Kitobni o'qish: «Шёпот вуали. Ведьма-бесприданница»

Глава 1. Дуэльна именины

Комната тонула во мраке, и Василиса не могла понять — то, что она слышит, происходит наяву или только пугает её во сне?

Снизу доносились голоса. Один — её отца, глухой, виноватый. Второй — чужой, низкий, с металлическими нотками, которые били по нервам. Слов было не разобрать, только интонации: отец оправдывался, чужой голос наседал.

Страх мокрыми щупальцами скользнул по ее спине. Кто там? Что происходит? Она вся сжалась, хотелось лечь обратно, укрыться одеялом с головой, отогнать от себя дурные мысли.

— Лисса! — Мачеха влетела в комнату в халате поверх ночной рубашки, глаза огромные, испуганные. — Князь приехал. Говорит, не может найти сыновей. Ты знаешь, где они? Где близнецы?

Девочка не успела ответить. Снизу донеслось — отчётливо, в тишине:

— Сейчас же приведите её сюда, или я сам стащу её с постели!

Женя побледнела ещё сильнее.

— Собирайся. Быстро. — Стиснула её плечи. — Не перечь ему. Что бы ни спросил — отвечай, как есть.

Лисса затрясла головой.

— Нет, Женя, я не пойду. Я не могу. Я его боюсь!

— Крепись, — мачеха сжала её ладонь. — Я позову Фёклу, она тебя быстрее соберёт.

И вышла в коридор, держась за большой круглый живот.

Девочка осталась одна.

Она сидела на кровати, вцепившись в одеяло, и не могла двинуться. В голове пульсировало: «Я не пойду. Не пойду. Не пойду».

Но голос князя снизу — тяжёлый, требовательный — не стихал.

Она кое-как слезла с кровати, нашарила на столике спички. Руки дрожали так, что с первой попытки чиркнуть не получилось — головка сломалась, спичка упала на пол. Со второй — зажглась. Маленький язычок пламени осветил комнату, и Лиссе стало чуть легче. Не так страшно, когда видишь стены.

С трудом влезла в платье — пальцы не попадали в рукава, юбка перекрутилась. Она замерла, выдохнула, заставила себя успокоиться.

Вошла Фёкла — запыхавшаяся в накинутом наспех платке.

— Ох, барышня, — сказала она, не спрашивая, что случилось.

Видно, Женя уже всё объяснила той по пути. Подхватила Лиссу под локоть, помогла дотянуть чулок, поправила юбку. Пальцы у неё были грубые, но быстрые — привычные к любой работе.

— Волосы не успеем, — бросила она. — И так сойдёт.

Лисса хотела сказать, что нельзя идти к князю простоволосой, но язык не слушался. Фёкла сунула ей в руки платок — накинуть на плечи.

— Иди, касатка, — шепнула она. — Я с тобой до лестницы, а дальше сама.

В коридоре было темно, и только снизу пробивался тусклый свет свечей. Лисса шла, считая ступени. Раз — перед глазами испуганная Женя, два — крики князя, три — близнецы пропали, четыре – она знает, где они.

Лисса остановилась на пороге. Гостиная, которую при ней никогда не топили, сейчас горела свечами — и в этом жёлтом свете убожество комнаты стало видно особенно отчётливо. Чехлы на мебели выцвели до серости. Ковёр протёрт до дыр. По стенам — сырые пятна, которые Женя затирала извёсткой каждую весну, но они возвращались.

На ватных ногах она сделала шаг, пол скрипнул — громко, как выстрел.

Князь, до этого буравящий взглядом ее отца резко обернулся.

— Доброй ночи, ваше сиятельство. — Голос Василисы был чужим, тонким, совсем детским.

— Доброй? — князь хлопнул ладонью по подоконнику.

Лисса зажмурилась.

Когда открыла глаза, он уже стоял напротив нее, в двух шагах. В руке — измятый конверт.

— Посмотрите на меня, — сказал он, чуть смягчившись.

Лисса подняла голову.

Он еще не был стар. Лицо – застывшая маска. Тёмные волосы гладко зачёсаны назад. И глаза — серые, тяжёлые, с прищуром. Под этим взглядом Лисса чувствовала себя букашкой, которую сейчас раздавят.

— Читайте, — последовал новый приказ князя.

Лисса взяла протянутое письмо и опустила глаза.

Почерк Андрея, торопливый, с кляксами. Бумага задрожала в ее руках.

— Читайте вслух, Василиса.

— Да, ваше сиятельство, — голос по-прежнему не слушался, но Лисса заставила себя говорить громко и ровно.

«Отец, не ищи нас. Мы должны разобраться по чести. Сами. Без свидетелей. Если не вернёмся — не вините никого. Наша воля. Наш выбор».

Она дочитала и подняла глаза.

Князь стоял, не двигаясь. Только желваки заходили на скулах.

— Честь, — повторил он с такой горечью, что Лисса поёжилась. — Они пишут о чести, а сами собрались стрелять друг в друга из-за

Он замолчал, впился в неё взглядом — изучающе, тяжело.

— Тут не за что стреляться, — сказал наконец.

— Ваше сиятельство! — отец не выдержал, шагнул вперёд и загородил Лиссу спиной. — Она дитя, не трогайте её

— Пусть девчонка скажет! — Князь снова загремел на всю гостиную. — Где, чёрт возьми, мои дети?!

Отец обернулся к ней — усталый, виноватый, но говорил привычно тихо, ласково.

— Лисса, дочка ты знаешь, куда мальчишки могли поехать?

Она покачала головой.

— Нет, батюшка, я не знаю.

Князь пнул ногой ближайший стул — тот отлетел к стене, треснул.

— Седлай! — крикнул он слуге.

И вышел в ночь, не оглядываясь.

Отец порывисто обнял ее, крепко, по-мужски, прижал к груди.

— Возвращайся в кровать, дочка. Утром поговорим. А я с ним поеду – помогу искать.

Лисса подождала, пока шаги затихли. Потом на ватных ногах выскользнула в сени, натянула отцовскую куртку, старые сапоги — и побежала в конюшню. Она найдет их первой.

Глава 2. Ещеодно письмо

Старая кляча, её верная Марта, всхрапнула, узнав хозяйку. Лисса оседлала её кое-как, вывела под уздцы во двор и только там, на холодном апрельском ветру, вскочила в седло.

Она летела по полю, не разбирая дороги. От ветра слезились глаза, снег с дождём забивались под воротник, но она не чувствовала холода.

Лишь бы успеть.

Лес кончился внезапно. Лисса знала это место — старую мельницу, где она и близнецы в детстве прятались от взрослых. Если они хотели разобраться по чести и без свидетелей — то только там.

Девочка натянула поводья, вглядываясь в серую мглу.

Мельница стояла на холме. А под ней, в грязи, кто-то возился, кряхтел.

— Пусти, дурень! Это не по правилам!

— Сам дурень! Кто ж на саблях в темноте дерётся?!

Лисса спрыгнула с лошади, подбежала ближе.

Андрей и Мирон катались по мокрой земле, сцепившись, как дворовые псы. Сюртуки изодраны, лица в грязи.

— Ты сказал — на пистолетах! — орал Андрей, пытаясь вырваться.

— А ты — на шпагах! — Мирон саданул его кулаком в плечо.

— Дураки, — сказала она тихо.

Близнецы замерли, обернулись.

— Лисса? — Андрей приподнялся на локтях. — Ты как здесь?

Она подошла, выхватила у Мирона шпагу, у Андрея пистолет. Отшвырнула в сторону.

— Вставайте, — сказала Лисса.

Мирон поднялся первым, отряхивая грязь с сюртука. Андрей замешкался, потирая ушибленное плечо.

— И скорее домой. Может, если сами отцу повинитесь, он вас просто без сладкого на полжизни оставит.

— Без сладкого я не согласен, — буркнул Мирон.

— А я согласен, — Андрей наконец поднялся, — лишь бы порки не было.

Лисса посмотрела на них — чумазых, взъерошенных, виноватых.

— Вы что, — сказала она медленно, — из-за меня?

Близнецы переглянулись. Мирон потупился. Андрей вздохнул.

— Мы хотели по чести, — пробормотал он. — Кто победит, тот и...

— Дурачьё, — перебила Лисса.

Голос дрогнул. Не то от злости, не то от чего-то ещё — тёплого, глупого, что вдруг шевельнулось в груди.

— Отличный подарок на именины, друзья.

Последнее слово прозвучало горько. Мальчишки разом притихли, опустили глаза. Даже Мирон не нашёлся что ответить.

Они молча доехали до ворот имения Волконских, остановились у высокой каменной ограды, чугунные ворота — всё чужое, богатое, не её.

Лисса не стала спешиваться.

— Мне пора, не хватало, чтобы ещё меня дома хватились. — Губы её дрогнули в улыбке.

— Прости нас, Лисса, — сказал Андрей. — Жди к вечеру.

— И с именинами тебя, — опомнился Мирон. — Приедем с подарками.

Она кивнула, развернула лошадь и пустила рысью, не оглядываясь.

В доме было тихо — Женя, утомлённая бессонной ночью, сидела на кухне, пила ромашковый чай.

— Вернулась? — спросила мачеха, не поднимая головы. Она не удивилась — будто всё это время сидела здесь и ждала, когда падчерица переступит порог.

Лисса устало опустилась на лавку рядом.

— Живые, но очень грязные.

Женя по-католически перекрестилась.

— Dieu merci, — выдохнула она.

Лисса взяла с блюдца сухарь, откусила. Смотрела, как мачеха машинально гладит живот.

— Я так переживала за них сегодня, — призналась Женя. — Сидела тут и вспоминала как первый раз их увидела.

Лисса подняла глаза и улыбнулась.

— Хотела в первый же день у Волконских показать, какая я ответственная. А мальчишки пропали. Бегала по саду, искала их, думаю: вот сейчас меня князь в окно увидит. И куда мне? В Нормандию пешком?

Лисса улыбнулась ещё шире.

— Я помню, как ты нас нашла.

— Да, да. — Женя усмехнулась. — Стою, чуть не плачу, и тут мне как прилетело вишнёвой косточкой — прямо в лоб. Смотрю вверх — а вы там. Втроём на ветках. Хохочете, ногами болтаете.

— Мне до сих пор стыдно, — Лисса закрыла лицо руками.

— Дети есть дети. — Мачеха погладила её по плечу. — С праздником, Василиса.

Девочка слабо улыбнулась.

— А теперь иди спать. Пока отец тебя не увидел. Я не скажу, что ты сбежала.

— Спасибо! — Лисса чмокнула мачеху в щёку и вышла в коридор.

Поднялась к себе, стянула платье и упала на кровать — прямо в сорочке, поверх одеяла. Усталость была такой, что не уснуть.

Лисса села, решила закрыть портьеры — солнце уже лезло в окно, жёлтое, наглое, не по-апрельски яркое.

В полутьме, у стены, что-то шевельнулось.

Чёрная тень. Без лица, без рук — просто сгусток темноты, который смотрел на неё.

Девочка не вздрогнула. Не закричала.

Старая знакомая Она приходила всегда — когда Лисса болела, когда переживала или была слишком счастлива. Она никогда не говорила о тени. Ни Жене, ни отцу, ни близнецам. Чтобы тень исчезла, нужно было просто закрыть глаза и досчитать до тридцати — и силуэт таял, как утренний туман.

Лисса зажмурилась. Начала считать. Открыла глаза.

Никого.

Лисса выдохнула, вернулась в кровать. Это просто игра уставшего разума. Ничего нового.

— Иди ко мне! — Голос проскрипел прямо у лица — так близко, что она почувствовала холод на щеке.

Лисса зажмурилась снова. Голоса она слышала впервые.

До скольки считать теперь?

Кажется, она все-таки уснула.

В комнате было темно — портьеры закрыты. Только тонкая полоска света пробивалась снизу, из-под двери, за окном чирикали воробьи.

Дверь скрипнула, и в щель просунулась голова Фёклы — круглолицая, с веснушками на широком носу.

— С именинницей вас, Василиса Алексеевна! — пропела она, входя с подносом. На нем дымилась кружка травяного чая. — Уж обедать пора, а вы и не умывались ещё!

Она всплеснула руками, поставила поднос, засуетилась.

— Батюшка велели не будить вас рано, дать отоспаться в праздник. Сказали: «Пусть девушка нежится, сегодня её день».

Лисса села на постели, кутаясь в одеяло.

— А сам он?

— Дома-с, — Фёкла поправила кружево на подносе. — Вернулся под утро. Все в порядке, молодые наследники нашлись. Никто не пострадал.

Лисса опустила глаза. Внутри кольнуло — ни отец, ни Фёкла не знают о том, где она была на самом деле.

— И что, он на службу не поехал?

— Не-а, — Фёкла покачала головой. — Сказал, дела подождут. Наверное, вас поздравить хотят.

Лисса откинула одеяло, спустила ноги на пол. Фёкла уже хлопотала у рукомойника — подала тёплой воды, чистое полотенце, жёсткое, пахнущее крахмалом.

— Умывайтесь, касатка, — приговаривала она. — А я платье приготовлю.

Лисса плеснула водой в лицо, фыркнула. Холодная, бодрящая. Вчерашняя ночь отступила — но не ушла совсем, затаилась где-то под рёбрами.

Фёкла уже разложила на кровати бледно-голубое платье с мелкими белыми цветочками.

— Красивое, — сказала Лисса, проводя пальцами по воротничку.

— Барыня старалась, — Фёкла улыбнулась, поправляя кружево на рукаве. — Как вас любит! Уж никто не скажет, что не родная вы ей.

Фёкла помогла ей надеть платье, потом усадила на табурет перед тусклым зеркалом и оглядела спутанные после ночной поездки волосы.

— И как они в такой колтун у вас сбились? — удивилась та.

Лисса сделала вид, что не слышала вопроса.

Женщина вздохнула, взяла гребень и принялась распутывать — ловко, привычно, не дёргая, заплела две косы, уложила их короной вокруг головы — скромно, но аккуратно.

— Красавица наша, — воскликнула Фёкла, любуясь результатами своей работы. — Глядишь, скоро и женихи на порог заглянут.

— Не заглянут, — буркнула Василиса. — Приданого нет.

— А вы не перечьте судьбе, Василиса Алексеевна. Судьба сама придёт, не спросит. И вышла, притворив за собой дверь.

Лисса спустилась в столовую по скрипучей лестнице, отец сидел во главе стола, в старом, но тщательно вычищенном сюртуке. Увидел Лиссу — встал, улыбнулся.

— С именинницей, дочка.

Он поцеловал её в макушку, отодвинул стул.

— Женечке весь день нездоровится, отдыхает. Будем вдвоём.

Лисса села. На столе дымилась миска с супом, стояли тарелки с соленьями. В углу, на медном подносе, поблёскивал самовар.

— Фёкла сказала, вы на службу не поехали, — сказала Лисса, жуя. — Что-то случилось?

Отец помешивал чай, не глядя на неё.

— Решил сегодня побыть с тобой. После обеда прогуляемся.

Она насторожилась.

«Может, хочет всё-таки отправить меня в гимназию?» — мелькнуло в голове. Приданого нет, зато можно стать образованной. Тогда Андрею будет не так стыдно просить разрешения жениться. Не бесприданницу берёт, а девушку с умом и манерами.

— Хорошо, батюшка. - Кивнула, стараясь не выдать волнения.

Дальше обедали молча. Лисса почти не ела — всё думала о вечере. Как они с близнецами будут сидеть за столом, как Мирон опять начнёт дурачиться, как Андрей украдкой будет смотреть на неё — и думать, что она не замечает. Может, сыграют в карты или в фанты. Все в её семье любили шумные праздники. Жаль, что они были такими редкими.

Фёкла заглянула в столовую:

— Там мальчик из имения Волконских. От молодых господ. Просит Василису Алексеевну. Велеть подождать?

— Нет, я иду! Что еще они придумали?

Лисса встала, отец проводил ее в коридор. На пороге стоял паренёк в ливрее, держал два свёртка — один поменьше, перевязанный бечёвкой, другой потяжелее, завёрнутый в холстину.

— Барышня, — поклонился он. — Молодые князья просили передать извинения. Сами приехать не смогут. Князь-батюшка разгневался, запретил им покидать дом.

Он протянул свертки. Лисса взяла, не глядя.

— И велели поздравить с именинами, — добавил паренёк, поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

Лисса стояла, сжимая подарки. Праздник кончился, не начавшись.

Она рисковала всем. Без раздумий бросилась спасать их среди ночи, соврала князю, поставила под удар отцовское место, а значит — и весь дом. А для них это была просто игра. Подурачатся дома и забудут. А она останется в свой день рождения одна. В глазах защипало, моргнула, сжала губы.

— Вы хотели поговорить, батюшка. — Лисса даже не обернулась. — Обедать расхотелось. Я в саду вас подожду.

И, не дожидаясь ответа, вышла.

Отец нашёл её через несколько минут. Она стояла у крыльца, глядя на голые ветки яблонь, и не замечала холода.

— Пойдём, — сказал он тихо. — Пройдёмся.

Он повёл её в глубь сада. Снег хрустел под ногами, воздух был холодный, прозрачный. Свернули к садовой качели, отец смахнул снег, расстелил плед.

— Садись.

Лисса села. Отец опустился рядом, помолчал.

— Жаль, что день рождения тебя не порадовал, — сказал он тихо. — Я знал, что ты ждала их. И сам надеялся, что всё обойдётся.

Лисса молчала, глядя в снег.

— И боюсь, дочка, — отец вздохнул, — то, что я сейчас скажу, не сделает тебя счастливее.

Она подняла голову.

— Я ждал этого разговора четырнадцать лет, — сказал он негромко. — Думал, что давно слова подобрал. А сегодня ночью увидел тебя — и всё забыл.

— Батюшка, что-то случилось? Вы здоровы?

— Здоров. Дело не во мне. — Он повернулся к ней. — Я хотел поговорить о твоей матери, о Маше.

Лисса сжала руки так, что ногти впились в ладони.

— Она взяла с меня обещание молчать пока ты не подрастёшь. Думала, что ты попытаешься её понять.

— Понять? — голос Лиссы дрогнул. — Что тут понимать? Она бросила нас. Исчезла. Ни письма, ни...

Она замолчала, пытаясь сдержать слёзы. Сейчас она чувствовала себя не взрослой барышней, а девчонкой, которой принесли дурные вести в день рождения.

— Где Маша сейчас и что с ней — не знаю, — сказал отец тихо. — Но это должно помочь.

Он достал из кармана конверт — пожелтевший, с вензелем в углу — и протянул дочери.

Лисса нехотя взяла. Просто держала, не раскрывая, не глядя.

— Мы познакомились в Иркутске, на станции, — продолжал отец. — Я ждал поезд, она сидела на скамейке с небольшим саквояжем. Разговорились. И тут как выдаст: «Я приехала порчу снимать».

— Порчу? — Лисса невольно хмыкнула. — И вы поверили?

— Я думал, у неё юмор такой. А оказалось — нет.

Он покачал головой.

Маша была из ведьмовской общины. Я многого не знаю. Со мной она это не обсуждала. Она вообще мало что обсуждала. Всё решала сама.

Он замолчал, провёл ладонью по колену.

— Я влюбился, увез её сюда. Думал, будем жить, детей растить. А когда узнали о беременности, она сказала: «Я уеду. Сразу после родов».

Лисса подняла голову. Пальцы сжали конверт сильнее.

— По их порядкам — ей нужно было забрать тебя с собой. Растить ведьмой.

Отец посмотрел на неё — виновато и устало.

— Она хотела иначе. Решила дать тебе выбор, но ей оставаться было нельзя.

Лисса молчала. Тень, которую она видела с детства, была настоящей. И всегда была.

— Выбор? — в горле словно царапали кошки, хотелось по-настоящему заплакать. — Какой выбор? Меня никто ни о чём не спрашивал.

— Она просила подождать, — отец кивнул на конверт в её руках. — Говорила: «Когда исполнится четырнадцать, отдай ей письмо. Пусть сама решает».

Василиса смотрела на конверт, но не раскрывала.

Хотела сказать что-то злое, но вместо этого вырвалось:

— Где она была всё это время? Почему не писала? Могла же хоть строчку

Отец молчал.

Лисса резко поднялась, сунула конверт ему обратно.

— Не нужно мне это. Не хочу.

— Лисса

— Я хочу окончить гимназию, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Хочу красивую свадьбу. Хочу дом. Нормальную семью. А не ползать по болотам и собирать мухоморы. Это не для меня.

Она развернулась и пошла к дому. Не побежала, не хлопнула дверью — просто ушла. Оставила отца на качели с письмом в руке.

Внутри всё кипело. Слово «ведьма» липло к языку, как что-то грязное и чужое.

«Забуду, — сказала она себе. — Как страшный сон». Но когда же этот жуткий день закончится?

Глава 3. Бесприданница

Близнецов Лисса не видела четыре года. Князь, разгневанный их выходкой, отправил сыновей в кадетский корпус в Москву, подальше от неё, от дуэлей, от всего, что могло испортить их будущее.

Первое время после их отъезда письма приходили часто — длинные, с рисунками на полях, с обещаниями. Мирон описывал корпусную жизнь, Андрей жаловался на учителей, оба клялись, что ни одна московская барышня не сравнится с их Лиссой. Она отвечала, перечитывала их письма по три раза, засыпала, прижимая к груди.

Потом письма стали реже. Сначала раз в месяц, потом только к праздникам. Открытки с видами Москвы, короткие «живы-здоровы, экзамены», ни слова про прежние обещания. Лисса ещё надеялась — заняты, корпус, служба. Но внутри уже закрадывалось холодное, липкое: они забывают меня. Или уже забыли.

Шли годы. У неё родился брат, которого назвали Петром — в честь великого императора. А после его рождения Женя как будто сняла с себя венец бесплодия и родила ещё двух мальчишек. Лисса брала на себя всё больше хозяйства — и готовку, и уборку, помогала Фёкле нянчить младших, потому что мачеха снова была на сносях.

Отец попробовал играть на бирже — и прогорел. О гимназии пришлось забыть. О выездах в город — тоже.

Василисе исполнилось восемнадцать, и она почти смирилась с тем, что её судьба — тихая усадьба, старость в девицах и мемуары о несбывшемся. Но где-то глубоко, на самом дне души, теплилась надежда: кто-то из близнецов ещё может позвать её замуж. Ведь обещали же. Когда-то.

И вот — письмо. Его привезли накануне. Лисса выхватила конверт из рук Фёклы, пробежала глазами. «Торжественный обед в честь возвращения моих сыновей Лисса дочитала и перестала дышать — на секунду, на две. Андрей и Мирон. Они вернулись. Приём назначен на завтра.

Она не спала всю ночь. А утром подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела высокая, худенькая девушка с чёрными гладкими волосами и светло-карими глазами.

Женя ещё вчера украсила её единственное платье: добавила кружев, освежила воротничок. Фёкла заплела корону из кос — ту самую, что впервые сделала ей на четырнадцатилетие.

Совсем взрослая. Барышня на выданье.

— Ну как? — спросила Лисса.

— Хороша, — сказала мачеха из-за спины. — Не хуже других.

Лисса не стала спорить. Она знала — хуже. Но по-другому не будет.

Отец ждал её внизу, в старом, но тщательно вычищенном сюртуке. Он молча подал ей руку, и они вышли на крыльцо.

Бричка тронулась, заскрипела колёсами по мокрой земле.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Настоящая княжна.

Внутри у неё потеплело.

Помолчали. Лисса теребила край шали, не зная, как спросить о том, что вертелось на языке.

— Батюшка, — начала она осторожно. — А почему князь нас пригласил? Мы же ну, не родня. Не гости. Не друзья.

Отец покосился на неё.

— Потому что я его управляющий. Наверное, хочет показать, какой он щедрый. Пригласить всех, кто служит.

— И близнецов показать, — добавила Лисса. — Какие они молодцы, офицеры.

— И это тоже.

Она снова замолчала. Мысль, которая мучила её всю дорогу, наконец оформилась в слова.

— А вы не думали что он мог пригласить нас специально? Чтобы ну, чтобы Андрей и Мирон увидели меня? Может, они попросили?

Отец усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— Может, и так. А может, князь сам что задумал. Его не угадаешь.

Лисса кивнула. Она надеялась, что братья сами её навестят, как раньше, без всяких приглашений. Приедут верхом, на целый день, с шумом и криками: «Лисса, выходи!». Но они не приехали. Ни разу за четыре года.

А теперь — вдруг торжественный обед, с выездом, с лакеями, с чужими гостями. Странно.

— Не нравится мне это, — сказала она тихо.

— Мне тоже, — ответил отец. — Но ехать надо.

Лисса вздохнула и уставилась в окно. Поля тянулись мимо, серые, пустые. Где-то там, за лесом, начинались земли Волконских. И судьба, которую она так ждала. Или боялась. Уже не разобрать.

Бричка тем временем свернула на знакомую аллею. Берёзы по обе стороны стояли голые, мокрые, с редкими прошлогодними листьями на ветках. В конце аллеи показался дом — большой, каменный, с колоннами. Имение Волконских. Лисса не была здесь четыре года.

— Главное — улыбайся, — отец поправил сюртук. — Даже если внутри трясёт.

— Так это вас трясёт, батюшка, — Лисса усмехнулась. — А я — само спокойствие.

Отец закашлялся от смеха, но глаза оставались тревожными.

Лакей в ливрее уже спешил к ним, помогая выбраться из брички. Лисса поправила шаль, одёрнула юбку. Колени ослабли, пришлось на секунду опереться на руку отца. Шагнула на крыльцо.

Внутри было шумно. Гости уже собрались — человек тридцать, не меньше. Дамы в пышных платьях, мужчины в мундирах и сюртуках. Гремела музыка, пахло духами и жареным мясом.

Лисса огляделась — и почувствовала себя ещё меньше, ещё беднее, чем за секунду до этого. Дамы в шелках, свечи в серебре, а она... в перешитом платье и с голой шеей.

Лакей провёл их в столовую, но не к главному столу, где сияли хрусталь и серебро, а куда-то в угол, почти к двери. Места для «своих» — для тех, кто не гость, а прислуга. Отец стиснул зубы, но промолчал. Лисса села, стараясь держать спину прямо.

«Ничего, — подумала она. — Главное — они здесь, увидят меня, подойдут».

Близнецы стояли у камина в окружении гостей. Они так изменились — стали выше, шире в плечах, с уверенными жестами офицеров. Форма сидела на них безупречно, сабли поблёскивали при свете свечей.

Мирон заметил её первым. Его лицо осветилось улыбкой.

— Лисса! — он шагнул к ней, расталкивая локтями толпу. — Ты приехала!

Андрей обернулся следом.

— Ждали тебя, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, знакомое.

Лисса выдохнула. Может, всё будет хорошо.

— Ты совсем взрослая, — сказал Мирон, окидывая её взглядом. — И платье красивое.

— Женя перешила, — ответила Лисса, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Передавай ей привет, — Андрей взял её под руку. — Мы так скучали по её блинам.

— А по мне? — вырвалось у Лиссы.

Близнецы переглянулись. Мирон улыбнулся шире, Андрей чуть нахмурился.

— И по тебе, конечно, — сказал он, но как-то неловко, будто оправдываясь. — Просто времени совсем не было. Корпус, экзамены, потом выпуск

— Я понимаю, — перебила Лисса, хотя внутри кольнула обида. — Вы теперь офицеры, у вас свои дела.

— Ваши дела, барышня, поважнее будут? — вдруг раздался голос за спиной.

Лисса обернулась.

Князь Волконский стоял в двух шагах, опираясь на трость, и смотрел на неё в упор. Взгляд — колючий, цепкий, какой-то неприятно тяжёлый.

— Ваше сиятельство, — Лисса присела в реверансе.

— Выросла, — сказал он, не спрашивая, а констатируя. — Совсем невеста.

Отец за её спиной кашлянул, но промолчал.

— Садитесь за стол, — князь махнул рукой в сторону угла, где уже ждали их места. — У нас сегодня праздник. Мои сыновья вернулись.

Он повернулся и пошёл к главному столу, не глядя, идут ли они следом. Андрей и Мирон переглянулись — Мирон виновато, Андрей с каменным лицом.

— Мы потом подойдём, — шепнул Мирон и быстро ускользнул вслед за отцом.

Лисса осталась стоять посреди зала, чувствуя, как на неё смотрят. Чужие дамы, чужие офицеры, чужие слуги. Все знали, кто она. Дочь управляющего. Без приданого. Пустое место.

— Сядем, — сказал отец и потянул её к столу.

Обед тянулся бесконечно. Тосты сменялись тостами, гости хлопали, кричали «ура», пили за здоровье сыновей, за князя, за государя императора. Лисса почти не притронулась к еде — кусок в горло не лез.

Она то и дело поглядывала на главный стол. Андрей и Мирон сидели по разные стороны от отца. Мирон пару раз поймал её взгляд и виновато улыбнулся. Андрей смотрел куда угодно, только не на неё.

— Они изменились, — тихо сказал отец.

— Да, — ответила Лисса. — Они теперь чужие.

Он ничего не сказал, только накрыл её руку своей.

А потом князь тяжело поднялся, опираясь на трость, хотя Лисса видела — он не хромал. Просто хотел, чтобы все смотрели. И все смотрели.

— Господа, — его голос перекрыл шум. — Прошу внимания.

Гости замолкли. Даже лакеи замерли у стен.

— Сегодня знаменательный день. Мои сыновья вернулись домой. Выучились, возмужали, стали офицерами. Я горжусь ими.

Он выдержал паузу, обводя всех взглядом. На сыновей посмотрел дольше, чем на других — и в этом взгляде было что-то такое, чего Лисса раньше не замечала. Тепло. Настоящее, отцовское. Андрей чуть заметно улыбнулся в ответ. Мирон кивнул.

Князь отвёл глаза — и снова стал прежним.

— Но есть и другая радость. Рядом с нами сегодня семья моего верного управляющего.

Отец чуть заметно напрягся.

— Алексей Петрович, — сказал он, и голос его перекрыл шум. — Ты служишь мне верой и правдой много лет. Дочь твоя — девушка достойная, но бесприданница. Я решил: окажу честь. Пусть станет хозяйкой в моём доме. — Он перевёл взгляд на Лиссу, и в этом взгляде не было ни тепла, ни вопроса. — Василиса Алексеевна, я прошу вашей руки. И вам будущее обеспечено, и мне отрада на старости лет. Чем не судьба?

На секунду в зале воцарилась звенящая тишина.

Лисса не могла двинуться. Словно кто-то пригвоздил её к стулу. Слова князя долетали до неё сквозь вату — отдельными, липкими кусками: «окажу честь», «хозяйкой в моём доме».

Она посмотрела на Андрея. Тот сидел, уставившись в тарелку, машинально комкал салфетку пальцами. Мирон прятал глаза. Усмешка застыла на его лице — невесёлая, язвительная.

Они знали.

Лисса поняла это с ледяной ясностью. Знали. Молчали. Не предупредили. Не защитили.

— Что же вы молчите, Василиса Алексеевна? — голос князя был масляным, почти ласковым. — Я не кусаюсь. Или сомневаетесь, что предложение достойное?

Кто-то засмеялся. Женщина в кружевах наклонилась к соседке и что-то прошептала, прикрываясь веером.

Лисса открыла рот. Хотела сказать — что? «Я не согласна»? «Я обещала вашим сыновьям»? «Вы мне в отцы годитесь»?

Вместо этого вырвалось:

— Простите я не могу мы же...

Она запнулась, сбилась. Голос прозвучал чужим, тонким.

Андрей поднял голову. Посмотрел на неё — и ничего не сказал. Просто смотрел сквозь неё, будто она уже не человек, а вещь. Мебель. Досадное недоразумение.

Лисса почувствовала, как что-то внутри неё — то самое, что держало её прямо все эти годы, что заставляло надеяться, ждать, верить — сломалось. С хрустом. Как сухая ветка.

— Простите, — выдохнула она.

И побежала.

Сквозь взгляды. Сквозь шепотки. На улицу, в холод, в снег — куда угодно, только не оставаться здесь ни секундой дольше.

Глава 4. Быстрые проводы

Она не помнила, как оказалась на улице. Как бежала по аллее, цепляясь подолом за кусты. Как снег лепил в лицо, смешиваясь со слезами.

Остановилась только у старого пруда, на краю парка. Платье промокло, волосы растрепались.

Лисса стояла, глядя на чёрную воду, и не чувствовала холода.

— Бесприданница, — повторила она вслух. Слово обожгло губы.

Ветер бил в лицо, снег лепил в щёки. Лисса обхватила себя руками — не от холода, а от дрожи, которая шла изнутри.

«Он прав, — подумала она. — У меня ничего нет. Ни денег, ни защиты семьи. Даже близнецы даже они»

Перед глазами встало: Андрей, который смотрит сквозь неё. Мирон, прячущий ехидный взгляд.

— Никто не придёт, — сказала она в пустоту. — Никто меня не спасёт.

Лёд на пруду был серым, грязным, кое-где проталины чернели, как рваные раны. Лисса смотрела на воду и думала: «А что, если шагнуть? Всё сразу кончится. Не надо будет возвращаться, смотреть на князя, идти за него».

Девушка не позволила этой мысли развиться. Вместо этого нагнулась, подняла камень — холодный, тяжёлый, скользкий от снега. Сжала его так, что побелели костяшки.

— Я не хочу быть его женой, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не стану. Даже если отец придёт и скажет, что я должна.

Она замолчала, ее вдруг больно кольнула обида. Впервые за этот вечер она подумала не о себе, не о князе, не о близнецах, а об отце. О том, как он стоял у стола, сжав зубы. О том, что он ничего не мог сделать, не смог отказать.

Швырнула камень в воду. Круг пошёл, расходясь к берегам.

— Василиса!

Отец нагнал её, запыхавшийся.

— Дочка

— Не подходи, — сказала она глухо.

Он не послушался. Подошёл, накинул ей на плечи свой сюртук.

— Мне придётся, да? — спросила Лисса, глядя в воду. — Иначе князь вас уволит. А нам нужны его деньги. Жене, Пете, малышам.

Отец хотел что-то сказать, но она с неожиданной яростью перебила его:

— Я сейчас вернусь туда, скажу, что испугалась, растерялась. Хорошее же предложение. Мы с вами о таком и мечтать не могли.

Перед глазами возник образ: князь в её спальне. Его руки на её теле. Его дыхание — кислое от вина. Её мелко затрясло, как бывает во время простуды.

Отец нагнулся, тоже поднял камень и вдруг по-мальчишечьи, по-молодому тоже швырнул его в чёрную воду.

— Дурак я, — сказал глухо мужчина. — Не зря ведь он просился приехать к нам на Рождество. Зимой-то. На тебя, видать, посмотреть хотел. Я не понял тогда. Думал — по старой дружбе.

Помолчали.

— Но у тебя есть выбор, Василиса. — Он произнёс вслух то, о чём она боялась даже думать. — Ты можешь уехать. Найти мать. Она ведь все эти годы ждёт тебя. А я... что-нибудь придумаю. Переждём. У меня отложено полста рублей. На дорогу хватит.

Она не вспоминала ни о матери, ни о её письме, ни о том, что где-то, кроме родной усадьбы, её ждут.

— А можешь остаться, — добавил он тихо. — Я скажу князю, что ты в ужасе. Он не станет торопить свадьбу. Думаю, даст время, а там разберемся.

Лисса колебалась. Князь не был жестоким, вспыльчивым — да. И никогда не извинялся, даже если понимал, что был не прав. Он мог уволить отца сгоряча — и не вернуть. А её семья останется без средств. И что потом? Отец без места. Женя с голодными малышами. А всё из-за неё. Из-за того, что она просто не захотела.

Постояли еще немного, Лисса чувствовала, как в груди медленно, тяжело разворачивается что-то новое — не страх, не злость, а холодная, спокойная решимость. Посмотрела на свои руки. Тонкие, белые — руки барышни, которая никогда не работала всерьёз. И подумала: «Справятся ли они? Хватит ли сил?»

— Вы с мамой хотели, чтобы я сама выбрала, — сказала она. Голос был ровным, почти спокойным. — А выбора-то и не было. Я уеду утром.

— Давай хотя бы пару дней подумаешь, — заволновался отец.

— Нет. — Лисса покачала головой. — Если я останусь, то никуда не уеду. Я струшу. А потом — она сглотнула, — потом буду жалеть всю жизнь.

Отец смотрел на неё в упор. Потом отвернулся и смахнул что-то с лица — быстро, рукавом.

— Тогда пойдём, — сказал он глухо. — Соберём тебя в дорогу. Чтобы никто не видел.

Они сели в бричку и поехали обратно. Молча. Лисса смотрела на тёмные окна усадьбы и не чувствовала ничего, кроме пустоты.

Дома было тихо. Фёкла и Женя спали.

Лисса поднялась в свою комнату, зажгла свечу — одну, самую тонкую, чтобы свет не просачивался под дверь. Поставила на стол, достала чемодан.

Собиралась быстро, но без суеты. Три книги: «Война и мир», французский роман, старый травник. Сменная рубашка, тёплая шаль, гребень. Горсть сухарей. Пирожки с капустой — Женя пекла их вчера, ещё свежие. И два леденца на палочке, оставшиеся с прошлого Рождества.

Она вытащила письмо из-под матраса. То самое, что четыре года назад швырнула отцу. Он не обиделся. Просто положил ей на кровать, и она не сдержалась, прочла.

Всего несколько строк: «Деревня Глушицы, на Оке. Спросишь Светлану Одинцову — всякий укажет».

Ни «приезжай», ни «жду», ни «прости». Только сухой, чёткий адрес.

Она потом нашла в отцовском атласе — деревня эта под Иркутском. Маленькая точка на карте, почти у самого края листа. Другой конец света. И вот теперь она едет туда.

Сунула письмо за пазуху, под плащ. Огляделась. Выцветшие обои, поцарапанный стол, старый сундук в углу. Увидит ли она всё это снова?

За окном всё ещё серело небо, но где-то на горизонте уже занималась первая бледная полоска рассвета.

Лисса подошла к иконе, висевшей в красном углу. Божья Матерь с младенцем смотрела на неё строго, печально. Лисса перекрестилась — широко, по-старинному, как учила Фёкла. Потом опустилась на колени и прошептала:

— Прости меня, грешную. Благослови на путь.

Она не знала, простит ли Бог ведьму. Не знала, имеет ли право просить. Но губы шептали сами, и на душе стало чуть легче.

Лисса поднялась, вытерла глаза, взяла чемодан, оглянулась ещё раз. И выскользнула в коридор, неслышная, как тень.

Из детской доносилось сопение Пети и малышей.

Лисса поставила чемодан. Шагнула внутрь.

Дверь скрипнула, и Василиса замерла — боялась разбудить. Подошла к кроватке, где спал самый младший, Ванюшка. Ему ещё не было и года. Он лежал на боку, пухлая ручка свесилась, пальцы сжаты в крошечный кулачок.

Лисса осторожно взяла его за руку. Тёплую. Живую.

— Прости, — прошептала она. — Я не могу остаться. Но я тебя никогда не забуду.

Она поцеловала его в макушку — пахло молоком и сном. Поправила одеяльце.

Потом заглянула в комнату Жени. Мачеха спала на боку, придерживая живот.

— Прощай, — беззвучно сказала она. — Я буду за вас молиться.

Женя не проснулась. Но во сне вздохнула — глубоко, тревожно, будто что-то почувствовала.

Лисса вышла в коридор. Взяла чемодан. И спустилась к отцу, он стоял в сенях, при свете единственной свечи. В руках — потёртый кожаный кошелёк.

— Возьми, — сказал он, протягивая. — Хватит на дорогу туда и обратно, если захочешь вернуться.

Лисса взяла. Кошелёк был почти пустым наощупь, но тяжёлым — от той тяжести, что дают деньги, которые копили годами.

— Батюшка

— Не надо, — он поднял руку, останавливая. — Не надо слов.

Лисса сунула кошелёк за пазуху, рядом с письмом.

— Пора, — сказала она.

Отец кивнул. Открыл дверь.

На крыльце их встретил холодный ветер. Апрель в этом году не баловал — лужи затянуло ледком. Лисса подняла воротник, поправила плащ.

— Довезу до станции, — сказал отец. — А дальше — сама.

— Знаю.

Он кивнул, отвернулся. И тихо, почти про себя:

— Поехал бы с тобой да Женя, малыши

Лисса сжала его руку — быстро, крепко. И отпустила.

— Я справлюсь, батюшка.

Он не ответил. Только запряг лошадь — молча, сосредоточенно, будто это было самое важное дело в его жизни. Лисса села в бричку, прижала чемодан к ногам.

И они поехали.

Глава 5. Дорога

Бричка тащилась медленно. Лошадь старая, дорога разбитая — апрельская грязь перемешалась с остатками снега, колёса вязли, хлюпали. Отец правил молча, глядя прямо перед собой. Лисса сидела рядом и чувствовала, как с каждой верстой дом отдаляется всё дальше.

Она не оглядывалась.

На станцию прибыли засветло. Вокзал был маленький, деревянный, с облупившейся краской и запахом табака. Лисса вылезла из брички, поправила плащ. Ноги затекли, спина болела, но она старалась держаться прямо.

— Давай провожу? — спросил отец.

— Не надо, — ответиоа Лисса. — Тяжелее будет.

Он кивнул. Смотрел на неё — долго, так, что у неё сжалось сердце.

— Пиши, — сказал он. — Как доберёшься. Хоть открытку. Дай знать, что жива.

— Обязательно, — ответила Лисса. И подумала: «О плохом писать не буду. Только о хорошем. Если оно будет».

Отец шагнул к ней, обнял — крепко, по-мужски, как не обнимал никогда. От него пахло сеном, лошадьми и чем-то родным, домашним, что она увозила с собой навсегда.

— С Богом, дочка, — сказал он и отпустил.

Лисса взяла чемодан, пошла к вокзалу.

Внутри было шумно. Народ толпился у кассы, у буфета, у скамеек. Мужики в тулупах, бабы с узлами, офицер с портфелем. Кто-то спал на лавке, подложив под голову мешок. Двое детей гонялись друг за другом между ног пассажиров.

Лисса встала в очередь к кассе, стараясь не смотреть по сторонам.

— Девушка, вам куда? — кассир, пожилой усатый мужчина, смотрел на неё с подозрением.

— В Иркутск, — выдавила Лисса. Горло сжало, получилось сипло. — Одна едете?

— Одна.

Он поднял бровь, но билет отстучал. Плацкарт. Нижняя полка. До Иркутска — трое суток с лишним.

Лисса взяла билет, спрятала в карман плаща. Руки дрожали.

Поезд она раньше видела — чёрный, длинный, с гудком, от которого закладывало уши. Но внутри не была. Оказалось тесно, шумно, пахло углём и кожей. Проводница — грузная тётка с красным лицом — ткнула пальцем в сторону купе.

— Ваше место здесь. Соседка уже там.

Лисса заглянула внутрь. На нижней полке сидела старуха в тёмном платке, а на руках у неё — ребёнок. Девочка, годовалая, наверное. Лицо красное, глазки блестят, дышит тяжело, часто.

— Здравствуйте, — сказала Лисса, ставя чемодан.

Старуха кивнула, не поднимая головы. Всё её внимание было приковано к малышке.

Лисса села у окна, и поезд дёрнулся, лязгнул. И вагон медленно поплыл вперед — мимо станции, мимо деревьев, мимо отца, который стоял на перроне и смотрел вслед, маленький, одинокий, в старом сюртуке.

Лисса отвернулась, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

«Не плакать», — приказала она себе. — «Не плакать».

Проводница принесла постельное бельё: простыню, наволочку, тонкое байковое одеяло. Всё серое с запахом сырости и крахмала.

— Девушка, постелить? – женщина со звоном поставила на маленький столик стакан с подстаканником.

— Да, спасибо, — ответила Лисса.

Проводница ловко расстелила нижнюю полку, взбила подушку. Лисса поставила чемодан под лавку и опустилась на край.

Есть не хотелось. Во рту пересохло, руки дрожали — то ли от холода, то ли от всего сразу. Она вышла в коридор, налила кипятку. Заварку, конечно, забыла.

Когда вернулась, старуха уже уложила внучку, прикрыла платком. Сама сидела в углу, пригорюнившись.

Лисса забралась на свою полку, отвернулась к стенке. Сжалась в комок, подтянула колени к груди. Плащ не сняла — холод пробирал сквозь одеяло.

За окном потянулись поля. Серые, пустые, с редкими островками ещё не растаявшего снега.

Мысли путались. Она не спала ни днем, ни ночью, мешал заснуть кашель — сухой, надрывный, с присвистом. Кашляла малышка. Бабушка гладила её по спинке, причитала, крестилась.

— Внученька, — бормотала она. — Заболела в дороге-то. И как теперь быть?

Лисса смотрела. Что-то в этой картине — больной ребёнок, усталая бабка, тесное купе — вдруг кольнуло где-то внутри.

— Давайте я помогу, — сказала она неожиданно для себя.

Старуха подняла голову. Глаза блеклые, испуганные.

— Чем же вы поможете, барышня?

— Подержу малышку. Вы сходите, кипятка наберите, чаю сделаете. А я пока ну, посижу с ней. У меня три младших брата, часто хворают тоже. Знаю, как с такими быть.

Старуха колебалась недолго. Усталость взяла своё. Она осторожно передала девочку Лиссе и вышла, шаркая ногами.

Девочка была горячей, как печка. Василиса прижала её к груди, покачала. Малышка заплакала — тонко, жалобно, без сил.

— Ну, ну, — зашептала Лисса. — Тише, маленькая.

И тут слова пришли сами. Не её слова. Они пришли откуда-то из глубины, из самого нутра.

Она зашептала тихо-тихо, почти беззвучно, чуть касаясь губами горячего лба:

«Болезнь с ветром пришла — ветром уйди. Жар с огнём пришёл — водой остынь. В чистом поле, в тёмном лесу, где месяц не светит, где солнце не греет»

Она не понимала, что говорит. Но слова лились сами. Девочка вдруг перестала плакать. Дышать стала ровнее. Глазки закрылись.

Лисса всё шептала, гладя малышку по спинке.

Когда старуха вернулась с кипятком, девочка крепко спала.

— Господи, — выдохнула она. — Уснула?

— Уснула, — тихо сказала Лисса, чувствуя странную пустоту внутри. Будто что-то вышло из неё вместе с этим шёпотом.

Старуха осторожно приняла внучку, уложила на полку, укрыла платком. Потом повернулась к Лиссе и вдруг схватила её за руку.

— Ох, спасибо вам за шепоток, — сказала она еле слышно.

Лисса замерла.

— Не знаю, о чём вы, — ответила она, но голос дрогнул.

— Знаете, — старуха покачала головой. — И я знаю. Я старая уже, всяко видала. Вы из тех, кто шепчет. Из ведуний.

Лисса молчала, чувствуя, как кровь отливает от лица.

— Не бойтесь, — старуха погладила её по руке. — Я никому не скажу. Не довезла бы я её, сердешную. Жар такой — и что делать, не знала. А вы вы её спасли.

Она перекрестилась на угол.

— Дай вам Бог счастья, ведунья.

Поезд мерно стучал колёсами. Лисса изредка поглядывая на девочку. Охранять сон больного ребёнка ей было привычно — сколько раз она сидела так ночами у Петруши, когда тот болел. И ведь что странно: потом он быстро шёл на поправку.

Женя тогда говорила — «отлежался», Фёкла крестилась на образа, а Лисса просто радовалась, что братик снова смеётся.

Она никогда не задумывалась — почему. Просто сидела, гладила по голове, шептала что-то ласковое. Как сегодня.

«Ведунья», — вспомнила она слово старухи.

Может, и с Петрушей было то же самое? Может, она всегда это умела, только не знала?

От этой мысли стало не по себе. Лисса тряхнула головой и достала кошелёк. Тридцать рублей — осталось чуть больше половины. Если в Глушицах что-то пойдёт не так — не примут, прогонят, нужны будут деньги на обратную дорогу. А значит, тратить нельзя почти ничего.

Она расстегнула ворот сорочки и переложила бумажные деньги за пазуху, на грудь. В кошелёк сунула только мелочь — на извозчика, на хлеб, на самое необходимое.

Так спокойнее. В поездах, говорят, всякое бывает. А ей нужно беречь каждую копейку.

Глава 6. Поезд

К утру девочка пошла на поправку. Жар спал, малышка строила рожицы и лопотала что-то на своём, детском. Бабушка украдкой крестилась на Лиссу.

— Добрая вы душа, — шептала она. — Сама не знаете, какую беду отвели.

Лисса улыбалась, но внутри колотилась странная дрожь. Она не понимала, что сделала. Слова пришли сами — и ушли, оставив после себя пустоту и страх.

На одной из остановок старуха с внучкой вышли. Обняла Лиссу на прощание, прослезилась.

— Счастливо, — сказала Лисса.

И осталась одна. Только стук колёс.

Лисса вздохнула и открыла глаза. За окном уже темнело.

Место напротив пустовало недолго.

На следующей станции в купе зашёл отставной чиновник — грузный, с большим носом и усами, торчащими в разные стороны. Он хмуро оглядел Лиссу, крякнул, поставил чемодан и уселся на нижнюю полку, напротив.

— Одна едете, барышня? — спросил он, не спрашивая, а утверждая.

— Одна, — тихо ответила Лисса.

Чиновник покачал головой, достал из чемодана газету и углубился в чтение, но через минуту отложил и снова уставился на неё.

— Не дело это, — пробубнил он. — Девушке одной по железной дороге. Как беспризорница какая. Родители есть?

— Есть, — Лисса сжала кружку. — Они... они знают.

— Ну-ну, — чиновник недоверчиво хмыкнул.

Лисса сидела, не двигаясь, стараясь занимать как можно меньше места.

Потом он отвернулся к стене и захрапел. Громко, с присвистом, перекрывая стук колёс. От него разило луком — так, что у Лиссы слезились глаза и першило в горле. Она натянула плащ до носа, но запах пробивался сквозь ткань, густой, въедливый, невыносимый.

«Господи, — подумала она, зажмурившись. — Да когда же это кончится? Хоть бы он замолчал. Хоть бы просто не издавал ни звука до самого Иркутска».

Она не вложила в это ничего особенного — просто усталость.

Лисса открыла глаза. Тишина. Только колёса стучат. Она повернулась к соседу — тот сидел, откинувшись на спинку лавки, и не двигался. Глаза закрыты. Рот приоткрыт. Лицо обмякшее, как у спящего. Но замолчал он слишком резко — только что храпел, а теперь ни звука.

— Эй, — позвала она. — Что с вами?

Чиновник не ответил.

Лисса встала, подошла ближе. Потрогала его за плечо — голова мотнулась вяло, неживо.

— Проснитесь! — Она потрясла сильнее. — Да проснитесь же!

Никакой реакции. Грудь не вздымалась. Лицо неестественно спокойное — ни храпа, ни хрипа, ни движения.

Лисса отшатнулась.

Он умер? Она его убила?

Она бросилась в коридор. Бежала, не разбирая дороги, мимо закрытых дверей, мимо сонных пассажиров, мимо проводницы, которая что-то крикнула ей вслед. В голове билось одно: она это сделала. Не хотела — но сделала.

В тамбуре между вагонами она едва не сбила с ног высокого мужчину, стоявшего у приоткрытого окна с папиросой.

— Барышня! — Он придержал её за локоть. — Вы от кого-то бежите или за кем-то?

Она вскинула глаза. Молодой, тёмные волосы, сюртук расстёгнут на верхнюю пуговицу, в зубах дымится папироса. Смотрит с лёгким, почти ленивым любопытством. Незнакомый.

— Там... — она хватала воздух, — там человеку плохо. Он не просыпается. Я не могу его разбудить. Помогите.

Он посмотрел на неё — слишком внимательно, слишком долго. Потом бросил папиросу за окно.

— Ведите.

В купе чиновник сидел в той же позе — обмякший, беззвучный. Мужчина шагнул к нему, приподнял веко, пощупал пульс на шее. Лисса стояла у двери, вжавшись спиной в стену.

— Жив, — сказал он. — Просто спит. Очень крепко.

— Я пыталась разбудить...

— Знаю. — Он выпрямился и повернулся к ней. — Вы пытались. И не смогли. Потому что это не обычный сон.

Лисса смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

Он оглядел её — с головы до ног, — и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на узнавание. Словно он уже видел таких, как она.

— Надо было сразу сказать, что вы ведьма, барышня, — произнёс он вполголоса.

В дверях показалась проводница.

— Ничего страшного, — сказал ей мужчина, не оборачиваясь. — Пассажир переутомился. Спит. Я за ним присмотрю.

Проводница покивала и исчезла.

Он снова повернулся к Лиссе. Смерил её долгим взглядом.

— Вы надолго его усыпили. Сутки проспит, может, двое. Я его на следующей станции вынесу и сдам врачу.

— Вы... вы не скажете никому?

— Скажу что? — Он чуть усмехнулся, увидев её лицо. — Успокойтесь, это моя работа.

Он помолчал, потом добавил:

— Надеюсь, вы едете туда, где за вами присмотрят. Иначе присматривать за вами придётся мне, так что будьте осторожны.

Лисса молчала.

Он взвалил чиновника на плечо — тот был грузным, но мужчина справился, — кивнул ей и вышел в коридор.

Лисса осталась одна. Прислонилась к косяку, закрыла глаза. Сердце всё ещё колотилось.

А потом перед ней мелькнула черная тень. Лисса сглотнула.

«Ты звала меня?».

За стеклом уже серело — поля, леса, редкие деревеньки. Поезд тащился медленно, будто тоже устал за ночь.

В уборной Лисса умылась ледяной водой, пахнущей хлоркой. Вытерлась платком, причесалась.

Оставшиеся полтора дня прошли без происшествий. Только стук колёс. И чувство, что эта дорога никогда не кончится.

Поезд замедлял ход. За окном потянулись окраины — деревянные домики, склады, кривые улицы. Потом — каменные здания, высокие окна, чугунная лестница вокзала.

— Иркутск, — объявила проводница. — Через десять минут прибываем.

Лисса достала чемодан. Ладони вспотели, вышла на перрон.

Вокзал был огромным, каменным, с высокими окнами, в которых отражались редкие фонари.

Девушка осознала — дальше ехать не на чем. Поезд пришёл затемно, извозчики спали на козлах или разъехались до утра.

Она зашла в здание. Народу было много — кто-то спал на лавках, кто-то сидел на чемоданах, пил чай из жестяных кружек. Свободной скамейки не было.

Она прошла в конец зала, где у стены лежали какие-то тюки. Поставила чемодан на пол, села на него сверху. Плащ не грел — ветер задувал в щели, пробирался под рубаху.

«Надо дождаться утра, — подумала она. — А утром — извозчик. И в Глушицы».

Закрыла глаза, но сон не шёл. Где-то рядом кашляли, плакал ребёнок, пьяный мужик громко спорил с носильщиком.

— Барышня! Барышня, помоги!

Голос раздался совсем близко. Лисса открыла глаза.

Перед ней стоял старик. Одна нога короче другой — он опирался на грубый деревянный костыль, обмотанный тряпьём. У ног лежал тяжёлый мешок. Лицо в морщинах, шапка низко надвинута, из-под неё — седые космы. Изо рта пахнуло кислым.

Лисса невольно отшатнулась. «Господи, — мелькнуло в голове, — вот же убогий. И несёт от него...»

— Доченька, подсоби, Христа ради, — заискивающе улыбнулся старик, показав щербатый рот. — Мешок на лавку закинуть, а я сам не могу. Спина не гнётся.

Она оглянулась. Вокруг стояли люди. Просто смотрели. Ни один не шевельнулся.

«Помогать убогим — богоугодное дело, — вспомнила она наставления Фёклы. — Хотя этот вряд ли в церковь ходит».

Лисса вздохнула, поднялась, шагнула к мешку, поднатужилась, приподняла его...

Рывок. Резкий, грубый. Ремешок кошелька, который она намотала на запястье, впился в кожу и тут же ослаб.

Она дёрнулась, обернулась, роняя мешок.

Мальчишка лет десяти, босой, в рваном тулупе, уже нырял в толпу, сжимая в кулаке её кошелёк.

— Стой! — крикнула Лисса.

Она бросилась за ним, расталкивая людей. Но толпа расступалась перед воришкой и смыкалась перед ней. Лица — пустые, равнодушные. Кто-то хмыкнул. Никто не шевельнулся.

Мальчишка обернулся на бегу — худое, чумазое лицо, белые от страха глаза. Не злой. Голодный.

Лисса остановилась, тяжело дыша. Обернулась. Ни старика, ни мешка. Будто и не было их.

Вернулась к чемодану. Внутри дрожало — не от бега, а от унижения. Как легко её провели. Старик, мальчишка — всё подстроено. И она повелась.

Нащупала под сорочкой тугой свёрток — тридцать рублей на месте. «Мелочь дело наживное». Но легче не стало.

Никто не помог. Ни один человек.

Лисса обхватила колени руками и долго сидела так, глядя в одну точку. Где-то за окнами гудел ветер. Вокзал жил своей жизнью — кашлял, плакал, ругался. А ей казалось, что она оглохла.

Утром она нашла извозчика — мужика в тулупе и шапке-ушанке, дремавшего на козлах.

— Мне в Глушицы, — сказала Лисса. — Знаешь такие?

Мужик приоткрыл один глаз, сплюнул сквозь зуб.

— Знамо дело, Глушицы. Там ведьмы живут, — он усмехнулся, но как-то невесело. — Ты к ним, что ли, барышня? Мужичка приворожить надумала?

Лисса почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Нет, — сказала она твёрдо. — По другому делу.

Мужик хмыкнул, но спорить не стал.

— Денег давай десять рублей, довезу до поворота. Дальше сама пешком. Мне туда нельзя.

Лисса не умела торговаться, было стыдно, поэтому отсчитала деньги и залезла в телегу. Мужик щёлкнул вожжами, лошадь нехотя тронулась.

Дорога тянулась вдоль реки, потом ушла в лес. Сосны стояли стеной, чёрные, высокие, между ними стелились болота, пахло сыростью и прелыми иглами. Лисса куталась в плащ, ёжилась от ветра.

— Далеко ещё? — спросила она.

— К вечеру будем, — буркнул извозчик. — Если леший не заблудит.

Лисса не поняла, шутит он или нет. И не стала спрашивать.

К вечеру телега остановилась у развилки. Одна дорога уходила вправо, к редким огонькам деревни, другая — влево, в лес, где уже ничего не было видно.

— Твои Глушицы — вон туда, — извозчик кивнул направо. — Ну, бывай.

Лес молчал. Только ветер в вершинах сосен да где-то далеко ухал филин. Лисса подняла воротник, поправила плащ и шагнула в темноту.

Дорога петляла между деревьями, терялась, снова находилась. Она шла, спотыкаясь о корни, цепляясь плащом за ветки. Чемодан оттягивал руку, но она не останавливалась.

А потом лес изменился.

Лисса не поняла, когда это случилось. Просто в какой-то момент стволы деревьев стали не просто чёрными — воздух между ними задрожал, заклубился белыми вихрами тумана. Между соснами мелькали тени, которых быть не могло. Кто-то смотрел из темноты. Не один. Много.

Лисса замерла, вглядываясь. Что-то сжало горло — не страх, предчувствие.

И вдруг — голос. Не тот, что она слышала раньше, другой. Тёплый, тягучий, как смола:

— Красавица

Она сделала шаг. Ещё один.

Тьма манила. Не пугала — звала. Как будто там, между голыми стволами, её кто-то узнал.

Лисса почти шагнула вперёд, туда, где деревья смыкались в непроглядную стену

И тут она услышала звук.

Тихий. Скребущий. Будто кто-то царапал кору длинными ногтями — медленно, терпеливо, с каждым разом всё ближе.

Ш-ш-ш Ш-ш-ш

Лисса замерла. Волосы на затылке зашевелились.

Из-за сосны показалась рука. Длинная, неестественно бледная, с тонкими пальцами, которые перебирали кору, будто искали вход. За ней — вторая. Лица не видно — только сбоку, из-за ствола, угадывалось что-то бесформенное, бледное.

Пальцы царапали сосну. Ш-ш-ш

Лисса попятилась.

— Не ходи туда, девочка, заплутаешь.

Чья-то рука легла на плечо — твёрдая, уверенная, тёплая. Живая.

Лисса дёрнулась. Обернулась.

Перед ней стояла женщина. Высокая, светловолосая, с быстрыми, живыми глазами. На ней был тёмный плащ, из-под которого виднелся простой, но добротный сарафан. В свете луны её лицо казалось почти прозрачным.

Она смотрела на девушку без удивления, будто знала, что встретит её тут.

— Здравствуй, Лисичка, — сказала она просто. Голос спокойный, чуть насмешливый. — Хорошо, что приехала.

Лисса открыла рот, чтобы спросить, кто она, откуда её знает, как нашла её в этой темноте но не смогла. Вместо этого выдавила:

— Я ищу Светлану Одинцову!

— Так это я и есть, родную тетку не признала? — Женщина улыбнулась. — Мне сегодня сказали — иди, встречай. Придёт с чемоданом, в потёртом плаще, и будет смотреть в лес, как потерянная.

Лисса замерла. Тётя. У неё есть тётя. Настоящая, живая, стоит вот здесь, держит за руку и улыбается, будто ничего особенного не случилось.

— Я не знала, — выговорила она. — Что вы... что ты...

— Теперь знаешь, — Светлана шагнула ближе, взяла её за руку. — Пойдём, а то мавка, которая тебя уже полчаса рассматривает, решит, что мы над ней смеёмся, и позовёт подруг. Не хочу я на ночь глядя таких приключений.

Лисса проследила за её взглядом.

За ближайшей сосной по-прежнему царапали кору. Ш-ш-ш

Она подхватила чемодан и заторопилась за Светланой, по спине бежали мурашки.

Глава 7. Глушицы

Лисса шла следом за женщиной, стараясь не оглядываться. Но лес всё равно дышал в спину — влажно, тяжело, будто огромный зверь, который ещё не решил, нападать или нет.

Чемодан оттягивал руку. Пальцы занемели, и она перехватила ручку поудобнее, чувствуя, как кожа на ладони саднит. Где-то там, в темноте, остались бледные пальцы на стволе сосны. Скребущий звук. Нечто без лица.

Она встряхнула головой и ускорила шаг.

Впереди, наконец, показались огни — низкие дома с тёмными крышами, прижавшиеся друг к другу, будто грелись.

— Тут недалеко, — бросила Светлана через плечо. — Не дрейфь.

Лисса не ответила. Она смотрела на огни в окнах, на дымок из труб — и вдруг заметила странное. Лес подступал к самой околице, ветки нависали над заборами, но у крайней избы не было даже частокола. Только низкий плетень, который и ребёнок перешагнёт.

— А мавки — начала она.

— Не сунутся, — перебила Светлана, не оборачиваясь. — Знают, кто тут живёт.

И толкнула дверь.

В нос ударил густой запах — дым, сушёные травы и что-то кисловатое, не то квашеная капуста, не то старое дерево. Лисса замерла на пороге, привыкая к полумраку. Стены из тёмного бруса, грубо отёсанного. В щелях — мох. В углу — печь, огромная, белёная, занимавшая едва ли не треть комнаты.

— Разувайся, проходи, — бросила Светлана, снимая плащ. — Надежда сейчас придёт. Ты не пугайся, она со всеми такая.

— Кто? Какая?

Светлана хмыкнула, развешивая плащ у двери.

— Сама увидишь.

Лисса стащила сапоги. Ноги загудели с новой силой — оказывается, она уже привыкла к боли и перестала её замечать. Поставила чемодан у порога и опустилась на лавку. Пальцы рук всё ещё были красными, негнущимися. Она сжала их между колен, пытаясь согреть, и только теперь заметила, что её трясёт — мелко, противно, от самого позвоночника.

Дверь за её спиной отворилась без стука. Морозный воздух царапнул шею, и Лисса невольно втянула голову в плечи.

Вошедшая не поздоровалась. Просто стянула платок, встряхнула им — по полу застучали ледяные крошки, — и повесила на гвоздь. Движения у неё были резкие, хозяйские. Чёрные волосы, выбившись из-под платка, упали на плечи тяжёлыми прядями.

И только потом она обернулась к Лиссе.

Взгляд — тёмный, исподлобья, будто взвешивал: стоит ли тратить слова.

— Надя, — сказала Светлана. — Это Василиса. Племяшка наша.

Лисса перевела взгляд с одной на другую. Здесь на краю света у нее была целая семья, о которой она ничего не знала.

Надежда молчала. Смотрела долго, пристально. Лисса почувствовала, как по спине побежал холодок.

— Похожа, — сказала она наконец глухо.

— На маму? — вырвалось у Лиссы. — Где она? Она здесь?

Повисла тишина. Надежда отвела взгляд.

Светлана вздохнула, упёрла руки в бока, но тут же опустила — будто сил не было.

— Маши здесь нет, Лисичка. И не было восемнадцать лет.

Лисса замерла. Четверо суток в поезде. Как беспризорница. Потом через лес ночью, где её чуть не утащили. И всё зря.

— Но вы вы же знали, что я приеду, — проговорила она. — Откуда? Мама написала?

Светлана покачала головой.

— Нет, к нам пророчица приезжала из города, сказала, что было ей виденье о тебе, о том, что ты сбежала из дома и сюда едешь.

Лисса сглотнула.

— Я думала, меня ждут, — сказала она тихо. — А выходит, напрасно ехала.

— Дурочка, — сказала Надя, но без злости, скорее устало. — Раз приехала — тут живи. Места хватит.

Лисса подняла глаза. Живи. Значит, не прогонят. Но легче не стало.

— А мама? — спросила она. — Что с ней случилось?

Светлана развела руками.

Она подошла к столу, поставила перед Лиссой кружку с горячим чаем. Аромат мяты и душицы поплыл по избе, тёплый, почти родной.

Лисса обхватила кружку ладонями. Тепло обожгло замёрзшие пальцы, но она не отдёрнула рук. Значит, всё это происходит на самом деле.

— Маше положено было стать нашей верховной, — сказала Светлана, опускаясь на лавку. — Она должна была родить дочь, принести её в семью, сменить старую Лукерью.

Света замолчала, поправила вышитый пояс на сарафане — медленно, будто тянула время.

— А вместо этого написала, что родила сына. И исчезла.

Лисса смотрела в кружку. Чай был тёмным, почти чёрным в полумраке.

— Значит, вы про меня даже не знали.

Светлана кивнула.

Из угла донеслось негромкое:

— Теперь знаем.

Лисса подняла голову. Надежда не смотрела на неё — перебирала траву, но голос её прозвучал иначе, чем раньше. Без злости. Устало.

— И ты знай, — добавила она. — Одна не будешь.

К Лиссе пришло осознание: они не нападают. Они просто такие. Угловатые, колючие, как старая изба, в которой живут. Но внутри — тепло. И печаль. Старая, глубокая, въевшаяся в стены.

Светлана вздохнула, хлопнула ладонями по коленям.

— Но раз ты здесь — значит, так надо. Маша тебя сюда отправила не просто так. Будем разбираться.

— С чего начнём?

— С бани. Вода горячая, веники свежие. Смоешь дорогу — легче станет.

Лисса кивнула. Спорить не было сил.

Светлана проводила её до низкой дверцы в глубине двора, толкнула плечом — та подалась со скрипом. Изнутри шел жар.

— Крестик сними, — сказала ведьма, кивая на гвоздь у входа. — Банник крещёных не любит. Повесь здесь, потом заберёшь.

Лисса послушно потянула цепочку через голову. Крестик качнулся на гвозде — маленький, серебряный, единственное, что осталось от прежней жизни.

— Иди, — Светлана подтолкнула её в спину. — Я пока ужин соберу.

Лисса шагнула внутрь, и жар обхватил её со всех сторон — густой, влажный, почти живой.

Она стянула рубаху, оставшись в одной сорочке, потом сняла и её. Плеснула водой на горячие камни. Пар взвился облаком, зашипел. Зачерпнула ещё воды, вылила на плечи. Горячо. Хорошо.

Грязь смывалась медленно. Лисса смотрела, как тёмные ручейки стекают по коже, и впервые за долгое время разглядывала себя. Руки стали тоньше, чем в Сосновке. Под ногтями — грязь, въевшаяся за дни в поезде.

«Барышня, — подумала она горько. — Беглянка».

Перед глазами встало лицо князя. Его тяжёлый взгляд. Руки на трости. И слово, которое он бросил тогда, за столом, при всех — «бесприданница».

Она сжала ковш так, что побелели костяшки.

Представила вдруг: вечер, гостиная, шаги за спиной. Тяжёлые, с глухим стуком трости. Рука ложится на её плечо — холодный перстень впивается в кожу. Она смотрит в огонь и считает трещины на каминной полке.

Выйти замуж. Жить в комфорте. Многие так живут. И ничего, терпят.

Она плеснула водой в лицо, будто смывая наваждение.

Нет. Она не многие.

Лисса вышла из бани, накинув на мокрые волосы чистый платок. Ночь ударила в лицо — холодная, звёздная. Внутри всё горело.

Звёзды висели низко, крупные — протяни руку, и зачерпнёшь. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают остывающие камни в бане.

«Здесь хорошо, — подумала Лисса. — Здесь можно начать сначала».

Она толкнула дверь избы.

Светлана хлопотала у печи, Надежда по-прежнему сидела в углу, перебирала сушёные травы. На столе уже дымилась миска с похлёбкой, пахло укропом и чесноком.

— Ну что? «Отмокла?» —спросила Света, окидывая Лиссу взглядом.

— Да. Спасибо.

Лисса села за стол, взяла ложку. Зачерпнула похлёбку. Вкусно так, что свело скулы. Она забыла про манеры — отломила кусок чёрного хлеба, макнула в горячую гущу, отправила в рот. Хлеб — грубый, кисловатый, не такой, как пекла Женя, но такой... настоящий. Светлана улыбнулась, глядя, как Лисса уплетает за обе щёки. Села рядом, погладила её по спине — легко, успокаивающе.

И вдруг что-то сломалось.

Сначала защипало в носу, потом намокли глаза. Лисса уткнулась носом в плечо своей новой тетки и разрыдалась. Громко, навзрыд, как маленькая. Всё, что копилось в ней эти дни — страх, боль, обида, холод, одиночество — вырвалось наружу.

Светлана молчала. Только гладила по спине.

— Ну вот, — сказала она, когда Лисса затихла. — Выплакалась. Легче?

Лисса кивнула, вытирая нос рукавом.

Надя вернулась в свой угол, снова взялась за траву. Ломала сухие стебли длинными пальцами — хруст, хруст. И не глядя на Лиссу, сказала:

— Ко мне тоже как-то старик захаживал. Хотел, чтоб я ему в сарае за мешок яблок отдалась.

Лисса поперхнулась.

— Я ему там такого нашептала, — Надя усмехнулась уголком губ, — что он утопился.

Лисса замерла с кружкой в руках. Посмотрела на Надежду — на её тёмные глаза, на острые скулы.

— А вы его жалели?

Надежда помолчала. Долго. Потом сказала тихо:

— Нет. И себя не жалела. А его — тем более.

Она подняла глаза, посмотрела на Лиссу в упор.

— И тебя научу себя защищать. Коль будешь прилежной.

Лисса прикусила губу и уставилась в пол, на стык половиц. Помолчала. Сжала пальцы в кулак — не сильно, так, будто проверяла, слушаются ли.

— Я постараюсь.

Голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— Вот и ладно, — Надя кивнула и отвернулась.

Светлана забрала посуду, сполоснула в кадке. Вода плеснула, звякнула миска.

— Ложись. Завтра рано вставать.

Лисса разулась, сняла платье, оставшись в чистой рубахе, и юркнула за печь. Подушки были мягкими, одеяло — тёплым, шерстяным, пахло сухой травой.

Светлана задула свечу. В комнате стало темно — только из печи сочился красноватый отсвет, живой, пульсирующий.

— Отдыхай, — сказала она. — Солнце ведьму не ждёт.

— Спокойной ночи, — донеслось из угла от Надежды.

Лисса закрыла глаза. Полежала, прислушиваясь к дыханию женщин, к треску углей. Впервые за много дней она чувствовала себя почти в безопасности.

Глава 8. Первые шаги

Она проснулась от запаха топлёного молока.

За печью было темно и тепло, только слабый свет пробивался сквозь щели между брёвнами. Где-то в избе гремела посуда, за окном орал петух.

Лисса потянулась и вдруг замерла. Запах молока держался в носу, вспомнилась Сосновка. Фёкла ставит самовар. Ванюшка тянет ручки из кроватки. Женя, уставшая, с большим животом, гладит её по голове и говорит что-то ласковое по-французски.

Она тряхнула головой, отгоняя видение.

— Надо написать домой, — прошептала она. — Сказать, что я жива.

Выбралась из-за печи, щурясь на яркий свет.

— Проснулась, — Светлана обернулась от печи. В руках у неё был гребень, а длинная коса, ещё не заплетённая, рассыпалась по плечам льняными волнами. — А мы с Надей спорили: будить тебя или нет. Я говорила — пусть спит, а она сказала — нельзя, девка совсем распустится.

Лисса протёрла глаза.

— А где Надя?

— Ушла в лес, по ранним сборам. Её до обеда не жди.

Светлана поставила перед Лиссой миску с кашей — густой, маслянистой, с мёдом и сушёной брусникой. Лисса ела. Медленно, по-настоящему голодно. И чувствовала, как силы возвращаются прямо во время еды — тепло разливалось от желудка к пальцам.

— Светлана... — начала она, отложив ложку.

— Мы же родня. Просто Света.

— Света, я хочу написать отцу. Как это сделать?

Та улыбнулась — тепло, без насмешки.

— Успеешь, Лисичка. У нас в деревне есть человек, который письмо передаст. Никто не перехватит.

Лисса выдохнула.

— А теперь иди сюда, — Света похлопала по лавке перед собой. — Волосы тебе заплету, а то после бани-то спутались.

Лисса послушно села. Ведьма встала за спиной и принялась распутывать пряди. Гребень скользил легко, без боли.

— Гладкие, — сказала она. — У Маши с Надей такие же.

Пальцы Лиссы сжали край юбки.

— Вот что, Лисичка, — Светлана говорила негромко, распутывая пряди, — расскажу тебе, как мы живём. Будешь потихоньку вникать.

Гребень на секунду замер в её руке.

— Мы ведьмы из простых. Лес, травы, шепотки — вот наша сила. Скотину лечим, бабам помогаем, нечисть отваживаем.

Лисса слушала вполуха, наслаждаясь теплом и мерными движениями гребня. Голос Светланы убаюкивал.

Стук в дверь — резкий, настойчивый — вырвал её из дрёмы.

— Кого это принесло? — Света отложила гребень, поднялась.

Через минуту она вернулась, а с ней — молодая баба в платке, с красным, заплаканным лицом.

— Светлана Петровна, беда! — выпалила она. — Яйца пропадают! Которое утро захожу — хоть шаром покати! Проверите, может, кикимора завелась?

Света поджала губы, но глаза смеялись.

— Ну что, — она обернулась к Лиссе, — пойдём? Поглядим, что там за кикимора яйца ворует.

Лисса встрепенулась — вот оно, начинается. Магия, нечисть, всё как в сказках.

Она вскочила, чуть не опрокинув табуретку.

— На вот, возьми, накинь.

Лисса натянула платок — шерстяной, теплый. Посмотрела на Светлану. Та стояла в одной тонкой шали, даже не запахнулась.

— А ты как? — спросила Лисса.

— Да я не мерзну, — усмехнулась Светлана. — Ты потом тоже перестанешь.

Она толкнула дверь и шагнула на улицу.

Деревня проснулась: из труб вился дымок, где-то лаяла собака, баба с коромыслом шла к колодцу. Увидев Светлану, она поклонилась.

— Здравствуй, Светлана Петровна.

— Здравствуй, — кивнула та, не замедляя шага.

Лисса оглянулась. Мужик, чинивший забор, при виде ведьмы снял шапку и тоже поклонился. Бабка, сидевшая на завалинке, перекрестилась и зашептала что-то вслед.

— Тебя тут все знают? — спросила Лисса шёпотом.

— А как же, я за старшую, пока твоя мать не вернется.

Она свернула к покосившемуся сараю.

— Вот он, курятник.

Внутри пахло пером, соломой и куриным помётом. Лисса невольно поморщилась — в усадьбе у них был птичник, но туда ходила Фёкла, а барышням положено было любоваться курами только издали.

Светлана не спеша походила, заглянула в каждое гнездо, подняла сено. Потом выпрямилась, вытерла руки о фартук.

— Вижу, что и правда со злым умыслом яйца утащили.

Баба охнула, схватилась за сердце.

— Ой, Светлана Петровна, кто ж такой нехристь?

— Дух этот в избу твою ведёт, — ведьма сделала большие страшные глаза, но потом игриво подмигнула племяннице. — Показывай, где живете.

В избе было тесно, но чисто. На лавке сидели две девчушки и качали люльку. Лисса выглянула в окно — во дворе еще одна девочка лет двенадцати снимала с верёвки бельё.

— Четыре дочки, — вздохнула баба. — А мой всё сына требует. Сил нет.

— Марфа, тебя звать? — Светлана огляделась. — Зови мужика своего, пусть слезает с печи.

— Так он на работу ушёл!

— Это он тебе так сказал. Вон пятка торчит.

— Етить колотить! — Марфа отдёрнула занавеску.

Оттуда показался мужичок — худенький, с виноватыми глазами, в рваной рубахе. Слез, понурился.

— Ты чего там сидишь, Прохор? — Хозяйка упёрла руки в бока. — Я тут как ужаленная за твоими яйцами бегаю, а ты на печи?

— Подойди сюда, мужичок, — Светлана поманила его. — Скажи: зачем яйца воровал?

Прохор мял шапку.

— Да мужики сказывали... если жена яйца не ест, то одни парни рождаются. А наша Марфа их трескает каждый день, вот и девки...

— Ох, дурак! — Жена схватилась за скалку. — Младшая ещё из колыбели не выползла, а ты всё наследников требуешь!

Мужичок вжал голову в плечи.

Светлана покачала головой, но в голосе у неё была улыбка.

— Договоримся так, — сказала она. — Ты, Прохор, воровать яйца бросишь. С женой разговаривай, а не прячься по печам. А ты, Марфа, яйца ешь, не бойся. Сына родите, если бог даст. А не даст — и дочки не бросят.

Лисса переводила взгляд с Марфы на Светлану и невольно улыбалась. Два слова сказала — и баба скалку опустила, и мужик с печи слез, и всё по-хорошему решилось.

Вдруг она вспомнила и не смогла смолчать.

— Я в одной книге читала — сказала Лисса негромко. — Там про анатомию было.

Прохор уставился на неё немигающе. Слово было явно незнакомое.

— В книге научной, — пояснила Лисса.

— А, понял, понял, — закивал Прохор, хотя по глазам было видно — не понял ничего.

— Так вот, мужи учёные писали: пол ребёнка от мужчины зависит. Не от жены. Так что это вам, выходит, яйца есть нельзя, Прохор. Как вас по батюшке?

— Прохор Иваныч, — выдавил мужик.

— Вот. Прохор Иваныч. На жену не пеняйте.

Опять вспоминалась Сосновка: тёплый вечер, стопка учебников, которые близнецы оставили ей. Андрей тогда сказал: «Всё равно не пригодятся», а Мирон добавил: «Лисса, ты хоть почитай, умнее будешь. Мне умная жена нужна».

— А мне красивая, — сказал Андрей, и все засмеялись.

Лисса вздрогнула, прекращая нахлынувшие образы. Прохор смотрел на неё с открытым ртом.

— Всё, — сказала Светлана, поднимаясь. — Вопрос закрыт. Мы пошли.

Марфа перекрестилась.

— Спасибо, Светлана Петровна. И тебе, барышня, спасибо.

На крыльце Света рассмеялась.

— Ну и ловко же ты ввернула учёность свою! — Она взяла Лиссу под руку, повела по улице. — А ведь ты, небось, магию ждала, да? — спросила она, хитро прищурившись. — Кикимору, которая яйца ворует, или лешего, который курей пугает. А тут — просто разборки семейные.

Лисса не ответила, но покраснела. Угадала.

— Вот такая у нас магия, Василиса, — продолжала Светлана. — Иногда просто покумекать нужно. И по-людски разобраться.

— Я, кажется, уже видела её, — тихо сказала Лисса. — Магию.

— Когда?

— В поезде.

И Лисса рассказала: про храпевшего чиновника, про усталую злость, про то, как он вдруг замолчал и перестал дышать. Про незнакомца в тамбуре, который помог. Про тень и голос рассказывать не стала — побоялась.

Светлана выслушала молча. Потом взяла её за руку.

— Вот поэтому тебе и надо учиться, Лисичка. Чтобы сила не выплёскивалась сама, когда ты устала или разозлилась. Чтобы ты ею владела, а не она тобой.

Дома Светлана снова усадила её на лавку и закончила заплетать косу.

— Значит ты в деревне за порядок во всем отвечаешь? — спросила Лисса.

Света хмыкнула.

— Я только по ведьмовским делам. И то — наша община — это пара ближних хуторов. А в деревне староста есть. Гаврила Ильич. Его тут все побаиваются.

— И ты?

— Нет. — Бровь Светланы взлетела вверх, а уголки губ дрогнули в усмешке. — У нас с ним свои отношения. — Я к нему хожу на молодую луну. — Заметив, что племянница непонимающе нахмурилась, пояснила: — Ритуал такой, чтобы силы не терять. А теперь он всё чаще просто так приходит. Жениться зовёт. А я не хочу.

— Почему? — спросила Лисса.

— Я свободная женщина, Лисичка. Сама себе хозяйка. А он... он хороший мужик, но что мне его изба? Своя есть. Пойдём, травы покажу.

Она подошла к полкам у стены, где в пучках и коробках хранились сушёные растения. Лисса последовала за ней.

— Вот это — зверобой, — Светлана взяла пучок с жёлтыми соцветиями. — От хвори, от сглаза, от тоски. Видишь, какие мелкие листочки, а в них вся сила. Пахнет мёдом, но с горчинкой.

Она протянула пучок Лиссе. Та вдохнула — сладковато-терпкий, чуть вяжущий запах.

— А это — душица, — Светлана взяла другую связку, с мелкими бледно-розовыми цветами. — От бессонницы, от страха, от дурных мыслей. Мягкая трава, нежная. Потрогай.

Лисса провела пальцами по стеблям — те были тонкими, почти пушистыми.

— А это — полынь, — Светлана взяла пучок тёмных, почти чёрных листьев. — Сильная трава. Только осторожно с ней, переборщишь — беды не оберёшься. Видишь, какие листья жёсткие, серебристые? А запах

Лисса вдохнула и поморщилась.

— Такая и вылечить, и проклясть может, — сказала Светлана, убирая пучок на место. — С ней только с правильным настроем работать надо.

Она перебрала ещё несколько связок, названия которых Лисса старательно запоминала, но в голове уже всё смешалось.

— Ну, на сегодня с этим все, пора дела делать, а то Надя скоро вернётся, а у нас ничего не варёное.

— Зелье будем варить? — спросила девушка с надеждой.

— Суп, — прыснула ведьма.

Лисса смутилась, но пошла к печи помогать.

Светлана налила воды в чугунок, поставила на огонь, покрошила картошку, лук, морковь.

— А ты знаешь, — сказала она, помешивая, — я хотела назвать свою дочь Василисой. Если бы она у меня была. Красивое имя. Сильное. А Маша украла его, выходит. Она всегда у нас была первой во всём, даже тут.

В сенях хлопнула дверь.

— А вот и Надя! — Светлана выглянула. — Ты поди под дверью ждала, чтоб не помогать варить?

Надя не ответила, только закатила глаза. Положила у порога мешок — туго набитый, пахнущий сырой землёй и ещё чем-то железом. Лисса присмотрелась. Из-под края мешка торчала рукоять ножа — костяная, с тёмными, будто въевшимися красными пятнами.

Надежда перехватила её взгляд. Медленно, не торопясь, взяла нож, вытерла о подол и сунула обратно в мешок. Потом посмотрела на Лиссу в упор.

— Кровь — это тоже ингредиент, — сказала она буднично, будто речь шла о черном перце горошком. — Привыкай. Не всё в нашем деле пахнет травами и мёдом.

Лисса сглотнула, но не отвела взгляда.

— Вуаль на юге рвётся, — сказала Надя, снимая плащ. — Завтра пойдём латать с Василисой и Митьку позовём.

— А я его уже сегодня позвала, — отозвалась Светлана от печи. — И на обед, и на ужин. Сарай обещал починить нам, заодно и поест по-человечески.

Она помешала варево и вдруг рассмеялась.

— Правильно покойная матушка говорила: «Надо тебе, Светка, в поварихи идти», сейчас бы уже в ресторанах всяким господам кушанья готовила!

Лисса улыбнулась, но тут же посерьёзнела — дверь скрипнула.

Парень, вошедший в избу, первым делом стащил меховую шапку и повесил на гвоздь у двери. Движения у него были лёгкие, почти бесшумные — не то, что у мужиков, привыкших махать топором. Хотя плечи широкие — это Лисса отметила сразу, и тут же отвела глаза. От него пахло морозом и свежей стружкой.

Он тряхнул головой, откидывая со лба соломенные пряди.

— Здравствуйте, — кивнул он Светлане и Надежде. — Я насчёт сарая. Гаврила Ильич сказал, дверь перекосило.

И только потом, уже снимая рукавицы, заметил Лиссу. Взгляд у него стал тёплым, внимательным — не разглядывал, а будто здоровался глазами.

Светлана подбоченилась.

— А чего он сам не пришёл? Ноги, что ли, отсохли?

— Да нет, — парень усмехнулся. — В управе он. Понаехавшие из города замучили, участок под вырубку хотят взять.

— Ах, вот оно что, — протянула Светлана и вдруг хлопнула себя по лбу. — Ой, заболталась! Дима, это Василиса. Приехала к нам жить, я рассказывала.

Дима присвистнул.

— Так это с неё и надо было начинать, Светлана Петровна. А то — сарай, сарай...

Он шагнул к Лиссе, чуть склонил голову и взял её руку — ладонь оказалась тёплой, крепкой, пальцы задержались на её коже на секунду дольше, чем требовала вежливость.

— Дима, — сказал он. — Ну что, красавица, нравится у нас?

— Пока не поняла, — честно ответила Лисса.

— Меня держись, — подмигнул он. — Понравится.

Подмигнул и отвернулся к Светлане, будто ничего и не было.

Лисса осталась стоять, чувствуя, как горят щёки.

Светлана взяла парня за локоть.

— Пойдем, покажу, что там с сараем.

Лисса хотела пойти следом, но Надя остановила:

— Успеешь ещё лясы точить. Бери мешок, что я принесла. Поучу.

Лисса вздохнула, но послушалась. Села на лавку, развязала мешок.

Внутри лежали коренья, тёмные комки, пахнущие землёй и сыростью. И нож — с костяной рукоятью в тёмных пятнах.

— Это от лихорадки, это от порчи, это для оберега, — Надежда тыкала пальцем в кучки. — Запоминай.

— А нож зачем? — спросила Лисса.

— Для жертвенника, — буднично ответила Надя. — Заяц в силки попал. Я его там и выпотрошила. Потом покажу, для чего кости и кровь.

Лисса сглотнула, но не отстранилась.

Она заставила Лиссу нарезать коренья, пока пальцы не начали неметь. Потом повела в коровник. Лисса опрокинула ведро — молоко разлилось белой лужей по тёмной земле. «Белоручка», — бросила Надя. Обида подкатила к глазам, но Лисса смолчала.

Из коровника она вышла не оглядываясь. Поплелась к дому. У крыльца остановилась и глубоко вдохнула. «Я справлюсь, — сказала она себе. — Не сразу, но справлюсь».

Только переступила порог — Светлана сунула ей в руки плащ:

— Иди к рыбакам, за уловом.

Лисса хотела спросить «куда», но Светлана уже выдворяла ее на улицу:

— За деревней, по тропинке к проруби. Не заблудишься. Скажешь, что ты от меня, денег не возьмут.

Лисса накинула плащ, сунула ноги в валенки и вышла.

На улице было свежо, ветер стих, и солнце клонилось к закату, подсвечивая крыши изб розоватым светом. «Хоть бы просто дойти, — подумала Лисса. — И не упасть в прорубь».

Она пошла по тропинке за деревню, но на полпути остановилась. У околицы, возле телеги, собралась толпа. Мужики суетились, чесали затылки. Телега стояла криво — колесо отвалилось и лежало в стороне.

— Чего встали? — раздался вдруг зычный голос. — Колесо починить не можете, ротозеи!

Из толпы вышел крепкий мужик, бородатый, с рукавами, закатанными до локтей. Кто-то из стоявших рядом выдохнул с облегчением:

— О, Гаврила Ильич пришёл! Ну, теперь порядок будет.

Гаврила подошёл к телеге, оглядел, крякнул. Потом схватился за оглоблю, поднатужился — и поднял телегу один, без всякой подмоги.

— Подкладывай! — рявкнул он.

Мужики засуетились, подкатили колесо, насадили на ось. Гаврила опустил, выпрямился, вытер лоб.

— Всё, — сказал он. — Езжайте. И чтоб в следующий раз сами чинили, без меня.

Мужики закивали, забормотали благодарности. Гаврила оглянулся, заметил Лиссу, кивнул — сурово, но без злобы — и пошёл дальше, раздавая указания налево и направо.

Лисса постояла, глядя ему вслед, потом двинулась дальше — к проруби. Рыбаки, едва заслышав «от Светланы Петровны», молча сунули ей корзину со свежим уловом.

Она вернулась. Поставила корзину.

Светлана заглянула внутрь. Хмыкнула. — Хороша рыба. Молодец.

Помолчала, принюхалась. — А теперь в баню. От тебя коровником разит.

Когда Лисса, чистая и уставшая, вернулась в избу, там уже пахло ухой. На столе лежала свежая скатерть, горели свечи. Светлана прихорашивалась у печи, Надя сидела в своем углу с безучастным видом.

В дверь постучали.

— Пустите погреться, — раздался голос Гаврилы.

Гаврила Ильич вошёл первым, за ним — Дима.

Светлана вышла из-за печи, поправляя платок. Она успела переодеться в чистую рубаху и причесаться — коса лежала туго, аккуратно, перевитая алой лентой. На щеках чуть заметный румянец.

— Садитесь, гости дорогие. У нас уха.

Гаврила шагнул к столу. Лисса глянула на него — и обомлела: он смотрел на Светлану с таким восхищением, что стало неловко.

Весь такой грозный, только что оравший на всю деревню, — а тут как школьник. Слово поперёк сказать боится.

— Светлана Петровна, — выдохнул он, — вы сегодня ну, прямо светитесь.

— Экий льстец, Гаврилушка, — фыркнула Света, но щёки её порозовели.

За столом было шумно и весело. Гаврила рассказывал про упрямых чиновников, Светлана подливала уху. Дима и Лисса сидели напротив и украдкой переглядывались.

— Завтра рано вставать, — сказала наконец молчаливая Надя (она всё это время только жевала хлеб). — В лес пойдём. Готовьтесь.

Лисса кивнула. Внутри завязался холодный, липкий узел.

Светлана поднялась собирать тарелки. Лисса хотела помочь — и почти столкнулась с Димой, который тоже встал.

— Извини, — сказал он, придержав её за локоть, чтобы не задеть. Рука у него была тёплая, с грубыми мозолями, но прикосновение вышло лёгким. Он тут же отпустил.

И, наклонившись к ней чуть ближе — ровно настолько, чтобы не услышали другие, — спросил тихо:

— Боишься?

Лисса посмотрела на него. Он улыбнулся — просто, по-деревенски, чуть нахально. И от этой улыбки почему-то стало спокойнее.

— Немного, — честно ответила она. — Я когда приехала, такое в лесу увидела до сих пор вспоминать не хочу.

— Длинные руки? Белые, будто светятся?

Она снова кивнула, чувствуя, как холодок пробегает по спине от одного воспоминания.

— Знаю таких. — Он взял со стола стопку тарелок, которые собиралась нести Светлана, и кивком показал Лиссе: неси свои. — Они на страх ведутся, как мухи на мёд. Чуть покажешь, что боишься — всё, прилипли.

— И что делать?

— Не бояться. — Он усмехнулся, плеснул воду в тарелки. — Я серьёзно. Или делай вид, что не боишься. А остальное — дело наживное.

Лисса поставила тарелки рядом с кадкой и посмотрела на него — спокойного, уверенного, будто и правда нет ничего проще, чем ходить по лесу, кишащему нечистью.

— А ты часто туда ходишь?

— По-разному. Света с Надей редко берут, я больше один.

Он замолчал, опуская тарелки в воду. Лисса заметила, как его пальцы замерли на мгновение, будто он решал — говорить или нет.

— Я в лесу как дома, — сказал он наконец, не глядя на неё. — А вот к воде — Осёкся. Пожал плечами, пытаясь сделать вид, что это ерунда. — Не хожу к воде. Речка, болото — ноги не идут.

Лисса не засмеялась. Не стала переспрашивать. Просто взяла чистую тряпку и протянула ему — вытирать руки.

— У каждого свой страх, — сказала она.

Дима поднял глаза. В них мелькнуло что-то — не то удивление, не то облегчение.

— Ты первая, кто не засмеялся.

— А что тут смешного? Я сама боюсь. Мавок. Темноты. Леса.

Он усмехнулся. — Значит, договорились. Ты меня от воды спасаешь, я тебя — от леса. Не передумаешь?

— Не передумаю.

Тут Светлана, заметив, что её работу сделали без неё, всплеснула руками:

— Ой, да что ж вы, гости дорогие, посуду моете! А ну марш из-за кадки!

Дима поднял руки, показывая, что сдаётся, и отошёл к столу. Лисса тоже отступила, пряча улыбку.

Гаврила допил чай, крякнул, поднялся.

— Спасибо, Светлана Петровна. Уха знатная.

— Завтра с утра будь на околице, — сказала Надя, посмотрев на Диму. — Не проспи.

— Постараюсь, — кивнул Дима, надевая шапку. Он поглядел на Лиссу, и в глазах у него снова мелькнуло то тёплое, внимательное выражение, с которого всё началось. — До завтра, Василиса.

— До завтра, — ответила она.

— Забыла сказать, Лисичка, — вдруг спохватилась Светлана, поплотнее закрывая дверь. — Гаврила Ильич завтра в город поедет. Сможет письмо твоё отвезти. Садись, пиши.

Она подошла к полке у стены, достала тонкую тетрадь в серой обложке — потёртую, но с чистыми листами. Потом из ящика стола — короткий графитовый карандаш, заточенный ножом, и пузырёк с чернилами. Перо нашлось тут же — стальное, вставное, с чуть заржавленным кончиком.

— Выбирай, чем удобнее. Мы с Надей чаще карандашом — чернила сохнут долго.

Лисса взяла карандаш с потёртой деревянной оправой. Повертела в пальцах. В Сосновке она писала только чернилами — отец говорил, что у барышни должен быть красивый почерк. А здесь и бумага серая, и карандаш чужой, и словно вся прежняя жизнь осталась где-то за лесом.

Она села за стол, развернула лист.

И замерла.

О чём писать? «Я жива» — этого мало. «Не ищите меня» — жестоко. «Простите, что уехала» — правда, но как уместить её в несколько строк?

Карандаш коснулся бумаги. Рука дрогнула — и строчки побежали, неровные, торопливые:

«Дорогой батюшка,

Я добралась, жива и здорова. Не ищите меня, я сама вернусь, когда смогу. Передайте Жене, что я её люблю. Поцелуйте за меня Петю, обнимите всех малышей. Я скучаю.

Ваша дочь, Василиса»

На последних словах она остановилась. «Я скучаю» — это была правда. Единственная, которую она могла себе позволить.

Перечитала. Сухо. Холодно. Но лишнего слова не прибавила — боялась, вдруг князь прознает про письмо.

Сложила лист вчетверо, написала на обороте адрес. Протянула Светлане.

— Готово.

Света взяла письмо, но прежде, чем спрятать, задержала взгляд на Лиссе — на ее сжатых губах, на влажных глазах.

— Хорошо написала, — сказала она тихо. — Видно.

И сунула конверт за пазуху.

— А теперь спать. — Она вдруг состроила строгое лицо и, подражая Надиному ворчанию, процедила: — Ещё до рассвета тебя разбужу, белоручка!

Лисса слабо улыбнулась.

После такого дня в голове было столько впечатлений, что Лисса боялась не уснуть до утра. Но усталость навалилась — сразу, вся, без остатка.

Светлана задула свечу. В комнате горела только лампада.

— Спи, Лисичка, — шепнула она. Но Лисса уже не слышала.

Глава 9. Мавка

Ей снился лес.

Она брела, не выбирая дороги. Ноги не слушались — но несли. Сами.

Остановиться? Оглядеться?

Тело не подчинялось.

Небо — белесое, как молоко. Ни солнца, ни облаков, ни просвета. Только муть. Давит на глаза.

Лисса подняла голову. Пыталась разглядеть хоть что-то.

Пустота.

Дышать становилось труднее. Каждый вдох — с усилием. Будто кто-то сжимал лёгкие изнутри.

А потом сзади послышался шум.

Кто-то шёл. Неловко. Тяжело. Ломая сухие ветки.

Лисса замерла. Сердце пропустило удар.

Медленно повернула голову.

Никого.

Только деревья. Только серая муть. Тишина.

Она хотела выдохнуть — не смогла. Горло сжалось.

И тогда из земли, из-под корней, из самой глубины пополз туман.

Белый. Густой. Живой.

Стелился по земле, поднимался выше. Обвивал ноги. Колени. Пояс.

Лисса хотела шагнуть назад — не смогла. Туман держал крепко, сжимал, как удав, который не торопится.

Щупальца тянулись к рукам, к груди, к шее. Холодили кожу. Забирались под рубаху. Скользнули по щеке.

Она хотела отшатнуться, закричать — но тело не слушалось.

Ноги приросли к земле. Руки повисли плетьми. Голову будто схватили за затылок.

Туман поднялся выше. Закрыл глаза.

Нос.

Рот.

А потом — голос. Рядом с ухом. Совсем близко. Булькающий, влажный.

— Иди ко мне.

Лисса перестала дышать.

И проснулась. Её тормошила Надя.

— Ну спишь, как будто лес валила целый день, — проворчала она, дёрнув за край одеяла. — Вставай, завтракай скорей, да пойдём.

Лисса постаралась резво вскочить, но после вчерашнего дня тело ломило. Непривычные мышцы ныли, спина затекла, руки гудели от коровника и прочей работы. В усадьбе она никогда столько не трудилась. Но жаловаться не стала — стерпит.

Быстро умылась из рукомойника, натянула платье, пригладила волосы. Села за стол, где Светлана уже поставила миску с кашей.

Ела торопливо, почти не чувствуя вкуса. Надя стояла у двери — в тёмном плаще, с мешком за плечом и ножом на поясе. Того самого, с костяной рукоятью.

— Димку на околице встретим, да пойдём в лес, — сказала она. — Покажу тебе вуаль. Может, кого из нечисти увидим. Но ты только смотришь, сама не лезешь. Без работы все равно тебя не оставлю. Поглядим, на что ты способна.

— Я ни на что не способна, — тихо сказала Лисса.

— Вот и проверим.

Лисса допила молоко, вытерла рот рукавом.

— Пошли.

У порога Светлана окликнула их:

— Счастливо! Смотрите там, не геройствуйте. К вечеру жду.

Надя махнула рукой, не оборачиваясь. Лисса кивнула — и они вышли.

Дима ждал у околицы, прислонившись к берёзе. Увидел Лиссу — и улыбнулся. Просто, тепло.

— Готова?

— Не очень.

Он усмехнулся, понизил голос:

— Я тоже. Когда с Надей идёшь, вечно что-то случается.

— Чего шепчетесь? — Надя глянула на них. — Нож взял?

Дима выпрямился, сделал серьёзное лицо:

— Взял.

— Оберег?

Тот достал из-под рубашки тонкую верёвку. На ней висела небольшая железная пластинка — тёмная, отполированная до гладкости, с вырезанными знаками.

— Обязательно было напоминать?

Надя усмехнулась: — Могу и другое напомнить. Как ты корягу в лесу испугался.

— Так ночь была, — буркнул Дима. — И я вообще думал, это ты.

— Молчи уже, — усмехнулась Надя. — Под ноги смотрите.

Перевела взгляд на Лиссу: — Особенно ты.

Лес встретил их сыростью. Хлюпала грязь, снег почти сошёл — только в низинах белели жалкие остатки.

Солнце вставало, и впервые за долгую зиму оно начинало пригревать. Лисса зажмурилась, подставила лицо.

Тропинка вилась между деревьями — протоптанная, но скользкая. Ноги разъезжались. Лисса то и дело хваталась за ветки, чтобы не упасть.

Надя шла впереди — как по сухому, даже не глядя под ноги. Дима — сзади. Молча подавал руку на подъёмах, помогал обходить лужи.

Снаружи было сыро и скользко. А внутри Лиссы — светло. Чем дальше они заходили, тем больше сил появлялось. Она чувствовала себя неестественно наполненной — будто кто-то наливал в неё тёплый свет. Тревоги куда-то ушли. Страхи выветрились. Плечи расправились сами собой. И захотелось улыбнуться — просто так, без причины.

Дима заметил её изменившийся взгляд, усмехнулся, кивнул.

— Приятное чувство? — спросил он.

— Это пройдёт? — Лисса помолчала. — Или так теперь всегда будет, когда я в лесу?

— Притупится, — он пожал плечами. — Но радость останется. Как будто голышом после бани в снег прыгаешь.

Надя остановилась, обернулась, подошла к ним.

— В лесу ведьма сильнее, — сказала она. — Потому мы в деревнях и живём. Сил не хватило — сходил, набрался. Ты по первости после каждого колдовства сюда бегать будешь. Потом легче станет.

Она кивнула куда-то за деревья.

— Городские ведьмы иначе живут. Их лес не заряжает — людей вокруг много, магия развеялась. Вот и ездят к нам.

— Как в санаторий, — усмехнулся Дима.

— Вроде того, — Надя неожиданно улыбнулась — редко, коротко, но тепло.

Шли ещё какое-то время. Лисса уже не понимала, где они, — без Нади и Димы она точно заблудилась бы. Дышала тяжело, но не отставала.

Ей хотелось поговорить с Димой, но каждый раз, когда она открывала рот, Надя шипела: — Не сбивай дыхание.

А потом Надежда сама замерла. Закрыла глаза. Прислушалась. И резко повернула голову налево — туда, где за деревьями начиналась чаща. Тёмная, густая, как закрытая дверь.

— Мавка? — спросил Дима.

— И не одна, — прищурилась Надя.

Дима достал нож. Но Надя покачала головой:

— Не спеши, Митька. Я одна схожу. Ты проводи Василису на луг. Если поймаю живьём — притащу.

И ушла. Просто шагнула в черноту — и растворилась.

Дима взял Лиссу за руку. Она вздрогнула — от неожиданности и от тепла. Ладонь у него была широкая, сухая, совсем не похожая на её собственные тонкие пальцы.

— Прости, — он слегка замялся. — Так быстрее. Ты и так набегалась.

Она кивнула — говорить всё равно не могла. И позволила вести себя: через корни, через валежник, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Дима вёл уверенно. А Лисса почти не смотрела под ноги — только на свою руку в его тёплой ладони.

Потом деревья расступились.

Луг оказался сухим, светлым, будто здесь никогда не было ни грязи, ни талого снега. Лисса замерла на мгновение — и только тогда заметила, что совсем не устала. Как будто лес отдал ей свои силы.

— Устроим привал, — сказал Дима, сбрасывая рюкзак. — За Надю не переживай. Это мавкам стоит её бояться.

Достал из рюкзака плащ, расстелил на самом солнечном месте.

— Прошу, — сказал он и вдруг, сам того не ожидая, изобразил что-то вроде поклона.

Лисса прыснула.

— Ой, барышня смеяться изволят, — подхватил он, уже входя во вкус, и протянул руку. — Прошу-с. Наш ресторан сегодня предлагает... — он запустил руку в рюкзак, — хлеб. С салом. И молоко. Домашнее.

— А красное с ваших виноградников подадут? — Лисса села, одёрнула юбку.

— Увы-с, — Дима развёл руками. — Бокалы забыли-с.

Они рассмеялись — легко, без причины. Лисса вдруг поймала себя на мысли: она забыла, как это звучит — её собственный смех.

Дима разлил молоко в походные кружки, отломил хлеба, протянул.

— За знакомство, — сказал он серьёзно, но глаза смеялись.

— За знакомство, — ответила Лисса и чокнулась.

Кусты на краю луга шевельнулись. Лисса сначала подумала — ветер. Или Надя.

Но ветер стих.

Из кустов, ломая ветки, выступила мавка. За ней — ещё одна. И ещё.

Первая вышла на свет — и Лисса увидела руки. Слишком длинные, свисающие ниже колен. Пальцы гнулись в лишних суставах, царапали воздух, будто искали, за что ухватиться.

Она шагнула ближе. Кожа белая, полупрозрачная, под ней — синие жилы. Как у утопленницы, пролежавшей в воде не первый день.

Ещё шаг. Волосы — редкие, мышиные, клочьями прилипшие к черепу.

И рот. Лисса всхлипнула и вцепилась в Димину руку. Огромный, от уха до уха, без губ. Внутри — зубы. Мелкие, острые, как рыбьи кости. Они не скалились. Просто не могли закрыть рты.

Приближались они медленно, рывками — будто кто-то дёргал их за невидимые нити. Головы поворачивались позже, чем тела: сначала плечо, потом подбородок, потом взгляд.

Дима сжал её руку — крепко, до боли. И рывком поднял на ноги.

— Встаём. Быстро.

Он задвинул Лиссу себе за спину, загородил плечом. Она вцепилась в его рубаху сзади, чувствуя, как напряглись мышцы под тканью.

Первая мавка вдруг уставилась прямо на неё.

— Я знаю эту девку, — проскрипела она. — Таращилась на меня. Там, у дороги.

И двинулась к Лиссе — медленно, неестественно переставляя ноги, будто забыла, как ходить. Две другие вдруг сорвались с места. Быстро, почти неуловимо — Лисса даже не успела проследить взглядом.

Мавки набросились на Диму.

Он отшвырнул первую — та отлетела, ударилась о дерево, но тут же вскочила, целая. Вторая вцепилась ему в плечо. Дима зарычал, сбросил её, выхватил нож.

А третья всё шла. К Лиссе.

— Ты смеялась надо мной? — голос скрипучий, как несмазанная петля. Голова наклонилась к плечу — слишком сильно, по-змеиному.

Лисса попятилась. Язык не слушался.

— Надя! — крикнул Дима, отбиваясь от двоих. — Надя!

Лес молчал. Мавка прыгнула.

Лисса не успела увернуться — ледяные пальцы впились в плечи, опрокинули на землю. Она покатилась по траве, пытаясь сбросить тварь, но та держала крепко. Смеялась — скрипуче, заливисто.

— Ах какая хорошенькая, — прошипела она. — Какая гладенькая.

Лисса нащупала камень. Тяжёлый, с острым краем. Извернулась, ударила.

Мавка даже не охнула. Только рассмеялась громче, и Лисса увидела её зубы — мелкие, острые, частые.

— Сейчас я сдеру твоё красивое личико, — прошептала она. — И надену на себя. Стану как ты.

Рот раскрылся — и пахнуло сырой землёй, гнилыми кореньями и чем-то сладким, тошнотворным.

А потом мавка обмякла.

Тяжело, всем телом, навалилась на Лиссу. Горячая, липкая кровь потекла по щеке, по шее, за шиворот.

Лисса оттолкнула её. Мавка перекатилась на спину — из груди торчал нож. Костяная рукоять, тёмные пятна.

Дима стоял над ней, тяжело дыша. Рубаха порвана, на лице царапина. Но он улыбался.

— В наших ресторанах не только хлеб, — выдохнул он. — Ещё и зрелища.

Лисса не стала вставать. Её колотило — такой дрожью, что зубы стучали, а руки не слушались.

Дима присел рядом, взял её за руку, потянул.

— Земля холодная. Иди сюда.

И обнял. Крепко, молча.

Она прижалась щекой к его груди, чувствуя, как он дышит — порывисто, тяжело. Живой. Тёплый.

— Нам лучше уйти, — сказал он наконец, окидывая взглядом луг. — Эти своих мёртвых не бросают.

Две другие мавки лежали в стороне — бесформенные кучи из длинных рук и ног, неестественно вывернутые. Белая кожа на солнце казалась почти прозрачной.

Он уже привычно взял её за руку и повёл прочь. Быстро, почти бегом, но так, чтобы она не спотыкалась.

— Хорошо ты её камнем приложила, — сказал он, не оборачиваясь. — Я в первый раз вообще в кусты забился и орал как резаный.

— Она даже не почувствовала, — ответила Лисса. Голос дрожал.

— Это да. Обычным камнем их не взять. Вот, смотри.

Он достал нож, протянул ей. Рукоять тёплая, в резных знаках. Лисса провела пальцем — линии вспыхнули и погасли.

— Символы, — сказал Дима.

— А что они значат?

— Не знаю. Мне не положено.

— Почему?

Он прижал свободную руку к груди и сделал скорбное лицо.

— Злые ведьмы не учат хороших парней. Пошли, а то я сейчас зареву.

Лисса фыркнула. И позволила увести себя прочь.

На лесной развилке, у старой берёзы, их поджидала Надя. Привалилась к стволу, руки скрестила на груди. Оглядела их: рубаха Димы разодрана на плече, под тканью — глубокие борозды от когтей, сочится кровь. У Лиссы — чужая кровь на щеке, весь плащ в грязи.

— Много?

— Три, — ответил Дима.

Надя провела пальцем по горлу.

— Всех?

— Всех.

— Моя школа, — хмыкнула Надя.

— Лисса помогла, — добавил Дима, покосившись на неё. — Камнем по башке одной заехала.

Надя перевела взгляд на Лиссу, хмыкнула, но уже без колкости.

— Девочка моей крови. Я другого и не ждала.

Она отлепилась от берёзы, махнула рукой куда-то в чащу.

— Я за главной пошла. Слышу — хохочут, истерички, голосов много. Думала, там целый выводок. А она одна. Просто голоса меняла. Морочила.

Надя посмотрела на Лиссу — долго, пристально.

— Они злопамятные. Ты, видать, кого-то разозлить успела?

Лисса сглотнула.

— Когда я приехала... видела, как одна дерево скребла. Ночью, у дороги.

— Ой, — Надя махнула рукой. — Значит, выследила. Ты ей не понравилась, она тебя и запомнила.

— На луг нам, конечно, уже не вернуться, — сказала Надя, оглядываясь. — Пойдём в обход. Надо посмотреть, что там на юге, за этим ведь и шли.

Она уже развернулась, но задержалась. Подошла к Диме, оттянула край разодранной рубахи, глянула на плечо.

— Глубоко. Но кость цела.

Отпустила ткань, вытерла пальцы о подол.

— Закончим здесь — к нам зайдешь. Светка промоет, мазь даст, до свадьбы заживёт.

И зашагала через кусты, не дожидаясь ответа. Дима хмыкнул, подхватил Лиссу под локоть.

— «До свадьбы заживёт», — шепнул он ей. — Какая свадьба, интересно?

Лисса пихнула его локтём в бок. Но улыбнулась.

Глава 10. Вуаль

Лес постепенно менялся. Сосны расступились, уступив место молодым берёзкам с ещё голыми, но уже налившимися соком ветками. Солнце пробивалось сквозь них, и воздух стал чище, прозрачнее.

— Смотри, — вдруг сказала Надя, останавливаясь.

Лисса выглянула из-за её плеча и замерла.

Поляна. Небольшая, круглая, со всех сторон окружённая старыми елями. В центре, под лучом солнца, стояла косуля. Маленькая, с влажными глазами и чуткими ушами. Она повернула голову на звук — и в следующий миг уже исчезла в чаще, только ветки качнулись.

Надя подошла к краю поляны, присела, провела рукой по воздуху.

— Дима, сядь, отдохни. Тут от тебя толку не будет. А ты, Василиса, иди сюда.

Лисса подошла и замерла рядом. Сердце забилось чаще — сама не знала почему.

— Смотри, — сказала Надя, указывая на луч солнца. — Видишь?

Лисса вгляделась. Ничего. Просто свет, просто пылинки.

— Ну? — спросила тетка.

— Нет, — честно сказала Лисса.

Надя пожала плечами.

— Ничего. Со временем, может, разглядишь. Не все сразу видят. Вуаль — она как... — Надя задумалась, подбирая слова. — Как занавеска между нашим миром и тем, почти прозрачная.

Она чуть склонила голову — не то в поклоне, не то просто обозначая важность.

— За ней — чертог Белой Матери.

— Кто это? — спросила Лисса.

— Мать всех ведьм. И нечисти тоже. Даже мавки — её дети. — Надя усмехнулась. — Мы никого просто так не трогаем, Василиса. Наше дело — Вуаль держать. Чтобы те, кому положено там быть, там и оставались.

Лисса слушала вполуха. Разглядишь со временем... А если нет?

Она рассеянно скользнула взглядом по поляне. Дима сидел на поваленном стволе поодаль, поймал её взгляд и вдруг скорчил смешную рожу. Вытаращил глаза, оттопырил уши пальцами. Лисса прыснула, сощурилась невольно — и замерла.

В воздухе, там, где только что был просто свет, дрожали нити. Тонкие, как паутина. Прозрачные, переливающиеся. Они тянулись от земли до верхушек деревьев, сплетались, пульсировали — огромная, невидимая сеть, которая дышала. Живая. Натянутая между мирами, она мерцала в такт чему-то — может быть, сердцу леса, может быть, чему-то большему.

— Что это? — Голос дрогнул. — Как паутина...

Надя проследила за её взглядом. И усмехнулась.

— Разглядела, значит.

Лисса протянула руку. Кончики пальцев коснулись нити — и похолодели. Не обожгло, не ударило. Просто холод. Но не обычный — глубинный, как из погреба, который никогда не открывали. Липкий, как прикосновение чего-то, что не должно касаться живых.

И вдруг — голос. Тот самый.

«Иди ко мне. Ты близко».

Лисса вздрогнула и отдёрнула руку. Сердце колотилось где-то в горле. Холод с пальцев не уходил — он поднимался выше, к запястью, к локтю.

— Ты чего? — Надя прищурилась.

Лисса хотела ответить — и не смогла. Не потому, что боялась. А потому что не знала, как. Как объяснить то, чего она сама ещё не понимает? Голос, который звучит внутри, но не принадлежит ей. Холод, который поднимается от пальцев. Она только начала узнавать этот мир — и пока не понимала, о чём стоит говорить, а о чём лучше молчать. И она выбрала молчать.

— Ничего, — сказала она. — Холодно просто.

Надя посмотрела на неё долго, но ничего не сказала. Только перевела взгляд на Вуаль, которая всё так же мерцала в солнечном свете — живая, пульсирующая, равнодушная.

— Разглядела — хорошо, — сказала она наконец. — Теперь будешь учиться с ней работать. Запоминай, где тонко. Завтра ещё придём.

И зашагала обратно.

Лисса задержалась на секунду. Нити всё ещё дрожали в воздухе — серебристые, зовущие. Ей показалось, что, если она сейчас отвернётся, они исчезнут. Но она заставила себя отвести взгляд и поспешила за тёткой.

— А ты... ты там была? «За Вуалью?» —спросила она, догоняя.

— Бывала, — коротко ответила Надя. — Когда-нибудь, может, и тебя возьму.

Лисса плелась следом, ноги не слушались, корни цеплялись за подол. Дима шёл рядом, то и дело придерживая её за локоть.

— Знаешь, — выдохнула Лисса, — я вот думаю... Не пойду я за эту Вуаль. Никогда. Особенно с Надей.

Дима хмыкнул.

— Правильно. Чего там делать? Холодно, темно, мавки нечёсаные.

— Нечёсаные?

— А ты видела их причёски? — он округлил глаза. — Кошмар. Я только из-за этого и не хожу, если честно.

Лисса засмеялась — устало, но искренне.

Вернулись в деревню. Только тут ноги и заболели — сапоги были чужие, грубые, каждый шаг отдавался болью. Она старалась не хромать.

Но Дима заметил. Помолчал.

— Что? — спросил он тихо.

— Натёрла просто.

Он ничего не сказал, только взял её под локоть — крепче, чем раньше — и повёл дальше. Идти стало легче.

У крыльца Надя обернулась.

— Митька, зайди. Света плечо тебе посмотрит.

— Да я ничего, — начал он.

— Зайди, — отрезала Надя. — А то загниёт ещё. Хорони тебя потом.

Дима вздохнул и поплёлся за ними.

В избе пахло ужином. Светлана уже собрала на стол — суп, хлеб, соленья. Увидела Диму, всплеснула руками.

— Ой, батюшки! Ну-ка покажь.

Она усадила его на лавку, стянула остатки рубахи с плеча. Цокнула языком, разглядывая рваные края.

— Ну и ну. Повезло, что не глубже.

Промыла рану, вытерла чистой тряпицей. Дима сидел смирно, только желваки на скулах играли.

А потом Света вдруг сунула баночку с мазью Лиссе.

— Давай, Лисичка. Учись. Толстым слоем, не жалей.

Она открутила крышку, зачерпнула немного на палец, показала.

— Видишь, зеленоватая? Это подорожник с чистотелом. И капелька зверобойного масла. Нюхай.

Лисса послушно вдохнула — горьковато, травянисто, с чем-то тёплым.

— А теперь сама. Всю рану, не бойся.

Василиса замерла с баночкой в руках. Дима сидел на лавке — без рубахи, плечи широкие, кожа чистая, только старые шрамы белеют на рёбрах. Она почувствовала, как щёки заливает жаром.

— Я... я сейчас, — пробормотала она и наклонилась к ране.

Пальцы дрожали. Она зачерпнула мазь — холодную, плотную, — и принялась накладывать. Дима чуть вздрогнул от холода, мышцы под её пальцами напряглись, но он промолчал. Лисса старалась смотреть только на рваные края раны, но всё равно замечала: как вздымается его грудь, как бьётся жилка на шее.

Когда она закончила и начала заматывать плечо чистой тряпицей, он тихо сказал:

— Спасибо.

Лисса кивнула, не поднимая глаз.

— До свадьбы заживёт, — сказала Света, довольно оглядывая их работу.

Дима покосился на Лиссу и хмыкнул.

— Все мне сегодня про свадьбу твердят.

Лисса устало улыбнулась, но комментировать не стала.

За ужином Лисса почти не чувствовала вкуса — слишком устала. Но Света хвалила её за смелость, а Надя молча подливала добавки. Дима сидел напротив, иногда поглядывал — без слов.

Потом он поднялся, поблагодарил Свету за еду и мазь. Уже в дверях обернулся, улыбнулся Лиссе. Тепло. По-настоящему.

— Ты молодец сегодня. Честно.

И вышел в сени. Дверь хлопнула.

Лисса проводила его взглядом. Целый день — лес, мавки, рана, ужин — и она ни разу не вспомнила, что сбежала из дома.

Потому что с ней был Дима, и не хотелось, чтобы этот день кончался.

Потянулась — и тут же навалилась усталость. Тяжёлая, сладкая. Глаза слипались. Сейчас бы на печь. Спать. До утра. Без задних ног.

Но едва она взялась за край лежанки, Надя сунула ей тетрадь:

— Шепотки. Перед сном почитай. И каждый день учи. Будем тебя на заказы брать — чтоб всё знала.

Лисса кивнула. Забралась на печь, укуталась в одеяло. Раскрыла тетрадь.

Почерк. Мамин.

Сердце кольнуло. Она узнала его сразу — тот самый, из письма. Значит, тетрадь осталась от неё.

Лисса медленно провела пальцем по строчкам, по маленьким рисункам на полях — подорожник, зверобой, душица. Мама рисовала их когда-то.

— Ой, — выдохнула она. — Надя! Я этот шепоток знаю! От горячки.

Надя подошла, заглянула через плечо.

— Этот? Ну-ка.

— Я в поезде девочке помогла, — сказала Лисса. — Слова сами пришли. Она через час уже спала, жар спал.

С кухни донёсся голос Светы:

— Это у тебя в крови, девонька. Ничего не попишешь.

Она листала дальше, разглядывая рисунки, и думала: «Где же ты, мама?»