Kitobni o'qish: «Замуж подшофе»

ПРОЛОГ

 
Мне больно – значит, я жива,
И, значит, всё ещё дышу.
Пускай в душе моей зима —
Я никому не расскажу.
Мне больно – значит, сердце есть,
И, значит, есть чему болеть.
Всем тем, кто мучил, одна месть:
Я всё смогу преодолеть.
 

Крутанувшись вокруг себя и игриво взмахнув пышными юбками, эрра Вайолет Хайдсток (или просто Вайли, как звали её домашние) капризно надула розовые губки и тут же удовлетворённо улыбнулась себе любимой. Отражение в зеркале в полный рост показывало красивую, словно фарфоровая статуэтка, нежную блондинку с томным взглядом ярко-голубых глаз… и где-то на заднем фоне, совсем не вписываясь в чудесную картину, маячила я. С тем самым невольным ироничным выражением на не столь совершенных чертах, которое мама называла «природной шалопаистостью». Подобный сценарий повторялся каждые полчаса, поэтому я точно знала, какой вопрос сейчас прозвучит.

– Как я выгляжу? – Невесомыми касаниями поправляя высокую причёску, спросила эрра, пока я безуспешно пыталась подавить зевок.

О все демоны тьмы, меня уже раздражает предсказуемость. Казалось бы, посреди всех треволнений, обрушившихся на мою семью, подобное вообще никак не должно волновать, но… нервы, что тут скажешь. Я в последнее время то сверхчувствительна, как беременная с токсикозом, то не в самый подходящий момент впадаю в прострацию.

– Превосходно! – заученно отозвалась, выдав преувеличенно широкую улыбку. – Эррт Рохан упадёт к вашим ногам.

«Так же, как к ногам всех девушек чуть симпатичнее обезьяны» – добавила про себя.

Однако внутреннее чувство справедливости вдруг зашевелилось в спячке и нашептало, что я лгу самой себе: старший сын графа Рохана был предметом многих девичьих грёз, известным повесой, но благородные эрры и простые алли сами летели к нему, как мотыльки на огонь.

И я… когда-то.

Мотнув головой, отогнала лишние мысли и воспоминания, позволяя искреннему и взаимному отвращению съесть глас разума и честности. Съело, к слову, даже не подавившись.

– А платье? Мне кажется, тут катастрофически не хватает кружев. – Вайли прикладывала к платью различные кружева, которые были явно лишними, потому что наряд сам по себе был слегка аляповатым и приторным: она в нём походила на диковинную пироженку с туго перетянутой талией и крыльями-опахалами ресниц. Эрра вообще обожала перебарщивать в одежде с пышностью юбок, с оборками, кружевами, бантиками и прочей ерундой, которая хороша не всегда и в меру. Этот «детский» стиль портил её красоту, а ведь она при желании и хотя бы толике фаннтазии могла бы перевоплотиться в роковую красавицу, каковой себя считала, или в нежную, но обладающую вкусом фиалку, но в итоге так и оставалась пироженкой, несмотря на поразительно стройную фигурку. Однако это не моё дело, моё дело – улыбаться и кивать, что являлось единственным способом спокойно сосуществовать с Вайли столько времени.

К счастью, в этот раз мне не пришлось переступать через свои эстетические чувства, так как эрре Пироженке мой ответ был явно не нужен. Про себя я иногда её так называла, с изрядной долей сарказма, но всё же надеясь, что никогда не назову её так вслух, иначе это наикапризнейшее кондитерское изделие совсем неэлегантно скушает мой мозг. Или уволит, ведь я, Алиенора Гренвилл, дочь некогда богатого барона, теперь являюсь её гувернанткой, и моя семья, к сожалению, ныне полностью зависима от получаемого мною жалования.

Спросите, как я, воспитанная и образованная лучше многих высокопоставленных эрр эсса, к тому же обладающая каким-никаким магическим даром и имеющая красные дипломы магического лицея и королевской Академии магии, докатилась до жизни такой? Отвечу излюбленной отмазкой всех проштрафившихся: жизнь – сложная штука. Или просто таинственно промолчу. Хотя бы потому, что несмотря на все нюансы, связанные с моей «рабской» кровью (то есть с моими предками со стороны матери), если бы кто-нибудь полгода назад сказал мне, что мы с семьёй окажемся в таком положении, я бы только рассмеялась ему в лицо…

– Нора? – Видимо, уже не в первый раз возмутилась моей задумчивости княжна. – В каких облаках ты витаешь? Пришей эти кружева вот сюда и сюда, справься у дворецкого, не приходил ли мой жених и принеси в сад кофе со сливками. – раздав указания, гордо удалилась, шурша юбками и оставив тяжёлый шлейф сладкого цветочного аромата духов.

Я кисло поморщилась. Вот хоть убейте, не понимаю, что могло охламона Рохана-младшего привлечь в девушке, для которой не существовало ничего, кроме тряпок и собственного сиятельного «я». Принято считать, что ловеласы вроде него как раз и ведутся на подобную мишуру, но меня всё же подтачивал червячок сомнения. Он сволочь, для которого всё в этом мире продаётся и покупается, но не дурак. Конечно, их магическая помолвка заключена волей их отцов, но ведь он всегда так бережен с ней… прохладно-вежлив, но бережен, словно она была хрупким стеклянным цветком, и словно каждый её взгляд имел какой-то особый смысл… Или мне только казалось?

Ведь мои чувства для него всегда были пустым звуком…

Демоны, да какое мне теперь дело?!

Отвесив себе мысленную оплеуху, злясь на себя, я достала нитки, подобрала нужные, и, сделав один аккуратный стежок, с помощью магии отправила кружева пришиваться самостоятельно. У меня всегда неплохо получались такие трюки, что немудрено, ибо я маг-бытовик. Да, отнюдь не самый внушительный дар, почти не котирующийся на рынке невест, но всё же лучше, чем ничего, и я его развила до совершенства. Теперь он спасал меня, так как слуг в нашем поместье пришлось распустить.

Забежав на кухню, дождалась, пока сделают кофе и направилась к дворецкому. Вообще-то еду должны приносить служанки, но когда никого больше под рукой не оказывалось, эрра давала подобные поручения мне. Я не жаловалась, потому что и зарплата моя была больше, чем у обычных гувернанток.

Снова застряв в облаках, я и не заметила, как на повороте врезалась в кого-то, идущего навстречу. От неожиданности выронила блюдце с чашечкой, под звон разбивающегося фарфора наблюдая, как по рубашке и дорогому бархатному камзолу незадачливого встречного расползается кофейное пятно.

Однако добрая половина охватившего было меня чувства вины испарилась, когда я подняла голову и узнала эррта Рохана.

– И почему я не удивлён? – фыркнул он, метнув в меня умеренно злобный взгляд.

– Может, потому что у снобов вроде вас эмоциональный диапазон меньше, чем у зубочистки? – предположила я.

– Неужели ты знаешь названия средств гигиены? Вот тут действительно удивила.

Ах ты бледная поганка! Ну, знаешь ли!..

Опасно сузила глаза, но он лишь усмехнулся.

– Может, таки уберёшь это пятно? Ты, кажется, маг-бытовик.

Ага, ещё и спинку вашу барскую не потереть, нет?

– А вы, кажется, были лучшим адептом на курсе? Вот и проявите самостоятельность. Открою вам велииикую тайну: убрать свежее пятно может любой маг при наличии хотя бы толики ума и фантазии… хм, хотя да, о чём это я. Эрра ждёт вас в саду.

Он смотрел насмешливо, как бы говоря: «Ха-ха! Вот такой у тебя, значит, дурной вкус».

«Подобные недостатки, к счастью, имеют свойство проходить с возрастом» – так же молча отвечала я ему взглядом.

И, взмахом руки собрав осколки, ушла, сверкая злобной, но довольной улыбкой, которая всегда исподволь появлялась на моём лице после подобных встреч.

Их, к слову, в последние полгода было немало, потому что этикет обязывал эррта видеться с невестой и будущим тестем по нескольку раз на неделе. Я была уверена, что годы, прошедшие после окончания Академии избавят меня от подростковых чувств и вспыльчивости, но нееет. Я очень быстро обнаружила, что меня по прежнему не оставляет равнодушной само присутствие одной надменной сволочи, а за словом в карман лезть не приходилось. Иногда мне казалось, что время повернулось вспять, и я снова переживаю тот страшный месяц перед окончанием учебного года, когда внутри всё горело от боли, стоило мне увидеть его… особенно рядом с ней. С княжной, которой я теперь вынуждена служить.

Конечно, теперь всё не так. Мне больше не снятся сладкие сны, где он признаётся, что те его слова были всего лишь жестокой шуткой, где мы снова вместе. Я больше не просыпаюсь в слезах, и он давно уже не кажется мне единственным мужчиной во вселенной. Но каждый раз, когда вижу его, так и крутится в голове…

– Да ладно, Нора, ну что такого? – на губах его тогда играла циничная улыбка. – Скажи ещё, что ты надеялась на что-то большее. Ты – фаон, помнишь? Потомок рабов. И маг никудышный. Я ещё не тронулся умом, чтобы всерьёз ухаживать за кем-то вроде тебя. Но было весело.

…и мне хочется убивать.

ГЛАВА 1

Солнечный день тысячью бликов преломлялся на цветных фресках, коими были украшены стены уютной гостиной. Они изображали, кажется, сцену из красивого древнего мифа о рождении Магии. Чуть далее гордо висел портрет основателя рода Рохан в позолоченной, инкрустированной мелкими бриллиантами раме и во всю стену длиной. Маленькие пухлые софы рассыпались по углам, а красивый белый камин и дорогой айрескханский ковёр, в мягком ворсе которого буквально утопали стопы, поражали взор. Гостиная, несмотря на свою величину и роскошь, была очень уютной. Как, впрочем, и вся обжитая часть этого огромного древнего родового замка, комфорт и защита которого подпитывалась магией хозяина. Таковым с недавних пор был эррт Кайрат, граф Рохан.

Он сидел на одном из мягких угловых диванчиков, стараясь подавить усталость и перебирая почту. Высокий брюнет лет двадцати шести-двадцати семи на вид, одетый в чёрный бархатный камзол, широкоплечий и остроносый, он не обладал классически красивыми чертами и ненавидел современную придворную моду (ему претили длинные волосы и кричаще яркие расцветки в одежде у аристократов-мужчин), но дамы как-то не обращали на это внимание. Сложно сказать, что было тому виной – харизма, остроумие, головокружительная карьера, сила или же деньги и титул – но успехом у противоположного пола он пользовался всегда, и был этим весьма доволен. Порой даже слишком. Отчасти, может быть, этим объясняется то почти нездоровое желание отца поскорее его женить.

Магическую помолвку Кая с эррой Хайдсток их отцы заключили, когда ему было двадцать, но узнал он это, к счастью или к сожалению, только несколько лет спустя, перед самым окончанием Академии. Но граф скончался, сломав шею во время верховой прогулки, и теперь у Кая было право распоряжаться своей судьбой самостоятельно.

Несмотря на отчуждение и уйму разногласий, существовавших между ними, молодой маг, конечно, был опечален внезапной смертью отца. И хотя граф всегда был совершенно равнодушен к сыну, относился к нему как к дорогому коллекционному предмету интерьера, всё же он был последним живым родственником у Кая. Остальные так или иначе оставили этот мир, когда он был ещё ребёнком или задолго до его рождения.

Как бы то ни было, прошлого не изменишь, и теперь Кайрат остался последним из рода Рохан. Впрочем, это обстоятельство позволяло ему быть почти уверенным в том, что никто не возьмётся со скандалами оспаривать завещание, как это бывает в любой мало-мальски богатой семье после смерти главы. Но это не уменьшало количество свалившихся на его голову проблем в виде старых отцовских долгов и трудностей управления колоссальным хозяйством. И всё это в довесок к придворной службе и должности советника. По окончанию Академии у Кая и так было мало свободного времени, а теперь его не осталось совсем.

Благодаря всему вышеперечисленному возможность, наконец, покончить с этой проклятой помолвкой появилась много позже. По правде говоря, он и не торопился, потому что эта помолвка оставалась единственным ограничением, кое-как сдерживающим матримониальные планы на него у всех родовитых семей королевства, где имелись незамужние дочери. Возможно, если бы этикет не предписывал обязательных дежурных встреч с невестой, если бы король не намекал, что титул герцога достанется Каю только когда он наконец женится, как это принято, и если бы Вайли была чуть менее раздражающей особой, он бы с радостью отложил решение этой проблемы на неопределённый срок. Но на роль фиктивной жены, которая ему нужна, Вайли подходила меньше всего.

Жениться по расчёту всерьёз пока что не хотелось категорически. Или пусть уж будут чувства, хотя бы отдалённо напоминающие любовь, или холостяцкая жизнь с кучей любовниц до тех пор, пока необходимость заводить законного наследника не встанет в полный рост.

Кажется, вся его жизнь проходит в вечном беге. Мать умерла при родах, дав ему жизнь, отец сбагрил на попечение нянькам и учителям, и на том успокоился. От людей, среди которых Кай рос, не приходилось ждать ни любви, ни даже снисхождения – только каменное равнодушие, даже более пустое, чем у гранитного памятника. И он убегал – от этих людей, от какого-то долга, о котором они постоянно говорили, от обиды и непонимания. Всё это казалось сценой из дешёвой трагедии, но, видя мельком счастливые семьи крестьян, живущих на территории их графства, Кай отчаянно завидовал, медленно выдавливая эту зависть и одиночество, словно гной из раны. Но, стоит заметить, жажда получить-таки отцовское внимание была в своё время прекрасным стимулом: с малолетства Кай целыми днями проводил за учёбой, физическими упражнениями, верховой ездой, фехтованием и всем прочем, что положено знать и уметь каждому отпрыску благородного дома. Но даже когда в нём открылся огромный магический потенциал, отец только снисходительно улыбнулся и отправил его учиться в Академию. Там Кай стал лучшим студентом курса, но старался учиться лучше уже чисто из-за жажды знаний, честолюбия и спортивного интереса. «Королём» среди однокурсников он не был и никогда не стремился, потому что такие «золотые» парни в большинстве своём были набитыми дураками, ослеплёнными чувством собственной значимости, и нередко Кай улавливал в себе приступы мизантропии. Что, в общем-то, не удивительно, учитывая то, как он привык к одиночеству. Предпочитал книги шумным компаниям, друзей у него было не так уж много, но в те редкие случай, когда отправлялся веселиться – куролесил знатно. Среди девушек слыл бабником, что, как ни странно, не отпугивало их, а скорее привлекало.

Теперь в его образе жизни мало что изменилось. Конечно, он стал серьёзнее – всё-таки политик и учёный, но порой бывал несдержан в словах и оценках и склонен к сомнительным закулисным авантюрам, что порой выливалось в неприятности. Но, по крайней мере, он старался быть ответственным и прогрессивным, тогда как «коллеги» порой более чем халатно относились к своим обязанностям, банально используя своё положение для личных выгод, и оставались тошнотворно консервативными. По-прежнему смотрели на крестьян и простых горожан как на говорящий скот, а в вопросах брака придерживались мнения, что женитьба на простолюдинке, даже если она из обеспеченной благополучной семьи и не обделена магическими способностями – смерти подобно.

Кайрат никогда не вступал в подобные споры, если это не касалось политически важных решений, и только пожимал плечами, когда слышал подобные речи. Этот вопрос интересовал его только с научной точки зрения, и он был в команде тех учёных, которые исследовали магические способности, их наследование и влияние на потомство. Их работа, опровергающая теорию о том, что потомственные маги-аристократы сильнее магов-простолюдин (вне зависимости от того, родовой ли их дар или приобретённый), мягко говоря, не имела успеха в Энагане и многих других королевствах. Только в некоторых странах предубеждения не помешали обществу рассмотреть её всерьёз.

С тех пор Кайрату пришлось завязать с исследованиями такого рода, но сам он лишился предрассудков на этот счёт, которые в детстве ему старательно прививали. К счастью или к сожалению, привычка многое ставить под сомнение так и осталась с ним, иногда принося пользу, иногда – лишние проблемы.

В любом случае, Вайолет и мажорки вроде неё давно уже не прельщали Кая. Может, сказывался придворный «стаж» и количество любовниц из этого круга, но даже светский лоск, приятная манерность, отличавшие этих барышень, начали его раздражать, казались напускными. К тому же, они в большинстве своём были невыносимо капризны, да и фиктивный брак им ни к чему – уцепятся и не отпустят, а потом мучайся с такими всю жизнь. Однако же и простолюдинкой его фиктивная жена не должна быть, иначе общество не поймёт, и не видать Каю герцогского титула, как ушей своих. Задачка.

Вырисовывались две проблемы: как всё-таки договориться с эрром Хайдсток о расторжении помолвки, и где найти непривередливую дворянку из обедневшего рода, которая согласится на условия и с которой будет не стыдно появляться в свете.

Наконец найдя нужное письмо в кипе новой почты, Кай сломал восковую печать с гербом рода Хайдсток, и ухмыльнулся, пробежавшись глазами по строкам.

– Ашерон! – кликнул дворецкого, который тут же появился, словно возникнув из ниоткуда. – Подготовь коня.

– Как прикажете. – степенно поклонился тот.

Кай терпеть не мог кареты. В них всегда было душно и неудобно, поэтому он пренебрегал ими по мере возможности, иногда даже вопреки этикету. Лошадей же, напротив, с детства любил, а во время прохождения военной службы так и вовсе, кажется, прирос к седлу. Теперь же некоторые считали это проявлением неуважения, но эрр Хайдсток успел неплохо изучить предполагаемого зятя, и на подобные нюансы научился закрывать глаза.

Разговор их вышел на удивление недолгим, потому что оба собеседника успели хорошо обдумать своё решение. Эрр долго не хотел отпускать такой перспективный вариант, но он видел и понимал, что молодой граф не отступится, и может использовать немалые ресурсы, чтобы добиться у суда и жрецов разрыва магической помолвки в одностороннем порядке. Такой скандал мог стать страшным пятном на репутации рода Хайдсток, поэтому князь выбрал меньшую из зол, сожалея, что не настоял на скорейшей свадьбе, когда ещё был жив отец нынешнего графа Рохана. Этого он даже немного побаивался – не зря ведь этот молодой человек слыл могущественным, скрытным и едва ли не тёмным магом, враги и конкуренты которого так или иначе «волшебным» образом оставались далеко за бортом?… Как бы то ни было, проверять правдивость этих слухов на себе трусоватому эрру Хайдсток не хотелось категорически.

После того, как они провели несложный ритуал расторжения договорённостей, оставалась последняя формальность: граф должен был сам рассказать бывшей невесте о случившемся.

Кай равнодушно отнёсся к этому – надо так надо. Ему было всё равно, как воспримет неожиданную новость Вайолет, которая смотрела на него как на какой-то приз и не вызывала совершенно никаких положительных эмоций. Поэтому он спокойно шёл в строну женской половины поместья, размышляя уже о соотношении сил в парламенте, когда на повороте случайно столкнулся с кем-то.

Раздавленной.

Не надо быть семь пядей во лбу, чтобы понять, что случилось. Ноги подкосились, и всё вокруг будто слегка смазалось, заставляя опереться ладонью об косяк. Я почти не ощущала собственного тела, когда, сделав глубокий вдох, косолапой походкой подошла к маме и совсем неизящно упала рядом.

Молчание повисло, как топор палача над головой.

– Всё? Мы доигрались, да?

Я не узнавала собственный голос. Низкий, горьковатый, чужой… но от его звука мама отмерла и хотя бы моргнула, перестав так пугающе смотреть куда-то в пространство.

– Да, доченька. Доигрались. Мы… мы всё потеряли. Абсолютно. Всё.

Я вздрогнула, покрывшись мурашками, проникаясь осознанием. Абсолютно всё – это значит и титул, и все деньги, кроме заработанных лично мной, и поместье.

Господи! У нас теперь нет даже… даже крыши над головой…

– У нас осталась неделя. – Сухо, как-то обречённо добавила мама. – Неделя, чтобы убраться отсюда. Навсегда.

Всего неделя…

– И что же стало решающим аргументом? – Это определённо не то, что должно бы меня отныне заботить, но…

– Если не считать огромных взяток – указ кронпринца. – подёрнула плечами мама, будто от сквозняка. – Маленькая такая бумажка с подписью и печатью… Его высочество, очевидно, не стал особо разбираться, когда другу понадобилась помощь. Вот и всё хвалёное «благородство». Даже удивительно, что всё так затянулось. Боги, что теперь делать, доченька?… Я ведь всё перепробовала. Отмахиваются, как от мухи, а с документами предлагают сходить в нужник. Куда теперь?… ведь никого не осталось… – не выдержав, она расплакалась, спрятав лицо в ладонях, и моя душа порвалась на мелкие лоскутки…

ГЛАВА 2

 
Мятежный дух горит во мне,
Нещадно жалит, обжигает,
И видеть скрытое во мгле,
Увы, он ясно позволяет.
 
 
Неугасим пожар души…
Прозрев, слепым сказаться трудно.
Я как потопленное судно —
Одна в забвенье и тиши.
 
 
Сквозь толщу вод луч солнца вижу —
Ведь солнце тоже одиноко.
Скользит игриво… и жестоко…
Люблю его!.. и ненавижу!
 

Ночь – время размышлений.

Время мучительных мыслей и воспоминаний, выползающих из тени подсознания… Всё самое тревожащее, самое яркое и болезненное, что было или может быть в жизни, ночью предстаёт перед глазами, манит и будоражит…

Тем удивительнее было то, что после всего свалившегося на нас я думаю не о насущных проблемах, а вспоминаю ушедшее, анализирую, критикую с самобичеванием, словно отчаянно надеясь найти выход из создавшегося положения где-то в скромных закромах своего небогатого прошлого.

На губах исподволь выползла горьковатая улыбка при воспоминании о том дне. Кажется, это было осенью, в начале моего последнего учебного года… В столовой. О, у нас в академии была прекрасная столовая, не чета школьной! Правда, в отличие от последней, за неё приходилось платить. Тьфу, о чём это я…

Никто не заставлял нас там рассаживаться по факультетам, поэтому мы смешивались, садясь как придётся. И в тот раз меня угораздило сесть рядом со стихийниками и менталистами.

Я старалась вести себя непринуждённо, но получалось не очень, ибо чувство «не в своей тарелке» никак не желало меня покидать.

«Ну подумаешь выгляжу как бедная родственница… Пора бы уже не обращать внимания на подобные мелочи» – попыталась одёрнуть себя, с сожалением глядя на свои тонкие исцарапанные пальцы, которые ещё недавно были ухоженными и украшенными двумя колечками с бриллиантами. Увы, моя работа (а работала я подавальщицей и уборщицей в таверне) не позволяла рукам оставаться столь же ухоженными, как раньше. Кожа несколько огрубела, ногти истончились и обломались… девушки поймут весь трагизм ситуации…

В какой-то степени форма всех уравнивала, но на других адептах красовались броши, серьги, браслеты, кольца, золотые запонки… А я теперь работаю в таверне, чтобы хоть как-то помочь своей семье, и с той же целью продала все свои немногие драгоценности. Впрочем, проблема не столько в различиях во внешнем виде, сколько в самой атмосфере, которая острее, чем когда бы то ни было, отторгала меня, как чужеродный элемент.

Не знаю, откуда у меня взялось это ощущение ещё с первых лет обучения здесь, но оно не желало покидать, только крепло, хотя явных причин для его возникновения не было, ибо мои манеры, воспитание, древность и слава моего рода ничуть не меньшие, чем у большинства присутствовавших в этой столовой эрр. Но такие, как они, обычно считали иначе. На всех великосветских приёмах, на которых мне «посчастливилось» побывать, «благородные» едва ли перекидывались со мной и моими родителями парой слов, и разве что снисходительно улыбались, пробормотав какую-нибудь официально-вежливую бессмыслицу и смерив взглядом, преисполненным осознания полного превосходства.

Это подавляло.

Папа с мамой к этому явно вполне привыкли и философски пожимали плечами, но я тогда такие вещи воспринимала остро, почти как унижение, а теперь… наверное, это переросло в ядовитую зависть, обиду или комплекс неполноценности, в общем, что-то крайне неправильное и неприятное, от чего нужно срочно избавляться.

Получалось, опять же, не очень.

Выходит, в какой-то степени я сама виновата в том, что сверстники неприязненно относятся ко мне, ведь я изначально была к ним предвзята. Конечно, у меня есть тут парочка приятелей, двое бывших парней и один постоянный предмет воздыхания, но в сущности я здесь по-прежнему одна и сама в этом виновата. Разве нормально, например, что меня опять тянет язвительно расхохотаться в лицо заносчивомумажорику, эрртуЛанраду, хотя разговор меня никоим образом не касается?…

– Не понимаю, зачем магам нужна эта безднова алхимия? Толку в ней – ноль, поскольку секрет утерянного философского камня не могут раскрыть уже тысячу лет, а значит, не раскроют уже никогда! – распалялся он, почти женственно тряхнув своими шикарными волосами до плеч длиной. Огромные голубые глаза сверкали праведным гневом, а сидящие рядом девушки восторженно замерли. Я же едва заметно скривилась.

Может, это опять со мной что-то не так? Ну хоть убейте, не вижу я в этой «звезде» местного разлива ничего по-мужски привлекательного, ни-че-го. Заносчивый, жестокий, он любил любую, даже малейшую власть над людьми, особенно теми, что были лёгкой мишенью – наивными и добродушными, ничего и никого не имеющими за спиной. Высокий, плечистый, атлетичный по телосложению и обладающий довольно правильными чертами холёного лица, он мог бы действительно быть красавцем, если бы не был таким искусственным, жеманным фатом со скользкой сладкой улыбочкой и вечной высокомерной маской.

Сын генерала, маркиза, обладатель средних магических способностей и любитель постоянных кутежей, он вовсю пользовался тем, что ввиду заслуг и известности его знаменитого отца большинство преподавателей закрыв глаза ставили «зачёты», и в то же время не терпел, чтобы кто-то намекал на это. Он олицетворял собой всё, что я ненавижу в дворянах.

– А наш алхимик окончательно съехал с катушек, – тем временем продолжал он, театральным жестом доверительно подавшись к слушателям. – Говорят, он недавно прямо в королевском дворце нёс такую ересь, за которую ещё лет сто назад сжигали на костре!

Знаем-знаем, почему вы так красноречивы стали, эррт! Ведь старик-алхимик на редкость независим в суждениях, и явно не питает никакого уважения к титулам, так что на его уроках наша «звезда» всегда в пролёте. Впрочем, мой мизерный дар тоже не вызывает у старика восторга, и даже моя старательность и любовь к предмету не облегчают дела, но это уже другой разговор.

Мне стало любопытно.

– И что же он говорил? – прежде, чем я озвучила тот же вопрос, прощебетала эрра Хайдсток, влюблённо глядя на «оратора».

Да, моя горячо любимая будущая хозяюшка была какое-то время страстно влюблена в Эрика Ланрада, но последнего она интересовала не больше, чем остальные его поклонницы. Впрочем, не буду кривить душой, у Вайли и её наследства тоже была уйма неравнодушных, она даже считалась «королевой» нашего курса.

– Что наш мир имеет форму шара, а не плоский, что звёзды и солнце – это какие-то раскалённые тела… Представляете! Пф!

Я едва удержалась от вздоха сожаления.

Наш мир создали два бога – светлый и тёмный. Конечно, у нас есть священная книга – основа нашей религии. Но проблема в том, что каждый склонен трактовать её по-разному, и вот одна из трактовок, очень древняя, на которую все ссылаются, указывает на то, что мир наш якобы создан плоским, и ничего, кроме нашего мира и загробного, в помине нет.

Лично я искренне верующая, а так же не раз читала священную книгу, но так и не поняла, на чём вообще основывалась такая трактовка. Но это я так считаю, а в недалёком прошлом людей, отстаивающих свой взгляд или научные идеи, называли еретиками, осмеливающимися спорить с писанием, и публично сжигали на кострах. Именно поэтому астрономия и теория множественности миров остаются, мягко говоря, забытыми.

Любознательность и любовь к чтению сталкивали меня с самой разной информацией, и в своё время я с большим интересом прочитала парочку книг по основам астрономии. Как бы мне хотелось когда-нибудь через телескоп посмотреть на звёзды или луну, как втайне делали это учёные прошлого! Как хотелось бы узнать чуть больше о бесконечной Вселенной, о других мирах, которые – о, я уверена! – существуют.

Кто придумал эту глупость, что наука и религия не могут сосуществовать или даже дополнять друг друга?… На мой взгляд, это всего лишь очень древний предрассудок, а они, к сожалению, слишком плотно въедаются в сознание людей и передаются чуть ли не с молоком матери.

А ведь тот же Ланрад вряд ли когда-либо пытался разобраться в вопросе, о котором так авторитетно высказывается. И все повторят за ним.

Наверное, мне всё же следовало промолчать, ибо я твёрдо знала, что мои слова ничего не изменят, но не выдержала.

– Казнить за несколько фраз?… Поразительное человеколюбие. Однако же вы только что повторили его слова. – как бы между прочим заметила я. – Выходит, вас тоже следовало бы сжечь на костре?

Эррт Ланрад благополучно подавился чаем. В глазах обозначились красные прожилки, и, словно задохнувшись на вдохе, он молча бросил на меня совершенно дикий взгляд. Остальные смотрели с недоумением, с привычным презрением, кое-где послышались насмешливые, негодующие шепотки… и только эррт Рохан, сидящий чуть поодаль и читающий какую-то книгу, усмехнулся уголками губ и, поймав мой взгляд, заговорщицки мне подмигнул.

Сердце как по сигналу совершило какой-то невероятный кульбит, вроде сальто-мортале, и бешено застучало одновременно в груди и в висках. Ресницы встрепенулись, как крылья вспугнутой бабочки, а щёки отчаянно порозовели. И это в определённой степени раздражало.

Тьма! Ну почему я всегда реагирую, как влюблённая школьница на первом свидании, стоит ему только взглянуть на меня?! Мне скоро двадцать два, в конце концов! И потом, официально мы с ним едва знакомы, а я уже больше года сохну по нему, как последняя дура. Это уже даже не смешно.

К счастью, возмущённый глас эрртаЛанрада вырвал меня из розовых облаков.

– Да кем ты себя возомнила, чтобы вмешиваться в нашу беседу и так со мной разговаривать? – черты его лица заострились, и теперь он походил на нахохленного петуха, приготовившегося клюнуть. – Ты, дочь мелкого баронишки, опозорившего свой и без того жалкий род женитьбой на фаон!

Решительно, к подобному невозможно полностью привыкнуть, но всё же я слышала эти речи достаточно часто, чтобы не вспылить. Ядовитая стрела пролетела мимо, едва царапнув цель.

Именно эрртЛанрад узнал и рассказал всем, что я фаон, пару лет назад, и я об этом не забывала.

– Видимо, мой «жалкий» род всё же достаточно значим, раз ваша светлость изволила запомнить такие подробности. – иронично выгнула бровь, с пренебрежительным спокойствием съев последний кусочек омлета.

Чего «благородные» не переносят совсем, так это пренебрежения.

– У меня просто память хорошая! – запальчиво огрызнулся он.

О, моя тоже неплоха! И, к твоему сожалению, явно получше будет.

Если улыбкой можно оскорбить, то у меня это получилось в совершенстве.

– Правда? – усомнилась я. – Давайте расскажем эту замечательную новость учителям? То-то они удивятся!

На самом деле, многие адепты знали даже базовый учебный материал из рук вон плохо, полагая, что их судьба – блистать при дворе, а не покорять мир знаниями и умениями, и Ланрад – не исключение. Да и в целом образовательная политика нашего государства в последнее время будто направлена на отупение населения, и это касается даже высших слоёв, то есть дворянства. Необразованными людьми с узким кругозором легче управлять, они предсказуемые и легковнушаемые. Поэтому в учебниках вся действительно важная информация выдаётся по крупицам, остальное – «вода». Поэтому популярные ранее в обыденномвремяпрепроваждении книги и газеты мода заменила журналами, состоящими из глянцевых картинок и статьями со сплетнями. Поэтому библиотеки становятся платными, а книги и индивидуальное ученичество у мастера – баснословно дорогими. Поэтому попасть в магическую Академию или в обычный колледж становится всё сложнее, и даже школа – не только магическая! – как говорят, тоже вскоре станет отчасти платной… Это приводит меня в такой ужас, что при одной мысли об этом в горле большим горьким комом застревают, царапаясь и просясь наружу, все те нехорошие слова, которые неположено произносить воспитанной эссе, но которые являются единственно возможным ответом на такое.

Не то чтобы я сама была особо гениальной или сверхобразованной – нет, к сожалению! – но жуткие последствия таких перемен были для меня очевидны, и я не могла без сожаления наблюдать за тем, как вырождаются великие роды, воплощаясь в прожигателей жизни, вроде Ланрада, или как гаснут молодые звёзды (пусть даже из бедных, не родовитых семей, ну и что?), разбившись о непробиваемую стену старых предрассудков, вечной людской глупости и «прогрессивных» новых веяний.

С другой стороны, солнце всегда лучше видно в тёмные времена, поэтому Кай… то есть эррт Рохан выделялся среди других, как орёл среди ворон. Так я подумала тогда, исподволь глядя на него.

Но тут же мысленно одёрнула себя. Ишь как загнула, блин! Прямо поэт! Как я могу подобным образом судить о человеке, основываясь лишь на поверхностных наблюдениях, слухах и домыслах? Ведь он, наверное, даже не помнит моего имени…

На тот момент он выглядел немного отрешённым, погруженным в чтение, но я знала наверняка: хотя он и читает внимательно, ничто из происходящего не ускользает от него. Такая вот странная способность. Хотя он всё-таки менталист, а в случае с ними никогда нельзя быть уверенным, что они чего-то не заметят или не узнают. К тому же, ментальная магия – лишь один из его даров. Он учится сразу на трёх факультетах – боевом, ментальном и стихийном. Поэтому он на год старше меня, хотя тоже выпускник – те, кто учится на нескольких факультетах сразу, заканчивают на год позже. А на стихийном факультете вообще всегда мало учеников, ибо это редкий дар, а Каю подвластны сразу две стихии – огонь и воздух… И при этом он прекрасно учился, и успевал заниматься общественной и научной деятельностью с друзьями и не звездился особо. Как?!

Он казался мне непостижимым феноменом, завораживал. Я восхищалась им, как последняя дурочка.

Тем временем неловкая пауза, как бы выражающая всеобщее возмущение моей наглостью, затянулась, ибо ненаходчивый Ланрад никак не мог придумать ответ.

«Смешной ты, парень, – не без сарказма подумала я тогда, – Как же ты собираешьсья блистать при дворе, если ловкость и остроумие – там самые ценные качества?»

Но едва успела промелькнуть эта мысль, как реакция заставила меня инстинктивно дёрнуть ногу в сторону. Стакан с соком со звоном разбился, запачкав балетки и подол платья.

– Ой, я такая неловкая, – надула губки эрра Хайдсток. – Хотя чего уж там, ты у нас служанка и по происхождению, и по магии, и по профессии, лишнее пятно на себе и не заметишь даже среди других.

Теперь на меня взирали с любопытством, и не только сидящие за нашим столиком, явно предвкушая зрелище. Обычно в ответ на подобные подколки адепты нашего курятника бросались в бой. В прямом смысле. И всё бы ничего с моим-то мизерным даром, но над столовой с некоторых пор висит частичный антимагический купол… и многие знают, что в немагическом бою я неплоха… Вот только явно не учитывают, что в петушатнике я лишняя и их привычки мне не свойственны.

– Даже если было бы так – невелика беда. – изящным жестом, будто на уроке у эссы Морин, уившей меня этикету и танцам, повела плечами, и лёгким взмахом руки убрала пятно. – Платье можно постирать, и оно вновь станет чистым, а вот глупость не отмывается. Спешу вас огорчить, эрра: неуклюжесть – не самый неприятный из ваших недостатков. Я бы, воможно, поведала бы вам о некоторых более явных, если бы вы попросили, но, боюсь, эта информация долго не задержится в вашей голове, как и всякая другая, не касающаяся эррта Ланрада, чьей-либо личной жизни, одежды и модных журналов.

Королева всея курса нелепо приоткрыла рот, как выброшенная на берег рыба, прямо олицетворяя собой возмущение.

– Не слушайте эту грязную фаон, эрра, – сузив глаза до щёлочек, покровительственно произнёс Ланрад, хотя раньше он табуреткой интересовался больше, чем насмешками над Вайли. – У неё есть плебейская привычка разбрасываться словами, за которые она вряд ли готова отвечать.

Это было произнесено таким тоном, с таким прозрачным намёком, что многие другие на моём месте стушевались бы.

Я ничего не сказала. Только грустно – и немного провокационно – улыбнулась, собрав свою посуду. Уходя, краем глаза отметила, что княжна не удосужилась хотя бы с помощью магии убрать осколки разбитого ею стакана. Конечно, не царское ведь дело!

Что до Ланрада… он обожает подобный стиль разговора, но даже если бы у меня тогда возникло подозрение, что этот его «угрожающий» тон – не пустая бравада, я бы не особо волновалась, потому что в этой Академии всё на виду, а заклинание вызова куратора – максимально простое.

Нет, обычно я всё же стараюсь быть осторожной и до последнего держать своё мнение при себе, но есть моменты, которые задевают меня за живое, и я начинаю возмущённо высказываться прежде, чем успеваю всё обдумать. Это удурчающий недостаток, но конкретно в данном случае он пришёлся кстати.

А я ведь могла бы быть с ними… Точнее, девочкой на побегушках при какой-нибудь очень знатной особе, вроде Ланрада или Вайли, как это бывало со всеми адептами из мелкого дворянства. Никто из них этого не чурался, многие даже поступали именно с целью таким образом пригреть себе местечко при ком-нибудь. Но я не хотела себе такой судьбы, и не умела молчать, когда толпа «давила» тех немногих аллис и аллисеров (то есть простых горожан и крестьян), которые смогли поступить в Императорскую Академию Магии, отважились в ней учиться и сумели остаться. Их и так было мало, а «благородные» хотели убрать их всех, считая ниже своего достоинства учиться с ними. Бездновы сословные бредни! Их возводят в абсолют, они определяют жизнь человека, каким бы он ни был… как товарная этикетка на судьбе…