Kitobni o'qish: «Обречённая для проклятого стража. Венок рассвета»

Глава 1. Пришлая

Я просыпаюсь с криком, замирающим в горле. Снова тот же сон!

Венок из полевых цветов рассыпается в моих руках, лепестки падают в чёрную воду озера. Над головой — налитая кровью луна, а вокруг — тени. Они тянутся ко мне, шепчут что-то неразборчивое, зовут. Я чувствую их прикосновения — холодные, влажные, настойчивые. Сон закончился, но на моей коже ещё остаются отпечатки, будто всё случилось наяву.

Трясущимися руками сдвигаю шторки маленького скромного экипажа и выглядываю на улицу. Ещё не приехали?

Повторяющийся кошмар не отпускает меня уже третью неделю. Это сказывается: в стекле отражается бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Но хуже всего то, что теперь эти образы преследуют меня и наяву.

Краски и холсты, когда-то послушные моей воле, теперь будто заколдованы. Что бы я ни пыталась нарисовать, пейзаж, портрет, натюрморт, — стоит окунуться во вдохновение и наполнить работу ворожбой — под кистью оживает тот же кошмар. Тёмная вода, кровавая луна, рассыпающийся венок, тени…

Я закрываю глаза, а когда открываю — вижу, что очередная картина отправится на чердак, к другим испорченным холстам. Я не могу работать, выполнять заказы, а значит, совсем скоро не смогу оплачивать счета. Если, конечно, не сойду с ума до того, как это станет проблемой.

Мои руки сами создают эти образы. Словно что-то внутри меня хочет выплеснуться наружу, рассказать историю, которую я не понимаю. Сперва я пугалась, потом злилась, пыталась сопротивляться. Выбрасывала испорченные холсты, начинала заново. Но теперь... я чувствую, что должна идти.

Куда-то далеко, в глушь, к месту, которое видела лишь во снах. Это чувство как зов, который невозможно игнорировать. Он пульсирует внутри, заглушает все остальные мысли и желания.

Дорога размыта дождями. Колёса повозки то и дело застревают. Я кутаюсь в плащ — холодно и сыро, хотя лето уже вступило в свои права. Рядом со мной — узел с одеждой и сумка с холстами и красками. Больше мне ничего не нужно.

— Дальше не поеду, — извозчик останавливает лошадей и поворачивается ко мне. — Видите, какая дорога? Увязнем, и кто нас тут искать будет?

Я киваю. Справедливое замечание. Если уж мне пропадать, от безумия или холода, незачем тащить с собой невинную душу. Расплачиваюсь с ним и ступаю на влажную траву, поудобнее перехватывая свои вещи.

Извозчик, крепкий мужик невысокого роста с пышными рыжими усами, смотрит на меня с недоумением и, кажется, с жалостью.

— Вы уверены, барышня? Там только лес, глухомань. До ближайшей деревни ещё вёрст десять, не меньше.

— Уверена, — мой голос звучит странно, словно чужой.

Мужчина качает головой, закручивая кончик уса, но больше ничего не говорит. Я не дожидаюсь, когда скрип колёс его повозки стихнет, и поворачиваюсь к стене леса. Он поднимается передо мной — тёмный, неприветливый, густой. Верхушки елей почти закрывают небо. Ветер шумит в кронах, и этот звук напоминает шёпот из моих снов.

Сердце колотится как безумное. Страх сковывает движения, но Зов сильнее. Я делаю глубокий вдох и шагаю под сень деревьев.

Лесная дорога едва угадывается среди мха и папоротников. Земля пружинит под ногами, влажная, устланная хвоей и прошлогодними листьями. Воздух пропитан множеством запахов: смолистый аромат сосен, терпкость прелой листвы и одуряющий, сладкий цвет багульника. Я знаю, что этот запах может вызвать головокружение, галлюцинации, но сейчас он странным образом успокаивает.

Из сумки я достаю заколдованный клубочек — простенький артефакт, который должен указывать дорогу к цели, как меня заверили в лавке. Но когда я активирую его, он лишь слабо светится и дрожит в моей ладони, не зная, куда катиться. Видимо, желание недостаточно конкретно. Я не знаю, куда иду — только чувствую, что должна идти.

Вокруг меня пульсируют потоки дикой магии — я ощущаю их как тонкие нити, которые колеблются при моём приближении. Они непредсказуемы и опасны. Обычно я избегаю таких мест, но сейчас... мне кажется, что именно эта дикая, необузданная сила и зовёт меня.

Прикрываю глаза и пытаюсь почувствовать направление. Я изучала карты перед путешествием и знаю, что в нужное мне место ведёт всего одна дорога, но подстраховаться нужно. Попытаюсь сосредоточиться на деревне, что находится рядом с нужным местом.

Внутри меня что-то откликается, резонирует с лесной магией. Клубочек в руке вздрагивает сильнее и срыгивает на землю, приходя в движение. Кажется, так правильно. Он понял, куда нужно идти. Направление к деревне, очевидно, сильнее, а значит просто не отставать.

Я теряю счёт времени. Может быть, я иду час, а может — несколько. Ноги начинают ныть, плечи устали от тяжести сумки. Но клубочек продолжает катиться, растягивая ниточку, чтобы я не заблудилась, если обхожу какие-то препятствия, и снова вбирая её в себя, когда я нагоняю. Зов тоже не ослабевает, наоборот — становится сильнее, настойчивее.

Внезапно тишину леса разрывает смех — лёгкий, звенящий, как серебряный колокольчик. Я замираю, прислушиваясь. Клубочек продолжает двигаться, снова растягивая нить из-за моей задержки.

Кто здесь может смеяться?

Среди деревьев на мгновение мелькает силуэт — стройный, изящный, почти прозрачный.

— Эй! — кричу я. — Кто здесь?

Ответа нет, только эхо моего голоса разносится между стволами деревьев. Но я уверена — я видела кого-то. И этот кто-то хочет, чтобы я следовала за ним.

Не задумываясь, я сворачиваю с едва заметной тропы и бегу туда, где заметила движение. Ветки хлещут по лицу, корни пытаются поймать мои ноги, но я не обращаю внимания. Я должна догнать, должна узнать...

Вот только зачем?

Силуэт мелькает снова, уже ближе. Я ускоряю шаг, и внезапно земля уходит из-под ног. Передо мной обрыв, крутой склон, уходящий вниз к сверкающей ленте реки. Я теряю равновесие, падаю вперёд...

Сильные пальцы хватают меня за воротник, рывком отдёргивая от края. Я плюхаюсь на твёрдую землю и оказываюсь лицом к лицу с мужчиной. Он смотрит на меня пристально, изучающе, и во взгляде его серо-голубых глаз я вижу удивление, настороженность и... узнавание?

Глава 2. Спаситель

— Ты чуть не убилась, — говорит он хрипловатым голосом. — Что ты делаешь одна в лесу?

Я открываю рот, но не знаю, что ответить. Как объяснить незнакомцу, что меня привели сюда кошмарные сны и неодолимый зов? Что я сама не понимаю, зачем пришла в эту глушь? Что это похоже на звон в ушах, который то затихает, то становится громче, заставляя двигаться. Даже звучит безумно.

Сердце колотится как сумасшедшее. Я прекрасно осознаю, что только что была на волосок от смерти. Земля под моими ногами ещё секунду назад исчезла, и я уже готовилась к падению... но вместо этого ощутила резкий рывок за воротник и падаю назад, на твёрдую землю. Мужчина, удерживающий меня, появился будто из ниоткуда.

Пытаюсь отдышаться, мой взгляд мечется от обрыва к незнакомцу.

Я абсолютно уверена, что не слышала шагов, не видела его приближения. Как он мог оказаться рядом так быстро? Человек не способен двигаться с такой скоростью.

В голове мелькают обрывки знаний о магических созданиях, но ни одно не подходит под описание этого мужчины, стоящего передо мной.

— Поразительно, — его голос режет тишину леса. Будто не с человеком говорю, а с каким-нибудь нелюдем из нави. — Попасться в настолько очевидную ловушку русалки. Даже не думал, что взрослые люди на такое способны.

Его слова обжигают, возвращая меня в реальность. Я всё ещё сижу на земле, а он нависает надо мной — высокий, с резкими чертами лица и холодным взглядом. В его тоне столько презрения, что мне становится не по себе.

— Ру-русалки? — запинаюсь я, пытаясь осмыслить услышанное.

— А кто ещё? — он закатывает глаза. — Серебристый смех, мелькающий силуэт, заманивающий в опасное место. Ты бы либо свернула шею на этих камнях, — он кивает в сторону обрыва, где внизу виднеется каменистый берег реки, — либо утащила бы тебя и утопила. Выбирай, что нравится больше.

Его сарказм ядовит. Я чувствую, как краска заливает щёки — от стыда и от обиды одновременно.

— Я не знала... я не из этих мест, — пытаюсь оправдаться, поднимаясь на ноги самостоятельно. Колени подрагивают, и я едва не падаю снова.

— Городская что ли? — он фыркает. — Любой ребёнок знает, что нельзя гоняться за странными звуками в лесу. Особенно в таком, как этот.

Слова застревают у меня в горле. Он прав, я поступила неосмотрительно. Но мои мысли путаются. Недосып последних недель берёт своё. Кошмары, которые не отпускают меня ночами, и непреодолимый зов, приведший в этот лес, — всё это лишило меня бдительности. Но признаваться незнакомцу я не собираюсь.

— Я художница, — говорю вместо этого, сама не понимая, зачем. — Иногда увлекаюсь, следуя за интересными образами.

— Художница? — в его голосе слышится насмешка. — И что же, ты? Настолько глупая, что решила нарисовать русалку? Гляжу, у тебя даже оберега нет.

Его слова задевают что-то глубоко внутри. Ведь я действительно рисую смерть — озеро, рассыпающийся венок, кровавую луну и тени. Все эти образы внезапно кажутся ещё более зловещими.

Незнакомец, видимо, замечает изменение в моём лице, потому что его взгляд смягчается на долю секунды. Он вздыхает и протягивает руку.

— Вставай уже. Застудишь всё, потом лечи тебя. Горе.

Я нерешительно принимаю его помощь, и в момент, когда наши руки соприкасаются, происходит что-то странное.

По телу проходит волна пронизывающего холода, настолько резкого, что я едва не вскрикиваю. Но прежде чем я успеваю отдёрнуть руку, холод сменяется теплом — глубоким, всепроникающим, растекающимся по венам и заполняющим каждую клеточку тела. Это ощущение настолько сильное и неожиданное, что я замираю, не в силах пошевелиться.

Это что-то важное. Чувство, что вынудило меня покинуть дом и приехать, тот звон, что сводит меня с ума последние недели — стихает насовсем.

Судя по расширившимся зрачкам незнакомца, он испытывает то же самое. Мы замираем, соединённые этим странным потоком энергии, который, кажется, пульсирует между нами. Время будто останавливается.

— Ты... почувствовал это? — шепчу я, когда, наконец, обретаю способность говорить. — Что это было? Словно какое-то... связь?

Его лицо мгновенно меняется. Если секунду назад в его взгляде было удивление и что-то, похожее на узнавание, то теперь передо мной снова холодная маска. Он резко отпускает мою руку, как будто обжёгся, и делает шаг назад.

— Убирайся, — его голос звучит как рычание зверя, которое словно превращает мою кровь в родниковую воду. — Возвращайся туда, откуда приехала. Этот лес не для таких, как ты.

Я отшатываюсь, поражённая внезапной переменой. Ещё мгновение назад между нами произошло что-то, как мне показалось, важное. Но теперь он смотрит на меня с такой ледяной враждебностью, что мне становится по-настоящему страшно.

— Но я не могу уйти, — слова вырываются сами собой. — Я должна быть здесь.

— Здесь тебя ждёт только смерть, — отрезает он. — Уходи, пока ещё можешь.

В его глазах что-то мелькает. Предупреждение? Угроза? Не могу разобрать.

Во мне поднимается волна обиды и гнева. Как смеет приказывать мне? Он ничего не знает о моих кошмарах, о зове, который привёл меня сюда, о рисунках, которые преследуют меня.

— Я не уйду, — твёрдо говорю я, расправляя плечи. — И ты не можешь меня заставить.

Мои слова повисают в воздухе. Мужчина смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом, и я вижу, как в глубине его глаз разгорается что-то тёмное и опасное. На мгновение мне кажется, что он сейчас схватит меня и швырнёт в воду, от которой спас несколькими минутами ранее.

Но вместо этого он произносит тихо и чётко:

— Тогда твоя кровь на твоих руках. Не говори потом, что я не предупреждал.

С этими словами он разворачивается и исчезает между деревьями так же внезапно, как и появился, оставляя меня одну на краю обрыва, с бешено колотящимся сердцем и с ощущением, что мир только что перевернулся с ног на голову.

Я прикасаюсь к руке в том месте, где он меня коснулся. Кожа всё ещё хранит тепло той странной связи. Если это была какая-то подсказка, я ничегошеньки не поняла.

— Проклятье, — виски пронзает острой болью, и я опускаюсь на корточки, чтобы дождаться, когда боль стихнет.

Глава 3. Гостья

Не знаю, сколько времени длился этот приступ, но пришла в себя я нескоро. Лежу на земле, рядом никого. Впору благодарить богов, что меня никто больше не съел и не утащил.

Я смотрю на обрыв, а потом на тёмный лес, где исчез незнакомец. Сердце всё ещё колотится о рёбра как испуганная птица, а в ушах звенит последнее предупреждение: «Твоя кровь на твоих руках».

Он же просто меня запугивал так, да?

Закрываю глаза и вижу свою уютную мастерскую, залитую солнечным светом. Запах скипидара и льняного масла, свежие холсты, ждущие прикосновения кисти. А потом — кровавая луна, рассыпающийся венок, тени, скользящие по воде. Нет, возвращаться нельзя. Там меня ждёт только безумие.

Глубоко вздыхаю, собираясь с силами. Незнакомец сказал правду: я вела себя безрассудно. Но он не знает о снах, которые гонят меня вперёд, о зове, который сильнее страха и разума. Мне нужно идти дальше, найти источник этого кошмара и положить ему конец.

Поднимаюсь, отряхиваю юбку от прилипших листьев и оглядываюсь. Где-то здесь должна быть дорога, по которой я шла до встречи с... русалкой? До сих пор не могу поверить. Всю жизнь считала их красивыми сказками, а они, оказывается, охотятся на неосторожных путников.

Блуждаю между деревьями, пытаясь найти путь назад к тропе. Паника подступает к горлу: что если я заблудилась? Солнце почти не пробивается сквозь густые кроны, и я не могу даже определить направление. Но тут взгляд цепляется за что-то яркое среди мхов — тонкая нить моего магического клубочка! Она тянется между корней и папоротников, указывая дорогу.

Следую за ней, стараясь не терять из виду хрупкую путеводную линию. Она приводит меня обратно на тропу, и я с облегчением вздыхаю. Клубочек, как верный проводник, укатился вперёд, оставляя за собой серебристый след. Я смогу идти дальше.

Лес постепенно редеет, между деревьями появляются просветы. Слышу отдалённый собачий лай, и это звук человеческого жилья заставляет сердце биться быстрее. Наконец, тропа выводит меня к опушке, и я вижу раскинувшуюся внизу деревню.

Она выглядит старой, словно застывшей во времени. Потемневшие от дождей и ветров избы с резными наличниками, покосившиеся заборы, высокие стога сена. Над некоторыми крышами вьётся дым — топят печи, готовят ужин. В любой другой ситуации я бы сочла этот вид живописным, достойным кисти. Но сейчас что-то заставляет меня замереть в нерешительности.

Над деревней словно висит невидимая пелена тревоги. Даже воздух кажется тяжёлым, насыщенным чем-то древним и недобрым. А может, это просто моё воображение, взбудораженное недавней встречей и кошмарами.

Глубоко вздохнув, я спускаюсь по тропинке к первым домам. Мой клубочек катится впереди, уверенно ведя меня вглубь поселения. По обеим сторонам улицы женщины развешивают на заборах травы и цветы, мужчины таскают и складывают в центральной части деревни бревна и хворост. Готовятся к какому-то празднику?

Ловлю на себе их взгляды — настороженные, изучающие. Одежда на них простая, но добротная, с вышитыми узорами, какие я видела в книгах о старинных русских обычаях. Многие женщины в длинных сарафанах и с покрытыми головами, мужчины в рубахах-косоворотках. Староверы? Это объяснило бы их замкнутость и настороженность к чужакам.

— Здравствуй, бабушка, — обращаюсь к пожилой женщине, развешивающей на заборе связки трав. — Не подскажешь, где найти старосту деревни?

Она смотрит на меня так, словно я призрак, потом молча указывает в сторону большого длинного дома и торопливо отворачивается, крестясь мелкими движениями.

Холодок пробегает по спине, но я заставляю себя идти вперёд.

У центральной площади активность особенно заметна. Девушки плетут венки из полевых цветов, мужчины складывают огромный костёр. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу венки — такие же рассыпаются в моих кошмарах, лепесток за лепестком, падая в тёмную воду.

— Извините, — окликаю высокого мужчину, руководящего постройкой костра. — Я ищу старосту.

Он оборачивается, и я вижу суровое лицо с окладистой бородой и пронзительными голубыми глазами.

— Да нашла уже, — говорит он низким голосом. — Я Мирон, староста здешний. А ты кто будешь, красавица?

— Зарьяна, — отвечаю, стараясь звучать увереннее, чем себя чувствую. — Я художница, но сейчас путешествую... Ищу… сама не знаю что.

Боги, что я несу?

Его взгляд становится странно пристальным, изучающим.

— Художница, которая сама не знает, что ищет, значит, — медленно произносит Мирон. — И как раз перед Купалой к нам пожаловала. Интересно...

Он делает шаг вперёд, и я невольно отступаю. Что-то в его взгляде заставляет меня чувствовать себя добычей.

— Я… Знаете, наверно я ошиблась, — я отступаю. — Мне… нужно вернуться. Простите, что побеспокоила.

— Вот ещё, — Мирон качает головой, и в его улыбке мне чудится что-то хищное. — Нет, Зарьяна, не бывает таких совпадений. Если ты пришла к нам перед Купалой, значит, сама судьба тебя привела.

Он подходит ближе, и я замечаю амулет на его груди — странный символ, вырезанный из тёмного дерева. Но не понимаю, что он означает. Может оберег, которые упоминал тот мужчина в лесу?

— Тебя ведь сны привели, верно? — его голос понижается до шёпота, и я вздрагиваю. — Видения, образы, которые не дают покоя. Зов, который нельзя игнорировать.

Сердце пропускает удар. Я не отвечаю, но моё лицо, должно быть, выдаёт меня, потому что он торжествующе кивает.

— Так я и думал! У тебя дар, девушка. Боги выбрали тебя.

— Какие? — спрашиваю едва слышно. — Я… не понимаю, о чём вы.

— Древние боги, — его глаза блестят лихорадочным огнём. — Они всё ещё здесь, в лесу, в озере, в земле. И каждый год на Купалу они требуют почестей.

Он оглядывается на сельчан, продолжающих приготовления, и снова смотрит на меня:

— Мы ждали знака. И вот ты пришла, художница, ведомая снами. Это воля богов! Ты останешься и примешь участие в нашем празднике.

Звучит не как приглашение, а как приказ. Холодок страха пробегает по спине. Что-то подсказывает мне, что их «праздник» — не просто песни и танцы вокруг костра.

— Я правда не могу, — пытаюсь возразить. — Мне нужно...

— Разве не сюда вёл тебя твой зов? — прерывает меня Мирон. — Разве не здесь ты найдёшь ответы на свои вопросы?

Его слова попадают в цель. Действительно, куда мне идти? Я сама не знаю.

Мирон замечает моё замешательство и продолжает уже мягче:

— Ты устала с дороги. Агафья, — он подзывает женщину средних лет, — отведи гостью в чистую избу, накорми, пусть отдохнёт. А вечером поговорим о празднике.

Женщина кивает и берёт меня за локоть. Её пальцы цепкие, как когти.

— Мой клубочек, — вспоминаю я о магическом проводнике, который мог бы вывести меня отсюда. — Он должен быть где-то здесь...

Мирон наклоняется и поднимает с земли мой серебристый артефакт, который уже почти не светится, израсходовав почти весь заряд магии.

— Я сохраню его для тебя, — говорит он, пряча клубочек в карман. — Он тебе пока не понадобится.

Агафья уводит меня по улице, крепко держа за руку, словно боится, что я сбегу. Оглядываюсь через плечо и вижу, как Мирон смотрит мне вслед, поглаживая амулет на груди. В его взгляде — предвкушение, которое заставляет меня дрожать.

Вспоминается предупреждение незнакомца из леса. Я чувствую себя пойманной в ловушку, но самое страшное — часть меня ощущает, что именно здесь я и должна быть.

Что здесь разрешится тайна моих кошмаров.

И эта мысль пугает меня больше всего.

Глава 4. Артай

Сумерки опускаются на лес, когда я, наконец, завершаю обход последнего капища. Весь день я проверял священные столбы, обновлял защитные знаки, очищал жертвенные чаши от прошлых подношений. Всё как обычно перед Купалой, но что-то тревожит меня. Воздух словно наэлектризован, напряжён до предела. Даже лесные духи беспокойны — я чувствую их шёпот в шелесте листвы, в порывах ветра.

Моя звериная половина настороженно принюхивается, улавливая тончайшие изменения в привычном запахе леса. Что-то не так. Что-то идёт не по плану.

Тропа выводит меня к деревне, притихшей в ожидании ночи. Тусклый свет масляных ламп мерцает в окнах, создавая иллюзию уюта, но я слишком давно живу здесь, чтобы поверить в эту видимость покоя. Деревенские жители затаились, как перед бурей, и я намерен выяснить, в чём дело.

Иду прямиком к дому старосты — избе с резными наличниками, самой большой в деревне. Мирон всегда знает обо всём, что происходит на его территории. Если что-то случилось, он расскажет.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю постучать. На пороге стоит сам Мирон — высокий, крепкий мужчина с седеющей бородой и хитрыми глазами. При виде меня его лицо расплывается в улыбке, слишком широкой, слишком радостной.

— Артай! Наконец-то! — восклицает он, хлопая меня по плечу с такой силой, что обычный человек пошатнулся бы. — Заходи, дорогой друг, заходи! Я уж думал, ты до утра в лесу задержишься.

Его приветливость настораживает меня ещё больше. Мирон всегда относился ко мне с уважением, смешанным со страхом, как и все в этой деревне. Они знают, что я не такой, как они. Знают, что я хранитель леса, что моё слово — закон в этих краях. Но сейчас в его глазах горит что-то новое... предвкушение?

Переступаю порог и останавливаюсь, поражённый. В главной комнате накрыт стол — и какой! Жареная дичь, свежий хлеб, медовуха в расписных кувшинах, даже заморские фрукты, которые привозят сюда крайне редко. Так Мирон встречает только самых важных гостей.

— Ты ждал кого-то кроме меня? — спрашиваю прямо, не трогаясь с места.

— Только тебя, Артай, только тебя, — отвечает староста, подталкивая меня к столу. — Разве нельзя порадовать старого друга после долгого дня работы?

В комнате появляется Василиса, дочь Мирона — статная девушка с русой косой до пояса. Она несёт ещё один поднос с едой и, заметив меня, улыбается так, как никогда раньше не улыбалась.

— Артай! — в её голосе звенит радость. — Как хорошо, что ты пришёл. Я пироги испекла.

Она ставит поднос на стол и отступает, но не уходит, как обычно делала в моём присутствии. Вместо этого она остаётся рядом, смотрит на меня с каким-то новым интересом. Вся эта картина кажется неправильной, фальшивой.

— Что происходит, Мирон? — спрашиваю я, не пытаясь скрыть подозрения. — Почему такие почести сегодня?

Староста и его дочь обмениваются взглядами, и Мирон наконец-то решает играть в открытую.

— Присядь сначала, выпей, — он указывает на лавку у стола. — Новости у нас сегодня хорошие.

Сажусь, но к еде не притрагиваюсь. Что-то подсказывает мне, что аппетит вскоре пропадёт. Мирон наливает медовуху в резной кубок и ставит передо мной.

— У нас гостья, — произносит он, наконец. — Городская девушка. Сама пришла, представляешь? Прямо перед Купалой.

По моему телу пробегает холодок.

Девчонка из леса. Та самая, которую я спас от русалки. Значит, она не послушалась предупреждения.

— Художница, — продолжает Мирон, не замечая моей реакции. — Говорит, что сны её привели. И знаешь что? Я ей верю! Это знак, Артай. Сами боги её послали!

Я вспоминаю её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, напуганное и одновременно решительное. Вспоминаю момент, когда коснулся её руки, помогая подняться. Этот холод, а затем жар, растекающийся по венам, сковывающий дыхание. Моя звериная сущность отреагировала на неё так, как не реагировала уже... сколько? Триста лет?

Тогда была другая женщина. Темноглазая, с волосами цвета вороного крыла и с улыбкой, от которой таял даже зимний снег. Она тоже появилась неожиданно, тоже будоражила мою кровь одним своим присутствием. И она разрушила всё.

Я тогда был молод, наивен. Доверился ей, поверил в её любовь, а она предала. Род заплатил за мою ошибку кровью. Я выжил только благодаря своей нечеловеческой силе и поклялся никогда больше не доверять людям.

Особенно женщинам.

А теперь кошмар вернулся? Она вернулась?

Нет. Второй раз в эту яму я не прыгну.

— Артай? — вопрос Мирона возвращает меня в настоящее. — Ты слышал, что я сказал?

— Прогони её, — мой голос звучит глухо, с рычащими нотками. — Немедленно.

Мирон удивлённо моргает, а затем усмехается:

— Прогнать? Накануне Купалы? Ты шутишь? Она идеальная жертва!

Меня охватывает холодная ярость. Конечно, жертва. Я должен был догадаться. Каждый год перед Купалой деревенские приносят дары духам леса, чтобы умилостивить их, получить хороший урожай, защиту от болезней. Обычно это животные, иногда — кровь самих жителей, добровольно отданная. Но раз в несколько поколений они приносят человеческую жертву.

— Она пришлая, — продолжает Мирон, не замечая моего гнева. — Никто не хватится. А боги будут довольны таким подношением. Подумай, Артай! Ты же сам молвил, что дела наши плохи. Это решит все наши проблемы. Неурожай прошлого года, болезнь скота, всё это прекратится.

И печать наверняка окрепнет. Мы уже обсуждали это, но так сложилось, что единственная девка, подходящего возраста — Это Василиса. Ну и пришлая, теперь.

Как удобно. Будто и правда боги подбросили решение. Но также было и в тот раз.

Я могу понять чувства Мирона и Василисы. Для них это спасение.

Лес действительно неспокоен. Духи требуют внимания, жертв, подношений. Но что-то внутри меня противится мысли о том, что эта девушка станет пищей для древних сил.

— Где она сейчас? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал безразлично.

— У Агафьи, — отвечает Мирон. — Отдыхает с дороги. Не волнуйся, она никуда не денется. Агафья присмотрит.

Я встаю, оставляя не тронутой еду на столе.

— Доверять ей нельзя, — говорю твёрдо. — Следите за ней. Такие, как она, приносят только беды.

Мирон хмурится, явно не ожидав такой реакции.

— Ты её видел?

— Встретил в лесу, — отвечаю коротко.

Специально нагнетаю. Мне нужно, чтобы Мирон был настороже, и девчонку не оставляли без присмотра. Не потому, что я боюсь, что она сбежит.

Я боюсь... чего? Того, что они действительно принесут её в жертву? Или того, что одним касанием она толкнула меня на то, что, как я считал, давно уже умерло во мне?

Мирон кивает, хотя по его лицу видно, что моё поведение его беспокоит.

— Как скажешь, Артай. Ты здесь хозяин.

Выхожу из дома старосты и глубоко вдыхаю ночной воздух. Звёзды уже усыпали небо, и полная луна освещает деревню призрачным светом. До Купалы осталось всего три дня. Три дня, чтобы решить, что делать с девчонкой, чьё прикосновение всколыхнуло мою кровь так, как никто не мог.

Я медленно иду к дому Агафьи, держась в тени. Хочу увидеть её снова, убедиться, что не ошибся. Может быть, при второй встрече она не произведёт на меня такого впечатления. Может быть, я смогу спокойно наблюдать, как её готовят?

Но глубоко внутри я знаю, что лгу самому себе. Эта девушка — не просто случайная путница. Она пришла сюда, ведомая снами, зовом, который я тоже чувствую. И это нервирует больше, чем я готов признать.

Глава 5. Сон

Иду по лесу, и мои босые ноги не чувствуют ни колючих веток, ни острых камней. Трава мягко ласкает щиколотки, а воздух наполнен странными, неестественно яркими запахами — медовая сладость цветов смешивается с терпким ароматом смолы и чем-то металлическим, напоминающим кровь.

На мне светлое платье из тонкого льна, расшитое по подолу и рукавам красным. Кажется, это не просто узор, а какие-то символы, но я не могу разобрать их значение. В волосы вплетены алые ленты, которые развеваются за моей спиной, хотя ветра нет. На шее — тяжёлые бусы из тёмно-красных камней, похожих на гранат. Они пульсируют в такт сердцебиению, словно живые.

Я знаю, куда иду, хотя никогда не была здесь раньше. Мои ноги сами несут вперёд, к озеру, которое я чувствую задолго до того, как вижу. В руках держу венок, в который вплетены белые цветы.

Лес неожиданно расступается, и я выхожу к озеру. Оно огромное, его противоположный берег теряется в тумане. Вода неподвижна, как зеркало, отражая полную луну. Она не похожа на обычную — слишком яркая, почти как солнце, заливает всё вокруг белым, пронзительным светом.

Я подхожу к самой кромке воды. Моё отражение странно искажено — лицо кажется острее, глаза — больше и темнее, чем они есть на самом деле. В них мерцают золотистые искры, как у дикого зверя.

Стою на берегу, ожидая чего-то и напряжённо всматриваюсь в гладь озера, но ничего не происходит. Вода остаётся неподвижной, луна продолжает сиять, и тишина вокруг становится невыносимой, давящей.

Внезапно налетает порыв ледяного ветра, такой сильный, что я едва удерживаюсь на ногах. Ленты в моих волосах взмывают вверх, бусы на шее начинают пульсировать быстрее, почти болезненно. И в голове раздаётся крик — не голос, а именно крик, пронзительный и властный:

— Бросай!

Я не думаю, не сопротивляюсь, а просто подчиняюсь. Мои руки разжимаются, и венок падает. В момент соприкосновения с поверхностью вода мгновенно окрашивается в алый цвет, будто кто-то вылил в озеро бочку крови.

Кровавое пятно расширяется, растекается по поверхности. Венок медленно отплывает от берега, и я с ужасом наблюдаю, как белые цветы, касаясь красной воды, тоже меняют цвет. Они впитывают эту жидкость, как губки, и становятся тёмно-красными, почти чёрными в лунном свете.

Что-то происходит в центре озера. Вода начинает бурлить, вскипать, хотя ночь холодная. Из глубины поднимается фигура — женщина в длинных тёмных одеждах, с бледным лицом и глазами, полными древней, нечеловеческой тоски. Я узнаю её, хотя никогда не видела — Морена, богиня смерти и зимы.

Она поднимает руки к луне и кричит — крик боли, ярости и отчаяния, от которого стынет кровь в жилах. Затем её фигура рассыпается, словно разбитое зеркало. Осколки падают в воду, и озеро на мгновение успокаивается.

Но это лишь затишье перед бурей. Поверхность вновь начинает двигаться, но теперь не от центра, а от краёв. Я вижу руки — десятки, сотни рук, поднимающихся из глубины. Бледные, распухшие, покрытые тиной и водорослями. За руками следуют головы — лица утопленников, с пустыми глазницами и раздутыми губами, застывшими в вечном крике.

Утопцы выползают на берег, их мокрые тела оставляют кровавые следы на земле. Они тянутся ко мне, скалясь в жутких ухмылках, и я понимаю, хотят утащить меня в озеро, сделать одной из них.

Я поворачиваюсь и бросаюсь бежать, не разбирая дороги. Ветки хлещут по лицу, корни пытаются схватить за ноги, но страх придаёт мне сил. Я слышу за спиной хлюпающие шаги утопцев, их влажное, булькающее дыхание.

Выскакиваю на небольшую поляну и резко останавливаюсь. Путь преграждает огромный волк с серебристо-серой шерстью. Его стальные глаза сверкают в темноте, слишком разумные для зверя. Он скалится, обнажая впечатляющие клыки, и глухо рычит, предупреждая.

Я застываю между двух опасностей: позади утопцы из озера, впереди — дикий зверь. Волк делает шаг ко мне, его рычание становится громче, и в этом звуке мне чудится что-то знакомое, какие-то слова…

Просыпаюсь с криком, резко садясь на кровати. Сердце колотится как сумасшедшее, ночная рубашка пропиталась потом. За окном — предрассветные сумерки, в печи тлеют угли, бросая на стены избы красноватые отблески.

Провожу дрожащими руками по лицу, пытаясь стряхнуть остатки кошмара. Этот сон был ещё ярче и страшнее предыдущих. Я почти физически ощущаю тяжесть бус на шее, холод воды на коже, запах тины и гнили от утопленников.

Дверь скрипит, и в комнату заглядывает хозяйка дома — Агафья, немолодая женщина с суровым лицом и цепким взглядом.

— Проснулась уже? — говорит она, входя. В руках у неё поднос с кружкой и миской. — На, поешь. Силы тебе понадобятся.

Странная фраза, от которой по спине пробегает холодок. Для чего мне понадобятся силы?

— Спасибо, — отвечаю тихо, принимая поднос. В миске — какая-то каша, от которой исходит пар и приятный запах. В кружке — травяной отвар.

Агафья суетится по комнате, поправляет занавески, подкладывает дрова в печь, но я замечаю, что она постоянно оказывается между мной и дверью, как будто не хочет, чтобы я вышла.

— Вы давно живете в этой деревне? — спрашиваю, чтобы нарушить гнетущую тишину.

— Всю жизнь, — отвечает она коротко, не глядя на меня.

— Тогда скажите, пожалуйста, а храм у вас здесь есть? Я бы хотела... помолиться.

Агафья останавливается и впервые смотрит мне прямо в глаза. В её взгляде — смесь подозрения и чего-то похожего на жалость. Некоторое время она молчит, словно решая, стоит ли мне говорить. Наконец, она тяжело вздыхает и садится на край кровати.

— Старым богам молись, — её голос становится тише, почти шёпот. — Тем, что были здесь задолго до пришлого. Тем, что в лесу живут, в воде, в земле. Они силу дают, урожай, защиту от болезней... если правильно просить.

— И как... это? — сердце начинает биться чаще, я уже догадываюсь, каким будет ответ.

— Дары приносим, — Агафья смотрит куда-то мимо меня. — Кровь даём. Иногда свою, по капле. А иногда... — она запинается, затем продолжает: — Большую жертву требуют. Раз в поколение.

У меня пересыхает во рту.

Кажется, я начинаю понимать, почему староста так обрадовался моему появлению.

— И скоро... такая большая жертва? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— На Купалу, — отвечает Агафья. — Три дня осталось.

Она поднимается и идёт к двери. На пороге оборачивается и говорит тихо:

— Ты особенная. Мирон сказал, тебя сны привели. Значит, сама судьба указала. Не бойся. Это честь великая.

Что ж, вынуждена признать, тот грубиян был прав. И лучше бы я его послушала.

Глава 6. Скрытое

Агафья выходит, и я слышу, как ключ поворачивается в замке. Они заперли меня?

Отставляю нетронутую еду и подхожу к окну. Оно маленькое, едва ли пролезу. Да и куда бежать? Я не знаю дороги и леса. Клубочек-навигатор остался у старосты. Меня поймают раньше, чем я доберусь до большой дороги.

Но и оставаться здесь нельзя. Теперь я понимаю, для чего меня «берегут», почему кормят и дают отдыхать. Я жертвенный ягнёнок, которого откармливают перед закланием.

Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу. За окном — хмурое утро, небо затянуто тучами. Деревенская улица пуста, только пара кур копошится в пыли. Кажется, даже они чувствуют приближение чего-то страшного.

Вспоминаю свой сон — кровавое озеро, утопленники, волк... Мне кажется, это было не просто кошмаром, а предупреждением. Но что я должна делать?

Не знаю, сколько я сижу у окна, обхватив колени руками, и пытаюсь совладать с бурей мыслей в голове.

Инстинкт самосохранения кричит: «Беги! Немедленно! Разбей окно, проломи дверь, но выбирайся отсюда любой ценой!» А сердце шепчет совсем другое: «Ты должна остаться. Иначе сойдёшь с ума».

И это правда. С момента появления в деревне я чувствую себя... спокойнее. Не физически — тело напряжено как струна, каждый звук заставляет вздрагивать. Но внутри, в глубине души, где бушевали кошмары и неопределённый зов, стало тише. Словно долгая, мучительная дорога, наконец, привела меня туда, где я должна быть.

Но сны... сны стали ещё ярче, ещё страшнее. Теперь кроме озера, венка и крови добавился крик и утопленники. Плюс волк с серебристыми глазами, который скалится на меня, но в его взгляде я читаю не угрозу, а... тоску? Боль?

Солнце поднимается выше, освещая деревню. Где-то стучат топоры — готовятся к празднику. К моему жертвоприношению. От этой мысли становится дурно, но я заставляю себя думать рационально.

У меня есть немного времени и стоит использовать его, чтобы прояснить ситуацию. Понять, что происходит, кто эти люди, что за сны меня преследуют. А ещё мне кажется, что мужчина, который спас меня у реки, со всем этим как-то связан. Мои пальцы невольно сжимаются, вспоминая то странное ощущение, когда мы коснулись друг друга. Холод, а потом жар, растекающийся по венам...

резко поднимаюсь и иду к своей сумке за холстом и красками. Рисование всегда помогало мне разобраться в мыслях, увидеть то, что скрыто от сознания. Может быть, кисть расскажет мне то, что не могут сказать слова?

Если я в правильном месте, стоит начать задавать вопросы. Хотя бы магии.

Устраиваюсь на полу, раскладываю краски, окунаю кисть в чистую воду. Закрываю глаза и позволяю силе течь через меня. Она подчиняется неохотно — вокруг слишком много диких потоков, они сбивают фокус. Но постепенно я нахожу нужное направление, и мир вокруг исчезает.

Рука движется сама, кисть танцует по холсту. Я не вижу, что рисую, но чувствую каждый мазок, как продолжение своего тела. Время растягивается, замедляется, а потом и вовсе перестаёт существовать. Плыву в потоке чистой энергии, где нет ни страха, ни сомнений — только ясность и понимание.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем что-то резко выдёргивает меня из транса. Звук открывающейся двери, тяжёлые шаги. Я моргаю, возвращаясь в реальность, и только теперь вижу, что нарисовала.

На холсте — огромный волк с серебристо-серой шерстью. Но не свободный и дикий, а скованный тяжёлыми цепями, которые врезаются в плоть, оставляя кровавые раны. По его бокам и спине вьются странные символы — древние руны, выжженные на шкуре, как татуировки. А в его глазах — таких же, как у зверя из моего сна — застыла нечеловеческая тоска и боль многих столетий.

На заднем плане — полуразрушенный храм с колоннами, увитыми лозой. Он кажется древним, забытым, но в то же время полным скрытой силы. Почему-то я уверена, что это тот самый храм, который мне нужно найти.

— Что это? — голос за спиной звучит холодно и резко, как удар хлыста.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. В дверях мужчина из леса. Его глаза — те самые — сейчас полны ледяного гнева.

— Я... — начинаю, но слова застревают в горле, когда он в два широких шага оказывается рядом со мной и выхватывает холст из моих рук.

Он смотрит на рисунок, и я вижу, как меняется его лицо. Сначала гнев сменяется шоком — брови взлетают вверх, губы приоткрываются, в глазах мелькает неверие. А затем приходит настоящая ярость — дикая, первобытная, опасная.

— Кто тебе рассказал? — рычит он, и в этом рыке слышится что-то нечеловеческое. — Кто?!

Прежде чем я успеваю ответить, он разрывает холст надвое, потом ещё и ещё, превращая его в клочья. Затем хватает мои краски и с размаху швыряет их в печь. Они вспыхивают, наполняя комнату едким дымом и запахом горящего масла.

Я сижу, замерев, не смея пошевелиться. Его ярость ощущается физически, словно грозовой разряд в воздухе. Но он контролирует себя, иначе бы, я уверена, со мной случилось бы тоже, что и с рисунком.

И всё же... в глубине его глаз я вижу то же, что увидела в глазах нарисованного волка — бесконечную тоску и боль. Это останавливает меня от попытки бежать или кричать. Вместо этого я медленно поднимаюсь на ноги, стараясь выглядеть спокойной.

— Никто мне не рассказывал, — говорю тихо. — Я просто... рисовала то, что почувствовала. Это как эхо в лесу.

Он смотрит на меня с недоверием. Нужно сменить тему. Поговорить о чём-то нейтральном, потому что волк — явно что-то личное. А я буквально сорвала с раны присохшую повязку.

— Ты знаешь, что это за храм? Тот, что на заднем плане. Я думаю, это место, которое я ищу…

Это была ошибка. Страшная ошибка. Его лицо каменеет, а в глазах вспыхивает новая волна ярости, ещё более опасная, чем прежде.

Я не успеваю даже вздохнуть, когда он оказывается рядом, хватает меня за горло и прижимает к стене. Его пальцы не сжимаются — он не душит меня, но его хватка полностью лишает воли, так что я даже не пытаюсь сопротивляться.

— Я передумал, — рычит он тихо и холодно сквозь сомкнутые зубы, его лицо в сантиметрах от моего. — Ты должна остаться. Так безопаснее. Больше никаких ошибок.

Я смотрю в его глаза, и время словно останавливается.

— Чьих ошибок? — шепчу я, едва шевеля губами. — Твоих? Или моих?

Его пальцы на мгновение сжимаются сильнее, затем ослабляют хватку. Он отступает на шаг, но не отводит взгляда.

— Всех, — отвечает он. — Моих. Твоих. Тех, кто был до нас.

Я не знаю, что сказать. Что он имеет в виду?

Список вопросов только множится. Но я знаю наверняка — я нарисовала один из ответов. Только понять ничего не смогла.

Каким-то образом мой дар показал мне часть головоломки, которую я пытаюсь собрать с того момента, как начались кошмары. И Артай — ключевая фигура в этой загадке.

— Кто ты? — спрашиваю прямо, понимая, что осторожность теперь бесполезна.

Он смотрит на меня долго, изучающе, словно решая, заслуживаю ли я ответа. Затем его губы искривляются в усмешке.

— Поверь мне, ты не хочешь знать.

С этими словами он резко разворачивается и выходит из комнаты, оставляя меня одну с обрывками рисунка и ещё большими вопросами, чем прежде.

Дверь остаётся открытой.