офицеры при отрядах были от сухопутных частей, которым те были приданы. Различный немецкий вспомогательный персонал (переводчики, казначеи) назначались управлением уполномоченного по хозяйству ²⁰⁵.

Надо упомянуть и появившуюся уже в этот период негативную тенденцию, характерную для рассматриваемого формирования: 28 марта 1942 г. на одной из встреч с руководителем немецкой военной администрации в Сербии группенфюрером СС Харальдом Турнером Милан Недич жаловался ему на грабежи населения со стороны РГЗО²⁰⁶.

2-й отряд, восточная Сербия, январь-октябрь 1942 г

9-11 января 1942 г. состоялась переброска окончившего развертывание 2-го отряда в район Бора, Неготина и Пожареваца для осуществления охраны стратегических объектов в этом секторе с подчинением 704-й пехотной дивизии (командующий – генерал-майор Хайнрих Боровский)²⁰⁷.

К этому времени у отряда сменился командир – прежний, майор Егоров, 4 января был уволен по болезни, а его место занял оберст Борис Мержанов, пользовавшийся большой популярностью у солдат. Он родился в 1887 г. и этнически был полукровкой – украинцем по матери. Окончил Михайловское артиллерийское училище и Императорскую Николаевскую военную академию, дослужившись в российской армии до звания капитана. После революции Борис продолжал службу в армии Украинской державы, где получил повышение до войскового старшины, с 1 апреля 1918 г. занимая должность помощника начальника части по службе и обучению войск Генерального штаба. При этом, по его анкетным данным, украинским языком он владел слабо, а из иностранных знал немецкий. После антигетманского переворота Мержанов перешел на службу в Действующую армию УНР, с января 1919 г. занимая должность заведующего обучением Киевской инженерной школы²⁰⁸.

Один из ее бывших курсантов, Иван Зварич, впоследствии вспоминал, что хотя Борис и уступал по популярности начальнику школы атаману Олександру Гетенко, но так же пользовался уважением подчиненных. В конце марта личный состав школы был переброшен на фронт под Проскуров, где участвовал в боях с Красной армией. В эти дни, в числе других офицеров, Мержанов получил из рук генерала Михаила Омельяновича-Павленко ленточку ордена Св. Архистратига Михаила (самих крестов в наличии не было)²⁰⁹. 16 мая 1919 г. он попал в польский плен под Луцком. После освобождения, по состоянию на сентябрь того же года, – офицер для поручений Главного управления Генерального штаба УНР. С 28 ноября 1919 г. Мержанов числился в рядах ВСЮР²¹⁰. В эмиграции – председатель офицерского суда чести IV отдела РОВС²¹¹.

Переброска русского подразделения заметно изменила расстановку сил в регионе. Зона ответственности 704-й пехотной дивизии простиралась от болгарской границы вдоль всего сербского берега Дуная до самого Белграда на 120 км в длину и 60 – в ширину. При этом ее личный состав на 15 января 1942 г. насчитывал лишь 5860 человек (170 офицеров, четыре зондерфюрера, 50 чиновников, 868 унтер-офицеров, 4768 солдат). Входившие в состав дивизии 724-й пехотный и 654-й артиллерийский (без одной батареи) полки, а также приданный ей III батальон 433-го пехотного полка были выделены для обеспечения безопасности Белграда и прилегающих районов. Всю остальную территорию номинально контролировал лишь один 734-й полк (2084 человека личного состава).

На I подотряд 2-го отряда (его 2-я сотня была конной, а 4-я – артиллерийской и имела на вооружении два 75-мм полевых орудия) была возложена задача обеспечения работы угольного рудника в районе Костолац – Кленовик – Чириковац. При этом он был придан батальону 734-го полка, который служил усилением при выполнении данной функции. Основные же силы Мержанова – II и III подотряды, усиленные двумя немецкими ротами – были сосредоточены для защиты рудника в Боре и прилегающего района. Штаб немецкого батальона и две другие его роты были выделены для охраны Дуная в районе Железных ворот. Еще один батальон 734-го полка располагался западнее Пожареваца, где охранял магистраль и служил полковым резервом²¹².

Передислокация отряда РГЗО не осталось незамеченной со стороны партизан, но их разведка в разы завышала численность прибывших. Так, 26 января в одном из донесений пожаревацкого окружного комитета КПЮ говорилось о размещении в Пожареваце и окрестностях примерно 2000 русских. Кроме того, указывалось, что в том же районе дислоцировалось 600–700 немцев, 100–150 «недичевцев и льотичевцев» и около 150 жандармов. Нишский окружной комитет в конце зимы оценил численность войск на борском руднике в 400 немцев и 1500 русских²¹³.

По нашему мнению, завышение подпольем данных именно о частях РГЗО, при вполне точных оценках немецких, может свидетельствовать об умышленном распространении командованием Вермахта дезинформации о вновь прибывших подразделениях для сдерживания активности повстанцев в регионе.

После некоторых перемещений к началу весны штаб, штабная сотня (конный, велосипедный, саперный, санитарный, рабоче-технический, связной взводы) и III подотряд дислоцировались в Боре, штаб I подотряда, 2-я и 4-я сотни – в Пожареваце, 1-я сотня – в Костолаце, а усиленный 3-й сотней II подотряд – в Неготине²¹⁴.

Первые месяцы нахождения в восточной Сербии отметились лишь единичными патрульными рейдами (в том числе совместными с германскими частями), закончившимися без боестолкновений. Значимым событием в этот период стала инспекция подразделений отряда генерал-майором Штейфоном, начавшаяся в субботу 21 марта с посещения Бора. В посвященном событию репортаже говорилось, что за время пребывания в городе командующий посетил штаб отряда, осмотрел все помещения казарм, медпункт и гарнизонный лазарет, в котором находилось несколько больных добровольцев, посты вокруг города. Также он присутствовал на богослужении в церкви отряда и дважды побывал в Солдатском доме, произнеся речь перед солдатами и офицерами, имел встречи с директором рудника и начальником гарнизона. В полдень 23 марта Штейфон, в сопровождении Мержанова, отбыл в Неготин. Согласно статье, «от зоркого ока начальника не ускользнули, как естественные недочеты так и положительные стороны», командующим были высказаны как общая удовлетворенность от инспекции, так и «ценные указания и замечания»²¹⁵.

Воспоминания о ходе инспекции и содержании некоторых «ценных замечаний» оставил унтер-офицер конного взвода штабной сотни Сергей Вакар: «К приезду высокого начальства казармы и конюшни вычищены до отказа, и лошади стоят на аршинном слое сосновых опилок, полученных с рудника, в конюшне душистый запах сосны. […]

Генерал Штейфон, не вступая ни с кем в разговоры, но успевший обнаружить в казарме одну случайно оставленную паутинку – единственное, что его там заинтересовало, и к чему он успел придраться, – молча обходит конюшни, где придраться буквально не к чему. Случайно его взгляд падает на крохотный пучок сена, лежащий в проходе конюшни. Генерал указывает на него пальцем, и говорит полковнику [его российское звание – АС.] Попову:

– Полковник, что это за безобразие? […]

На этом все разговоры и опросы генерала окончились, и никаких ожидаемых благоприятных результатов [служащие надеялись, что по итогам инспекции будут решены проблемы со снабжением. – А.С.] от приезда командира корпуса в Бор не получилось»²¹⁶.

Вторая, более высокая, инспекция прошла 10 июня, когда 2-ю сотню осмотрел командующий на юго-востоке генерал Вальтер Кунце. Как говорилось в приказе по группе, он не только внимательно ознакомился с состоянием конского состава, снаряжением, оружием и обмундированием, но и подробно расспросил служащих о жизни в России и в эмиграции. По окончании проверки генерал выразил свою благодарность командующему сотни гауптману Евгению Иванову, сказав, что «видно, что люди и лошади в опытных и умелых руках»²¹⁷.

Обстановка в зоне ответственности 2-го отряда отличалась стабильностью и отсутствием крупных столкновений с повстанцами. Но в некоторых районах за ее пределами ситуация была иной, из-за чего 16 июня именно с подчиненными Мержанова произошел самый кровавый инцидент с момента создания группы. Согласно данным сербской полиции, около 5.00 утра группа партизан, общей численностью от 80 до 100 человек, одетых преимущественно в униформу бывшей югославской армии и вооруженных, в том числе автоматическим оружием, захватила железнодорожную станцию Мала Сувайа (линия Парачин – Зайчар). Ограбив станцию, они уничтожили около 200 м рельсового полотна за шлагбаумом на выезде. В 7.46 на станцию прибыл пассажирский поезд из Парачина, который был сразу же окружен коммунистами, приказавшими всем имеющим оружие сложить его и выходить из вагонов. Всего в составе, по тем же данным, находились шесть стражников полевой стражи из Парачина, семь вооруженных болгарских солдат, шесть служащих РГЗО, четыре сербских унтер-офицера из зайчарской роты, возвращавшихся с медицинской комиссии и поэтому бывших без оружия, и подпоручник уездного пограничного отряда из Зайчара. Они ехали в разных вагонах, в окружении обычных пассажиров, и поэтому не могли оказать организованного отпора, тем более что нападавшие объявили, что в случае оказания сопротивления закидают вагоны гранатами, после чего среди пассажиров, особенно женщин и детей, началась паника.

После того как сдались все представители силовых структур, повстанцы приказали пассажирам выйти, а машинисту – пустить поезд полным ходом в сторону разрушенного полотна, в результате чего произошло крушение локомотива и трех вагонов. Забрав с собой пленных и ряд гражданских, нападавшие скрылись. Позже в лесу в нескольких километрах севернее места нападения были обнаружены 15 трупов похищенных²¹⁸.

Атака была осуществлена группой из состава Тимокского партизанского отряда, под командованием Милана Цоича. Большая часть партизан, после занятия станции была распределена в засаду по обе стороны дороги, ударная группа была выделена для захвата паровоза, а комиссар отряда Момчило Сибинович находился на станции, контролируя, чтобы ее начальник принял поезд. Сразу же, как только состав оказался на станции, один из нападавших запрыгнул в кабину машиниста ²¹⁹.

24 июня в «Ведомостях Охранной группы» было сообщено, что при данном нападении погибло пять служащих 2-го отряда: ветеринарный врач гауптман Михаил Шиллеров, а также Александр Барсуков, Александр Легкий²²⁰, Феодосий Нагорный и Фридрих Радецкий-Микулич. В той же статье содержалось опровержение «волнующих слухов» о существовании приказа, запрещавшего брать в командировки и отпуска оружие, а также говорилось, что ветка считалась небезопасной и ездить по ней служащим РГЗО не рекомендовалось. Гауптман Шиллеров незадолго до этого был переведен в Белград, но настоял, чтобы ему разрешили вернуться во 2-й отряд. Вместе с ним должен был ехать обер-лейтенант Григорьев, уговаривавший его воспользоваться дорогой через Ниш, но врач предпочел более короткий путь через Парачин²²¹.

Насколько же необоснованными были слухи, опровергавшиеся в статье? Один из ветеранов впоследствии писал, что после произошедшего в начале года эпизода, когда при неосторожном обращении с винтовкой был ранен находившийся в командировке молодой служащий, действительно был издан приказ, запрещающий отпускникам и командированным брать с собой оружие. Он же приводит подробности расправы над похищенными – по его словам трупы были найдены подвешенными вниз головой²²².

Инцидент, связанный с неосторожным обращением с оружием находит полное подтверждение – 10 апреля 1942 г. под Пожаревацем сослуживцем при чистке винтовки был застрелен солдат 2-го отряда, грузин князь Игорь Химшиев²²³.

Дерзкая акция партизан имела большой пропагандистский успех, на который и была нацелена. Здесь можно сказать, что сразу после совершения нападения Цоич приказал начальнику Малой Сувайи сообщить о произошедшем на соседнюю станцию. Сообщение о нападении было распространено и радиостанцией «Свободная Югославия»²²⁴.

Период до конца осени в полосе 2-го отряда другими значительными событиями или крупными антипартизанскими акциями не отметился, поэтому будет оставлен за рамками настоящей работы. На 25 октября 1942 г. численность отряда составляла 1296 человек (из общего числа 9765, входивших в состав 704-й пехотной дивизии и приданных ей частей) ²²⁵.

1-й отряд, сербское Подринье, январь – начало марта 1942 г

Пока 2-й отряд обживался на рудниках в восточной Сербии, подразделения Зборовского на протяжении всей зимы продолжали прочесывание местности в Подринье. Один из служащих, Павел Овчинников, 5 января писал своей жене о двухдневной экспедиции русского отряда из 18 человек в район Майкова Камня. В течение первых суток ими были арестованы 32 партизанских дезертира (которые после возвращения были отпущены). На второй день произошло столкновение с группой повстанцев, командир которой, ветеран испанской гражданской войны Влатко Ковач, был убит первой же пулеметной очередью, а остальные 15 человек (включая четверых раненых) захвачены и впоследствии переданы в Шабац. В качестве трофеев были взяты винтовки и боеприпасы²²⁶.

1-й отряд (общая численность – 1600 человек) оперативно подчинялся 714-й пехотной дивизии и, по состоянию на 28 января, дислоцировался следующим образом: штаб отряда и III подотряд – Заяча, штаб I подотряда и 2-я сотня – Лозница, 1-я сотня – Столица, 3-я – Мойкович, II подотряд – Крупань²²⁷.

В феврале произошло значительное усиление части за счет развертывания трех новых сотен – 4-й, 8-й и 11-й, из-за чего старая 4-я сотня, стала 5-й, 5-я – 7-й, 7-я – 12-й, а 8-я – 10-й. 6-я сотня была переформирована в кавалерийскую ²²⁸.

Затишье закончилось в конце того же месяца – начальник Вальевского округа сербской жандармерии 24 февраля доложил в Белград: «Майор Йованович ведет борьбу у села Драгиевицы. Результат боев, которые продолжались до 20 часов вчерашнего дня, еще не известен. Четники из Крупаня двинулись в направлении Лопатня, а русские части на Майкович по дороге Осечина – Вальево, чтобы перекрыть пути отступления коммунистам, которых преследует майор Йованович»²²⁹.

Так началась крупная акция чистки, целью которой было окружить и уничтожить Вальевский партизанский отряд (с влитыми в него остатками Мачванского). Его численность на тот момент составляла примерно 250 человек: около 120 в трехротном Раджевском и 90 – в двухротном Подгорском батальонах, около 40 – в Мачванской роте²³⁰.

Участие в данной операции подразделений 1-го отряда подробно описано в докладе лейтенанта Гельмута

Рана в штаб 714-й дивизии от 3 марта. Согласно ему, 24 февраля штабом отряда был получен приказ о проведении зачистки от повстанцев района Мойковича – Осечины – Крупаня. Для этого были выделены три сотни: 2-я должна была совершить марш из Лозницы на Мойкович и охранять переправу через Ядар у Мойковича и Комиреца, 3-я – выступить из Мойковича на Осечину и блокировать дорогу Осечина – Комирец, а 7-я из Крупаня – прочесывать местность к востоку от Белой Церкви, Белотича и Осечины. Аналогичную задачу получили части вспомогательной полиции (то есть легализованные четники) майора Пантелича, двигавшиеся из Пека на Осечину²³¹.

Именно подразделения сербских коллаборационистов – Каменицкий (210 человек), Лозницкий (200 четников), Ядарский (175 бойцов) и Мачванский (120 человек личного состава) четницкие отряды, 77 человек из 9-го добровольческого отряда, 21 стражник СДС – составляли основу брошенной против партизан группировки.

25 февраля 40 человек с автоматическим оружием из состава 3-й добровольческой роты под командованием наредника Стевана Штетера были направлены к селу Букора. Усиленный каменицкими четниками взвод стражи выдвинулся к Градоевичу, а Текеришская рота Лозницкого четницкого отряда перекрыла дорогу на Текериш. Драгининская рота того же отряда заняла позиции у Комиреца. Четники из Мачванского отряда были переброшены к Текеришу. Подпоручник Максимович совместно с Осечинской ротой перекрыл хребет Влашича²³².

Части заводской охраны выступили 25 февраля в 4.00 утра и к 13.00 2-я и 3-я сотни заняли отведенные рубежи. В тот же день вспомогательная полиция из Осечины доложила, что группа партизан в 300–400 человек была обнаружена в населенном пункте Кисель-Вода, куда выдвинулись осеченские четники. Из расположенной в 3 км севернее Мойковича Завлаки пришло сообщение о занятии повстанцами села Цветуля. Для разведки ситуации в район последнего был выслан взвод 2-й сотни, не обнаруживший на месте никаких признаков партизан.

Для поддержки сил четницкого воеводы Тесмановича, получившего приказ заблокировать окруженным доступ к перевалу Цер, заняв Драгинац, Горни-Бада-нью, Текериш и Румску и наступая на юг, из Лозницы был выслан взвод 9-й сотни. Согласно очерку одного из служащих, подразделение было неожиданно поднято в 4.00 утра и, после быстрых сборов, выдвинулось вдоль «горного массива Ц[ер] на Т-ешти [сокращение от искаженного «Текериш» – Л.С.]». В качестве проводников его сопровождало отделение СДС, а связь обеспечивали трое кавалеристов. Движение проходило под дождем по залитой талой водой (доходившей в некоторых местах лошадям по брюхо) дороге. Связь с другими подразделениями была потеряна довольно быстро. По дороге к ним присоединилась «какая-то сборная команда четников, предводительствуемая сельским кузнецом в военной шинели». Пройдя около 30 км, к ночи взвод остановился на отдельном дворе, не доходя до «Т-ешти». Партизаны обнаружены так и не были, хотя впереди была слышна стрельба, в том числе из тяжелых пулеметов. Благодаря кавалеристам, к утру удалось восстановить связь и получить распоряжения командира отряда, еду и сигареты, а вскоре соединиться с идущей с юга сотней (вероятно 7-й), во главе со Зборовским. Чуть позже взвод занял переправу на шоссе и в течение четырех дней патрулировал район, а на пятый вернулся к месту расположения²³³.

К месту событий они опоздали: в 8.00 26 февраля четники из Текериша доложили, что имели столкновение с повстанцами, которые отступили, свернув в сторону Румски. Для предотвращения прорыва в тот район из Шабаца был выслан еще один русский взвод, на этот раз конный из 6-й сотни. 3-я сотня получила приказ немедленно вернуться в Мойкович, а 7-я – свернуть в направлении того же населенного пункта. В 21.00 произошло столкновение 3-й сербской добровольческой роты с партизанами в Румске. Последним также удалось захватить и перебить патруль Каменецких четников²³⁴.

Когда на следующий день пришло сообщение, что повстанцы опять сменили маршрут движения и возвращаются на юг, наперерез им были брошены русские части: 7-я сотня получила приказ достичь хребта у Сипульи, а по одному взводу от 2-й и 3-й были отправлены в Цветулю, в дополнение к развернутому там ранее. Наступающих повстанцев они встретили в 11.45 и сразу же вступили с ними в бой²³⁵.

По словам Андрея Невзорова, при прочесывании местности на подходе к селу, русские заметили двигавшуюся по горной возвышенности длинную колонну с обозом. Командир 2-й роты Александр Эйхгольц принял решение атаковать ее: два взвода начали фронтальное наступление, а третий, под командованием Невзорова, был послан во фланг. Партизаны, пропустив повозки вперед, заняли оборону и открыли огонь по юнкерам. Двигаясь по колено в снегу, фланговый взвод смог через некоторое время выйти на сравнительно ровный участок, обнаружив там залегшую цепью группу примерно из 20 мобилизованных властями и вооруженных винтовками крестьян из ближайшего села, один из которых предложил Невзорову 100 динаров, чтобы тот не отправлял их в бой. Последний нецензурно обругал мобилизованных и продолжил движение.

Вскоре взвод попал под партизанский огонь: «Нас заметили. Начали посвистывать пули и все чаще. Впереди лощина. Командую:

– Цепь, вперед, бегом!

Проходим лощиной, поднимаемся в гору и видим: цепь партизан с колена стреляет по нашим 1-му и 2-му взводам. Надо открывать огонь. На беду Валабин с пулеметом задержался. Стоят мои «бойцы» и кричат:

– Валабин! Давай пулемет!

Валабин бежит с пулеметом, теряет в снегу один сапог и портянку. Одна нога в сапоге, другая босая, подбежал к нам. Тут я набросился на юнкеров – почему они не стреляют!

– Ложись в цепь, постоянный, часто, начинай!

Открыли мои бойцы огонь, а тут еще Валабин дал очередь и партизан как ветром сдуло».

Соединившись с атаковавшими по фронту взводами, Невзоров увидел, что Эйхгольц был ранен в кисть руки. Рядом лежали смертельно раненый юнкер Андрей Якимов и получивший ранение в пах Михаил Суботин. Все трое были срочно отправлены в Лозницу. Наступление под командованием лейтенанта Георгия Котляра продолжалось и дальше, но недолго – огонь был несильный и скоро прекратился, партизаны ушли в горы. Шедшему рядом с Невзоровым юнкеру Завьялову в щеку попала находившаяся, вероятно, на излете (она вошла только наполовину, и раненый сам смог вытащить ее) пуля²³⁶.

В послевоенной югославской литературе можно найти свидетельства, что атака «белогвардейцев» в тот день была наиболее сильна. Упорство русских было «равно фанатизму» и резко контрастировало с поведением четников, в основной массе панически бежавших под ударами партизан²³⁷.

Дорогу отступающим партизанам должен был перекрыть четницкий майор Пантелич с двумя своими ротами. Но в районе Кисель-Воды Вальевский отряд прорвал их оборону и продолжил движение на юг. В боях того дня РГЗО потеряла двух человек легко и двух – тяжело ранеными, один из которых – Андрей Якимов – скончался 9 марта. Четники лишились двух убитых и 14 раненых, а повстанцы, как удалось установить впоследствии со слов крестьян из Оглаченоваца, – 21 убитого и 28 раненых (из них шесть, включая поручника Йовановича, – тяжело)²³⁸.

Командир отделения 2-й сотни Наливайко описывает момент ранения Якимова. Это произошло, когда их отделение, наступавшее впереди основных цепей, залегло и вело огневой бой с партизанами на короткой дистанции: «Во время нового затишья Якимов продолжает: «Помоги, брат, вон за тем стогом какая-то сволочь взяла меня на мушку».

Я передал его просьбу Диме и мы открыли огонь в указанное Андреем место. Позднее я посмотрел в сторону Якимова, но его на месте не было. Стал искать его глазами и увидел лежащим в снегу головой вниз, разгребающим снег вокруг себя. На мой отклик Андрей не отвечал. Я пополз к нему. Приподнял голову, увидел его затуманенный взгляд и опять никакого ответа не получил. Кто-то снял с его головы шлем – в нем не было крови, только белая жидкость, а на самой каске небольшая дырочка. Мы поняли, что пуля осталась в голове»²³⁹.

28 февраля действия против партизан взял под свое руководство лейтенант Ран, которого известие об их прорыве под Кисель-Водой застало в Осечине. Кроме размещавшегося там взвода I батальона 741-го полка (офицер, 38 унтер-офицеров и солдат) и 7-й сотни РГЗО, он принял командование над ротами Пантелича (200 человек). На Оглаченовац была выслана разведка, которая в 20.30 доложила, что измотанные повстанцы заночевали там. Все наличные силы были грузовиками переброшены в Каменицу с расчетом достичь занятой Вальевским отрядом деревни до рассвета. Благодаря местным проводникам задача была выполнена к 5.00 1 марта. При подходе к населенному пункту они услышали четко различимые звуки винтовочно-пулеметной стрельбы. Зная, что в районе находятся другие отряды четников и опасаясь расстрелять своих, Ран велел ждать до утра.

На рассвете Пантелич доложил, что ночная перестрелка произошла между столкнувшимися в темноте отрядами вспомогательной полиции. На разведку была отправлена 7-я сотня, которая, подойдя на 200 м к окраине, попала под огонь со стороны деревни. Русские сразу же перешли в атаку, которую поддержал Ран, наступая четниками на левом фланге и немецким взводом – на правом. Партизаны не приняли боя и быстро покинули Оглаченовац, прежде чем атакующие успели сомкнуть кольцо. Из-за плохих дорог и сложного рельефа местности Ран не счел возможным продолжать преследование бегущих силами немцев и русских, отправив только людей Пантелича. Взвод 741-го полка к 23.30 того же дня автотранспортом вернулся в Лозницу, а 7-я сотня, переночевав в Каменице, на следующий день на грузовиках была перевезена в Майковичи, откуда пешим маршем дошла до Крупаня.

Потери при атаке Оглаченоваца составили один убитым и три ранеными из 7-й сотни; партизаны, судя по найденным следам крови, имели нескольких раненых²⁴⁰. Погибшим русским был стрелок Алексей Алферьев, скончавшийся от полученных ран на следующий день в военном лазарете Шабаца²⁴¹.

В общей сложности из состава РГЗО в боях участвовали 160 человек (в том числе 10 офицеров). Среди партизан находились их известные руководители – Момчило Джурич, «поп Влада» Чечевич и поручик Мартинович. На вооружении они имели тяжелый пулемет (по утверждениям четников – немецкий) и большое количество легких²⁴².

Вследствие занятия высоты у Яутины отрядом наредника Штетера из 3-й добровольческой роты, повстанцы были вынуждены в ее районе разделиться на две группы, одна из которых продолжила отступление к Донья Буковице, а другая – к Слатине, где они были разбиты немецкими частями. По немецким и сербским правительственным данным, потери партизан до 2 марта составили 62 убитыми, 18 пленными и 34 ранеными, были захвачены 42 ящика с боеприпасами. Среди наиболее известных коммунистов был убит шабацкий учитель Селимир Йованович, пойманы журналист из Сремкой Митровицы Радич, учитель Миливоевич и студентка Вера Благоевич, а ранен поручник Мартинович²⁴³. Очевидцами захвата четниками секретаря шабацкого окружного комитета СКМЮ Благоевич (впоследствии расстрелянной) стали участвовавшие в блокировании района служащие 9-й сотни. В уже приводившемся нами очерке безымянного казака она названа «известной коммунисткой, дочерью адвоката» («лицо молодое, а, говорят, была зверем, хорошим организатором и каким-то главкомверхом») ²⁴⁴.

По итогам операции 1-й отряд был отмечен в мартовском донесении командования на юго-востоке, где говорилось о проводимых им совместно с сербской вспомогательной полицией успешных акциях чистки северо-западнее от Вальева²⁴⁵.

Основная цель операции – полное уничтожение Вальевского партизанского отряда – достигнута не была: в ночь с 5 на 6 марта в районе села Оклетац, между Любовней и Байной Баштой около 70 последних его бойцов перешли через Дрину в Хорватию²⁴⁶. Но это означало прекращение организованного сопротивления коммунистов в Подринье. Тяжелые боевые потери, а также проводимые немцами и их союзниками массовые карательные акции в населенных пунктах, привели к тому, что в районе к середине марта не осталось ни одной сколь-нибудь крупной группы НОАЮ.

1-й отряд и I подотряд 3-го отряда, сербское Подринье, весна 1942 г

Ситуация в соседней с сербским Подриньем Боснии была иной – ряд приграничных районов продолжал удерживаться равногорцами. Это побудило немецкое командование ввести в действие I подотряд 3-го отряда, не дожидаясь развертывания остальных двух. Данное подразделение, предназначенное для усиления отряда Зборовского, 6 марта было переброшено в Кленак и дальше через Шабац в Лозницу. В составе подотряда под командованием майора Александра Черепова служило 347 человек, включая 19 офицеров. На вооружении состояло 12 минометов, имелся также грузовой автомобиль, получивший личное имя «Марица». Зато стрелковое оружие оставляло желать лучшего: Владимир Черепов, например, свидетельствовал о наличии устаревших ручных пулеметов «Шоша»²⁴⁷.

В дневнике Бабовича в воскресенье 8 марта появилась запись, что накануне утром, еще до рассвета, в Шабац вошли 2000 русских «белогвардейцев» в форме кофейного цвета. По городу говорили, что они были набраны в Болгарии и Венгрии. Вечером многие из них были в церкви на бдении, а утром подразделение с песнями выступило дальше («в села, «на землю»)²⁴⁸.

Согласно документам 714-й дивизии, подотряд закончил сосредоточение 10 марта, а на следующий день все дислоцированные рядом с русскими группы четников получили приказ немедленно покинуть эти районы. Причиной этого стало крайние недоверие к бойцам сербских милиционных формирований и желание предотвратить возможность их внезапных нападений на рудники. В итоге четники передислоцировались в район Драгинаца и Црнлявы (28 км северо-восточнее Вальево)²⁴⁹.

К 15 марта русские подразделения в районе располагались следующим образом: штаб 1-го отряда, штабная сотня и три сотни I подотряда – Лозница, штаб II подотряда, 4-я, 5-я, 7-я, 8-я сотни – Крупань, штаб III подотряда и 12-я сотня – Мойкович, 9-я – Лешница, 10-я – Столица, 11-я – Белая Церковь, 6-я – Шабац, а I подотряд 3-го отряда охранял рудники сурьмы в Заяче ²⁵⁰.

18-19 марта в Майковиче служащими РГЗО были арестованы пятеро четников во главе с недавним союзником Райко Марковичем. Вероятно, он был заподозрен в нередком для легализованных воевод сговоре с равногорцами Михайловича. Акции чистки во второй половине марта так же сопровождались захватом пленных и арестами. Так, 21 марта при проведении разведки в районе Цветули русскими были захвачены пять повстанцев, на следующий день в районе Коморица и Букова (16 и 22 км северо-восточнее Крупаня) – еще девять. Вооруженный повстанец был схвачен 23 марта под Липовачей (11 км севернее Крупаня). 26–27 числа массовые аресты были проведены РГЗО в районе Крупаня и Майковича – были задержаны 55 «вернувшихся повстанцев» (вероятно, дезертиров из партизанских отрядов)²⁵¹.

Ситуация в сербско-хорватских приграничных районах осложнялась запутанными политическими отношениями с боснийскими четниками майора Ездимира Дангича, которые вели боевые действия против хорватских войск. В то же время сам Дангич с января 1942 г. находился в Сербии, ведя переговоры о сотрудничестве с представителями Абвера и сербским правительством. В начале апреля в Белграде даже состоялась его встреча с Миланом Недичем. Но переговоры по требованию посла Бенцлера сначала были приостановлены для консультаций с хорватской стороной, а затем, после категорического отказа хорватского руководства и немецких военных властей в Хорватии от сотрудничества с четниками, полностью прекращены ²⁵².

22 марта была отмечена попытка перехода группы примерно из 200–300 равногорцев на территорию Сербии в районе Любовии, отраженная силами сербских коллаборационистов. Так как угроза повторных попыток прорыва сохранялась, что было связано также с активизацией действий хорватских войск на противоположном берегу Дрины, командование 714-й дивизии приняло решение о развертывании непосредственно в районе реки подразделений РГЗО, которые, осуществляя постоянное разведывательное патрулирование вдоль берега, должны были воспрепятствовать пересечению границы силами теснимых хорватами четников. Приказом штаба дивизии от 26 марта 1-я (которой было приказано не брать с собой велосипеды) и 3-я сотни 1-го отряда под командованием майора Щукова (он же осуществлял общее руководство выделенными для охраны берега подразделениями) должны были передислоцироваться в Любовию, 5-я и 1-я сотни

3-го отряда во главе с гауптманом Всеволодом Маслашевским – в Рогачицу, а конный взвод штабной и один взвод 6-й сотни под руководством лейтенанта барона Андрея де Боде – в Цилину. Им предписывалось координировать действия с разместившейся в Любовии моторизированной разведгруппой I батальона 202-го танкового отряда (26 человек, включая одного офицера, пять легких пулеметов, автомобиль повышенной проходимости, по два мотоцикла с колясками и легких грузовика)²⁵³.

Владимир Альбрехт после войны описывал характерный эпизод, произошедший во время марша 5-й сотни к Рогачице, когда ее передовое охранение под командованием лейтенанта Сергея Флегинского неожиданно столкнулось с четниками Дангича: «Вдруг, невесть откуда, как горохом посыпались четники. Боже, что это было за зрелище! Ни дать, ни взять – банда батьки Махно! А уж, относительно их оружия – любой коллекционер позеленел бы от зависти. Тут было представлено буквально все известное, малоизвестное и вовсе неизвестное огнестрельное оружие, от девятимиллиметрового маузера до австрийского карабина «манли-хер» включительно. И уж, конечно, у всех без исключения «камы» (специальные ножи).

Здоровенный бородач, явно на взводе, рявкнул:

– Стой! Ко иде? (Кто идет?)

Наш командир в свою очередь спрашивает:

– Кто вы такие! – на что ражий детина ответил:

– Мы – четники воеводы Дангича.

Поручик Флегинский потребовал проводить его к воеводе. Твердый и решительный тон русского офицера произвел должное впечатление на четника, понявшего, что его «молодцеватый» вид никого не испугал». Флегинский сообщил Дангичу о необходимости заготовки сена для целого батальона, следующего за дозором, после чего подтянувшаяся сотня начала устраиваться на ночлег, имитируя приготовления к прибытию более крупных сил. Утром выступили задолго до рассвета, предварительно выслав в село разведку, которая доложила, что четники ушли, побоявшись встречи с крупными силами²⁵⁴.

Тем временем на территории Хорватии успешно развивалась операция «Трио II», начатая по личной инициативе командующего элитного подразделения Усташской войницы – «Черного легиона» – усташского подполковника Юре Францетича. Немецкое командование, первоначально отнесшееся к ней негативно, позже решило присоединиться к действиям против четников: 4 апреля наступавший из Зворника германский III батальон 737-го полка без боя занял село Дриняча, обстрелянное перед этим с сербского берега 3-й сотней 1-го и шестью минометами 3-го отряда РГЗО²⁵⁵.

Наличие у повстанцев на противоположной стороне Дрины трех сильных станций постановки помех крайне затрудняло связь между передовыми частями и штабом отряда в Лознице – осуществлять ее можно было, лишь постоянно меняя частоты. Одна из радиостанций четников позже была уничтожена в результате обстрела из противотанковых орудий²⁵⁶.

9 апреля произошел инцидент, связанный с тем, что некая группа, именуемая в послевоенных эмигрантских публикациях «усташами», по неизвестной причине обстреляла сербский берег в районе Любовии. Патрулями РГЗО был открыт ответный огонь, в результате которого стрелявшие отступили. Благодаря стараниям ряда послевоенных политически ангажированных публицистов, скупое описание данного эпизода «дружественного огня» было достаточно широко растиражировано и использовано для создания утверждений о крайне напряженных отношениях РГЗО с хорватами в районе границы. Что же действительно представляло собой данное происшествие? Командующий в Сербии сообщал о событиях того дня: «Из-за беженцев, которые бегут через Дрину в Сербию, на сербско-хорватской границе дошло до единичных стычек. Хорватские милицейские единицы неоднократно открывали огонь по немецким вооруженным силам, русским частям заводской охраны и гражданским лицам. Немецкие части, которые сразу же ответили на огонь, разогнали милицейские единицы»²⁵⁷. В оперативной сводке 714-й дивизии уточняется, что «хорватские легионеры» вели огонь по взводу 202-го танкового отряда в Любовии и частям РГЗО в Грабовице и Верхополе (5,5 и 8 км юго-восточнее нее) ²⁵⁸.

На основе этих документов можно сказать, что речь идет, вероятнее всего, не о военнослужащих усташских частей Францетича, а о действовавших в том же районе милиционных частях Добровольческой бригады Народного восстания бойника Мухаммеда Хаджиэфендича (так же известный как Легион Хаджиэфендича). Известно, что ранее в одном из разговоров с генералом Бадером Францетич обвинял милиционеров Добровольческой бригады в преступлениях против местного сербского гражданского населения, а также неоднократно требовал их разоружения²⁵⁹.

Легион Хаджиэфендича был создан 22 декабря 1941 г. и относился к частям Домобранства, а не Усташской войницы. Он насчитывал до 6000 человек личного состава, структурно включал несколько отрядов, разделенных на роты, и использовался преимущественно для обороны мусульманских селений от партизан и четников. Домобранскую униформу носили лишь офицерский и частично младший командный составы, остальные бойцы были одеты в гражданское. Формирование отличалось слабой дисциплиной и не очень высокой надежностью; достаточно сказать, что в 1943 г. было отмечено массовое дезертирство и переход милиционеров к партизанам из-за нежелания быть включенными в состав формируемой 13-й дивизии войск СС «Ханджар» ²⁶⁰.

Насколько была сложна и запутанна ситуация в районе, можно понять и на основе отправленной Францетичем на следующий день в Главную квартиру Поглавника телеграммы, описывавшей события 9 апреля. Согласно ей, в 12.00 патруль «Черного легиона» двигавшийся от Братунца в Беловац (участок напротив Любовии, северо-западнее мест обстрелов русских подразделений) попал под пулеметный огонь со стороны Сербии. В результате два усташа, а также мужчина и женщина из местных селян-сербов получили ранения. Хорваты открыли ответный огонь, в том числе с применением минометов, после чего огневые точки на сербском берегу замолчали. Под Беловацем, на хорватской стороне границы, был захвачен начальник сербской пограничной стражи из Буковицы курсант наредник Божидар Радивоевич, который признался, что его стража имела приказ прикрывать огнем переход повстанцев из Хорватии в Сербию. В числе прочего Радивоевич сообщил, что командующий четницких отрядов в восточной Боснии свободно находится в Рогачице, а также признался, что сербские правительственные части крадут оружие у размещенных вдоль границы подразделений РГЗО и передают его через Дрину в Хорватию²⁶¹.

10 апреля разведка 7-й роты 741-го полка обнаружила в селе Асцерицы (10 км северо-западнее Зворника) 150 раненых четников Дангича, переправленных из Боснии. Все они были арестованы и отправлены в шабацкий лагерь. В тот же день группа служащих РГЗО под командованием лейтенанта Рана севернее Рогачицы арестовала и самого майора Дангича, этапированного затем в Белград²⁶². Можно предположить, что данное задержание стало реакцией на инциденты предыдущего дня и было призвано положить конец хаосу на границе. Впоследствии воевода был отправлен в один из лагерей военнопленных на территории Генерал-Губернаторства²⁶³.

Но иногда попытки боснийских четников проникнуть на сербскую территорию заканчивались для них удачно. Так, 13–14 апреля группа из 30 человек смогла прорваться под Дрлячей. Предпринятое русскими преследование в восточном от Любовии направлении результата не принесло²⁶⁴.

Пересечение границы служащими группы строго запрещалось. Владимир Альбрехт описывает эпизод, когда он и его друг Сергей Телечеев заключили пари на папиросный паек с другим своим сослуживцем, Юрием Кучиджи, поспорив, что тот не сможет переплыть Дрину. Но последний, не боясь быстрого течения и торчащих из воды острых камней, разделся и полез в воду. Пока Кучиджи плыл, на противоположном берегу появились двое солдат Домобранства, которые заметили его. Они, явно удивленные храбростью русского, помогли ему выбраться и сели с ним на берегу, угостив папиросой. Менее дружелюбно отнеслось к этому начальство: все трое участников пари понесли дисциплинарное взыскание ²⁶⁵.

15 апреля огневая мощь 1-го отряда была усилена благодаря получению пяти минометов, 12 тяжелых и 20 ручных пулеметов. Накануне 9-я сотня была перебазирована в Лозницу, чтобы заменить там 2-ю, которая 17 апреля выступила в Аранжеловац²⁶⁶. По воспоминаниям Андрея Невзорова, целью данной передислокации было прохождение юнкерами обучения обращению с современным оружием. Оно, по его же словам, свелось к курсу стрельбы по немецким уставам, а в основном сотня несла охрану города, а также осуществляла патрулирование окрестностей. Немецкого гарнизона, кроме армейского лазарета, в населенном пункте не имелось²⁶⁷.

В связи с намечавшимся усилением боев на хорватском берегу, 1-м отрядом 22 апреля была получена задача не допускать переправы беженцев в Сербию (до этого она происходила массово). Для координации действий сосредоточенных вдоль Дрины русских подразделений, в Любовию прибыл командир III подотряда майор Рогожин, который подчинялся назначенному двумя днями ранее начальнику линии обороны оберст-лейтенанту барону фон Гойзе. Участок отряда был разделен на две части: Северную (от Зворника до Любовии, командующий – гауптман Семенов) и Южную (до Рогачицы, гауптман Маслашевский). 1 мая он был расширен вплоть до слияния Дрины и Савы²⁶⁸.

Заводская охрана полностью справилась с поставленной задачей недопущения переправы беженцев, отправив назад всех желающих, благодаря чему к 27 апреля их поток полностью прекратился. В эти же дни части отряда в 25 км северо-западнее Вальево осуществили операцию по разоружению и аресту группы легализованных четников, отказавшихся подчиняться властям. Кроме того, из немецких документов следует, что в течение апреля 1-й отряд имел две стычки с повстанцами в районе Зворника и Крупаня²⁶⁹.

На 1 мая дислокация отряда выглядела следующим образом: штаб, штабная сотня (кроме конного взвода в Цилине), штаб I подотряда и 9-я сотня – Лозница, 1-я сотня – Любовия, 2-я – Аранжеловац, 3-я – повзводно в Чрнче, Узовнице и Мичичах, 4-я, 7-я, 8-я и штаб II подотряда – Крупань, 5-я – Рогачица, 6-я (за исключением одного взвода в Великой Реке) – Лешница, штаб III подотряда и 12-я сотня – Мойкович, 10-я – Столица, 11-я – Белая Церковь. I подотряд 3-го отряда: штаб, 2-я и 3-я сотни – Заяча, 1-я сотня – повзводно в Козяке, Больевице и Бачевцах, а недавно созданная 4-я – в Лознице²⁷⁰.