Kitobni o'qish: «Вечеринка»
I
Петр Николаевич встал с левой ноги, по выражению Софьи Сергеевны, и вышел к утреннему чаю желтый и суровый. Прежде, этак лет десять назад, Софья Сергеевна от одного взгляда на брюзжащую мину супруга пришла бы в негодование, но теперь она хладнокровно спросила его, слегка цедя сквозь зубы, альтовым голосом:
– Мяса хочешь?
Прежде он обыкновенно отвечал: «не хочу»… Его катаральный желудок не переносил этих утренних бутербродов, которые так любила его жена.
На этот раз рот Петра Николаевича скривился в ядовитую улыбку:
– Тринадцатый год изо дня в день слышу этот неизменный вопрос… И неизменно отвечаю «нет»… Сколько еще лет впереди вы намерены меня угощать холодной говядиной по утрам?
Софья Сергеевна чуть-чуть покраснела. Но ссориться ей не хотелось. У неё были «планы»…
– Чудак!.. О нем же заботятся, а он злится…
– Хороши заботы!.– фыркнул Петр Николаевич. – За тринадцать лет почти не изучить моих привычек… Это равнодушие, сударыня, полное игнорирование моей личности, да-с…
– Не свои слова говоришь… – процедила Софья Сергеевна, хладнокровно прожевывая бутерброд.
Он не слыхал, к счастью… С засверкавшими глазами он продолжал:
– Не далеко примера искать… это что-с?
Он щелкнул сухим длинным пальцем по облезлой, залитой салом клеенке, которая заменяла чайную скатерть.
– Это грязь, мерзость… трактир… Прошу из года в год… не могу допроситься… Подумаешь, белья нет…
– А прачка?.. – зычным раскатом пронесся голос Софьи Сергеевны. – Ты сосчитай, сколько на прачку идет… Разве напасешься белья с этими поросятами?
Она кивнула на присмиревших детей, из которых двое уже облили молоком клеенку.
– Э, да что говорить, разве с тобой столкуешь… Вот вчера весь день отравила нафталином… Голова болела весь день… Двенадцать лет твержу, что не выношу этого запаха проклятого… Нет таки… Упряма, как черт… Задыхаешься каждую зиму…
– А чем от моли спасаться?.. Ты научил бы… Че-ем?..
– Все равно… моль все подъела… С таким неряшеством, как у нас…
– Нет, ты просто рехнулся… Какая тебя муха укусила нынче, Петр Николаевич?
– Не муха, а семья, матушка… Вот вы где у меня сидите…
Он хлопнул себя по затылку. У Софьи Сергеевны задрожали губы, но она сдержалась. Он тоже поспешил спрятаться за газету. Глаза его прыгали по строкам, ничего не видя. Ему уже было стыдно перед детьми за этот взрыв раздражения… Но наученный долгим опытом, он подозрительно отнесся к кротости супруги. Это грозило разговорами о деньгах.
Он не ошибся. Улучив минуту, когда жена пошла в спальню, он наскоро надевал пропахшую нафталином шубу, мечтая незаметно улизнуть. Но Софья Сергеевна застала его в тот момент, когда он влез в ботики. Она всплеснула руками.
– В котелке!.. в этакую вьюгу… Ты с ума сошел, Петр?.. Я тебе зимнюю шапку нарочно достала…
– Сама носи ее, сделай одолжение… И так уж задушила нафталином… Благодари Бога, что я в драповом пальто не выхожу из-за твоего упрямства дурацкого…
– Простудишься… насморк схатишь… ведь уж зима на дворе…
– Вините себя, сударыня… никого, как себя…
Он уже выходил. Она поймала его за рукав старенькой енотки.
– Pierre… – ласковыми низкими нотами заговорила она, любовно глядя на него своими красивыми серыми глазами.– Pierre, мне нужны деньги…
Он беспомощно заморгал.
– Деньги… Какие деньги?.. Откуда?..
– Ах, Боже мой, ты забыл, что у нас в четверг жур-фикс?..
– Вот тоже… Есть у меня время о таком вздоре думать… – вспылил Петр Николаевич. – Твои затеи… не мои… Я тебе дал деньги все сполна двадцатого… Какого еще рожна…
– То двадцатое, а нынче первое… Сам знаешь… жалованье прислуге… туда-сюда по лавкам отдашь, пустяки остаются. Дай хоть пятьдесят рублей… Не могу же я твоих инженеров битками накормить…
Он вырвал свой рукав и стал спускаться по лестнице.
– Петр, оглох ты или рехнулся?… – крикнула Софья Сергеевна, подождав секунду.
Тяжелые ботики Иванова стучали по каменным ступенькам. Фигура его уже исчезла из вида.
Она ждала. На щеках её выступили розовые пятна.
– Вот подожди… Украду из банка и принесу тебе… Больше мне взять негде, чтоб вас содержать прилично… – донесся до неё снизу задыхавшийся от бешенства голос.
Дверь гулко хлопнула.
Софья Сергеевна пожала пышными плечами и вошла в квартиру. Что деньги будут, она не сомневалась. Вопрос в том, сколько он ей даст на этот раз? За последнее время (Господь его знает отчего) Петр Николаевич все чаще вставал с левой ноги и брюзжал, отравляя жизнь себе и жене. И как ни была флегматична Софья Сергеевна, семейные размолвки стали учащаться, обостряя отношения супругов. Конечно, они мирились потом, но в душе у обоих оставался осадок горечи.
«Утомляется… Тоже ведь не машина», оправдывала мужа про себя Софья Сергеевна. Она ценила, что муж не изменяет ей, не кутит, не пьянствует, как другие.
«Идеальный батрак»… – язвила сестра Анна, сама много выстрадавшая от дон-жуанства красивого мужа.
Как бы то ни было, на лицо был факт, что самолюбие Софьи Сергеевны порядочно-таки притупилось за тринадцать лет супружества. Случись такая сценка в первые годы, вскоре после того, как она – стройненькая, беленькая гувернанточка, устав мыкаться по чужим домам, радостно вышла за безумно влюбленного Петра Николаевича, – о, она показала бы ему!.. И не раз она устраивала супругу великолепную истерику… Ей это даже нравилось… Она ничего не имела против этих встрясок, разнообразивших жизнь…
Беда была в том, что страсть Петра Николаевича что-то уж очень скоро испарилась. Через каких нибудь два года она исчезла бесследно… Ее сменила глубокая привязанность к детям. Жену он тоже сильно любил, но характер его портился. Явилась требовательность, раздражительность. Даже ласковость исчезла. Они редко разговаривали по душе, а потом уж ни о чем интимном не говорили, ограничиваясь одними мелочами домашнего обихода… Дрова вышли… У Сережи животик болит, доктора надо… Пора Наде на шубку новую дать… Мясо вздорожало безбожно. У Евтихьевых опять скандал… она кухарку обсчитала… та мировому подает…
Но уж тут Петр Николаевич обрывал красноречие Софьи Сергеевны… он не любил, чтобы «судачили»…
И когда раз она, по старой памяти, вздумала впасть в истерику, он живо отучил ее, сбежав к брату на двое суток. В этих случаях – теперь, когда прошла его страсть, – он был непреклонен. Его не останавливали ни ночное время, ни вьюга, ни тридцатиградусный мороз.
«Характерец», – сквозь зубы говорила Софья Сергеевна.
А Петр Николаевич отвечал ей, – эдак лет шесть после свадьбы:
– Нет уж, сударыня, – я вам даю комфорт, удобства всякие, сытую жизнь… От вас требую одного: покоя…
Софья Сергеевна никогда не спрашивала себя, есть ли у мужа деньги, когда в хозяйстве оказывался изъян…
Она входила в гостиную, где он работал поздно вечером за письменным столом, и клала перед ним счета из магазина полотен и белья.
– Это что еще?.. – спрашивал он испуганно.
– У детей простыни развалились… Надо наволочки и из столового кое-что… Завтра пришлют за деньгами…
– Восемьдесят рублей?.. Да что ты, мать? Откуда я их возьму?..
– Вот чудак-то! – Она пожимала круглыми плечами. – Говорю: простыни развалились, полотенец нет… Опять чайные…
– Да как же это так вдруг сразу развалилось все?
– Ах… ну что ты понимаешь, Pierre? Не могу же я за каждой мелочью отдельно таскаться в магазин… Лучше en gros… Скидку делают…
– Чорта с два «ангро»… – мгновенно раздражался Петр Николаевич. – Хороша скидка! Ты бы еще на сто рублей счет представила… Что мне их тебе – родить, что ли, эти деньги? Откуда я их возьму?..
– Без наволочек тоже нельзя, – упрямо твердила свое Софья Сергеевна, отлично зная, что стоит на твердой почве, и что деньги будут.
– Слава Богу, развязались с бельем, – говорил Иванов на другой день, отсчитывая деньги. – Прошу меня теперь лет пять, по крайности, не беспокоить…
«Дурак, – думала, улыбаясь, Софья Сергеевна, – Точно дети не растут? Пять лет, – шутка сказать»…
Проходил месяц и опять новый счет.
– Это что такое?
– Пять пар башмаков… Приказчик ждет из магазина. У детей обуви нет…
Хуже всего было весной или осенью. Сразу требовалось пять или шесть пар калош, затем ботиков.
– Да ведь позволь… кажется, недавно?…
– В сентябре, – подсказывала Софья Сергеевна, – а теперь март… у детей ноги растут, или нет? Как ты полагаешь?
Конечно, он соглашался, что растут. Что-ж тут спорить? И так до бесконечности.
Всего страшнее счета были от Мюра, переходя за сотню. Там фигурировали осенние и весенние пальто мальчикам, бурнусы девочкам, муфточки, капоры, фланелевые штанишки, гетры, рукавички…
…У Петра Николаевича в глазах темнело.
– Ты меня без ножа режешь, Софья Сергеевна… Побойся Бога… Где я тебе такую сумму возьму?
– Я, Петр, не виновата… Я их пальто не ем, их башмаками не закусываю… – иронизировала она, вспоминая Щедрина. – Нечего, значит, меня и попрекать… Твои дети, не чужие… Любишь кататься, люби и саночки возить, – флегматично изрекала она.
– Да ведь катались-то мы оба, а плачусь я один, – озлобленно кричал Иванов. – В толк не возьму, как же у других людей, победнее?.. Все разве в магазине готового платья одеваются? Как же Ельниковы?.. Анна сама все делает… Почему же ты?..
Софья Сергеевна вставала и величественно приседала перед мужем, склоняясь в реверансе с той же грацией, как и двадцать лет назад перед попечителем института.
– Merci, Петр Николаевич!.. У твоей Анны дети ходят, как нищие… Ну, а я своих в таких отрепьях на бульвар не выведу… Они у меня в гости ездят, на елку в порядочные дома… Да самое лучшее, отошлем все назад, в магазин… Пусть до лета сидят в комнатах, без воздуха… За то будет экономия…
И она уплывала из комнаты, высоко неся голову и раздувая красивые ноздри.
– Ну, прощай наградные! – с отчаянием думал Петр
Николаевич, мечтавший сшить себе новый сюртук, так как старый его весь лоснился и побелел по швам. – Теперь и к матери в Псков съездить не придется…
«Что за обуза семья, – говорил он себе в эти минуты. – Какой дьяволе толкает нас в эту западню?..»
Но если Петр Николаевич отчитывал свою Софью Сергеевну наедине, то никому, даже сестре Анне, которую они любил больше всей родни, он из самолюбия не позволил бы заикнуться о ней… Она его жена, и довольно… Его жена – святая женщина…
– Все буржуи так рассуждают, – возражала сестра Анна. – У них всегда жены святые… Почему не любить человека со всеми его недрстатками?.. Зачем дюжинную женщину тащить за уши на пьедестал? Послушать вас, мужей, мы только и окружены святыми женщинами и образцовыми воспитательницами… А жизнь доказывает другое… Нравственный и умственный уровень молодежи все понижается… Кто же виноват?.. Не одна школа… виновата и семья… Вот эти ваши святые женщины… И – прости меня, Петр… – Твоя Софья Сергеевна – прудоновская женщина, не больше… Знаешь? есть такой сорт женщин, – рыхлых, белых, сдобных… Одним словом, перинное счастье… Кичиться тут, право, нечем…
Сама она была такая желтая, худенькая, измученная, состарившаяся преждевременно среди нужды и самотоверженных забот, о семье, – была такая несчастная в браке, – что у Петра Николаевича язык не поворачивался обругать ее за эту желчную выходку, или удрать, схватив в охапку шапку, как, он это проделывал раньше со старухой матерью.
– И наплевать!.. – гремел Петр Николаевич, возбужденно бегая перед сестрой. – Мне не нужно другой… А все-таки Софья хорошая баба… Здорова, весела, хозяйка… На наряды не тратится, поклонников не заводит, детьми не тяготится…
– Все это отрицательные добродетели, Петр… Ты назови что-нибудь положительное… Ну, например, скажи, чем она интересуется?
– Ну так что ж?.. Она тоже смолоду читала, стремилась, работала и все такое… На все время… Все лучше, чем жена, которая по курсам и урокам шляется… а дети горбатые от недосмотра…
– Да ведь и ваши на няньках… да еще русских няньках… Дело – случая…
– Пусть… её глаз в доме нужен… При хозяйке все иначе идет… Те же няньки – шелковые…
– Словом, ты доволен?.. – усмехалась Анна.
– А, конечно, доволен… Язык у неё длинный?.. Верно… Но у кого этого нет?.. И мужчины судачат не хуже баб… А что она сама не зарабатывает, – и незачем… И своего – семейного дела – по горло… Что это за семья… наконец, где муж не кормилец и не глава?
– Это власть рубля, – только… – смеялась Анна. – Не даром вы за нее держитесь…
Петр Николаевич и смолоду относился скептически к женскому вопросу, а когда с годами кругом развелось столько дам – учительниц, врачей, чиновников, писательниц и даже… драматургов… (Ты, Господи, видишь, чего только нет!) – и когда его Софья Сергеевна неожиданно оказалась в числе отсталых, – Петр Николаевич не только по своей консервативной натуре, но уже прямо из самолюбия сталь ярым противником женской независимости. Он желчно радовался всякой выходке графа Толстого против высшего женского образования и как бы прятался за его авторитет. Кидти Левина – семьянинка и хозяйка – вот его идеал женщины.
И если случалось Петру Николаевичу так вдруг ополчиться на жену и упрекнуть ее под горячую руку в дармоедстве, – он скоро сознавал, что просто сорвал на ней сердце, и ему было совестно. Он старался помириться, заигрывал с надувшейся Софьей Сергеевной, с видом побитой собаки, жалко и виновато виляющей хвостом перед хмурым челом хозяина… Вот когда Софья Сергеевна подымала голову и чувствовала свою силу…
Но выходило как-то так, что после тринадцати лет, уверяя сестру в своем счастии и благополучии, – Петр Николаевич в глубине души все-таки оказывался ярым противником брака… Было тут что-то, с чем он не мог помириться, чего не мог простить кому-то… Хуже всего, что ведь и виноватого-то не находилось, а обида была на лицо… Та вопиющая социальная несправедливость, которую так оригинально осветил Глеб Успенский… Действительно: он, как корень, ушел под землю… Из цветущего человека стал какой-то жердью за десять лет брака, волосы и зубы стали падать, весь организм захирел и расшатался… Совсем как те старые пьянино, что таскают по дачам годами. С виду будто целы, а педаль гудит, клавиши щелкают, молоточки сломались, где мыши изгрызли замшу, где моль поела фланель… Музыкальные инвалиды…
Так и он… Вкуса к жизни уже нет. Еще лет десять – и он будет клячей. Кто подымет детей на ноги? У него навряд ли хватит сил дотянуть эту лямку… Вот он бежит еще сейчас, подгоняемый бичом беспощадной жизни, подбодряя себя, напрягая все силы, – но устает и теперь… а старые клячи не бегут, как бы ни свистал над ними кнут. они только помахивают хвостом да укоризненно трясут головою…
Лучшие годы ушли на борьбу за право иметь семью. Теперь одна мечта – дотянуть до пенсии. А придет этот желанный день, и он будет уже руиной – без запросов и стремлений. И заграницу не потянет, при первых лучах весны, когда греет солнце, так возбуждающе чирикают воробьи, так звонко бегут ручьи кругом… Какой прилив сил и любви к жизни чувствовал он всегда весною лет десять назад!.. И на Кавказ уже не зачем будет ехать, и мир Божий перестанет манить к себе его усталую, замученную чиновничью душу…
А жена цветет, жиреет, как пулярка…
– Не женитесь, – говорил он часто в семейном кругу своим молодым братьям, которых сам поднял на ноги и которым заменял отца. – Если хотите сохранить в себе здоровье, вкус к жизни, человеческое достоинство… порядочность, наконец… Семья все сожрет и оставит от вашего нравственного «я» один остов…
«Дурак», – снисходительно бросала Софья Сергеевна, если случалась тут.
А братья, глядя на высохшую, геморроидальную фигуру Петра Николаича, думали про себя, что он представляет не только нравственный, но и физический остов.
II
Как и следовало ожидать, Петр Николаевич принес к обеду пятьдесят рублей, и после тарелки щей, на этот раз особенно вкусных, благодаря личным хлопотам хозяйки на кухне, и после битков с луком, мастерски поджаренных в сметане (любимые блюда Петра Николаевича) – он мягко сказал жене:
– Нельзя ли только поаккуратнее, Соничка? Ей Богу, больше достать не откуда… хоть разорвись…
– Ну, конечно, Pierre… Спасибо… Само собой, что буду экономить…
На другой же день, проводив Петра Николаевича на службу, Софья Сергеевна поехала на Кузнецкий, мост и в Охотный ряд. Это был канун жур-фикса, каждый час был дорог. Жур-фикс был вроде генерального сражения, исход которого зависел от случайностей и непредвиденных мелочей, вроде разрозненного сервиза, неудавшегося соуса, забытой деликатесы из царства закусок… Надо было все взвесить, предусмотреть, предугадать, наконец, и выступить перед гостьями – врагами во всеоружии с девизом: иль на щите, иль со щитом… Мудрено ли, что даже хладнокровная Софья Сергеевна нервничала с утра, дала подзатыльника вертевшимся под рукой детям, сорвала сердце на прислуге и схватилась за висок… Лицо её, молодое, румяное и красивое, казалось теперь, после плохо проведенной ночи, изжелта бледным и слегка припухшим. Но уже сев на извозчика, она ощутила подъем нервов, как всегда перед покупками.
– На Кузнецкий, – сказала она мягкими альтовыми нотами и почувствовала опять, как хорошо жить на свете.
Минут через пятнадцать езды по свеже-выпавшему снегу, Софья Сергеевна очутилась в знакомой стороне: Кузнецкий, Неглинная, Петровка, пассаж и Мюр и Мерилиз…
Родные места… Это было поистине бабье царство… Сколько денег оставлено за манящими витринами этих роскошных магазинов! Сколько мечты, беспокойной и красивой женской мечты развеяно тут, пред пленительной выставкой этих переливчатых, сверкающих материй, кружев, лент, всех этих пустячков, наполняющих жизнь женщины такими светлыми, невинными радостями!.. Софья Сергеевна умиленно вздохнула, и её большие глаза стали влажными от воспоминаний. На этих улицах прошла вся её жизнь, её лучшие минуты… Она видела себя институткой, на летних вакациях, бегущей в пассаж поглядеть на окна магазинов и постоять пред ними полчаса в сладком забвеньи, в дух захватывающем желаньи… Она видела себя стройной и юной, уже гувернанткой, бегущей сюда же на последние трудовые гроши купить галстучек, или кружевное fichu, или газовый шарф, пустяк, который давал тусклой жизни такую красоту… Она никогда не изменяла своей привязанности к родным местам… Живя то на Палихе, то у Земляного Вала, где-нибудь у чорта на рогах, как деликатно выражался Петр Николаевич, в далекие и счастливые первые годы их супружества, – Софья Сергеевна чувствовала себя всегда чужой, всегда равнодушной к окраине и стремилась душой на Петровку, каждый камень, каждый дом которой был ей знаком и дорог…
Сани остановились у посудного магазина Кузнецова.
– Подожди, – кинула извозчику Софья Сергеевна.
У неё была очень величественная осанка. «Королева» говорили о ней мужчины. – «Королева» шептали женщины.
Когда барыни с такими осанками входят в магазин, приказчики стремительно бросаются навстречу. У Софьи Сергеевны был к тому же талант покупать на пятьдесят копеек с таким апломбом, как будто она забирала на десять рублей. Но в этом магазине ее помнили, как хорошую покупательницу вообще, и потому удвоили внимание.
– Мне надо вазочку для варенья… – процедила она сквозь зубы. – Какую-нибудь изящную… поновее фасоном…
«Ничего больше не возьму», – твердо решила она про себя, помня обещание экономить.
Приказчик, молодой и женолюбивый, с огромным фальшивым изумрудом в галстухе, опрометью кинулся к полке и выгрузил перед красивой дамой, по крайней мере, дюжины две вазочек.
Волоокая Софья Сергеевна подняла взор кверху, и он заискрился. Боже мой, как она любила посуду!.. Если б не было стыдно, она готова была бы часами сидеть тут и любоваться этими изящными рисунками по фарфору и фаянсу, этим хрусталем. Вдруг она вспомнила, что у них разрознены рюмки… Ольга разбила штуки три да прошлом жур-фиксе… Стаканов может не хватить, если опять будут играть на три стола…
Приказчик читал в её душе и с улыбкой подавал ей воздушные, хрупкие, как девичья мечта, стаканы с тонким узорчатым ободком…
– Заверните… – прошептала она с таким выражением, как другая сказала бы: «поцелуйте»…
– Сколько-с?.. – в тон прошептал и приказчик близко наклоняясь и заглядывая ей в глаза, как заговорщик.
– Дюжину…
– Мало-с… Меньше двух нельзя…
Она с блуждающей улыбкой кивнула головой.
Приказчик махнул мальчику и стаканы исчезли с прилавка.
К стаканам были поданы такие же тонкие блюдца… Рюмки долго занимали воображение Софьи Сергеевны. Все казалось ей недостаточно стильным и оригинальным…
«Довольно… Довольно…» кричал внутри голос благоразумия.
А приказчик, как бес-искуситель, уже выдвигал новую батарею рюмок, узеньких, стройных, длинных, как талия английских мирс.
– Отберите… – разнеженным звуком сорвалось у молодой женщины. – Две дюжины…
– Три-с, – решительно молвил приказчик.
Ей было стыдно торговаться. Эта любезность обязывала.
Кажется все?.. Вдруг она ахнула. Боже мой! Где же её голова? А блюдца-то к варенью? У неё ведь ужас что за блюдца… Она была больна и поручила купить Анне Ельниковой… И та ее наградила… За то, говорит, прочны… Действительно… Ей вспомнились блюдца в доме инженерши Анны Денисовны. Со стыда сгорим при ней за эдакия блюдца…
Вмиг прилавок засверкал хрусталем.
Но угодить на Софью Сергеевну было нелегко. Она перерыла весь магазин, пока, не нашла таких, как у Анны Денисовны… Точь в точь… Ну что за прелесть!
Она благодарными, нежными глазами глядела на приказчика… А он уже предлагал масленку, такую оригинальную… И молочник необыкновенной красоты…
У них давно уже подают к чаю такой безобразный кувшин, с отбитой ручкой…
– Заверните… – благосклонно сказала она.
А на прилавке уже стояли тарелочки для закуски… совсем простенькие, белые, с веткой лиловой сирени… Одно изящество… Меньше двух дюжин купить нельзя… У них давно разрознен сервиз…
– Сударыня, взгляните… последняя новость…
– Нет, нет… Я больше не могу!.. – крикнула она, вдруг опомнившись… – Я ничего не возьму.
– Вы только взгляните-с… Потому что у вас есть вкус… Вы умеете ценить такие вещи… Сервиз чайный… Последняя новинка…
И свирепо скосив глаза на зеленого и худого зазевавшегося мальчика, приказчик прорычал ему:
– В левом углу, вторая полка… № 58… Живо…
Софья Сергеевна твердо решила только взглянуть… Но когда перед ней появились тонкие, белые, как снег, чашечки, напоминавшие тюльпан, с широким бледнозеленым ободком, она почувствовала, как тает её благоразумие.
Боже мой! Какая красота!.. И только двенадцать рублей?.. Это прямо задаром… А у них-то сервиз… Когда покупали?.. Дай Бог памяти. Да лет пять никак?.. Надменное лицо Анны Денисовны всплыло перед ней…
– Заверните…
Подали счет в тридцать рублей…
– На дом прикажете прислать?.. – бархатными нотами спрашивал приказчик раскрасневшуюся, смущенную Софью Сергеевну.
– Нет, благодарю вас… Я заеду сама…
«Конечно, это было не совсем осторожно», думала Софья Сергеевна, направляясь в Охотный ряд. – Муж просил поэкономить… Уж очень они зарвались этот год с жур-фиксами, поддерживая связи… Да и прошлый год вдвоем с мужем проиграли около пятисот рублей в винт… По всем лавкам задолжали… Но ведь что будешь делать?.. Без хрусталя тоже нельзя… особенно когда к себе зовешь людей… А без связей разве найдешь место? Разве сделаешь карьеру? Лишь бы вот завтра не проиграться Пьеру, тогда как-нибудь, авось, дотянут до жалованья… У няньки призанять можно десяточку… Эти инженеры меньше как по двадцатой играть не станут… мелькали мысли вразброд. Но у знакомой лавки все сомнения улетучились.
Даст Бог, обойдется… решила Софья Сергеевна, вылезая из саней.
III
Она вернулась к обеду с тремя кульками и ящиком посуды, уставшая и слегка раздраженная, заплатив целый рубль продрогшему извозчику. Но тот был недоволен и просил накинуть хоть гривенник.
– Ты с ума сошел?.. – грозно спросила его Софья Сергеевна и сверкнула красивыми глазами.
– Никак нет, сударыня… В шесть местов заезжали… Нешто вы рядились?
– За восемь гривен рядилась, даю рубль… Вот народ!..
– Замерз весь… Хоть скотинку пожалейте, сударыня… Не жрамши сидим… сами знаете, время какое?..
– Ах, отстань пожалуйста… Это просто бессовестно! Ольга, берите кульки! Да осторожнее вот этот ящик… здесь посуда…
Как на грех подоспел Петр Николаевич.
– Что тут такое?.. – спросил он, переводя глаза с красивого, молодого лица жены на рябую, заветренную физиономию извозчика.
А тот уж тащил как-то сзади наперед свою шапку и начинал сызнова свою канитель.
– Почитай два часа ездили… Рядились в Охотный, а потом на Кузнецком час дожидался… Пожалейте, барин, скотинку…
Петр Николаевич весь сморщился, словно уксусу хлебнул, пошарил в портмоне и, запахнув шубу, развевавшуюся на ветру, сунул извозчику серебряную монету.
– Что это, Петр… Ты никак рехнулся?
– Дай тебе Бог здоровья…
Извозчик выхватил кнут, ударил заморенную лошаденку, с запавшими потными боками, и санки скрылись из переулка.
– Охота разговаривать из-за пятиалтынного, – брезгливо заметил Петр Николаевич, подымаясь но лестнице казенной, квартиры.
– Нет, это просто возмутительно… Ты только развращаешь их такими подачками… И потом – это никаких денег не хватит. Я дала двадцать копеек сверх уговора… а он еще… Хорош хозяин… – твердила она, раздеваясь в передней.
– Ну да ладно… Будет… Авось не обеднеем…
– Ты всегда, всегда на смех…
В её голосе слышалась дрожь.
– Да будет тебе, Софья Сергеевна! – прикрикнул Иванов. – Испорть еще весь вечер мне из-за пятиалтынного… Вот бабы-то!.. Считай, что нищему подала… для спасения души… Не тот же он нищий?.. Тьфу… кончится тем, что сбегу на весь вечер…
– Я нищим таких денег не раздаю… – язвительно возразила она. – У нас пять человек детей…
– Ольга!.. Шубу!.. – загремел Петр Николаевич, бросаясь в переднюю.
Вышел маленький скандальчик, но кончилось все-таки миром. Софья Сергеевна во-время повисла на рукаве у мужа и не дала ему уйти.
Тем не менее воспоминание о пятиалтынном сосало ее до вечера, придавая колорит раздражительности её обыкновенно флегматичному тону.
Но вечером, накануне торжественного дня, Софья Сергеевна приобрела опять душевное равновесие.
Перед отходом ко сну, сидя на двухспальной кровати в теплой вязаной юбке и широчайшей белоснежной кофте она совещалась с кухаркой, под каким соусом подавать севрюжину; но Софье Сергеевне очень хотелось вовлечь в этот интересный, важный разговор и мужа.
Петр Николаич, схватившись за щеку, терзаемый зубной болью, нервно шагал по амфиладе комнат и с нетерпеньем ждал, когда, наконец, ему дадут лечь в постель. Ему почему-то казалось, что стоит ему лечь (и непременно среди тишины), – стоит согреть дергавшую щеку, как мгновенно прекратится эта мучительная боль.
– Я думаю, что следует сделать соус провансаль… Pierre… А?.. Как ты полагаешь?
– М-м… – доносилось из кухни неопределенное мычанье.
– И знаешь почему?.. Анна Денисовна… ведь она себя за образцовую хозяйку выдает… Так она спорила со мной на той неделе, что дома ни за какие деньги настоящего провансаля не получишь…
– Как, матушка барыня, не получить?.. Коли ежели хорошая кухарка, да все в плипорции…
– Нет… Она стоит, на своем, что никакая кухарка, – хоть будь она разбелая, – не сделает провансаля… А по книжке и подавно… Вот я и решила ей завтра нос утереть, – вдруг повысила Софья Сергеевна свое жирное контральто. – То-то сконфузится… то-то озлится… Слышишь Пьер?..
– Мм…
– Значит так, Агафьюшка… Индейку с яблоками, севрюжину с провансалем… С утра намочишь селедки и все приготовь для гарнира… Я сама уберу… И соус завтра сама буду делать…
– С шкаперцем? – меланхолически спросила Агафья, стоя в дверях, с сложенными на животе руками и склоненной на левый бок головой.
– Да, с капорцами и оливками… Я уж их купила… Помнишь, Пьер, какой соус я делала к твоим именинам?.. Пальчики все гости облизали… Еще тогда тетушка твоя…
Вдруг на пороге гостиной вытянулась длинная, сухая фигура Петра Николаевича. Округлившиеся глаза его прыгали от злобы.
– Да провалитесь вы… со всеми вашими тетушками и провансалями!.. – яростно закричал он и судорожно затряс сжатыми кулаками. – Дайте хоть на минуту покоя!.. Я повеситься готов…
Излияния замерли на устах Софьи Сергеевны. Она сделала кухарке таинственный знак, и та исчезла беззвучно, захватив мимоходом шерстяную юбку хозяйки и бариновы штиблеты.
Петр Николаевич моментально разделся, сбросил войлочные туфли «шептуны» и юркнул под одеяло. Наложив на ухо «думку» жены, он старался забыться. Но дрожь пронимала его все сильнее.
Софья Сергеевна не спеша разделась и с наслаждением растянулась своим холеным большим телом на чистом белье, пахнувшем фиалкой. Спать на одной кровати можно было только на боку, а потому Софья Сергеевна повернулась к мужу спиной.
Нервный окрик супруга нисколько не раздражил ее. Она была слишком благодушно настроена предстоящими хозяйственными хлопотами и будущим посрамлением Анны Денисовны.
Софья Сергеевна тоже имела слабость считать себя образцовой хозяйкой. Она не только высоко ставила свои обязанности по кулинарной части, – она делала из них нечто вроде культа. В дни супружеских размолвок Петр Николаевич всегда упрекал ее за мотовство и неуменье экономить. Софья Сергеевна считала это высшим для себя оскорблением.
– Где ты видал лучшую хозяйку, Петр?.. Где?.. – спрашивала она.
– Это всякая сумеет… двести почти рублей на стол тратит, – иронизировал Иванов. – Нет, ты вот умудрись на сто прокормить семью, да чтобы вкусно было… а то ишь ты… Одному мяснику по книжке всякий раз сотенную отсчитывай… Ростбифы чуть-ли не каждый день уплетают… Хорошо уменье!.. Это всякая сумеет… – так говорил Петр Николаевич в дни ссор.
В дни перемирия у той же Софьи Сергеевны оказывались на лицо все таланты. Петр Николаевич умел не только внушить всем родным и знакомым, и самой жене, что она образцовая хозяйка, идеальная жена и мать, словом – совершенство домашнего обихода, – но (что всего удивительнее) сам искренно начинал в это верить.
Жалобный, полусдавленный стон прервал на минуту радужные мечты Софьи Сергеевны.
– Бедняга… Как простудился… Мудрено-ли? В такую отвратительную погоду котелок надеть вместо шапки… Говорила – сухой горчицы в носки и принять хины… Нет таки… Упрям, как осел, этот Петр… Сам виноват… А теперь не спи…
Когда Софья Сергеевна была в хорошем настроении, она называла мужа Pierre'ом. Проиграв в клубе рублей пятнадцать (она была страстная винтерка), она подходила к мужу, ударяла его ласково веером по плечу и нежными контральтовыми нотами говорила:
– Pierre… уплати…
Стоило супружескому барометру опуститься, как Pierre обращался мгновенно в Петра. Когда же Софья Сергеевна говорила мужу «Петр Николаевич», – все в доме, начиная с детей и кончая поднянькой, – четырнадцатилетней Фроськой, – знали, что барометр показывает бурю…
IV
В день жур-фикса Софья Сергеевна, с засученными рукавами, в щегольском фартучке из парусины, кокетливо обнимавшем её роскошный бюст, с пылающими щеками и веющими прядями, которые выбились из её пышной темно-каштановой косы, – летала, не смотря на свою тучность, – из кухни в кладовую, оттуда в столовую. А за нею по пятам, неотступно – как тени, – носились пятеро здоровых ребят. Оно застревали в дверях, давили друг другу ноги; озлобленно сверкая глазами, молча показывали друг другу кулаки и прыскали со смеху; обменивались таинственными знаками и условными словечками, урывали там морковку, тут яблочко, выпрашивали у матери и у кухарки разные подачки…
Дети были посвящены в тайну сюрприза, который мама готовила еще летом нарочно для гостей. Этот сюрприз заключался в необыкновенном, диковином вареньи, банка которого красовалась на нижней полке буфета. Вечером ее должны были распечатать впервые. И для него-то именно покупалась вазочка «новость»…
Обедали наскоро и рано, кое-как и кое-чем. В третьем часу знаменитый провансаль был уже готов, оба новые сервиза – чайный и столовый – перемыты, белье и ножи новые вынуты, варенье наложено в вазочки (кроме того, которое Софья Сергеевна решила выложить в последнюю минуту)… Столы вычищены, свечи вставлены, сухарница полна воздушными стружками, от которых ребята приходили в восторг… Было дело… Его хватило на всех, – и на няньку, и на подняньку, и на кухарку, и на горничную. Та в четвертом часу еще вытирала последние подоконники и собиралась в спальной почистить отдушник. Все сбились с ног, за то квартира Ивановых блестела и сияла так, как у других людей блестит под Рождество, да под Пасху. С Анной Денисовной надо было ухо держать востро. Она наденет пенснэ, да все карнизы оглядит, нет ли где паутины… Да цветы на окнак перетрогает… И беда если пыль увидит!.. Так и брякнет сейчас при всех, чтобы показать какая у неё самой в доме чистота!..
Действительно у неё дом свой, как игрушка, комнаты словно бонбоньерки… Еще бы!.. Богачка, детей нет… Целый день бродит по дому и носовым платком с безделушек китайских на этажерках пыль стряхивает…
«Всю жизнь наполнила пылью», смеется над ней сестра Анна.
– Кажется, все?.. – с тревогой спрашивала вслух Софья Сергеевна, обходя квартиру в пятом часу и зорко щурясь на все углы. – Право, кажется, все?..
В гостиной она сняла с фикуса желтевший лист и пронзительно оглядела его блестящие, твердые, словно лаком покрытые, листы. Чисто… Буквально не к чему придраться!.. Она шумно передохнула и стала отстегивать кокетливый фартучек, весь пропахший запахом плиты.
Отяжелевшей поступью усталого человека направилась она в спальню. Но в столовой у буфета остановилась невольно, чтобы полюбоваться новым хрусталем… Ну, что за красота!..
В пять часов измученная Софья Сергеевна прилегла на кушетку, чтобы дать отдых ноющим ногам и пояснице. Вдруг раздался оглушительнный звонок.
Там звонить мог только хозяин.
– Ах, Боже мой!.. Ольга!.. Агафья!.. Да что же прибор?.. – опомнилась Софья Сергеевна.
За этой сутолкой она совсем забыла о Пьере.
Измученный (он умудрялся служить в трех учреждениях), с портфелем работы на дом, иззябший, с распухшей щекой. Петр Николаевич сумрачно оглядел пустой стол и сконфуженную фигуру жены. Оказалось, что Агафья забыла поставить в печь остатки супа и вчерашнего жаркого.
Софья Сергеевна налила мужу водки…
– Сейчас таган разводит, – доложила горничная, подав на закуску сморщенный, как кожа старухи, невкусный соленый огурец.
Петр Николаевич выпил рюмку и схватился за щеку.
– Раньше-то не могли о муже вспомнить?… – язвительно кинул он жене и забегал по комнате, кривясь от боли… – Кажется, не безызвестно вам, что я голоден, как… собака?.. Завтраками ведь нигде не кормят…
– Ах, пожалуста, не ворчи!.. Я сама с ног сбилась с гостями…
– Гости!.. Гости!.. – вдруг закричал Петр Николаевич, останавливаясь на месте разом и как-то дрыгнув ногами. – На какого они мне чорта, ваши гости?.. Кто их звал?.. Две ночи не сплю… Работа на дом спешная… Опять выспаться не дадут… Удовольствие иметь семейку… эту прорву… Ухлопываешь в нее здоровье, силы, весь заработок… А о тебе даже заботы нет ни у кого…
Его голос задрожал.
Но это было уж слишком.
– Да ты спроси… и… ела ли я сама с утра хоть что-нибудь? – заголосила Софья Сергеевна, вставая и выпрямляя свой пышный стан. – Весь день на ногах мыкаюсь… как оглашенная… Гости-то ведь твои… Твои инженеры… Они тебя за уши тянут… Подумаешь, я только для своего удовольствия эти «фиксы» завела… Да провались они совсем!.. Да разве я жаловалась когда-нибудь на усталость?.. На эту собачью жизнь?..
– Твоя жизнь собачья?..
Петр Николаевич остановился посреди комнаты и всей своей тощей и высокой фигурой изобразил как-будто восклицательный знак.
– А ты скажешь, – сладкая?…
Софья Сергеевна села опять, и лицо её отразило твердое намерение защищаться до последней капли крови… Надоели ей уж эти сцены и упреки в дармоедстве за последние четыре года!.. Будет!.. Нельзя же все объяснять неврастенией, переутомленьем и т. д. Петр распустился… больше ничего!.. И она, наконец, требует к себе уважения и деликатности.
– Ты бы в мою шкуру влезла… – говорил Петр Николаевич. – С девяти до пяти… а когда и до восьми на службе… на голодное брюхо… да и во всякую погодку… да неприятности с начальством… да оскорбления всякие и придирки глотай… Из-за вас, все из-за вас, сударыня!.. Был бы одинок, плюнул и ушел… одна голова не бедна… А теперь батрак ваш до могилы… А вы еще смеете жаловаться, сидя в тепле, да и в холе?.. с кофиями, да сластями… Вы вот спать завалитесь, а я до двух-трех сиди за работой, а в девять пожалуйте на службу… Опять… Колесо проклятое… завертело… не вырваться!..
Его желчное, еще красивое, но совсем больное лицо все дрожало от возбуждения. Губы тряслись.
Почва вдруг заколебалась под ногами Софьи Сергеевны. Ей стало жаль мужа.
– Петр… да как же другие жены?.. – начала она неуверенно.
– А наплеваать мне на других!.. – загремел Петр Николаевич. – Я на вас, сударыня, женился… вам закрепостился… Так вы бы… хотя б из деликатности не лезли в спор… слово за слово… Ведь вы что без меня?.. Нуль… Во всех смыслах нуль… Без единицы нуль… – злорадно выкрикивал он, радуясь пришедшему на ум сравненью… – Помру я завтра, вы на улице… с ребятами… вы отброс – обуза обществу… Вам бы помнить об этом ежедневно… да беречь содержателя своего… батрака законного… А где ваша забота?.. Съели вы меня!.. живьем… Вот уж именно коровы египетские… Тучные коровы… пришли и сожрали мужей…
Этой несправедливости Софья Сергеевна не могла перенести молча… Господи!.. Всему есть мера… Губы её задрожали от обиды…
– Да позволь, – начала она сдержанно. – Не волнуйся. Тебя послушать со стороны, я только и барствую… Да кем же дом держится, скажи, пожалуйста?.. Чья тут забота о всех вас?.. – спрашивала она, разводя большими, белыми и выхоленными руками.
Но Петр Николаевич желчно смеялся, стоя посреди столовой и раскачиваясь на каблуках.
– Действительно, большая забота!.. Четыре прислуги… Домашняя портниха… Самой дочери платьице сшить некогда… Для Сергея репетитор, для Нади приходящая гувернантка… Подумаешь, сама в институте не кончила?.. Черт вас знает, чему вас там учат!.. И за все плати, на всех разрывайся… А за это даже пообедать не дадут!.. – кричал он, трагически потрясая худой рукой. – Одну только и знаю порядочную женщину – сестру Анну… Вам всем – бабью – живой укор.
Софья Сергеевна вскочила и глаза её засверкали. они с золовкой терпеть не могли друг друга. Одного имени её было довольно, чтоб поднять целую бурю в незлобливой душе Софьи Сергеевны.
– Так вам хотелось бы, чтоб и я, как Анна Николаевна, одна с ребятами, – и за кормилицу, и за няньку, и за гувернантку, и за репетитора?.. Благодарю покорно!.. Это не жизнь, хомут какой-то!.. Уж она в гроб глядит… А мне и недолго свалиться… с моими нервами… и почками… Вам, конечно, от меня отделаться приятно, – с дрожью в голосе неожиданно заключила Софья Сергеевна, – и ей стало жаль себя, как всегда, когда она вспоминала о своих почках…
– Если-б вы все так помогали мужьям, – не слушая, кричал Петр Николаевич, – да зарабатывали, как Анна, – мы бы не умирали в цвете лет от истощенья…
– Позволь… Да что же она зарабатывает?
– А вот ты, матушка, сосчитай, – чего мне стоит содержать домашний штат?.. Вот и узнаешь, что зарабатывает Анна.
Софья Сергеевна, отворив дверцу буфета, бесцельно переставляла новые рюмки. Руки её чуть дрожали – и хрусталь звенел, сталкиваясь со стаканами, так слабо и приятно.
– Уж святая!.. Что говорить! – соглашалась она, зловеще раздувая ноздри. – От хорошей жизни, да от добродетели моща стала!.. Жаль только, что от таких мощей мужья бегают на сторону… да развлекаются с кухарками.
Петр Николаевич бешено стукнул кулаком но столу.
– Помолчи, Софья Сергеевна!..
– Только вы забываете одно, Петр Николаич… Кабы Ельников зарабатывал с ваше, и Анна завела бы себе штат… Будьте покойны!..
– Кушать, барин, подала… – заявила горничная, ставя на стол дымящуюся тарелку.
– Да ты, глупая голова, сообрази, кто из нас беднее? Он-ли, получая целиком в дом свои семьдесят пять рублей, или я, получая триста и раздавая в разные руки, да по книжкам чуть не четыреста?.. С дефицитом каждый месяц!
– Полагаю…
– Да что полагать-то?
– Кушать, барин, подано, – напомнила Ольга, опять просовываясь в дверь, за которой она стояла, ожидая конца перебранки, с лукавой усмешкой на миловидном лице.
– Ельниковы никому не должны ни рубля… По одежке протягивают ножки… А мы?.. Женились в долг… плодились в долг… ребят крестили в долг и хоронили их в долг. И сейчас не вылезаем из долгов, что ни дальше, то больше… И ноги протянем тоже в долг… Двадцатого распишешься в получении жалованья, а к первому вперед забираешь…
– За то Ельниковы живут по-свински.
– А мы?.. В свое удовольствие?.. Я-то, по крайней мере? Вот я второй месяц сапог не соберусь купить… Зябну в штиблетах… зубы застудил… Скажите, какое удовольствие!..
– А в карты сколько просадил?
– А ты сколько?.. Мне ведь одна радость в жизни осталась… Только за картами и живу… И поворачивается у тебя язык меня подсчитывать?.. Когда я работаю, как битюг…
– Барин!.. кушать пожалуйте!.. Опять все остынет… – отчаянно выкрикнула Ольга, снова появляясь в дверях. «Вот грехи-то… право»…
Супруги оглянулись на горничную и язвительные слова остановились, не слетев с их губ.
V
Петр Николаевич сел обедать.
Софья Сергеевна ушла в спальню, взволнованная, с пятнами на лице. Пора было одеваться, но она об этом позабыла. Она бесцельно и бессознательно брала в руки разные вещицы с туалетного стола, перекладывала их с места на место, подносила к глазам, рассматривая как бы их рисунок или отделку, словно видела в первый раз.
Веки её жгло что-то, и она беспрестанно моргала.
– Это что за подошва?.. – донесся из столовой сердитый голос Иванова. – Ведь это последние зубы сломаешь… Не могли вы разве не засушить мяса?.. Позовите кухарку…
– Вчерашний, барин, – оправдывалась прибежавшая Агафья. – Ноне не готовили, потому – гости вечером… И то разорвамшись с утра… У самой маковой росинки во рту не было…
Хозяин пробурчал что-то в салфетку, очевидно нелестное, по адресу гостей. Он беспомощно тыкал вилкой в остывшее невкусное мясо, пахнувшее салом. Агафья была уже у двери, когда он вдруг вполголоса взмолился:
– Так нет-ли там чего-нибудь, Агафьюшка… Вы мне кусочек подали бы из того, что к вечеру…
– Рази индейки ножку, али крылышко зажарить?..
– Ну да… ну да… кусочек маленький…
Кухарка задумалась на минуту… Она любила доброго барина.
Но Софья Сергеевна уже летела в столовую, с расстегнутым лифом, полная решимости полководца, спасти часть армии и отразить врага с тыла.
– Ты в своем уме, Петр?.. Как же это я ощипанную индейку на стол подам?.. Ведь ее на столе при всех я резать буду… Я за нее три с полтиной отдала. – И севрюжина у меня цельная будет, в блюде… Это совсем невозможно!.. Не хочешь-ли колбасы с языком?.. – смягчилась было она.
Но Иванов уже вскочил и сорвал салфетку.
– К черту!.. К черту!.. С колбасой… с гостями!.. – загремел он. – Провалитесь ко всем дьяволам!.. В тартарары провалитесь… В трактир пойду обедать… Напьюсь, как сапожник…
Его губы тряслись. Глаза прыгали от бешенства.
Он вбежал в гостиную, потом в кабинет и машинально остановился у письменного стола.
Вдруг глаза его расширились и сверкнули. Так и есть!.. Под счетами бумаги лежат спутанные и даже… помятые?.. Ну, скажите, ради Бога!.. И рейсфедера нет… Недаром он смущал Сережку… Сколько раз он выговаривал детям… просил жену!.. Грозил ребят выдрать…
Его точно прорвало:
– Сергей!.. Надежда!.. – заревел он не своим голосом. – Кто взял перо?.. Опять бумаги таскали?.. Опять на столе возились?.. Идите сюда, мерзавцы!.. Говорите, кто брал? Сознавайтесь!.. Сколько раз… Я вам говорил… не трогать?.. Говорил я вам, что… шкуру с вас спущу?
Он был страшен. От сердцебиения он помертвел как-то в лице и задыхался… Хотя он в жизни не тронул детей пальцем, они его побаивались. Дрожа, они стояли перед ним, – старшие впереди, маленькие сзади… А двухлетний любимец Миша с любопытством, открыв пухлый ротик, воззрился бесстрашно в это бешеное, незнакомое сейчас лицо.
Он подходил медленно к детям, с сжатыми кулаками, с исказившимся лицом, а они, плача, отступали от дверей.
Софья Сергеевна уже без лифа, с спускающейся с плеч рубашкой, как бомба, упала в комнату и заслонила детей своим большим, красивым телом.
– Я им давала перо… Я и на столе позволяла возиться… Бей меня!.. Если это тебе непременно нужно… Бей! Бей!.. – задорно твердила она.
– Дурища ты этакая!.. – захрипел Петр Николаевич, в бессильной злобе подпрыгивая перед женой. – Ведь эти бумаги – твой хлеб!.. Ведь меня со службы турнут… за неисправность… Ведь мне… ночь теперь всю сидеть за ними, списывать… Видишь?.. Это что?.. Это что?.. Все смято, захватано… Сколько раз я просил доглядеть… не давать?.. Ведь это… неуважение ко мне… Это… это… черт знает что!.. Своего угла нет во всем доме… И спрятаться от этих дьяволят никуда нельзя… О-о!.. – Он схватился за волосы и рванул их так, что искры посыпались из глаз. – Нет! Сил моих нет больше!.. Прощайте, Софья Сергеевна!.. Только вы меня и видели!.. Сидите с своими гостями!.. Обнимайтесь с ними!.. Наслаждайтесь!.. А уж я сбегу на улицу… Черт с вами, со всеми!..
Он скрылся в передней и через минуту за ним хлопнула входная дверь.
Дети плакали. У Софьи Сергеевны дрожали губы. К несчастью, и выплакаться-то было нельзя. Жур-фикс… Начало седьмого. В семь начнут съезжаться.
С видом жертвы она одевалась. Но, с свойственным человеку стремлением сорвать зло и найти виноватого, она кликнула няньку вытереть под носиками у детей, умыть и приодеть их, с помощью Фроськи – кстати задала обоим головомойку. Почему за детьми не глядят?.. На кухне – вечные гости и чаепитие… Она этого дольше не потерпит… Нельзя получать восемь рублей самой и все валить на Фроську… Надо-ж совесть иметь!
Нянька, избалованная и жадная на подачки, дерзко возражала, что отказывается глядеть за «охальником» Сережей…
– Вы уж ему гувернантку наймите… А моих сил нет!.. Шутка сказать!.. Одиннадцать лет мальчонке…
– Не ваше дело… Вы меня не смеете учить…
– Он чуть что, в морду норовит… А станешь говорить: «папеньке пожалуюсь»… «жалуйся»… кричит… Известно маменька – заступница…
– Ступай вон!.. – довольно сдержанно заметила хозяйка, во время вспомнив, что она задолжала няньке, без ведома мужа, около сорока рублей. Нянька вышла, хлопнув дверью, и долго ворчала на кухне и бушевала в детской, грозя потребовать расчета. На это Сережа показывал ей язык и потихоньку говорил неприличные слова, подслушанные на кухне и на бульваре…
На душе у Софьи Сергеевны сосало. Где-то теперь Петр? Бешеный он, правда, но отходчив… Авось вернется к семи!.. Наконец, она вышла в столовую, где под ярким светом висячей лампы, на ослепительно-чистой, дорогой скатерти, на убранном к чаю столе красовался сервиз… новый сервиз!..
Сердце Софьи Сергеевны расширилось от прилива радости. Она опять почувствовала настроение полководца, который перед генеральным сражением делает смотр всем частям… Ну-с, Анна Денисовна!.. Теперь держитесь!..
VI
Звонок раздавался за звонком.
Мужчины входили, отирая мокрые усы и пофыркивая.
– Ну, погодка!.. – раздавались восклицания.
Передняя и гостиная были полны холода.
– А где же хозяин?.. – спрашивали все.
– Задержали в правлении… сейчас вернется… – неизменно отвечала хозяйка.
– До сих пор еще в правлении?.. Вот так фунт!..
Все это скользило помимо сознания Софьи Сергеевны.
Душа её была охвачена воинственным жаром, как всегда в дни «фиксов,» – настроение было самое повышенное.
Она сияла, председательствуя за огромным, но красивым никелированным самоваром, бросая сверкающие взгляды на нежный хрусталь, переливавший под огнем всеми цветами, на кузнецовскую вазочку с «вареньем-сюрпризом»…
– Как жаль бедного Петра Николаича!.. искренно шепнула Михайлова, – подруга Ивановой по институту. – Неужели нельзя меньше работать?.. Ведь он надорвется…
– Еще что придумай!.. У всех так, Оля…
– Отчего он в Крым не поехал осенью?.. Ведь, кажется, собирался?..
– Куда тут уедешь от трех должностей?.. Да и на какие капиталы?.. хладнокровно возразила Софья Сергеевна, разливая чай. – Тебе с сахаром?
– Без… Merci, душечка!..
– Мы ездили на дачу в Листвянах… Петр по субботам приезжал и праздники проводил с нами.
– Знаю, да… Он за лето – говорил – еще больше устает… В Москве такая гадость!..
– А туда далеко… Что делать, милая! Детям нужен воздух… Тетя, передайте, пожалуйста, стаканы на тот конец стола…
– Разве нельзя было бы поближе?.. робко спросила Михайлова, – чтоб и он жил на даче?
– Нельзя… Ближе тридцати-сорока верст от Москвы нельзя жить… Все заражено… Доктора говорят… Да он и сам так устает, что его в будни калачом не заманишь из Москвы… Ведь Листвяны – не рукой подать… Он как-то поездил, да и скаялся… Тут столуется у знакомых одних… Это удобнее…
Михайлова тихонько вздохнула и кинула влюбленный взгляд на своего мужа, красивого, но болезненного, с женственным типом лица. Он получал только пятьдесят рублей в конторе. Остальные полтораста, нужные для жизни, она зарабатывала сама переводами и уроками музыки. Но она не жаловалась… О нет!.. Она безумно любила мужа… Он такой безвольный, бедняжка!.. Такой неврастеник… Все лечится, так боится жизни и её страданий… У него в семье – все ипохондрики… Михайлова привыкла скрывать собственную усталость и умалчивать о переживаемых неприятностях; привыкла думать за двух, страдать за двух, бороться одной, отстраняя от мужа мелочи жизни, украдкой отирая слезы, когда вспоминались ей её мертвые малютки, рожденные измученной матерью и захиревшие среди нужды. На преждевременно увядшем, но и сейчас миловидном личике Михайловой лежала тень неизгладимой печали. И это был её отдых. Тяжело было всегда ломать себя, делать при муже веселое лицо, находить бодрые нотки в голосе… Михайлова никогда не забывала, что муж её когда-то имел богатую, влюбленную невесту, мог жить беспечно, – но сам выбрал ее, – бесприданницу… Она считала, что обязана работать, ведь доверял же он её энергии и талантам, начиная эту страшную трудовую жизнь!..
Миросозерцание Софьи Сергеевны было ей чуждо.
– А разве нельзя как-нибудь иначе?.. – тихо спрашивала она, под шумок разговоров, звеня ложечкой в своей чашке. – Три должности!.. Это ужасно…
– А как же иначе, милая? у нас дети… Не надо было жениться… а теперь поздно рассуждать!.. Не все такие лежебоки, как твой Павлик…
Михайлова вспыхнула и укоризненно поглядела на хозяйку. В такие минуты она ее ненавидела и давала себе слово никогда сюда не ходить…
Петр Николаевич подымался по лестнице и на площадке увидел звонившего Ельникова, мужа его сестры Анны.
Они вошли вместе.
– Ну что, как сестра?… Я все не выберусь…
– Да что?.. За греческий засела…
– Да ну? Неужели учится?
– Ей-Богу…
Ельников у зеркала расправил свою густую бороду и маленькой гребеночкой пригладил роскошную, волнистую шевелюру.
– Ведь Миша в третий перешел, а там греческий… На латыни-то она вот как насобачилась!.. А теперь зубрит день и ночь…
Петр Николаевич, вешая шубу, выразительно покачал головой.
– Святая женщина!.. Что говорить!.. – как-то вкусно причмокнув и делая серьезную мину, заявил Ельников и, выпрямив статную фигуру, замотал головой и поправил чуть съехавший галстук. Глаза его, увидавшие в гостиной оборки женских юбок, как-то особенно сузились и блеснули.
– «Скотина», – подумал Петр Николаевич, враждебно косяся на эту сильную грудь и широкия плечи. – «Нужны тебе святые!.. Небось сейчас вот этими самыми пухлыми, красными губами целовал какую-нибудь швейку с бульвара… Не брезглив, голубчик…»
Хозяина встретили радостными восклицаниями. Мужчины усадили его на другой конец стола.
– Я тебе с ромом налью, Петр Николаевич, – сказала ему жена.
Софья Сергеевна была единственной женщиной, за которой Ельников не ухаживал. Он не прощал ей враждебности к его жене, которую он все-таки любил по-своему. Поздоровались они холодно и Софья Сергеевна только из вежливости спросила, с чуть заметной иронией:
– Ну что Анна? Как?
– Да ничего, благодарю вас!.. Кланяться просила, – тоже из вежливости добавил Ельников, с утра не видавший свою Анну.
У Иванова был такой убитый и болезненный вид, он был такой жалкий, – что Михайлова не удержалась и с участием спросила его:
– Что с вами?.. Петр Николаевич, на вас лица нет?..
– Знобит что-то, – криво улыбнулся он. – Это право пустяки, милая Ольга Павловна.
– Инфлюенца?..
– Нет, просто флюс…
– Ну, смотрите!..
Она отошла сумрачная и что-то шепнула хозяйке.
Та побледнела и нахмурилась.
– Тьфу!.. Тьфу!.. Этакие глупости говоришь… Еще накличь беду…
– Я бы на твоем месте разогнала гостей, да послала бы за доктором.
Софья Сергеевна с беспокойством и любовью поглядела на мужа.
Действительно, вид скверный… Но ведь упрямство – ослиное!.. Сознается тогда, когда в сущности останется за попом только посылать… У них всегда так… Чувство досады взяло перевес над нежностью.
Кто-то зазвонил и в ту же минуту Сережа и Надя вбежали с взволнованными лицами.
– Анна Денисовна приехала!.. – громким полушепотом объявили они матери.
Софья Сергеевна бросила разливать чай, выпрямилась и пошла в переднюю.
Этой чести она никому не оказывала.
– Ишь, как на задних лапках пляшет!.. – съехидничала Евтихьева, пожилая супруга одного чиновника, наклоняясь к плечу соседки.
– Нельзя же!.. – усмехнулась та. – Веть третье-то место Иванов через мужа Анны Денисовны получил… Надо ценить!
Иванов в передней уже снимал с гостьи ценную черно-бурую ротонду. Анна Денисовна, гремя шелковым платьем, заняла за столом почетное место. При её входе, все как будто умолкли, словно смутились, – такова сила кармана, – и поклонились ей почтительно, хотя все терпеть ее не могли за её ограниченность и надменность.
Это была большая и красивая женщина, которую портили черные заметные усы и излишняя краснота в лице.
Она была очень скупа, практична и сама управляла двумя домами, которые ей подарил муж, благоговевший перед нею. В сущности, она была очень недалека и совершенно неразвита. Но почему-то ее все считали за умную женщину. Богатство и наглость импонировали всем. Снисходительным кивком поздоровалась она с присутствующими, никому не подавая руки. Многие из дам еще сохранили на лице деланно-умильную улыбку, которая при этой невежливости постепенно таяла, превращаясь в растерянно жалкую гримасу и, наконец, в озабоченно-злую мину. Все усердно занялись своими чашками и сухарницей, между тем как Анна Денисовна дерзко щурилась на дам, делая вид, что встречает их в первый раз.
Она находила втайне такое поведение верхом светского шика.
Муж её, инженер Халчев, человек неглупый, практичный и с большими связями, казался много добродушнее своей жены. В действительности, это был ловкий и беззастенчивый делец, – такой же громадный, тучный и красный, как жена его, с жирным лицом, толстыми веками, хитрыми глазами и короткими, как бы обрубленными пальцами.
Лошадей они по скупости не держали и ездили в гости на двух извозчиках, так как вдвоем весили около пятнадцати пудов и рядом не уселись бы…
Детей у них не было. Оба они страстно любили винт, любили покушать и любили копить. В театры они не ездили и ничего не читали.
Все были в сборе.
Хозяин в гостиной расставлял три стола, готовил подсвечники, мелки и карты, когда раздался еще звонок, – нервный, резкий, на весь дом.
– Ах, Боже мой!.. – нервно сказала Анна Денисовна и томно зажала уши, оттопыривая мизинцы. – Руки её были унизаны кольцами. Украшения и драгоценности вообще она любила, как дикарка.
– Это наверное Семенова, – виновато улыбаясь пояснила хозяйка. – Ей все некогда… Она звонит-то, словно на пожар спешит… Чудная…
– Такая необразованность!..
– Помилуйте, – вступилась Михайлова. – Я никого не встречала образованнее Семеновой… даже между мужчинами…
Но Халчева только скользнула по ней взглядом и обернулась к хозяйке.
– Отчего вы не велите подвязать колокольчик, Софья Сергеевна?.. У меня в домах все электрические… Это так удобно…
– А что ваши нервы, Анна, Денисовна?.. – умильно спросила тетушка.
Инженерша величественно поглядела на старушку и кивнула ей одними бровями. Все знали слабость инженерши считать себя болезненной и сырой женщиной. Она днями валялась на кушетке и жаловалась на мигрени. Быть здоровой казалось ей неаристократичным.
В гостиной уже звучал раскатистый смех этой вечно-бодрой и веселой Семеновой.
Она вошла в столовую, подставила щеку хозяйке и, здороваясь с гостями, энергично трясла всем руки.
Это была девушка лет сорока, некрасивая, худощавая, необыкновенно подвижная и нервная. Одета она была, пожалуй, даже по последней моде, но с расчитанной эксцентричностью. Лиф её платья походил на фрак, с белым пикейным жилетом, крахмальным воротничком, манжетами и мужским черным галстухом. На голове, с греческим узлом темных волос, была круглая, войлочная, совсем мужская шапка. Но все это было безукоризненно, – чисто и изящно.
Анне Денисовне она только кивнула головой, и та ответила ей умышленно небрежно. Всем стало смешно.
Обоюдная антипатия этих обеих женщин ни для кого не была тайной.
Семенова села рядом с Михайловой.
– Неужели вы только сейчас из конторы? – удивилась та.
– А, конечно!.. Как всегда, с девяти до семи. Только и успела пообедать…
– Даром двух тысяч платить не будут, – вставила Евтихьева, которая сама во всю жизнь не заработала рубля, но не могла простить Семеновой её заработка, действительно редкого для женщины.
– Ах, хозяюшка милая!.. Дай чаю поскорее… Пересохло в горле, – сказала Семенова громко, потом нагнулась к Софье Сергеевне, и глаза её весело блеснули в сторону Халчевых.
– Две кариатиды налицо!.. Стало быть жур-фикс в полном ходу, и все как надо быть?..
– Почему кариатиды?..
Софья Сергеевна чуть-чуть нахмурилась. Она не любила, чтоб вышучивали её приемы.
Семенова служила бухгалтером и иностранным корреспондентом при одном крупном торговом доме. Жила она с братом-учителем, тоже холостяком, каждый год брала двухмесячный отпуск и ездила за границу, чаще всего в Норвегию. Она в подлиннике прочла Лефлер, и Альгрэна, и Стриндберга, и Ионаса Ли. Ибсен был её настольной книгой. Теперь она изучала испанский язык, находя в этом источник неувядаемых наслаждений. Европу она знала, как у нас немногие знают Россию.
За политикой она следила с волнением и страстностью, и свои политические убеждения отстаивала красноречиво и пылко. На интересной лекции, на ученом заседании всегда можно было встретить её сухую, но изящную фигурку, её насмешливое лицо с длинным носом и полными жизни глазами. Интересовалась она всеми явлениями общественной жизни, но относилась к ним неизменно, как двадцать лет назад, когда сама была на курсах и подносила адрес Некрасову.
Москву она не любила. Это Азия, – говорила она, – здесь даже оперы порядочной нет… Но, любя страстно музыку, она не пропускала ни одного симфонического собрания.
Когда-то у неё были женихи, но она по принципу не вышла замуж, слишком дорожа своей независимостью. У неё не было увлечений. Она смеялась зло и беспощадно над «неотразимостью» мужчин и над «женственностью» прекрасного пола. Мужчины уважали Семенову, хотя за спиной подсмеивались над «безполым существом», как она себя величала… Дамы же все поголовно, за редкими исключениями, ненавидели Семенову за её умственное превосходство и за безапеляционный тон, которым она изрекала свои афоризмы. Она, действительно, имела слабость считать свои мнения непогрешимыми. Язык у Семеновой был бабий и она любила поговорить. Выражалась она книжно, память имела изумительную и свою речь пересыпала цитатами. Увидав человека в первый раз и желая его «разглядеть», либо совратить в свою веру, она накидывалась на него, тормошила, вовлекая в интересный спор, сама лезла на стену, доказывая ему его заблуждения и собственную свою правоту и часто доводила собеседника до отчаяния.
– Ну, задала баню!.. – говорил он знакомым, отирая вспотевшее лицо. – Что за фигура? Батюшки мои! Откуда она взялась?
И в другой раз, увидав издали кончик длинного сухого носа Семеновой, он спешил куда-нибудь скрыться.
С Софьей Сергеевной Семенова была дружна, еще с детства. Потом, через двадцать слишком лет, они встретились, живя в одном и том же переулке. А с тех пор, как Лизавета Антоновна самоотверженно отходила ребят Софьи Сергеевны от дифтерита, рискуя собственной жизнью, и оказала им много услуг – Ивановы в ней души не чаяли и прощали ей все её бестактности.
VII
Хозяйка разливала чай.
– Варенье, господа!.. Кому варенья?.. Здесь пять сортов…
У Нади и Сереги, торчавших за стулом матери, запрыгали глазенки.
«Вот он сюрприз-то!..»
Торжественная минута наотала.
Сердце Софьи Сергеевны громко застучало под тугим корсетом. Она спряталась за самовар, но лицо её, покрывшееся пятнами, выдало её волнение.
Кто-то из дам попробовал из кузнецовской вазочки и ахнул.
– Что это за прелесть! Софья Сергеевна! Что это за роскошь?.. Ах!.. Я ничего не разберу.
– Отгадайте, – сдавленным голосом молвила хозяйка.
У детей щечки так и пылали.
– Позвольте мне, пожалуйста, – строго сказала Анна Денисовна, с неудовольствием заметившая, что блюдечки у них теперь одинаковые.
– Обезьяна! – с досадой подумала она.
Две руки протянулись с разных сторон, чтоб передать инженерше вазочку.
– И мне позвольте!..
– И мне…
Все тянулись к новой вазочке, с новыми блюдечками в руках.
Дети, красные как пионы, подталкивали друг друга локтями.
– Действительно, что-то необыкновенное, – величественно согласилась Анна Денисовна.
Все жевали ягоды, смаковали, блуждая глазами, с неопределенной улыбкой на лицах.
Увлеклись и мужчины.
– С виду как будто крыжовник, – глубокомысленно начал Халчев.
– А внутри апельсинная корка!.. – крикнул Сережа, не утерпев.
И вдруг, сконфузившись, но все же чувствуя необыкновенное облегчение, он присел за стулом матери на корточках.
– Н-ну, матушка!.. Удивила ты мир!.. – засмеялась тетушка. – Уж на что я лакомка, а отродясь такой диковинки не едала…
Анна Денисовна начала сердиться и багроветь.
А Семенова хохотала, взявшись рукой за левый бок и качаясь на своем стуле.
– Чему вы?.. – невольно рассмеялась и Михайлова, глядя на нее.
– Ох, уморила!.. Геркулес-то… Геркулес. Ха!.. Ха!..Ха!..
– Что такое?
У всех лица раздвигались в улыбку. Одна инженерша была мрачна и неподвижна, как надгробное изваяние.
Семенова вынула батистовый платок и вытерла углы влажных глаз.
– Исполать тебе, Софья Сергеевна, – воскликнула она и хлопнула хозяйку по руке. – Ты Геркулеса посрамила…
– Какого Геркулеса? – сердито крикнула Евтихьева с другого конца стола…
– А помните, сколько ему работы царь Авгий задал?
– Царь?.. Отродясь о таком не слыхала… – сознавалась чиновница, вспомнившая в эту минуту о рекламе новой крупы (Геркулес).
– О, Господи!.. Ха!.. Ха!.. Помните? конюшни вычистить? они у него были запущены.
– По московски? – подмигнул Ельников, остановившийся в дверях.
Семенова обернулась и махнула на него рукой.
– Ну, с конюшнями-то он справился, а перед твоим подвигом, Софья Сергеевна, спасовал бы. Сколько фунтов-то?
– Четыре, победно заявила Софья Сергеевна, перегибаясь из-за самовара. Лицо её теперь пылало.
Семенова отмахнулась и опять залилась смехом, откидываясь на спинку стула.
– Нет, вы не можете себе представить, какая это работа! – говорила хозяйка через стол с Евтихьевой, минуя Анну Денисовну. – Каждую ягодку, вычистить… потом ее цедрой апельсинной начинить… Вы понимаете?
– Что говорить!.. Ну-ка, еще позвольте…
– И все сама… Доверить ведь никому нельзя… Какая же это будет чистота? А тут каждую ягоду своими руками… Целую неделю работала… измучилась… Верите-ли?.. Всю спину разломило… Позвольте ваше блюдце!..
– Мученица ты моя! – залилась опять Семенова. – Какой же у тебя сладкий подвиг!..
Она обернулась к Михайловой, которой давно симпатизировала.
– Нет, энергии-то сколько, Ольга Павловна!
– И досуга! – тихонько улыбаясь, подсказала та.
– Вот именно! Голубушка Ольга Павловна! Хоть бы у нас с вами раз в году столько досуга нашлось, чтоб фунтик ягод вычистить… Как это было бы приятно!..
– Чудная!.. Да ведь это летом, небось, было!.. – напомнила хозяйка.
– А по твоему, конторы летом закрыты?
– И у меня летом уроки… (И слава Богу, что есть. По крайней мере дети на даче) – подумала Михайлова. – А если б и был досуг, – начала она вслух.
– Она бы за книгу схватилась, – докончил за жену Михайлов. – Все жалуется, что читать некогда.
– Я-то бы уж, конечно, и летом на такой подвиг не пошла, – пошутила Семенова. – Стоит жизнь убивать на такой вздор?
Софья Сергеевна обиделась. Ее унижали перед Анной Денисовной.
– И вот на что уходят силы, лучшие силы женщин, – напыщенно изрек Ельников и прыснул в бороду.
Хозяйка кинула на него сверкающий взгляд и обернулась к Семеновой.
– Ты, Лизавета Антоновна, кажется воображаешь, что одно твое конторское дело важно и трудно? А семья, это пустяки?.. Попробовала бы ты быть на моем месте!
– Оборони меня, Боже! – отшутилась Семенова.
– День деньской на ногах, – кипятилась Софья Сергеевна, усиливая свое контральто, чтобы покрыть голоса мужчин, споривших с Ивановым о чем-то, – управляться с детьми, с такой оравой прислуги.
– С такой оравой гостей, – вставила под шумок Семенова.
– Обо всем думать… о всех заботиться… чтобы все сыты были, одеты, обуты… Чтобы чистота… Разве на прислугу можно полагаться? Вот я прихварывала недавно… недели две цветов не глядела… Так их так запустили!.. Пришлось каждый листик вычищать самой… Два дня, не разгибаясь, за ними сидела.
– О, Господи!.. Ну, скажи… Стоит-ли жизнь убивать на такие мелочи?
– Как, Лиза, мелочи?.. И это мелочи?.. И цветы, и варенье? Ничего, значит, не нужно?
– Ей-Богу, не пойму никогда, зачем загромождать себе жизнь таким бесцельным, а главное скучным «делом»? Коли такая возня с цветами, не держи их!..
– А варенье-то кто же за нас будет варить!.. – не стерпела Анна Денисовна.
Все оглянулись на нее. От гнева она была пунцовая.
– Или вы забыли, что в лавке оно стоит полтинник фунт?.. А нам обходится в двадцать три, двадцать пять копеек?..
– Это мне решительно все равно… Я сладкого не ем и нахожу, что прожить без варенья легко…
– Вам легко! – загремела инженерша. – Зачем же вы навязываете всем ваши вкусы? Если я не могу пить чай без варенья?
– Ну, так и не жалуйтесь на судьбу!.. Я вот люблю за границу ездить и не жалуюсь, что для этого приходится в конторе сидеть чуть не полсуток…
– Вы не замужем и не знаете, что значит вести дом, – надменно напомнила Анна Денисовна.
– Даже два… Но если это так трудно и неприятно, почему вы управляющего не возьмете?.. Наверно лучше вас дело вел бы… Вникал бы в интересы жильцов… Вон они жалуются, что вы ремонта никакого не производите… А вы у лишнего бедняка кусок хлеба не отымали бы…
Анна Денисовна так растерялась, что заморгала веками, задохнулась и несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот, как это делает рыба, вынутая из воды.
– Какова нахалка! – сказала она, наконец, соседке довольно громко.
Софья Сергеевна, возбужденная присутствием мужа при таком щекотливом споре и вдохновенная воспоминанием об его упреках, совсем позабыла в эту минуту, что становится союзницей Анны Денисовны против этой зубастой, милой Лизаветы…
– Я так уверена, – вмешалась она, бесцельно вытирая расшитым полотенцем совсем чистую чашку, – что если бы тебя запречь в эту семейную лямку и наполнить твою жизнь возней с детьми и дрязгами с прислугой, то ты сбежала бы через месяц в свою контору… потому что твое дело легче!
– Что и говорить! – подхватила Евтихьева. – Одна пустяковина, больше ничего!..
– И бесспорно легче!.. Но ведь я потому и замуж не вышла… А вот на вас всех я дивлюсь… Ведь вы отлично на матерях и сестрах… на всех кругом видели эту… лямку. Чего-же вы для себя ждали?.. Кто гнал вас замуж?
– Остаться Христовой невестой?.. Вековушей?.. Покорно вас благодарим! – грубо усмехнулась инженерша.
Михайлова изумлено поглядела на нее.
– Ну – дамы! казалось, говорило её кроткое лицо. – Что за дикость нравов в нашем обществе!.. В глаза высказывать такие вещи?.. А наверно Анна Денисовна тоже где-нибудь да воспитывалась…
Семенова, однако, не обиделась. Либо она очень презирала Халчеву, либо вообще привыкла к грубостям дам.
– Вот я себя превосходно чувствую в положении Христовой невесты, – подхватила она вполне невозмутимо. – Что вы тут видите постыдного, Анна Денисовна?.. Прошло это время.
– Как это прошло? Никто замуж, что-ли, не выходит?
– Несравненно меньший процент выходит, чем тридцать лет назад…
– Молодежь поумнела, – вмешался Петр Николаевич.
– Просто жизнь осложнилась… Полноте!.. – Семенова махнула на хозяина рукой. – Ничего не поумнела… Самый выдающийся радикальный деятель все-таки, если покопаться в его душе, – окажется буржуа… Его идеал – своя жена, свой домик, деточки, дачка своя, куры да коровки и т. д… И стоит ему только опериться и стать на ноги, как уж он спешит осуществить этот мещанский идеал… Нет!.. Просто жизнь стала дорога, борьба за блага жизни слишком интенсивна… Семья становится не по карману прихотью…
– Ты хочешь сказать – необходимостью?.. – внушительно поправила Софья Сергеевна.
– Вздор какой!.. – рассмеялась Семенова, меж тем, как пальцы её нервно мяли какую-то розовую стружку из теста.
– Да разве ты, женщина?.. – улыбнулась Софья Сергеевна. – Ты чиновник…
– Пусть! Чиновник, машина в течение дня… согласна… – продолжала Семенова, в руках которой стружка уже утратила всякую форму. – Я ведь всегда говорила, что природа ошиблась, создав меня женщиной… Но видите ли, господа… Отработав известное количество часов, я прихожу домой, отдохнуть… И никто не смеет мешать моему покою… Хочу я развлечься, выехать; все к моим услугам… Я не завишу ни от больного ребенка, ни от грубой прислуги, ни от супружеских капризов. А главное, главное, я не завишу ни от чьего кармана… Все заработала сама и никому отчета!..
– Что правда, то правда, – вмешалась Евтихьева и протянула хозяйке свою чашку. – Без сахара, пожалуйста… Нонче все прислуги пьяницы… И что только терпишь от них!.. Поверите, чуть не каждый день без обеда сидим…
– А зачем же вы все такие барыни?.. И ставите себя в такую зависимость от прислуги?… Вот за границей этого нет… Почему не научиться всему?.. И не делать самой при надобности?..
– Я летом прогнала кухарку и целую неделю готовила сама… – объявила победно хозяйка.
– Хорошо вам Бог дал здоровья, – гневно воскликнула инженерша. – И вообще это издали так легко, кажется… А каково это у плиты стоять с мигренями?
– Анна Денисовна… Это от досуга и сидячей жизни… Могу вас заверить… Знаете, чем вылечился один мой знакомый доктор от мигреней?.. Он сам каждый день дрова колол…
Инженерша задохнулась от гнева. Если бы людские взоры могли испепелять, то бедной Семеновой пришлось бы плохо. Но в эту роковую минуту Петр Николаевич подскочил к Анне Денисовне и предложил калачиком руку.
– Пожалуйте карту вынимать!.. Не задерживайте…
Мужчины наскоро вытирали усы, кланялись хозяйке и спешили к столам, где уже горели свечи.
– Смотри ты у меня!.. Не вздумай по сороковой садиться!.. – шепнула Евтихьева мужу, которому выдавала деньги на винт. Все знали, что дома за проигрыш жена его пилит по неделям.
VIII
В столовой остались одни дамы.
– Что ни говори, жизнь семейная имеет свои хорошие стороны, – начала Софья Сергеевна, подвигая к себе пустые стаканы.
Семенова, задумавшаяся да секунду и проглотившая совсем остывший чай, – теперь подняла голову.
– А именно? Быть всегда «чужой», зависеть от цветов, варенья, прислуги, от детей, мужа, гостей, наконец?.. Представь! Муж любит свиные котлеты, а ты их в рот не берешь?.. Или ты любишь телятину, а у него желудок её не варит?.. Что-ж? Два обеда готовить? Или сидеть впроголодь?
– Вот еще!.. Два обеда!.. – возмутилась Евтихьева. – Разве это возможно?
– Положим, это все мелочи!..
– Да, позвольте, из чего, как не из мелочей, состоит вся наша семейная жизнь? Да и во всем так… Муж спит после обеда… А вам хочется на рояле играть! Вы не можете спать при огне, а он любит на сон грядущий в постели почитать?.. Он во сне храпит, а у вас от этого бессонница?.. И так во всем… Значит, нужны две спальни?.. Положим, по-моему – непременно две…
Софья Сергеевна замахала руками.
– Ах, Лиза, ты совсем не от мира сего!.. Только богатые люди могут позволять себе такие прихоти…
– Ах, право, это такие пустяки, – начала было Михайлова мирным тоном.
– Ну нет, господа!.. Какие пустяки!.. Привычка – вторая натура… Это не даром сказано… А у каждого из нас есть свои… Приходится, стало быть, во избежание ссор, всегда уступать мужу?..
– Почему же мы должны уступать?.. крикнула Анна Денисовна из гостиной.
Все рассмеялись.
– Анна Денисовна… Три без козыря… – отчаянно воскликнул хозяин, опасавшийся новой схватки.
– Да, вы правы, Анна Денисовна!.. Уступать не зачем.
– Когда любишь, это так легко, – задумчиво сказала Михайлова.
Семенова пожала плечами.
– Ну кому как!.. Я так представить себе не могу, как соглашаются люди, не потеряв рассудка, добровольно лезть в такое положение, где ты неминуемо становишься либо деспотом, либо рабом. В браке, какие бы хорошие люди ни сошлись, одна сторона всегда поневоле должна нести жертвы и постепенно обезличиваться… Чья индивидуальность сильнее, тот и торжествует…
– И даже не так, – вмешалась старушка-тетушка. – Просто кто эгоистичнее и грубее, тот и верховодит…
– Это правда… – зазвучало глубокое контральто хозяйки, болезненно вспомнившей несправедливые нападки мужа.
Вдруг из гостиной донеслась неожиданная реплика Петра Николаевича.
– А так как женщина всегда неделикатна и эгоистична – по своей натуре и по недостатку развития…
– Ваш ход, – внушительно напоминала инженерша.
Софья Сергеевна гремела перемытой посудой, ставя ее на поднос.
– Хорошо, что вы замуж не вышли, барышня, – сказала Евтихьева, враждебно щурясь на худенькое лицо Семеновой. – Плохо досталось бы вашему мужу!..
– Беда!.. – расхохоталась та. – Я и представить себе не могу, что я стала бы с ним делать. Из конторы вернусь, пообедаю, а там уж и в театр спешить надо, либо на заседание… А он причем?.. Ха!.. ха!.. Он спать заляжет, а я за работу сяду, либо читать… Я ведь до четырех иногда читаю… и сплю страшно мало… Нам и говорить-то некогда было бы!.. На что мне муж? Полноте!.. – Она подвинула свою чашку к хозяйке. – Нет ли еще чайку, голубчик?..
– Ты забываешь, Лиза, что тебе замужем не пришлось бы уже работать весь день, – напомнила Софья Сергеевна, вешая через плечо сырое полотенце и беря в руки поднос с посудой.
Семенова даже вскочила.
– То есть, как это не нужно?..
Хозяйка, улыбаясь, проплыла своей величавой поступью к буфету…
– Очень просто, Лиза… Муж обязан заработать…
Она уставила поднос на выдвинутую доску и с любовью бережно начала убирать на полки новый сервиз.
– А я?..
Семенова ударила себя в грудь рукою. Глаза её сверкнули и, голос дрогнул.
– А ты сиди дома и веди хозяйство…
– Да!.. торжествующе подхватила Евтихьева, – дома сидите!..
– Чтоб я ему на шею села? Чтоб у него на извозчиков, на башмаки… на марки… на нищих деньги просила?
– У всех так, милая!..
– Ни-ни… ни… ни… ни!..
Семенова зажала уши и затрясла головой. Вся её нервная фигура трепетала от страстного волненья.
– Хоть убейте меня… не пойму!.. Не согласна я В такое рабство попадать… Нет!.. Нет!.. Это унизительно… позорно… Наконец, это даже недостойно, нечестно…
– Что-о?..
Евтихьева глаза выкатила.
Софья Сергеевна раздражительно поправила сползавшее с плеча чайное полотенце.
– Когда есть образование, здоровье… досуг? По какому праву сесть на шею кому бы то ни было?.. Быть паразитом?.. Видеть, как бьется любимый человек, хиреет, теряет здоровье, наконец?.. О, какая несправедливость!.. Какая слепая жестокость!..
Михайлова, вся просияв, протянула руку Семеновой.
– О, как я вас понимаю, Лизавета Антоновна!
Та крепко пожала руку молодой женщины, но поглядела на нее удивленно, словно спросонья. Она была так полна собственными мыслями, что не умела проникнуться чужим настроением.
Софья Сергеевна презрительно скривила губы.
– Ну!.. Понесла опять свою ерунду о женском вопросе.
– Это уж не женский, выходят, а мужской вопрос, – съехидничал Ельников. – Четыре черви… Пасс…
– Пасс…
– Вот подожди, Лизавета Антоновна, как старость придет… уж недалеко это время… И останешься ты одинокая и никому ненужная, с ревматизмами, печеночными коликами и тому подобными удовольствиями. В клинику умирать приедешь… По крайности, – продолжала Софья Сергеевна, гремя у буфета дессертными ножами и тарелочками, – мы, замужния, можем сказать про себя, что жили… хорошо ли, плохо ли, да жили… любили, радовались на детей…
– Хоронили их, – подсказала Семенова.
Бледное личико Михайловой дрогнуло от неожиданной боли воспоминаний.
– Пусть и страдали даже, – согласилась хозяйка, возвращаясь к столу, и с усилием поставила перед гостями хрустальную вазу с фруктами. – Все-таки мы знали и тени, и свет, и изнанку, и казовую сторону жизни… А вы что?.. В конторе костяшками простучали до старости?.. Эдакая сладость, подумаешь!..
Все потянулись за фруктами, кроме Семеновой, которая слушала жадно и напряженно, как будто защищала дело в суде.
– А какая сладость плодить детей?.. И за это страдать?.. Платить за это здоровьем… зачастую жизнью? И все это за стол, квартиру… и за право жить без труда…
– Не нами началось, не нами и кончится, – изрекла Евтихьева, поедая с аппетитом холодный виноград…
– Волков бояться, Лиза, в лес не ходить…
– В толк не возьму, зачем вы туда ходите?.. – крикнула Семенова и вдруг рассмеялась.
Софья Сергеевна понесла вазу в гостиную к винтерам и реплики подать не успела.
– А как же по-вашему поступать, когда полюбишь?.. – спросила Михайлова, придвигаясь и кладя локти на стол. её маленькие ушки разгорелись от волнения. На щеках выступил слабый румянец. – Вы, Лизавета Антоновна, рассуждаете так, как будто совсем нет любви, разрушающей все эти гордые теории и мудрые планы.
– Ах, какой вздор!
– Что вздор?.. Любовь?..
– Ну уж это вы рисуетесь… Полноте!.. досадливо заметила тетушка, два раза бывшая замужем и уходившая от обоих мужей к поклонникам.
Семенова знала наперед, какой эффект произведет её фраза и поглядывала на всех с саркастической усмешкой.
Софья Сергеевна вернулась и села чистить мандарин.
– Ну уж тут вы ее не переговорите, – усмехнулась она. – Любовь – это тоже её конек…
– Ведь не можете же вы отрицать любовь, даже если сами ее не испытали?.. страстно настаивала Михайлова.
– Да, я её не испытала…
– Ты – нравственный урод, Лизочка… Это давно решено… На тебе мандарин!.. Кушай!..
– И вовсе не урод… Почему непременно урод?.. Разве я одна такая?.. Разве мало холостяков, никогда не переживавших этой горячки?.. Этого безумия?.. Наконец, господа, что называть любовью?..
– Эта становится интересным, – сказал Ельников из гостиной и насторожился весь, как военная лошадь, услыхавшая музыку.
– А вы все-таки сбросьте бубну-то, – напомнил ему партнер.
– Я признаю любовь, как одну из потребностей жизни, – начала Семенова.
– Высшую…
– Главную, – крикнула тетушка и ударила кулачком по столу.
– О нет!.. Так как без неё обходится подавляющий процент девушек… А попробуйте-ка обойтись без пищи и воздуха!..
– Только эти иллюзии придают жизни красоту и ценность! – печально заметила Михайлова.
– Нет, Ольга Павловна, – сознание своей свободы и силы имеет не меньшую красоту!.. Вся беда в нашем романтическом воспитании… Отчего для мужчины любовь всегда на втором плане?.. На первом дело его, служение идее… карьера?.. А у женщин – в любви все… Изменили ей, охладели к ней, бросили – и жизнь разбита… И наступает банкротство… И сколько миллионов женских жизней, сколько сил приносится в жертву этому Молоху!.. Не обидно ли это?.. Не возмутительно ли?
– Так было и будет всегда, Лиза…
Семенова так и подскочила.
– Кто-ж это тебе сказал?.. Или ты думаешь, что жизнь что-то неподвижное и незыблемое?.. Слава Богу! Идеалы изнашиваются, как платье… идеи умирают, как люди… Три тысячи лет назад этой легенды о вечной и романтической любви не было и в помине… А через сто лет её опять не будет…
– Чего же вы теперь так, pardon, раскудахтались?..
– Нахлынет новая волна… и смоет бесследно все, чем вы жили… И пусть будет так!.. И да здравствует будущее без иллюзий…
– Ха!.. Ха!.. – заливалась хозяйка, откинувшись в кресле и бесцеремонно заложив ногу на ногу. Вот она всегда так… Слыхали вы ее?..
– Бог ее знает, как завралась… – сердито проворчала Евтихьева и смолкла, жуя яблоко.
– Да… – бледно и как-то болезненно улыбнулась Михайлова. – Вспоминается сказка Гаршина, помните?..
– «То, чего не было»? – подхватила Семенова, сверкнув глазами.
– Да… Так и кажется, слушая вас, что надвинется какая-то стихия в лице Антона-кучера… и раздавит всех нас с нашим крохотным счастьем, которое досталось нам так дорого… Такая чудная сказка… И такой трагический финал…
– И раздавит… Ха!.. Ха!.. Наверное… И смоет бесследно… А в первую голову тебя, Софья Сергеевна – и вас…
– Меня?!. – Евтихьева замахала руками. – Будет вам глупости-то врать!.. Кажется, я никого не трогаю?
Она захватила пару яблоков и уплыла в гостиную. Надо было доглядеть, как играет муж и удержать его за фалду, коли зарывается…
Семенова хохотала, взявшись за бока и раскачиваясь на каблуках всем туловищем.
– Ха!.. Ха!.. Воте Гаршинская улитка-то! Мне был бы лопух, а его довольно… Вот я четыре дня ползу, а он все еще не кончается… А за этим лопухом. есть еще лопух… а в том лопухе наверно сидит еще улитка… Вот вам и все… Ха!.. Ха!. Ха!..
Михайлова тихонько улыбалась. Улыбалась и хозяйка… Ах, милая, зубастая Лизавета! Сколько в ней бодрости!..
А Семенова продолжала, чуть не плача от смеха, цитировать Гаршина.
– И прыгать никуда не нужно… Все это выдумки и пустяки… Ха!.. Ха!.. Ну не гениально ли это подмечено?.. Сиди себе да ешь лист, на котором сидишь… Ох, батюшки! Уморила!.. Уползла улитка., оскорбилась, никак? Ну уж типик!..
Она в изнеможеньи упала на стул и опять вытерла влажные глаза.
– Вот хохотушка-то… ешь мандарин!.. Как у тебя в горле не пересохнет от болтовни?
– Ах, люблю поболтать, – созналась Семенова. – В конторе день деньской молчишь, а тут точно тебя прорвет… И надо признаться, люблю в чужия дела нос совать, блого он у меня длинный… Недаром меня за-границей одна немка Naseveiss называла… А может быть, и ты на меня обиделась, Софья Сергеевна? – вдруг встрепенулась Семенова.
Софья Сергеевна добродушно махнула рукой.
– Что на тебя обижаться?.. Ведь это ты не серьезно, надеюсь?
– Ах, серьезно, голубчик! Ты стоишь на очереди, так сказать, и обречена на вымирание… Постой… Дай мне кончить… Возьми-ка литературу… Сколько вымерло на Руси типов?.. Гоголевские, Тургеневские… Все эти Коробочки… Плюшкины… Чертопхановы… Лизы, кончающие монастырем… Пройдет еще лет пятьдесят, и такие «барыни», как ты, тоже будут анахронизмом… Люди ХХ-го столетия будут читать о наших укладках и дивиться, на каких бахчах такие фрукты росли?.. Сытые, обеспеченные… за четыре стены замуровавшиеся от общества… ко всему глухия и слепые, как кроты!..
– Что такое?.. – вскинулась Софья Сергеевна и грозно сдвинула темные, как бархат, брови. – Ты опять, кажется, завралась, Лизаветушка?..
– Не хотите-ли вы этим сказать, что будущее принадлежит таким, как я?.. – с горечью подхватила Михайлова.
Семенова живо обернулась к ней, и глаза её вспыхнули, как угольки.
– Именно… Таким, как вы…
– О не дай Бог!.. – горестно воскликнула Михайлова. – А детей?..
– Да… ты о них забываешь…
– А вы забываете о жизни, которая усложняется? Она жестока, беспощадна, она не считается с вашими чувствованиями, она требует громадной затраты энергии… Вы забываете о борьбе за существование, которая становится все напряженнее… Вот твой муж, соня, в трех местах служит… И то не хватает средств… Жизнь дорожает, а жалованье не прибавляется… и конкурренция все-таки громадная…
– Ужасно!.. – болезненно вырвалось у Михайловой.
– А почему вы, Ольга Павловна, ушли на заработок? Потому что ваш муж не в силах прокормить один всю семью?..
– Еще-бы!..
– Вот вам закон необходимости!.. Ход жизни вытесняет Софью Сергеевну и на её место ставит Ольгу Павловну… И через полвека от Софьи Сергеевны останется одно воспоминание…
– Послушай… Ты говоришь возмутительные вещи…
Софья Сергеевна начинала сердиться.
– Можешь возмущаться… Но это фатально, душа моя…
– Я считаю себя печальным исключением, и мою семейную жизнь уродством… – печально усмехнулась Михайлова.
– Нет… Это только ассимиляция… Тот закон, по которому лягушка принимает цвет травы, а червяк поразительно похож на сухую веточку… это борьба за жизнь, только приспособление… словом то, Софья Сергеевна, чего у тебя нет…
– Но есть у моей кухарки?
– Вот именно… что есть у твоей кухарки… у горничной, у крестьянки, уходящей на промысел или фабрику. Там это давно… Но теперь это течение захватывает и новые слои… и нашу буржуазию…
– Радуешься ты чему-же?.. Скажи, пожалуйста!..
они страстно заспорили, перескакивая с предмета на предмет, коснулись и воспитания. Сыпались цитаты, ссылки на Руссо, на утопистов…
– Ты проповедуешь эгоизм… – кричала Софья Сергеевна.
– Нет! Это вы – жрицы его, буржуазные дамы… рассадники мещанских стремленьиц, мелких чувств и посредственностей…
– У тебя ум за разум зашел. Надо-же так зарапортоваться!..
– Это ужасно, если это так… – вмешалась Михайлова. – Дети-то чем же виноваты?
– Нет виноватых, говорю вам… Жизнь виновата… Современное человечество представляется мне облеченным в Тришкин кафтан, который трещит по всем швам, потому-что Тришка его перерос…
они все втроем кричали разом.
– Господа!.. Этак нельзя… – раздраженно протестовал Михайлов. – Мы сами себя не слышим…
– Что вы сказали?.. Я ничего не разберу… Чего у вас пять?.. – сердито переспрашивала Анна Денисовна.
– Затворите двери, господа!..
Тетушка встала и на ципочках пошла к дверям.
– Ах, Боже мой… Что за отчаянная девица!.. – сокрушенно вздохнула Евтихьева, глядевшая одновременно в карты мужа и в карты соседа.
– Король-девка!.. убежденно повторил Ельников, нервно дернул себя за бороду и выкатил глаза на партнера.
– Нет ничего выше материнской любви!.. гремел через запертые двери голос хозяйки. – Назови ты что-нибудь более святое…
– Пику клади… – шепнула под шумок Евтихьева мужу, который разыгрывал малый шлем.
