Kitobni o'qish: «Посмотри на меня»

ГЛАВА 1

Раньше, ещё год назад, она не могла пройти мимо бездомного котёнка. Теперь проходит мимо, не замедляя шага. Утром соседка, что живёт этажом ниже и стирает и пылесосит в неположенное время, попыталась её остановить:

— Марья, там кошка совсем худая, может возьмёшь к себе?

Маша ответила, глядя не на соседку, а на дверь лифта, который никак не приходил:

— Она справится. Я — уже нет.

Соседка больше не заговаривала — и правильно. Слова — как патроны в обойме: если их мало, промахиваться нельзя.

У неё больше не было сил даже на ту малую долю сочувствия, которую она раньше отдавала кошкам, нищим, коллегам в трудную минуту. Жалеть котёнка означало бы признать, что она всё ещё способна чувствовать. А чувствовать — значит бояться. Бояться, что тот, кого ты любишь, не вернётся. А он не вернулся.

Если он, такой сильный, такой правильный, погиб — то какой смысл заботиться о крошечной бездомной кошке?

«Мир несправедлив, добро не вознаграждается, а если и вознаграждается, то посмертно — чем, кстати, не подарок? Животное выживет или умрёт — какая разница? Все мы, в сущности, бездомные кошки, только одни мяукают громче», — подумала Маша, выходя из подъезда.

Человеческий поток не имел ни ритма, ни структуры — только циклическое движение. Шорох шин, обрывки чужих голосов, случайные взгляды, которые падают на тебя и тут же умирают, не оставив и следа. Она была частью этого потока.

Городской департамент архитектуры встретил её выцветшим светом. Стены, столы, лица — всё одного оттенка. Кабинет на третьем этаже, третья парта слева, стопка бумаг, которая каждое утро ждала её. И её тень — падала на одно и то же пятно на линолеуме. В этом однообразии происходило медленное ярусение её личности — она чувствовала, как становится серой, теряет объём, превращается в плоскую копию самой себя.

Общение шло по отработанному алгоритму: реплики-заглушки, кивки-подтверждения. Кто-то демонстративно отхлёбывал кофе — как будто сам процесс должен был засвидетельствовать вовлечённость. Кто-то запустил тему про погоду — чтобы заполнить паузу. Ещё один участник синхронно кивал, когда упоминали сериал, хотя не видел ни серии.

Маша села на своё место, не поздоровавшись. Она не любила лишних слов и телесных прикосновений, старалась ограничиваться молчаливым присутствием.

В ней не было женственности — только конструкция, которую не пытались сделать «красивой». Глаза серо-зелёные, с тёмными вкраплениями, — не яркие, не выразительные, но странно внимательные, как у человека, который привык проверять допуски. Нос с лёгкой горбинкой напоминал архитектурный элемент — небольшой изгиб, придающий строгость всему облику. На подбородке — ямочка, почти детская, которая появлялась, когда она сжимала губы, словно фиксатор напряжения в узле. Волосы русые, стёртые, сероватые — как материал, который давно не обновляли. Она не красила их, не укладывала, почти не расчёсывала: хватит и того, что стянуты в низкий пучок или небрежный хвост. Её лицо не привлекало взглядов, но заставляло задерживаться — как чертёж, в котором сначала не видишь деталей, а потом понимаешь, что всё продумано до последней линии. Она могла бы быть красивой, если бы разрешила себе это, — но её красота оставалась в плену самоотчуждения, как проект, который не сдали в эксплуатацию.

Раньше она кивала, улыбалась, спрашивала «как дела», хотя ответы были известны заранее. Теперь просто садилась. «Молчание — единственная честная форма общения», — знала она.

Лена, для которой позитив был антивирусом от всех проблем, заговорила первой.

— Маш, слышала? Со следующего месяца зарплату поднимают.

Маша перелистнула страницу отчёта, не поднимая головы. Отчёт был по объекту, который она проверяла уже трижды, и каждый раз находила одну и ту же ошибку, которую никто не исправлял.

— Деньги не делают счастливым, — сказала она тем ровным, почти отсутствующим голосом, каким говорят о вещах, которые знаешь наизусть. — А только помогают несчастным выжить. Но у меня уже нет желания выживать.

Лена поперхнулась кофе. Кто-то из угла хмыкнул — то ли одобрительно, то ли просто воздух застрял в горле. Маша не обратила внимания. Она уже выключила звук.

«Ну и хорошо», — подумала она, в который раз проверяя ту самую ошибку. Ошибка никуда не делась, и это почему-то успокаивало.

Коллеги за соседним столом оживлённо обсуждали новость — государственным служащим поднимали зарплату на тринадцать процентов. Кто-то уже прикидывал, на сколько буханок хлеба больше, кто-то мечтал о новой сумке. Маша не слушала. Она смотрела на свои пальцы, которые бегали по клавиатуре, и думала: «Всё равно мало».

И это было единственной оценкой, которую она готова была вынести.

День обещал быть таким же бессмысленным, как и предыдущий. И он не обманул ожиданий. Отчёты, звонки, подписи. Маша работала быстро, почти механически, как заводной механизм с севшей пружиной — всё ещё движется по инерции. Пальцы бегали по клавиатуре, подпись ложилась чётко, без помарок — за время работы она научилась подписывать не глядя, так же как научилась не замечать того, что происходит вокруг. К часу она сдала две проверки, которые другие делали три дня. Начальник, принимая папку, крякнул и ничего не сказал — привык. Она просто делала и уходила.

В столовой пахло пережаренным маслом — запахом, который, казалось, въелся в стены ещё с советских времён и не собирался выветриваться, сколько ни проветривай. Лена, Игорь, ещё пара коллег — всё те же лица, те же голоса, одни и те же темы. Лена жаловалась на свекровь. Игорь рассказывал про соседей сверху: опять залили, теперь на кухне плесень, жена не знает, чем вывести. Никто особенно не слушал, но все кивали — так тут принято.

— У меня свекровь на прошлой неделе юбилей отпраздновала, — щебетала Лена, нарезая котлету на мелкие кусочки, будто боялась, что та убежит. — Семьдесят лет, представляешь? Сорок гостей, ресторан, танцы до утра.

— А у нас ремонт, — вздохнул Игорь, ковыряя вилкой рис. — Второй месяц. Соседи сверху залили, теперь стены переделывай. Уже и обои выбрали, и люстру купили, а всё равно не то.

— Ой, это ерунда, — отмахнулась Надежда Петровна. — Вот у меня у сестры с детьми проблемы. Старший в школу пошёл — учительница жалуется каждый день. Говорит, неуправляемый.

— Дети — это не ремонт, — заметил Игорь. — Стены переделать можно, а ребёнка — не переделаешь.

— Точно, — вздохнула Лена. Помолчала, потом повернулась к Маше, которая всё это время молча перекладывала еду с места на место, не поднося вилку ко рту:

— А ты, Маш, как? Что в личной жизни? Вы не сошлись вновь с Вячеславом?

Маша подняла голову медленно, словно пробуждаясь от глубокого сна. В её движениях было что-то от животного, которое долго спало и теперь не сразу понимает, где находится.

— Мой бывший решил, что жизнь слишком скучна без риска быть убитым, — сказала она, глядя в окно, где серое небо сливалось с серыми крышами. — Не могу сказать, что я его не понимаю.

Лена перестала жевать на секунду. Игорь поднял голову, но тут же опустил — не его проблема. Кто-то из угла хмыкнул, но тут же притворился, что кашляет.

— Мы не знали, что он погиб… — начала Лена, и голос её сорвался на ту ноту, которую Маша ненавидела больше всего, — сочувствие.

Маша встала. Её лицо ничего не выражало — ни боли, ни гнева, ни даже усталости, которая стала её вторым «я».

— Теперь знаете, — сказала она.

— Мне жаль, — тихо произнесла Лена. — Упокой, Господи, его душу…

— Бог взял отпуск. Или уволился по собственному желанию. Не уточняла.

На секунду в столовой стало нечем дышать — как после неудачной шутки, когда никто не знает, смеяться или сделать вид, что не расслышал. Потом Игорь фыркнул. Лена прикрыла рот ладонью, но плечи её тряслись — нервно, безудержно, как у человека, который слишком долго сдерживался. Даже Надежда Петровна, обычно хранившая невозмутимость, не выдержала — уголки её губ дёрнулись, и она, покачав головой, уткнулась в телефон с видом человека, который случайно увидел нечто неприличное. Смех был недолгим, почти истеричным. Лена покачала головой.

— Ну ты даёшь, — выдохнула она.

Маша взяла поднос и направилась к стойке, не улыбнувшись, не обернувшись. Но внутри, где-то глубоко, под слоем того самого равнодушия, шевельнулось что-то похожее на удовлетворение. «Всё, что нас не убивает, даёт нам больное чувство юмора», — подумала она.

Рабочий день дотянул до вечера. Отчёты, звонки, подписи сменились пустым кабинетом, где каждый звук — скрип половицы, гул лампы, далёкий лифт — казался громче, чем положено. Маша не спешила. Она сидела за своим столом, смотрела на экран, где чертежи чужого проекта складывались в правильные, но безжизненные линии, и думала о том, что сегодня она ни разу не подумала о Вячеславе. Целых восемь часов — если не считать той короткой минуты в столовой.

***

Танцевальный зал — просторная комната с зеркалами и станком. Маша переоделась, в центр вышла преподавательница — молодая, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, стянутыми в тугой узел. Облегающий топ открывал руки, на которых при каждом движении перекатывались мышцы: сухие, динамичные, как у танцовщиц High Heels. Музыка ударила с первого такта — плотный, как удар сердца, ритм, без мелодии. Преподавательница двигалась, ведя диалог с залом: резкий выпад, поворот головы — и её глаза сверкнули в зеркале. Она не улыбалась. Её лицо было сосредоточенным, почти злым, но это была страсть, которую она высекала из воздуха.

Маша пришла на танцы почти год назад — тогда её тело жило своей жизнью, отдельно от неё: напряжённое, неловкое, всё ещё ждущее разрешения занять место в пространстве. Теперь тело слушалось. Не только потому, что она стала гибче или сильнее — просто исчез страх показаться смешной. Она перестала оглядываться на других, перестала проверять, правильно ли выглядит в зеркале. Движения стали её собственными: резкими, упрямыми, почти злыми, как у преподавательницы.

Мать, когда узнала, что Маша записалась на танцы, сказала: «Деньги тебе тратить некуда!» Маша не стала спорить. Просто ходила.

Уверенность пришла незаметно — не озарением, а привычкой. Однажды она поймала себя на том, что ждёт занятий не как приговора, а как забвения — потому что только в этом размеренном, почти гипнотическом повторе всё прочее теряло очертания и смысл.

В танце можно было выплеснуть всё — дать волю тому, что копилось в подполье души: и нерастраченный, почти злой потенциал, и тёмную сторону. А их, этих сторон, у неё прибавилось. Злость на Вячеслава — что ушёл воевать (как будто именно этого ей и не хватало для окончательного отчаяния), что погиб (хотя мог бы и не уходить), что она ему отказала (и тут же возненавидела себя за этот отказ). Злость на себя — самую трудную, от которой не отделываются одним танцем.

И ещё — какая-то новая жестокость, которая раньше не просыпалась. Маша не выставляла её напоказ, но и не прятала под подушку. Просто позволила себе быть неудобной — такой, какой никогда не была. И, как ни странно, именно в этом чувствовала себя впервые у себя дома.

Она вернулась домой уставшая — до дрожи в ногах, до приятного жжения в мышцах. Эта усталость была почти счастьем, потому что тело требовало только одного — лечь и не двигаться. Физическая усталость — это такое счастье, которое не нужно ни с кем делить.

Мать уже спала, телевизор работал на минимальной громкости.

Маша тоже легла, закрыла глаза. Тело гудело, под веками мельтешили обрывки танцевальных движений. Хорошая, спокойная усталость. Она заметила: чем меньше она хотела, тем легче становилось дышать.

Сон подкрался быстро, но перед тем, как провалиться в темноту, она поймала себя на мысли: «Отсутствие желаний — это же нирвана. Выходит, я почти буддистка».

ГЛАВА 2

По субботам Маша ходила на рисование. Не в подвал и не в Дом творчества — в настоящую студию, с высокими окнами, дорогими мольбертами и запахом масла. Студия называлась «Краски», и хозяйка её, Ирина Борисовна, громко смеялась, носила яркие платки и никогда не убирала волосы — они лезли в краски, в чай, в глаза, когда она склонялась над чужим мольбертом.

На рисование уходила большая часть зарплаты. Абонемент, холсты, краски, кисти. Иногда Ирина Борисовна звала известных художников на мастер-классы, и Маша платила за участие. Экономила на всём: на одежде — ходила в старых джинсах и папиных свитерах, слишком широких в плечах; на еде — готовила дома и брала с собой контейнеры; не ходила в кино, книги брала в библиотеке. Но «Краски» не бросала.

Потому что, когда она смешивала на палитре ультрамарин с белилами и видела, как рождается новый оттенок — свой, ни на что не похожий, — внутри затихало. Мысли переставали метаться. Департамент, начальник, проверки, чужие взятки — всё это отодвигалось куда-то далеко, за стекло, за раму, за горизонт, который она сама же и рисовала.

Сегодня она работала над натюрмортом. Три апельсина, глиняный кувшин и пёстрая тряпка, которую Ирина Борисовна называла «драпировкой с Востока». Маша давно перестала гнаться за сходством. Она смешивала, пробовала, смывала, начинала заново. Апельсины получались не оранжевыми, а какими-то тревожными — рыжими, будто пожар. Кувшин выходил слишком тяжёлым. Но ей нравилось.

— Ты, главное, не бойся, — сказала Ирина Борисовна, проходя мимо со своей кружкой. — Краска ошибок не помнит.

— Это я помню, — ответила Маша.

Ирина Борисовна ушла к другому ученику — мальчику-подростку с синими волосами, который мучил акварель. Маша улыбнулась. Раньше она бы зажалась, начала объяснять, почему апельсины вышли не такими, как надо. Теперь — разучилась оправдываться. Рисовала, как дышала. Иногда получалось плохо, иногда — ничего. Главное — процесс. Главное — два часа покоя, когда ты не «сотрудник департамента», а просто человек, который водит кистью по холсту и чувствует себя живым.

Рисование по субботам и танцы по вторникам — два ритуала, которые не давали её неделе рассыпаться. Без них она не знала бы, куда двигаться.

Занятие закончилось. Маша вымыла кисти, собрала этюдник, попрощалась.

— В следующую субботу приходи пораньше, — сказала Ирина Борисовна, вытирая тряпкой руки. — Хочу показать тебе новую технику, до начала занятия.

— Приду, — пообещала Маша.

Она спустилась в метро. В переходе играл тот же парень со скрипкой — несколько месяцев уже, одну и ту же мелодию, и Маша привыкла.

На «Пушкинской» пересела на кольцевую. Вагон был полон — субботний вечер, люди спешили по делам, в гости, домой. Маша стояла у двери, сжимая в одной руке этюдник, в другой — потёртую сумку.

Кафе пахло горячим тестом, ванилью и мокрым камнем с набережной. Оля сидела у самого окна, в дальнем углу. Уличный фонарь падал на её рыжие волосы, и они загорались. Оля что-то быстро писала в толстой тетради, и казалось, что весь мир для неё сузился до этих страниц. В этом свете — полутени, полусвете — она сама походила на героиню своего романа: задумчивую, далёкую, живущую где-то между строчками.

— Привет, — Маша опустилась на стул напротив. — Опять пишешь?

— Дописала, — поправила Оля, закрывая тетрадь. — Роман закончен. Четыреста страниц. И теперь я боюсь их открыть.

— Почему?

— Потому что, если перечитаю, найду сто ошибок. Если не перечитаю, найдут другие.

Оля отодвинула тетрадь, подозвала официанта. Заказала большой капучино и тарелку с печеньем. Маша — чёрный чай и одно пирожное.

— Как там твоё рисование? — спросила Оля, когда они остались одни.

— Нормально, — Маша разломила пирожное, не глядя. — Сегодня апельсины рыжие получились. Ничего, Ирина сказала — не страшно.

— Ирина молодец, — заметила Оля.

Маша отпила чай.

— Когда я после смерти отца не могла спать, — сказала она, — я думала: вот бы кто-нибудь заметил, как мне плохо. А потом поняла: заметят — не заметят, какая разница. Главное, что я сама заметила. Что я могу — встать, умыться, поесть, пойти на работу. И рисовать по субботам.

— Ты стала философом, — усмехнулась Оля.

— Я стала ритуальным агентом, только без лицензии, — поправила Маша. — Организую свои же похороны каждый день. Иногда со скидкой.

— Тебе двадцать пять, — фыркнула Оля. — Жизнь впереди.

— А чувствую — на все шестьдесят.

Оля поставила чашку на блюдце, аккуратно повернула её за ручку.

— Ну давай, выкладывай. Что там у тебя на работе? Начальник опять зверствует?

— Не зверствует. Но начальников много. Один над другим. Заместителей — куча, а сотрудников — кот наплакал. Я — как винтик. Если сломаюсь, найдут другой, поменьше и покрепче. Но я не переживаю. Если потеряю эту работу — найду другую. Не сразу, но найду.

— Так может, в компанию к Логунову? — сказала она осторожно. — К Луизе в отдел. Зарплата больше.

Маша усмехнулась.

— Это она звала или ты придумала?

— Честно? Она. Ещё месяц назад. Сказала: «Если Маша надумает уходить, пусть сразу ко мне». Я тогда не передала, думала, ты не захочешь.

— А сейчас?

— А сейчас смотрю на тебя и думаю: может, и захочешь.

Маша помолчала. Взяла чашку, отпила.

— Как Луиза? — спросила она тихо.

— Нормально, — Оля чуть оживилась. — Они с Логуновым теперь... пара. Но есть свои проблемы, — Оля вздохнула. — В общем, как у всех. Сложно.

Оля наклонилась ближе, понизив голос.

— А ты... ещё злишься на неё? Ну, из-за того, что было?

Маша замерла с чашкой в руке. На секунду в её глазах мелькнуло не обида, скорее удивление. Она поставила чашку, отодвинула блюдце.

— На Луизу? — переспросила она. — Нет. Давно нет.

Она помолчала.

— А любви к Логунову… — в голосе Маши мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее смех. — Это было детство. Честное слово. И когда я вспоминаю, как краснела при нём, как ловила каждое слово… Мне смешно. Не над собой — над тем временем. Над той Машей, которая верила, что красивый и богатый её заметит. Теперь оно кажется не моим. Как будто я смотрела сериал про глупенькую девочку. «Если он когда-нибудь заметит меня — значит, я чего-то стою»... Я в это верила. Думала, что моя ценность должна быть подтверждена тем, кто труднодоступен...

Она сделала короткий вдох — не глубокий, а такой, каким прерывают фразу, когда решаются на честность. И договорила уже тише:

— Наверное, я завидовала Луизе. Но не могла себе этого признать.

Она отвела взгляд, но не в сторону, а куда-то внутрь — туда, где, наверное, жила правда, которую она ни разу не произносила вслух.

— Любовь к Максиму… — она запнулась, будто проверяя, стоит ли говорить дальше. — Это был способ быть «на равных» с ней. Иллюзия, что я могу прикоснуться к её яркой жизни, если рядом со мной будет тот, кого она… ну, не важно.

Она подняла глаза. Взгляд был мшелый — тусклый, без блеска, но прямой.

— Я не столько любила его, сколько хотела, чтобы меня заметил кто-то, кого я сама поставила на пьедестал.

Она замолчала. Сделала глоток чая.

— А после Славы… — добавила она, и в голосе мелькнула почти горькая лёгкость, с какой говорят о чём-то, что уже отпустило, но оставило след. — Это уже совсем другая история.

Она коротко выдохнула — признание того, что смеяться уже не над чем.

— После всего, что было со мной за этот год… — она покачала головой. — Смешно даже вспоминать.

Оля смотрела на неё, не перебивая. Потом сказала тихо:

— Ты изменилась… стала… спокойнее. Как будто внутри перестала трястись.

— Может быть, — согласилась Маша. — Знаешь, это Слава меня таким сделал.

Она допила чай, поставила чашку.

— Я скучаю по нему... И жалею, что отказалась выйти за него замуж.

Оля отставила чашку с капучино. Секунду смотрела на Машу, потом перевела взгляд куда-то в сторону — на стену, на скатерть, куда угодно, только не на подругу. Маша видела: ей неловко. Про Славу Оля почти ничего не знала, но то, что знала, вызывало у неё странное чувство — слишком много всего для человека, который успел побыть в жизни Маши так недолго. Бывший заключённый, татуировки, спокойствие, которое казалось Оле почти жутким. Она не понимала, как Маша оказалась рядом с таким. И уж тем более — как она могла его любить.

Но говорить плохо о погибшем она не смела. Поэтому просто кивнула — скорее себе, чем Маше, — и сказала:

— Это… тяжело, наверное.

И, чтобы не углубляться, сказала, почти вызывающе:

— Кстати, у меня тоже был кандидат. На прошлой неделе. Познакомились в сети, поболтали пару дней, вроде нормальный. И тут он говорит: «Давай сходим в бассейн. Это наше первое свидание».

Маша подняла бровь.

— В бассейн?

— Да. Объяснил так: «Я хочу сразу видеть фигуру и лицо без макияжа. Не люблю котов в мешке».

Оля откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.

— Я ему говорю: «Отличная идея. А давай тогда в баню. Я тоже хочу сразу видеть, не прячешь ли ты что-нибудь важное. Веники беру с собой».

Маша не удержалась, усмехнулась.

— И что он?

— Слился. Сказал, что я слишком агрессивная. — Оля пожала плечами. — А я просто честная. Хочет смотреть на меня без макияжа — пусть и сам не прячется. Равноправие, знаешь ли.

— Он не понял юмора, — заметила Маша.

— Он понял, что я не шучу.

Оля взяла печенье, надкусила.

— Так что я снова в поиске. И, кажется, останусь в нём надолго.

Маша молчала, но губы дрогнули.

Они расплатились по очереди — так было заведено с первого курса. Вышли на улицу. Дождь перестал, но воздух был сырым и холодным. Маша подняла воротник старой, потёртой куртки.

— Не пропадай, — сказала Оля.

— Не пропаду, — ответила Маша.

У турникетов они обнялись. Оля была единственной, кто не требовал от Маши ни тепла, ни ответных жестов. Она обнимала — Маша не отстранялась. Маша молчала — Оля не обижалась. Так сложилось само собой, без договорённостей, и это отсутствие правил было единственным правилом, которое Маша принимала.

Оля ушла в сторону автобусной остановки, а Маша спустилась на платформу. Поезд пришёл почти сразу. Вагон оказался полупустым. Она села у двери, поставила этюдник на колени.

Он давил, и она поправила его вслепую. Поезд шёл, объявляли станции — она слышала, но не вслушивалась. О том, что будет дальше, она не спросила себя ни разу.

ГЛАВА 3

По вторникам и четвергам вечерами, если не было проверок, Маша ходила на курсы вождения. Не потому, что мечтала о собственной машине — на её заработок новую не купить, а старую, если бы она у неё была, пришлось бы латать так часто, что и на латание не хватило бы. Это было ещё одно место, где можно забыться. Как рисование, только с рулём и педалями. И с инструктором, для которого вежливость считалась изменой родине.

Автошкола, рисование, танцы — способы протянуть ещё один день, не утруждая себя вопросом «ради чего?». Просто существование, почти рефлекторное, как моргать.

Инструктора звали Пётр Степанович. Ему было под семьдесят, он носил советский кожаный планшет и ругал всех курсантов так, что вместо парковки они пускали ракету в сторону Пентагона. Его любимая фраза: «Вы не машину водите, вы гроб с мотором тащите». Маша его зауважала сразу. Потому что он был честен, как похоронный агент: не врал, не скрашивал, не надеялся на лучшее.

Сегодня они отрабатывали параллельную парковку. Задним ходом. Между двумя стойками, которые Пётр Степанович называл «условные автомобили», но которые всякий раз, когда Маша задевала левую, превращались в «два трупа, которые вы только что убили, Соколова».

— Куда крутите? — заорал он. — Вы не руль крутите, вы катафалк заказываете!

Маша молча выровняла машину. Стойка справа хрустнула. Второй раз за занятие.

— Два трупа, — констатировал Пётр Степанович, записывая что-то в планшет. — Если бы здесь стояли люди, вы бы сейчас отвечали перед Господом.

— А если бы здесь стоял памятник Ленину? — спросила Маша, не оборачиваясь.

— Что?

— Говорю, если бы здесь стоял памятник Ленину, вы бы сказали «убили вождя мирового пролетариата» или просто «труп»? Я просто уточняю шкалу ценностей.

Пётр Степанович замолчал. Маша видела: он не привык, чтобы ему отвечали. Курсанты обычно плакали. Или врали про аллергию на его одеколон. Она смотрела в лобовое стекло спокойно — так смотрят, когда обсуждают, где лучше хоронить: в гробу или в земле.

— Вы странная, Соколова, — сказал он наконец.

— Я адекватная, — ответила Маша. — Просто привыкла к стрессу. У меня работа в департаменте.

Пётр Степанович крякнул, но тему закрыл.

Она сдала парковку с пятой попытки. Левую стойку больше не сбила, правую — тоже. Инструктор сказал: «Удивительно».

На обратной дороге, когда они менялись местами и Пётр Степанович вёл машину к учебному центру, он спросил:

— А правда, что вы в департаменте архитектуры работаете?

— Правда.

— И всё время проверяете?

— Проверяю. И перепроверяю.

— Тоска, — сказал он.

— Не то слово, — согласилась Маша. — Но если бы я хотела веселья, пошла бы в каскадёры. Или в могильщики. Там хоть клиенты не жалуются.

Пётр Степанович задумался.

— Вы, Соколова, опасный человек.

— Я осторожный, — поправила Маша.

Инструктор хмыкнул. И, кажется, впервые за десять лет не поставил «неуд» в планшет.

Маша вышла из машины, поправила куртку и пошла к метро.

Спустилась на платформу. Поезд пришёл через минуту. Маша села у двери, поставила сумку рядом.

«Автошкола — это терапия, — подумала она. — Только вместо психолога — военный пенсионер, вместо кушетки — убитая „Лада“, вместо таблеток — его крики. И это работает. Потому что когда тебя называют трупом, забываешь, что внутри ты уже давно не жилец».

Она достала телефон, написала Оле: «Сдала парковку. Приходи в субботу — расскажу, как я убила Ленина».

Оля ответила смайликом и знаком вопроса. Маша убрала телефон.

ГЛАВА 4

Маша приехала на объект к девяти, но дорога затянулась, и её это раздражало. Усадьба князей Зарецких стояла в двадцати километрах от города, среди берёзового перелеска. Ещё с просёлочной дороги были видны обветшалые колонны и облупившийся фронтон. Здание выглядело так, точно его не ремонтировали, а просто оставили доживать. Но теперь нашёлся инвестор, который решил, что эта разруха может стать отелем.

Маша вышла из служебной машины, взяла папку с документами и пошла к строительной бытовке, которую поставили прямо на месте бывшего партера. За столом сидел мужчина. Маша не сразу разглядела его лицо из-за тусклой лампочки под потолком. Он поднял голову ещё до того, как она успела постучать, — и она почувствовала, как по ней прошёлся взгляд: от папки в руке до сбитых каблуков, от усталых глаз до упрямого изгиба губ.

— Вы, наверное, из департамента? — спросил он. Голос — спокойный, даже ленивый, с лёгкой насмешкой. — А я думал, пришлют кого-то постарше и позлее.

Маша нахмурилась.

— Позлее я могу вам обеспечить. Меня зовут Мария Соколова. У меня предписание проверить соответствие реставрационных работ проектной документации. С кем я могу поговорить?

Взгляд карих глаз был внимательный. Лицо правильное, почти красивое, если бы не усмешка, которая въелась в уголки губ, — такая, какую Маша уже видела у Луизы, когда та собиралась укусить словом. Только у него она была глубже, злее. Тёмные волосы лежали так, точно он провёл по ним рукой за секунду до её прихода. Она знала таких людей. Слишком хорошо знала. Они всегда считали себя выше других и всегда смотрели на тебя как на пункт в списке.

— Я Андрей, — представился он, вставая и протягивая руку. — Андрей Ковалёв. Генеральный подрядчик. Можно просто Андрей.

Он пожал её ладонь — сухую, тёплую, и тут же отпустил. Маша не любила, когда к ней прикасались, но рукопожатие было коротким, деловым, без намёка на фамильярность — оно не успело стать неприятным.

— У вас отличное рукопожатие, Мария. Твёрдое. Не как у большинства ваших коллег.

— Спасибо, — сухо ответила Маша. — Где проектная документация?

— Всё в порядке, — Андрей кивнул на стопку папок в углу. — Забирайте, изучайте. Но сразу скажу: у нас здесь не реставрация, а сплошная импровизация. Старые стены сыплются, как печенье. Приходится менять материалы, не всегда по проекту.

— Это нарушение, — заметила Маша, уже открывая первую папку. — Любая замена должна быть согласована.

— Согласована, — он развёл руками. — Всё, что могли, согласовали. А что не могли — переделаем. Вы же не станете придираться к мелочам? Здание стоит сто лет. Если бы мы строго следовали проекту, оно бы рухнуло к моменту открытия.

Маша поджала губы. Этот человек будет юлить, оправдываться, но на самом деле его интересует только одно — чтобы проверка прошла гладко.

Она провела на объекте три часа. Замеряла отступы, фотографировала кладку, сверялась с чертежами. Несколько раз находила расхождения: вместо натурального камня — искусственный, вместо дубовых оконных рам — пластик, да ещё и с трещинами. Всё это она фиксировала в блокноте, не поднимая головы. Андрей ходил за ней по пятам, задавал пустые вопросы, иногда хватал её за локоть, указывая на что-то, и эти прикосновения были слишком долгими, слишком настойчивыми. Она отдёргивала руку — каждый раз, не задумываясь.

Вячеслава больше нет. И она вдруг поняла, гуляя по сырому, пахнущему цементом зданию, что его прикосновения — и ещё Олины — были единственными, которые она научилась принимать. С его смертью эта способность умерла вместе с ним. Даже к Оле она теперь боялась протянуть руку.

— Вы всегда такая серьёзная? — спросил он, когда они остановились у восточного крыла, откуда открывался вид на разросшийся парк.

— На работе — всегда, — ответила Маша, не глядя на него.

— А в жизни?

— В жизни тоже, — она подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. — У вас нет согласования на замену кровельного покрытия. Это грубое нарушение. Я обязана внести его в акт.

— Внесёте, — он кивнул, не выказывая ни тени беспокойства. — А потом что? Штраф? Предписание? Всё это решаемо.

— Решаемо? — Маша насторожилась.

Андрей усмехнулся. Коротко, почти ласково.

— Мария, я предлагаю вам подумать. Вы молодая, принципиальная. Таких в вашем департаменте — единицы. Но принципиальность не оплачивает ипотеку. А у вас, я смотрю, глаза усталые. Не от работы — от жизни.

— Не переводите тему, — отрезала Маша.

— Я не перевожу, — он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. — Я просто хочу, чтобы вы поняли: закрыть глаза на пару недочётов — это не преступление. Это взаимовыгодное сотрудничество. Вы пропускаете мой объект, я помогаю вам… ну, скажем, сделать вашу жизнь чуть легче.

Она отступила на шаг.

— Нет. Я не беру взяток. И не закрываю глаза на нарушения. У вас есть две недели, чтобы привести всё в соответствие с проектом. Иначе — предписание и штраф.

Маша заметила это раньше, чем поняла: его лицо изменилось. Усмешка не пропала — она сжалась, стала острее. И что-то в его лице сдвинулось — не усмешка, а то, что под ней. Челюсть сжалась, как перед ударом.

— Жаль, — сказал он тихо. — А я ведь хотел по-хорошему. Теперь, Мария, у меня не остаётся выбора.

— Что вы имеете в виду?

— То, что если вы не подпишете акт без замечаний сегодня, я позвоню вашему начальнику и скажу, что вы требовали у меня взятку. За подписание фиктивного акта.

Маша не двинулась.

— Это ложь.

— Конечно, ложь, — он развёл руками, и в этом жесте было столько откровенного цинизма, что у неё сжало горло. — Но у меня есть свидетели. Мои прорабы, мой юрист. Все они слышали, как вы сказали: «Без денег не подпишу». Или что-то в этом духе. Я ещё придумаю детали.

Она сжала блокнот. В голове стучало: «Он не может. Не посмеет». Но она знала — может. Такие, как он, умеют убеждать.

— Вы не сделаете этого, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем колотилось сердце. — Это уголовное преступление. Клевета.

— Докажите, — он улыбнулся почти ласково. — Честность, знаете ли, плохая защита в суде, когда на одной чаше весов — мои деньги, а на другой — ваши слова.

Она молчала. Внутри всё кипело, но она заставила себя дышать ровно.

— Выбирайте, — сказал Андрей. — Или вы подписываете акт прямо сейчас, и мы расходимся друзьями. Или я уничтожаю вашу карьеру. У вас есть пять минут.

И он отошёл к окну, повернувшись к ней спиной. Точно она уже согласилась.

Маша смотрела на его затылок, на дорогую куртку, на руки, засунутые в карманы. И вдруг поняла — она не боится. Она злится. Злится так, что готова кричать. Но вместо крика она выпрямила спину и сказала спокойно, почти шёпотом:

— Звоните.

Андрей медленно обернулся. Его брови дрогнули.

— Что?

— Звоните вашему начальнику, — повторила Маша. — Или моему. Я не подпишу акт. А когда вы подадите жалобу, я напишу встречную — о том, что вы угрожали мне и предлагали взятку. У меня нет адвокатов и связей, но есть диктофон в телефоне. И он был включён всё это время.

Она вытащила телефон из кармана. В тёмном экране мелькнуло её лицо — глаза густо-зелёные, почти как крыжовник: ягода налилась соком, но ещё не пожелтела. Она не знала, что выглядит так, когда злится. И тут же — красная кнопка записи, которая горела уже полчаса. Она включила диктофон, когда он впервые коснулся её локтя. На всякий случай. Привычка, оставшаяся с прошлого года: на проверке склада хозяин запер её в помещении на час — якобы случайно, но она поняла — нарочно. Полицию она вызвала, начальник замял дело. С тех пор диктофон жил в кармане куртки.

Андрей застыл. На секунду его лицо стало удивлённым. А потом он расхохотался. Громко, открыто, запрокинув голову.

— Мария, — сказал он, вытирая выступившие слёзы, — вы меня убили. Просто убили.

Он подошёл к ней, взял её руку с телефоном и осторожно, почти невесомо нажал «стоп». Запись остановилась.

— Этот разговор был проверкой, — сказал он, и в голосе не осталось ни угрозы, ни насмешки. — Я хотел посмотреть, как вы поступите.

Маша отдёрнула руку.

— Вы псих.

— Возможно, — он не спорил.

Она выдержала паузу — такую долгую, что он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но она перебила:

— Вы не псих, — добавила Маша, глядя ему прямо в глаза. — Вы неудачник. Неудачник в искусстве шантажа.

Андрей не обиделся. Его взгляд был ленив, но в глубине карих глаз с золотистым отливом притаилось что-то выжидательное — он уже выбрал жертву, но пока просто наблюдал.

— У нормальных людей, — продолжила она ледяным тоном, — шантаж выглядит так: сначала компромат, потом ультиматум. А у вас сначала ультиматум, потом признание, что это проверка. Вы даже испугать как следует не смогли. Позор.

Андрей дёрнул уголком рта — и передумал. Усмешка не родилась, только тень от неё скользнула по лицу и исчезла.

— Знаете, Андрей, есть два типа людей, которые предлагают взятки. Первые — идиоты. Вторые — умные идиоты. Вы — третий тип. Вы идиот, который считает себя умным. Это самый опасный вид.

— Мария, вы только что описали половину вашего департамента, — сказал он спокойно. — Включая вашего начальника.

Маша не двинулась. Он продолжил:

— Знаете, кто подарил ему питона в прошлом году? Я. Он его обожает. Называет «Петрович».

Она не знала, что ответить. Питон — легенда департамента, смутный слух, обраставший с каждым годом новыми подробностями, как старый дом плющом, — вдруг обрёл имя дарителя. Им оказался этот человек с ленивой усмешкой, стоящий сейчас перед ней.

Андрей выждал секунду — чтобы информация успела осесть в её голове.

— Вы, конечно, можете написать жалобу. Но её подпишет он. А он подпишет что угодно, потому что Петрович любит куриные сердечки, а я — единственный, кто знает, где их продают по специальной цене.

Внутри всё кипело — от бешенства, от беспомощности, от того, что этот человек играл с ней и явно наслаждался процессом. Однако она отказывалась признавать себя мышью — хотя бы потому, что мыши не умеют злиться так изощрённо, как она сейчас.

— Вы правы, — сказала она, и голос её зазвучал ровно, без дрожи. — Жаловаться начальнику, которого вы держите на куриных сердечках, бесполезно.

Андрей усмехнулся — коротко, почти одобрительно. В глубине его глаз мелькнуло что-то похожее на уважение: не восторг, не страх, а профессиональное «а ты, оказывается, умеешь кусаться».

— Поэтому я предлагаю вам сделку, Андрей. Не взятку, нет — честную сделку. Вы исправляете все нарушения в течение двух недель. Покупаете настоящий камень, настоящий дуб, настоящую черепицу. Я приезжаю с повторной проверкой. И если всё идеально — я подписываю акт без единого замечания. Запись я уничтожу. А Петрович пусть ест свои сердечки. Идёт?

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — не ответит. Но он ответил:

— Идёт, — сказал он хрипло.

Она не поняла, откуда взялась эта хрипота — то ли он действительно сдался, то ли устал притворяться. Но что-то в его голосе было не так. Странная покорность, которой она от него не ожидала. «Странно», — подумала она, не зная, к кому отнести это слово: к нему, к себе или к их внезапному перемирию.

ГЛАВА 5

В понедельник утром Владимир Семёнович велел секретарше передать, что ждёт Машу в малой переговорной — в комнате, где стены были обиты панелями под орех. На подоконнике стояла единственная живая фиалка — её поливали неизвестно зачем, потому что она всё равно сохла, упорно, с болезненным достоинством, доказывая, что и в царстве канцелярской пыли можно умирать красиво.

Маша зашла. Начальник сидел во главе стола, откуда удобнее наблюдать за подчинёнными. Перед ним лежала папка с её объектом. Ни чашки, ни телефона — только папка и его пальцы, перебирающие край обложки. Он делал это медленно, бездумно, с механической настойчивостью, с какой люди сдирают невидимую этикетку, которой нет, но пальцы всё равно ищут, за что бы зацепиться.

— Закрывай вопрос, — сказал он без всякого вступления. — Ковалёв просил акт сегодня. Я сказал — будет.

— Послезавтра я еду с проверкой, — ответила Маша. — Если ничего не найду…

— Найдёшь, если будешь искать. А ты не ищи. — Он поднял глаза. В них была только скука человека, который сто раз объяснял одно и то же. — Ковалёв в этом году заходит на три наших крупных тендера. Если обидится — уйдёт. Ты за квартальную премию как раз хотела себе что-то купить? Забудь. Будет хорошо — выпишем из резервного фонда.

Маша не ответила. Она смотрела на фиалку. Та накренилась влево, к свету, но света почти не было — окна выходили на север.

— Акт оформи до четырёх.

Она вышла. В коридоре, прижимая к груди папку, поймала себя на том, что смотрит на собственную тень — та сливалась с полосой солнца на полу, теряя контуры.

Она поехала на объект.

Андрей уже ждал у бытовки. Пил кофе из пластикового стаканчика, всей позой показывая: не торопится. Заметив старый «Фольксваген», он допил кофе, смял стакан и сунул в карман куртки — жест, который мог означать что угодно, но скорее всего — что он не оставляет следов.

Крупный подрядчик, встречающий проверяющего лично, — это уже говорило о двух вещах: либо объект слишком дорог, чтобы доверить его прорабу, либо он не доверял никому, когда речь шла о риске. Как он смял стакан — не спеша, без лишних движений — подтверждало второе. Он из тех, кто сам проверяет каждую заклёпку.

— Мария, — он улыбнулся, не двигаясь с места. — Добрый день.

— Показывайте ваши «исправления», — сказала она, проходя мимо, даже не взглянув на него.

Дубовые рамы на месте — это было первое, что она проверила. Дерево, тёплое на ощупь, без трещин. Черепица новая, глина, цвет тёмно-красный. Фасад — камень. Она прошла быстрым шагом, прикасаясь, пристукивая, приглядываясь. Инструментальную экспертизу она не проводила, стены не вскрывала.

Андрей шёл сзади — не рядом, не мешая. Только когда она остановилась у северной стены и наклонилась, чтобы заглянуть в стык между панелями, он подал голос:

— Технологические отдушины. Для вентиляции фасада.

— Отдушины, — повторила Маша, не разгибаясь. — А почему тогда внутри пустота? Там нет никакой вентиляции, там просто дырка.

— Проект предусматривает, — начал он, но она выпрямилась и посмотрела на него так, что он замолчал.

Она провела пальцем по краю панели. Ноготь зацепился за неровность. Присмотрелась. Сняла наклейку — под ней оказалась вторая, заводская, с тем же шильдиком. Искусственный камень.

— Это ваш «натуральный»? — спросила она, показывая наклейку.

Андрей подошёл, взял её, покрутил. Лицо не выразило ни тени смущения.

— Мария, вы бы в сыщики пошли. Честное слово. Нюх, зоркость… — Он вернул наклейку. — Производитель упаковал не ту партию. У них там на складе пересортица. Я уже направил рекламацию, но сроки горят, понимаете? Если ждать замену — мы вылетим из графика на месяц. А там уже бронирование номеров, туристы…

— Вы хотите, чтобы я подписала акт на искусственный камень как на натуральный? — перебила Маша.

— Я хочу, чтобы вы поняли: разница заметна только под лупой. И никто из гостей отеля не подойдёт с лупой. Это всё равно что требовать от повара, чтобы он резал лук строго по миллиметру — никто не заметит, но вы изведёте повара.

Она двинулась дальше, к крыше. Лестница была крутая, ступени железные, скользкие от утренней росы. Наверху, под свежим ветром, она осмотрела кладку черепицы. Ряды лежали ровно, но зазор между верхним и нижним рядом меньше проектного на пару миллиметров.

— Это датская технология, — сказал Андрей, когда она указала на зазор. — Я выписывал консультанта из Копенгагена. Он рекомендовал уменьшить нахлёст для лучшей аэрации. Акт согласования в офисе, на датском. Можете приехать, взглянуть.

— Акт на датском, — повторила Маша. — Консультант из Копенгагена. Всё это, разумеется, есть в проектной документации, которую мне не предоставили.

— Вы просто слишком быстро работаете, Мария, — он улыбнулся. — Если бы вы дали мне время подготовить бумаги, никаких вопросов бы не возникло.

Она на секунду представила, как толкает его с крыши. Или с лестницы. Чтобы он покатился кубарем и застрял между перекладинами. Но вместо этого аккуратно спустилась вниз. На земле сняла перчатки, сунула их в карман.

— Вы не исправили ничего, — сказала она. — Вы переодели труп в новый костюм, а гримёра так и не позвали.

— Это философский вопрос, — он тоже спустился, поправил куртку. — Что считать «исправлением»: полную замену по проекту или создание видимости, которую никто не различит? Разница в цене — тридцать процентов. Для инвестора тридцать процентов — это…

— Для инвестора, Андрей, тридцать процентов — это ваша прибыль.

Андрей молчал. Она чувствовала его взгляд — он смотрел на неё иначе, чем минуту назад. Как будто видел впервые.

— Я подпишу акт, — сказала Маша. — С замечаниями. Две недели вам даётся, чтобы привезти настоящий камень и европейскую черепицу. И датского консультанта с собой захватите, чтобы я могла задать ему пару вопросов.

Она повернулась и пошла к машине, не оглядываясь. За спиной было тихо. Он не окликнул.

Она села в казённый «Фольксваген», водитель завёл мотор. В зеркале заднего вида Андрей стоял на том же месте, уже маленький, едва различимый, и смотрел вслед

Маша выехала на просёлочную дорогу. Никогда ещё гнев не был таким чистым — никакой дрожи, никаких сожалений. Холод. И понимание, что если её уволят — она найдёт работу в другом департаменте, а если нет — то, может, в другом городе. А этот город, с его усадьбами, взятками и датскими инженерами, потерял право требовать от неё молчания.

ГЛАВА 6

Она только переступила порог, как Владимир Семёнович вскочил из-за стола — она не помнила, чтобы он вообще вставал при посетителях.

— Ты что это устроила, Соколова?! — Голос сорвался на хрип. — Акт с замечаниями?!

— Я нашла нарушения. Две недели на исправление.

Маша смотрела на его лицо. На то, как оно меняет цвет. И не могла заставить себя взволноваться.

— Нарушения, нарушения... — он заходил по кабинету, шаги гулко отдавались под потолком. — Ковалёв мне всю плешь проел. Звонит, орёт: «Вы что там, идиотов держите?!» Это он про тебя, Соколова!

Маша молчала. Стояла у двери, не приближаясь.

— Да кто ты такая, чтобы ещё с тобой возиться? — он остановился, уставился на неё. Лицо красное, жилка на виске бьётся. — Незаменимых нет! Поняла? Нет! Одна нога здесь — другая на бирже труда!

Она могла бы сказать: «Я человек. И никто не имеет права на меня кричать». Но не сказала — только подумала. И от этого внутри застыло, стало холодным и твёрдым. Маша поняла: он не страшен. Он просто громкий.

— Акт подписан, — сказала она. — Замечания законны. Если Ковалёв исправит — я приму. Если нет — пусть жалуется.

Владимир Семёнович открыл рот, но она перебила:

— Увольнять? Увольняйте.

Рот его стал похож на затянутую петлю. Одна бровь дёрнулась вверх — так дёргается стрелка прибора, когда напряжение скакнуло, — но он тут же вернул её на место.

— Пиши по собственному желанию.

Маша взяла ручку, наклонилась над столом. Вывела: «прошу уволить меня по собственному желанию». Поставила дату, подпись.

— Иди, — сказал он, не взглянув на лист. — Отработаешь две недели. Чтобы без скандалов.

Маша вышла. В коридоре было пусто — только гул лампы над дверью.

Уволили бы и так, скоро, обязательно. Премия — вернее, её отсутствие, выговор — бумажная пощёчина с жирной подписью, перевод на другой объект — та же клетка, другое расположение прутьев — всё равно бы довели. Разница только в том, кто первым сорвётся с дверных петель: она или они.

«Мой разум не продаётся», — подумала Маша. Фраза была из романа Айн Рэнд. Тогда казалось громко. Сейчас — впору вышить на подушке. «Большинство начальников — идиоты, — подумала она. — А мы им служим. Я — перестала».

Она зашла в отдел после разговора с начальником. Лена первой подняла голову.

— Я увольняюсь, — сказала Маша. — Отработаю две недели.

— Что случилось? Зачем? — Лена смотрела на неё.

— Начальник предложил мне премию за молчание. Я запросила слишком много.

Игорь отложил ручку, посмотрел на неё в упор.

— Может, не надо? Ну, потерпи. Мы же все терпим. Он же не вечно тут будет.

— Не хочу, — ответила Маша.

— Жалко, — сказала Лена тихо.

Из угла, где сидела Надежда Петровна, раздался скрипучий голос:

— Зря ты, Соколова. Тут хоть стабильно. Другую работу сейчас не найдёшь. Молодая ещё, погорячилась.

Маша не стала спорить. Подошла к своему столу, выдвинула ящик, достала карандаши и пару набросков. Работать, отрабатывать.

«Я принципиальная дура, — подумала она без горечи — с отчётливостью, с какой ставят клеймо на партию бракованных деталей. — Иду на биржу труда, пока Ковалёв будет достраивать свой отель из искусственного камня».

ГЛАВА 7

Дни отработки тянулись, как старая тряпичная лента, которую кто-то тянул с одного конца на другой. Лента не рвалась, только вытягивалась, становилась всё тоньше, и сквозь неё уже проглядывало то, что было по ту сторону: ещё один день, такой же, как этот.

По вечерам Маша садилась перед экраном, где открывались страницы с вакансиями — бесконечные, как просёлочная дорога, уходящая в степь. С одной стороны — списки требований: знание того, умение этого, опыт там, а тут ещё и личные качества, каких у человека, прожившего жизнь, просто не может быть без ущерба для души. С другой — обещания зарплаты, такие маленькие, что и обещаниями назвать было трудно, — подачка.

Маша листала, и с каждым новым объявлением чувство, что вариантов нет, становилось всё отчётливее.

Абонемент в студию заканчивался через две недели. А без красок и танцев, без этого вечернего ритуала, когда дыхание сбивается от музыки, а пальцы пахнут маслом, она превратится в ту Машу, которая после смерти отца боялась выйти из дома, потому что мир за порогом казался слишком громким и слишком равнодушным.

«Я перестала верить в завтра, — подумала она, глядя на потолок, где желтело пятно от протечки. — Но это не мешает мне покупать продукты на неделю».

Она подумала о Луизе и о фирме Логунова. Идти к ним — значит признать, что она проиграла. Луиза не жестока, не отвернётся. Именно это делает её помощь невыносимой: она была бы «принятием», а не одолжением. Но Маша не хотела быть чужой среди чужих. Логуновы и Ковалёв — одно и то же. Только фамилии разные. Богатые мальчики с игрушками, к которым её не пускают.

Приёмная начальника пахла старым ковром — выдыхающимся запахом, как у вещей, переживших своих хозяев. Маша зашла за подписанными документами.

Дверь в кабинет — тёмный прямоугольник за матовым стеклом. Она распахнулась, и оттуда, застёгивая на ходу замок на портфеле (тот щёлкнул с плотоядным удовлетворением), вынырнул Андрей Ковалёв.

Увидел её — остановился. Так останавливается человек, который на секунду подумал, что ошибся дверью.

— Мария, — кивнул он. Без улыбки. Без той ленивой, снисходительной, которую она уже успела возненавидеть. Просто кивок, как у пешехода, который уступает дорогу.

— Меня уволили, — сказала она. — Из-за вас.

— Я только договаривался об акте. — Он не защищался, не оправдывался. Скорее поправлял неточность в отчёте. — Не о вашем увольнении.

— Я написала замечания, вы пожаловались, начальник не захотел терять инвестора. Всё «честно». По-вашему.

Он ощерился — сухо, одними желваками, и губы сложились в ту же ленивую, почти ласковую кривизну, как у крупье, который знает, что казино не проиграет.

— Вы, Мария, слишком принципиальны для такого места.

— А вы слишком циничны для такого мира. Но мы оба здесь.

— Я привык к элементу бреда в своём существовании.

Он сунул руки в карманы брюк — жест, который должен был означать непринуждённость, но только подчеркнул, как тщательно подобрана ткань, как ровно лежат швы. Посмотрел на неё сверху вниз — не от роста, от привычки. Даже если бы Маша была выше, он всё равно смотрел бы сверху вниз.

— Может, мне заказать для вас похоронный венок? С надписью «Уволена, но не сломлена»?

— Закажите лучше себе. С надписью «Врёт, но не краснеет».

Он открыл рот, чтобы ответить, но Маша перестала его слушать.

Смотрела на его усмешку, на часы, которые стоили как её трёхмесячная зарплата или больше, и которые он надевал, даже когда шёл на стройку, потому что иначе кто бы заметил, что они у него есть. На куртку из кожи, которая не мялась и не старела, как сам её хозяин. И вдруг она увидела: он — насмешка над всем, что она пыталась сохранить. Честность, принципы, достоинство. Он врёт легко, красиво, без зазрения совести — как дышит. И его за это не наказывают. Наоборот — поощряют. Подряд за подрядом, улыбка за улыбкой.

А её уволили. Не за взятку, не за подлог — за то, что не закрыла глаза. За то, что была честной. Он, Ковалёв, остался при своём: с объектами, с деньгами, с этой его кожей, которая не промокает. А она — будет на бирже труда, с карандашами в пакете и абонементами, которые заканчиваются.

Она не помнила, когда пришла злость, — редкая, тихая, но если приходила, то заставляла действовать без сожалений.

Она рванула к столу секретарши, сгребла первый попавшийся под руку предмет — им оказался старый железный степлер — и, почти не целясь, швырнула ему в лоб.

Он не успел уклониться. Может, не поверил, что она способна. Может, просто не привык, чтобы в него кидали.

Боль пришла не сразу. Сначала — удивление: что-то твёрдое и чужое коснулось лица. Затем — вспышка. Белая, острая, разлилась по скулам, отдалась в зубы, в затылок. Глаза зажмурились, из-под век выдавилась влага — нервная реакция.

На лбу, чуть выше бровей, вздулась ровная, тёмно-алая полоса — точный слепок ударной кромки степлера. Кровь не выступила, но под тонкой кожей наливался синяк, как чернильное пятно: вначале бледное, водянистое, потом густеющее, синеющее, обретающее форму.

Секретарша — женщина с короткой стрижкой и лицом, на котором озабоченность приросла намертво — вскочила. Стул отъехал к стене. Рот приоткрылся, но слова шли с задержкой:

— Соколова! Вы… вы что?! Я сейчас Владимиру Семёновичу…

— Не надо, — сказала Маша. Спокойно. Ровно.

Андрей стоял неподвижно. Только пальцы у лба — не зажимали, ощупывали место удара, проверяя, не разошлась ли кожа, не течёт ли кровь. Он смотрел на свои пальцы — на то, как они подрагивают. Мелко, почти незаметно, но она заметила.

Маша подошла к столу, взяла свои документы — те самые, за которыми пришла. Подпись, печать. Всё в порядке. Потом вышла в коридор. Ни души. Только её шаги — сначала твёрдые, потом всё тише.

Его «похоронный венок» — глумление над тем, что её жизнь рушится. В голове крутилось одно: «Он богат, безнаказан. А я — нищая принципиальная дура. Я ударила не его, а всё, что за ним стоит, — систему, где честность не нужна».

Она не жалела степлер: казённый — значит, ничей, заменят. Человек, потерявший работу, может позволить себе то, чего раньше не смел.

Андрей остался в приёмной. Он посмотрел на закрытую дверь. Потрогал лоб — под пальцами пульсировало, разогревалось, наливалось тяжестью.

«Истеричка? — подумал он. И сам усмехнулся этой мысли, потому что усмешка вышла кривой, потому что лоб болел. — Нет. Истерички плачут или кричат. Эта — молча бросила и ушла». Он вспомнил её лицо в момент броска: никакой злобы, только решимость. Она швыряла степлер с той же спокойной точностью, с какой подписывала акт о приёмке без единого замечания.

Секретарша вышла в коридор и через минуту вернулась со льдом в полиэтиленовом пакете. Протянула молча.

Он взял, прижал ко лбу. Холод обжёг кожу, боль отступила, но не исчезла — спряталась глубже, под кость.

— Спасибо, — сказал он.

«Она не побоялась, — подумал он, глядя на дверь, за которой Маша уже скрылась. — Вообще — ни статуса, ни денег, ни того, что я могу сделать с её карьерой… А карьеры уже нет. Значит, и бояться нечего».

Он привык, что женщины перед ним либо заискивают, либо соблазняют, либо — в лучшем случае — боятся, но стараются не показывать. А эта — не боялась. Или боялась, но переступила через страх, как через порог.

Он представил её в момент броска: никакой истерики, только хирургическая точность. Она просто отпустила — и попала. Точно знала, куда лететь.

«Интересно, — подумал он, и мысль была холодной, почти инженерной, без тени той сладкой тоски, которую называют влюблённостью. — Что это за механизм? Как работает? Надо изучить».

ГЛАВА 8

Маша уже не ждала пятницы — просто перелистывала дни, как страницы отчёта, который никто не прочитает.

В последний день Маша собирала вещи со стола: карандаши, старый блокнот, несколько набросков на оборотах актов. Лена подошла первой.

— Жалко, — сказала она. — С тобой было… легко. Не надо было думать, что ты за спиной скажешь.

Игорь кивнул.

— Ага. Ты не строила из себя кого-то. Просто работала.

Надежда Петровна из угла добавила своим скрипучим голосом:

— Таких, как ты, мало. Остальные — или подлизываются, или палки в колёса ставят.

Маша не знала, что ответить. Сказала:

— Спасибо.

Она сунула карандаши в пакет, затянула ручки и вышла. Дверь за ней закрылась тихо.

В субботу она пришла в студию рисования. В последний раз по абонементу.

Ирина Борисовна допила чай, поставила кружку на подоконник.

— Приходи бесплатно. Поможешь краски разложить, кисти помыть. Место есть.

Маша хотела отказаться — из гордости. Гордость была уже уставшей. Она кивнула.

— Спасибо.

Дома она пересчитала деньги. Расчётных хватит на два месяца, если не покупать краски, не платить за танцы и питаться экономно. На третий — ничего. Мама работала, но просить у неё Маша не станет.

Она открыла телефон, нашла контакт, который когда-то сбросила Лена. «Ольга Демьянова. Лучший колорист. Дорого». Лена тогда восторгалась, Маша только отмахнулась — не до красоты. Теперь самое время. «Хотя бы внешне изменить то, что нельзя изменить внутри», — решила она.

Записалась в тот же день — пока решимость не остыла. Мастерская находилась в доме на набережной. Ольга молча осмотрела Машины волосы. Покрутила в пальцах прядь — так крутят виноградную лозу, решая, созрела ли для вина или ещё побродит.

— Светлые и коричневые блики, — сказала она. — На русую базу. Не ярко, но свежо.

— Делайте, — ответила Маша.

Она села в кресло, закрыла глаза. Ольга что-то говорила — про уход, про цвет, про моду. Маша не слушала. Чувствовала, как кисть скользит по волосам, слышала жужжание фена, вдыхала резкий запах краски. Запах, прикосновение, гул — всё вместе тянуло вниз, в тёплую темноту.

Через два часа Ольга повернула кресло к зеркалу.

— Смотрите.

Маша посмотрела. Волосы стали глубже, живее: русый фон, и по нему — мягкие светлые и тёмные пряди, как осенние тени. Не кричаще. Просто — лучше.

— Нормально, — сказала Маша.

Она заплатила. Почти половину того, что оставалось на месяц.

На улице дождь набрался сил. Шёл косо, с остервенением. Вода затекала за воротник. Маша подняла его — бесполезно, куртка промокла ещё на первом шаге. Люди с зонтами обходили её стороной, не глядя, как обходят лужу у бордюра.

Волосы — только что уложенные, пахнущие аммиаком и дорогим уходом — уже теряли форму под тяжестью воды. Но цвет оставался. «По крайней мере, теперь мои волосы не будут выглядеть так же жалко, как моё резюме», — подумала Маша. Губы дрогнули.

У метро, у самого входа, где пахло мокрым бетоном и жареными пирожками, зазвонил телефон. Номер незнакомый. Она посмотрела на экран — секунду, другую, наблюдая, как капли расползаются по стеклу, искажая цифры. Потом поднесла к уху.

— Мария? Это Андрей Ковалёв. Здравствуйте.

Она остановилась. Дождь стучал, и этот стук заполнял паузу — нарочитую, точно она давала ему время подумать, зачем он звонит. Холодная вода стекала по лицу, но она не вытиралась. «Пусть услышит, как я мокну».

— А лоб как? Зажил? — спросила она. Голос прозвучал ровно, без ехидства, даже вежливо — так спрашивают о здоровье у случайного знакомого.

На том конце помолчали. Потом короткий смешок, беззвучный, как выдох.

— Зажил, — ответил он. — Теперь я знаю, что казённый степлер — оружие массового поражения. Осторожнее с ним.

Она не ответила на шутку. Дождь не переставал. Метро за её спиной дышало подземной сыростью, и кто-то, пробегая мимо, задел плечом — не извинился. Маша шагнула ближе к стене, чтобы не мешать прохожим.

— У меня есть для вас работа, — сказал он, и голос потерял игривость. — Внешний контроль на объектах. Проверять соответствие материалов проекту. Без фиктивных актов. Просто факты.

Маша молчала. Смотрела, как вода собирается в лужицу у её кроссовок, как медленно расплывается в ней масляное пятно — то ли от машинного масла, то ли от жареного теста из ларька.

— Плачу в два раза больше, чем в департаменте, — добавил он. — График — поездки, отчёты. Никаких офисов. Решайте.

— Почему я? — спросила она. И сама удивилась: спрашивала ведь не о деньгах, не о занятости. О другом — зачем? Для чего?

— Потому что вы не врёте. А мне нужен человек, который не врёт.

Фраза осела в ней медленно. Вкус у неё был горьковатый, как у дождевой воды с карниза.

— Когда приступать? — спросила она, потому что деньги таяли быстрее, чем честолюбие.

— Завтра в десять приезжайте в офис. Покажу объекты, подпишем договор. Если передумаете — не приезжайте.

— Хорошо, — сказала Маша и нажала «отбой», не попрощавшись. Она вообще не умела прощаться по телефону — оставляла этот ритуал тем, кто верит, что разговор имеет конец.

«И что, я пойду к человеку, который меня подставил?» — подумала она, глядя на потухший экран. И тут же, потому что усталость была сильнее гордости, а дождь — сильнее усталости, ответила себе: «Другой работы нет. А он хотя бы врёт в лицо».

Она сунула телефон в карман — мокрый, холодный — и спустилась в метро. Эскалатор уносил её вниз, в тепло и искусственный свет, где дождь не имел значения.

ГЛАВА 9

Офис Андрея Ковалёва находился на пятом этаже бизнес-центра. Стекло, бетон, хром — в этой отделке не было ни намёка на уют. Пространство выглядело так, точно его проектировали для отчётов и встреч, которые должны закончиться ровно в срок.

Она поднялась на лифте. Двери разъезжались беззвучно, а в панелях под шпон отражалось её лицо. Светлые и коричневые блики играли на висках, и Маша поймала себя на том, что поправляет прядь перед зеркалом — больше свидетелей нет.

Пятый этаж встретил её приёмной, где белый кожаный диван выглядел скорее элементом дизайна, чем местом, куда можно присесть. На столике лежали свежие журналы — деловые, скучные, те, что никто не читает, но кладут для порядка. Секретарша в белой блузке, отглаженной до жёсткости картона, подняла голову и улыбнулась той улыбкой, которая означает: раз дошли до пятого этажа, вас ждут.

— Мария Соколова, — представилась Маша. — У меня договорённость с Андреем.

Секретарша кивнула, что-то тихо сказала в трубку — слов не разобрать, только вежливую интонацию. Через минуту Маше разрешили войти.

В кабинете не было ничего лишнего: стол из тёмного дерева, ноутбук, стакан с водой, стопка бумаг — всё разложено с той предельной аккуратностью, которая говорит о нетерпимости к хаосу. За панорамным стеклом открывался вид на крыши соседних зданий и узкую полоску набережной.

Андрей сидел за столом. Когда она вошла, он поднял голову, не вставая. Маша невольно посмотрела на его лоб. Синяк почти сошёл: осталось желтоватое пятно, похожее на размытую акварель. Он заметил её взгляд и язвельнул уголком рта — едко, мимолётно.

— Зажило, — сказал он, опережая вопрос. — Садитесь.

Маша села. Стул был жёстким, с прямой спинкой — рассчитанным на то, чтобы визит не затягивался.

Он протянул ей папку с договором.

— Прочитайте. Если устроит — подпишете. Если нет — не тратьте моё время. У меня его немного.

Маша раскрыла папку. Бумага была плотной, дорогой, на которой печатают годовые отчёты для акционеров. Договор оказался коротким, без мелкого шрифта, без намёка на подвох. Срок — на три месяца с возможностью продления. Оплата — почасовая, но с гарантированным минимумом, который был в два раза выше её департаментской зарплаты. Обязанности: «Внешний контроль. Проверка соответствия материалов проектной документации. Фиксация нарушений в письменном виде».

— Я не подписываю фиктивные акты, — сказала Маша, не поднимая головы.

— Это мы уже проходили, — ответил Андрей. — Я помню. Никаких фиктивных актов. Только честные. Честность, знаете ли, уже вошла в статью моих расходов.

Он сказал это спокойно, как говорят о неизбежном: налогах, аренде, утренних пробках.

Маша дочитала договор до конца, перевернула лист — на обороте ничего. Только чистая белая бумага, которую хотелось исписать подписью, чтобы не возвращаться к началу.

— Пункт о конфиденциальности? — спросила она.

— Есть, — он открыл ноутбук, повернул экран к ней. Короткий абзац: «Исполнитель обязуется не разглашать коммерческую тайну Заказчика».

— А вы не разглашаете, что я работаю на вас? — спросила Маша. — Я не хочу, чтобы в департаменте узнали. Мне не нужны звонки с вопросами.

Андрей кивнул — ожидал этого. Взял договор, перепечатал один пункт — прямо при ней, не стесняясь. Маша смотрела на его пальцы — крепкие, с чистыми ногтями, без колец. Руки человека, который держит всё, за что берётся.

— Вот, — он пододвинул к ней исправленный вариант. — «Заказчик обязуется не раскрывать факт сотрудничества без письменного согласия исполнителя». Так пойдёт?

Маша прочитала ещё раз. Всё было правильно.

— Пойдёт.

Она подписала — размашисто, как привыкла в департаменте.

Андрей взял второй экземпляр себе, положил в ящик стола. Не запер. Не боится, что кто-то найдёт.

— Завтра в восемь утра выезжаете на первый объект. Адрес я скину. Машина будет ждать — серая «Камри». Или вы сами за рулём?

— У меня нет прав, — сказала Маша. — Я только учусь.

— Тогда с водителем, — Андрей не стал комментировать. Для него это было деталью, как цвет машины.

Она поднялась, забирая второй экземпляр, и хотела сунуть его в сумку. Ткань блузки натянулась, и рукав сполз, обнажая тату на запястье — тонкую, почти невесомую букву «Я», вплетённую в узор.

Андрей заметил. Кивнул на её руку.

— «Я». Оригинально. Долго придумывали?

— Не очень, — ответила Маша. — Хотела набить «Не беспокоить».

Андрей на секунду перестал изображать циника.

— Мастер, наверное, из мест не столь отдалённых? У них там татуировки — вместо паспорта.

— Из мест, где паспорт не нужен, — спокойно сказала Маша. — Свечи в храме перебирал. У него были свои представления о красоте. И они оказались точнее, чем у того, кто делал вам часы.

— Вы искали себе мужчину в храме?

— Да, потому что отношу себя к людям, которых можно терпеть только с Божьей помощью.

Она сказала это и, невзначай, поправила рукав — показывая татуировку. Букву «Я». Она смотрела на него так, точно говорила: «Я — это всё, что мне нужно». Андрей не ответил. Он смотрел на её запястье.

Маша вдруг подумала: почему она вообще перед ним раскрывается?

— Хорошие люди уходят первыми… Видимо, я ещё недостаточно хороша. Поэтому и хожу с этой буквой. Чтобы не забывать, что я ещё здесь.

Она сказала это ровно, без жалости к себе. Андрей на секунду замолчал, потом медленно кивнул.

— Ясно, — сказал он. — Теперь понятно, почему вы такая… неуступчивая.

— Выбора нет у всех, — ответила Маша.

Она сунула договор в сумку, застегнула молнию и встала. Рукав блузки снова закрыл тату.

— Завтра в восемь?

— В восемь, — сказал Андрей.

Андрей тоже встал — из вежливости. Он уже переключился на следующую задачу, но нашёл силы на прощание. Они не пожали руки. Маша вышла в приёмную, и секретарша проводила её той же улыбкой. Просто часть обстановки, как диван и журналы.

Она вышла на улицу.

«Деньги, — подумала она. — Чтобы ходить на танцы, рисовать и не думать каждую минуту, хватит ли до зарплаты. А он пусть думает, что хочет. Мне не нужна его симпатия. Мне нужна его подпись».

Она спустилась в метро, достала телефон, написала Оле: «Работу нашла. Не в департаменте. Расскажу в субботу».

Через минуту ответ: «Ну наконец-то! А то я уже боялась, что ты решила стать профессиональной нищенкой».

Маша убрала телефон и закрыла глаза. Поезд шёл под землю. В темноте тоннеля за окном — только её отражение. Бледное, усталое, но не потерянное. Волосы лежали хорошо. Это было приятно, хотя и глупо.

Поезд вынырнул на свет. В окно ударило солнце — бледное, водянистое, но всё же солнце. Маша не улыбнулась, но что-то в лице смягчилось.

«Хорошие люди уходят первыми», — мысленно повторил её слова Ковалёв, когда Маша уже ушла. Он усмехнулся. Она говорила о ком-то другом, о том, кто перебирал свечи в храме. Отсидел, вышел, устроился в храм. Редкая судьба для уголовника. И эта буква на её запястье — «Я». Не «Люблю», не «Надеюсь», не имя. Просто «Я». Как топор, вбитый в землю: я здесь, и никуда не денусь.

«Интересно», — подумал он. И это «интересно» было опаснее, чем если бы он сказал «хочу». Потому что «хочу» проходит, а «интересно» остаётся.

ГЛАВА 10

Серую «Камри» подогнал к её подъезду водитель — мужчина лет пятидесяти пяти, со взглядом человека, который видел в этом городе всё. Звали его, как выяснилось из короткого представления, Сергей. Без отчества. «Просто Сергей», — сказал он и протянул ключи, чтобы она могла открыть дверь. Переднее сиденье, пояснил он, предназначено для его личной сумки. Сумка, судя по размерам, вмещала всё, что может понадобиться человеку в долгой командировке, включая запасную жизнь.

Маша села сзади, почувствовала себя чиновником на выездном заседании, но спорить не стала. Сергей казался тем типом людей, которые не спорят — делают, а если что не так, пожимают плечами и продолжают, уже молча.

Объект находился в сорока километрах от города, вверх по реке, где кончались многоэтажки и начинались сосны. Частное владение: загородный дом для клиента, которого Маша про себя окрестила «человек с деньгами и плохим вкусом». Проект был дорогой — натуральный камень, итальянская плитка, деревянные окна из сибирской лиственницы, — но выполнялся без тендера, без конкурса, без бюрократии, к которой Маша привыкла в департаменте. Андрей, судя по всему, работал напрямую с заказчиком, а значит, и контроль был нужен настоящий.

«Не скупиться, — сказал он в голосовом сообщении, когда скидывал адрес. — Заказчик платит, я не экономлю. Но прораб у меня — старый знакомый, любит инициативу проявлять. Присмотрите, чтобы инициатива не зашкаливала».

Маша не уточняла, что именно он имеет в виду. Она и так знала: «инициатива» на стройке — это когда цемент заменяют на более дешёвый, а разницу кладут в карман. С этим она умела работать.

Прораб встретил её у бытовки — коренастый, с короткой стрижкой, с взглядом, который сразу оценивает и не доверяет. Представился Виктором. Руку не протянул — кивнул, сразу перешёл к делу. Планы, сроки, материалы. Говорил быстро. Привык, что проверяющие либо не понимают, о чём он говорит, либо не хотят понимать. Маша слушала, кивала, иногда задавала вопросы.

Они обошли первый корпус — двухэтажное здание, которое должно было стать главным домом. Фасад уже облицовывали камнем. Маша пригляделась: стыки ровные, раствор не вылезает. Она постучала по панели — звук глухой, плотный. Натуральный, по крайней мере на вид.

— Камень откуда? — спросила она, делая пометку в блокноте.

— Италия. Травертин. Заказчик сам выбирал.

— Накладные есть?

— Вечером сброшу.

Маша не стала требовать немедленно: если он хотел обмануть, накладные подделает. Она записала: «проверить документы».

Внутри пахло деревом и краской. Окна уже стояли — деревянные, настоящие, без пластика. Маша провела пальцем по раме: гладко, без зазубрин. Она нажала на стекло — не дрожит. Хорошо.

— Полы? — спросила она.

— Стяжка готова. Сейчас доску кладут.

— Какую доску?

— Инженерную. Дуб. Финишный слой четыре миллиметра.

— А в проекте было пять.

Прораб на секунду замолчал. Но не растерялся.

— Заказчик попросил сэкономить на толщине, перенаправить бюджет на систему отопления пола. Внесём корректировку в проект.

— Внесёте, — сказала Маша. — Я тогда подпишу, когда увижу корректировку и акты.

Виктор промолчал. Она записала: «замена материала без согласования, уточнить у Андрея».

На втором этаже уже велись отделочные работы. Маша поднялась по лестнице без перил — ступени бетонные, скользкие от пыли. Она держалась за стену, рукав блузки сполз, открывая тату. Прораб заметил.

— Что это у вас?

— Контроль качества, — ответила Маша, одёргивая рукав.

Обход занял три часа. Маша замеряла, стучала, фотографировала, сверялась с чертежами. Нашла ещё несколько расхождений: зазор между черепицей на кровле больше нормы; вентиляция в подвале не там, где указано на схеме; электрика, судя по всему, монтировалась без заземления. Всё это она фиксировала в блокноте. Виктор ходил следом, иногда вставлял реплики — «это временно», «завтра доделаем», — но Маша пропускала их. Временное имеет привычку становиться постоянным.

Когда она спустилась к машине, часы показывали час дня. Сергей дремал на водительском сиденье, откинув спинку, но когда хлопнула дверь, проснулся мгновенно.

— В офис? — спросил он, заводя двигатель.

— Да, — сказала Маша. — Отчёт писать.

Она смотрела в окно на сосны, которые сменялись полями, поля — гаражами, гаражи — многоэтажками. Город возвращался — с шумом, пылью и спешкой. Она думала об Андрее, который не приехал на объект, но прислал голосовое, которое она слушала дважды. «Не скупиться». Значит, он действительно хотел, чтобы дом был качественным. Для кого — для себя, для клиента, для репутации — она не знала. Но впервые за долгое время ей показалось, что её работа может иметь смысл.

Отчёт она набросала в машине.

В офисе — пустом, с образцовым порядком на столе — Маша положила папку на свободный угол и вышла.

Спустилась в метро. На эскалаторе открыла переписку. Андрей уже написал: «Ну как, не развалилось?»

Маша набрала: «Кое-что есть. Доска на миллиметр тоньше, вентиляция не по схеме, черепица. Остальное — норма. Подробности в отчёте».

Ответ пришёл через минуту: «Виктору скажу. Требуйте исправлений. Если будет юлить — звоните мне».

«Требовать я умею», — подумала Маша и убрала телефон.

Поезд подошёл. Она села, поставила сумку на колени, закрыла глаза. Двадцать минут до дома. Двадцать минут, чтобы не думать о том, что сегодня она впервые почувствовала себя шестерёнкой — маленькой, но без которой механизм заскрипит.

Поезд вынырнул на свет, и в окно ударило солнце.

ГЛАВА 11

Объект, куда Маша приехала во второй половине дня, оказался частным домом в посёлке, где заборы выше человеческого роста, а камеры висят на каждом столбе.

Проверка заняла два часа. Нашлись расхождения: импортный клинкер вместо керамогранита, черновой пол из лиственницы, а не из сосны, как в проекте. Маша записывала, фотографировала, не комментировала. Прораб молчал, только изредка кивал, когда она задавала вопросы.

Маша села в «Камри», и Сергей, не спрашивая, повёз её обратно в город.

— В офис? — спросил он.

— В офис, — ответила Маша. Ей нужно было оставить отчёт на столе. Андрей, скорее всего, уже уехал, но папка должна лежать там, где он её найдёт.

В бизнес-центре она вошла в лифт одна. На первом этаже, когда двери уже закрывались, в кабину скользнула женщина — тонкая, с идеальной осанкой, в чёрном пальто из плотной шерсти. Волосы убраны в низкий пучок, на пальце — кольцо с камнем, не обручальное. Лицо правильное, кукольное, но с мелкими морщинами у глаз: чуть за тридцать, выглядит моложе, если не присматриваться.

Женщина нажала пятый этаж — тот же, что и Маша. Потом посмотрела на неё. Оценивающе, коротко.

— Новенькая? — спросила она.

— Да. Внешний контроль.

— Контроль? — Женщина усмехнулась. Усмешка короткая, любезная, но в ней проступило что-то, от чего Маше захотелось пожать плечами. — Удачи. Он контролю не поддаётся. Я пробовала шесть лет.

В голосе — усталая констатация, от которой Маше стало не по себе.

Шесть лет — значит, не любовница, не коллега. Шесть лет — это срок брака, не романа. Маша не спросила, кто она. Женщина не представилась.

Лифт остановился на пятом этаже. Двери разъехались. Женщина вышла первой, Маша — следом. Ни слова. Стук каблуков по гранитному полу приёмной — уверенный, привычный, точно она здесь бывает чаще, чем у себя дома.

Секретарша подняла голову, и на её лице мелькнула усталость — от того, что эта женщина снова здесь.

— Андрей у себя? — спросила та, не замедляя шага.

— Да, но он…

Секретарша не успела договорить. Женщина уже толкнула дверь в кабинет.

Маша осталась в приёмной. Ей не нужно было туда — только оставить отчёт на столе. Но дверь открылась, и она увидела Андрея. Он сидел за столом. Поднял голову. Лицо стало никаким. Плоским, чистым — точно кто-то провёл по нему тряпкой.

— Ты один, — сказала женщина, заходя внутрь.

— Что тебе нужно? — ответил Андрей.

— Деньги. Как обычно.

В приёмной всё было слышно — дверь не закрылась плотно.

Андрей не спросил, сколько. Он открыл ноутбук, набрал что-то, сверился с телефоном. Женщина ждала, глядя в окно.

— Перевёл, — сказал Андрей.

Женщина достала телефон, проверила. Кивнула.

— Спасибо, — сказала она и вышла, не попрощавшись с Андреем. Она приходила за деньгами. Но важен был сам приход — единственная форма близости, какая у них осталась.

Она не взглянула на Машу.

Маша стояла в приёмной, прижимая к груди папку с отчётами. Секретарша делала вид, что читает какую-то бумагу, но её глаза были прикованы к двери — рефлекс человека, научившегося не вмешиваться.

Щелчок — Андрей закрыл ноутбук. Шаги. Потом он появился на пороге, глянул на Машу, точно только что вспомнил, что она здесь. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас читалось иначе — лёгкая досада. Ему пришлось объяснять.

— Извините, — сказал он. — Это моя сестра. У неё трудный период.

Маша молчала. Она ждала продолжения, но он ничего не добавил. Только взял со стола портфель, проверил, на месте ли ключи.

— Я не спрашивала, кто это, — ответила Маша наконец.

— Вот и хорошо, — Андрей кивнул. Голос — ровный, деловой, каким обсуждают сметы и графики.

Он вышел в приёмную, бросил секретарше: «Завтра с утра подготовьте договор по подрядчику на объекте „Сосновка“», — и направился к лифту. Маша осталась стоять с папкой, которую так и не положила на стол. Секретарша подняла глаза, пожала плечами — жест, который мог означать что угодно.

Маша зашла в кабинет, положила отчёт на стол.

«Сестра, — подумала она. — Сестра не смотрит на брата так, как она смотрела на него. И брат не переводит сестре деньги, не спросив, зачем».

Она вышла. В лифте, глядя на своё отражение, подумала: «Он соврал. Легко, без запинки. Ему всё равно, что я подумаю. Какая разница? Важно одно — чтобы я не задавала лишних вопросов и вовремя сдавала отчёты».

По дороге она смотрела на дома, на деревья, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что для него ложь — привычка, от которой трудно отказаться. Андрей и не пытается.

Дома, переодевшись в старый свитер и заваривая чай, она перечитала свои заметки по объектам. Ничего криминального. Всё поправимо. Как и её отношение к Андрею — что бы он ни наврал, это не её дело. Она здесь не для того, чтобы разбираться в его личной жизни. Она здесь для того, чтобы проверять соответствие материалов проекту.

От этой мысли всплыло другое, давнее.

«У меня ничего нет с Логуновым», — говорила Луиза, глядя прямо в глаза. А Маша верила. Потому что хотела верить. Потому что сама была влюблена в Максима — глупо, безнадёжно. А Луиза врала. Легко, без запинки, как Андрей сегодня.

А Вячеслав… Слава никогда не врал. Он сказал прямо: «Я сидел. Драка. Человек умер». Не оправдывался, не смягчал. Сказал — и посмотрел в глаза. Потом: «Я хочу семью. Детей». Тоже прямо. И когда она сказала, что не хочет, он не соврал, что передумает.

Может, он и не успел соврать… Может, повезло… у них было мало времени.

ГЛАВА 12

Было два часа ночи. За окном — сосны. Чёрные стволы, снег на ветках, и ни одного огня. Только темнота, в которой ничего не разберёшь.

Андрей сидел в гостиной, в темноте, и смотрел в окно. На столике стояла наполовину пустая бутылка мескаля. Он держал её в руке, ощущая холод стекла. Бутылку достали из погреба. А погреб — это всегда холод. Стекло впитало его, как впитывает всё, к чему прикасается. И теперь помнит. Где стояло. В каком погребе. Под каким углом.

Из офиса он вернулся два часа назад. Задержался — не хотелось ехать. После встреч с бывшей женой он часто не спал. Ложился — и слушал, как оседает фундамент. Коротко, глухо, где-то под полом.

Закрыл глаза — и тут же перед внутренним взором встала Ада. Не вся сразу, а отдельными, почти бытовыми кадрами: как она сидела на кухне, когда он возвращался поздно, смотрела на него, ждала. Не требовала слов, не устраивала сцен, просто сидела и смотрела, будто пыталась прочитать по его лицу то, что он не собирался произносить вслух.

Он не думал, что причиняет ей боль. Зачем думать о том, чего не видишь? Он думал, что так делают все. Все, кто много работает. Все, кто встаёт в шесть, а ложится за полночь, и между этими двумя точками — только встречи, звонки, цифры, бетон. Это часть сделки, говорил он себе. Успех — за право быть эгоистом. Успех — за право не оглядываться.

Отец изменял матери. Мать терпела. Отец продолжал. Андрей тогда подумал: «Значит, так можно. Значит, это не смертельно». И запомнил. Он не копировал отца — усвоил, что врать и изменять — способ сохранять себя в форме.

Он хотел, чтобы жена приняла его таким — с командировками, забытыми годовщинами, случайными связями. Чтобы не задавала вопросов, не проверяла телефон, не плакала по ночам. Но она задавала и плакала. И однажды сказала: «Я не хочу больше ждать, когда ты станешь мужем». Он не спорил. Обрадовался — свободен.

Теперь он платил ей деньги. Из привычки отвечать за тех, кого выбрал сам. И не знал, что делать с этой привычкой. Только продолжал платить. «Мы в ответе за тех, кого приручили», — вертелось в голове, и он злился на себя за банальность.

Он подумал: «А если бы я позвонил Аде? Если бы сказал: „Приезжай“ — она бы вернулась?» Да. Она бы вернулась. Он знал это точно. И оборвал себя.

Он не оправдывался. Оправдания — для тех, кто верит, что слова могут что-то исправить. Залатать. Слова были для него дешёвым товаром, который он научился тратить не глядя, как мелочь из кармана, когда торопишься и не считаешь. Но сейчас, когда не надо было никого убеждать, никому врать, ни перед кем играть, он поймал себя на неприятном недоумении: зачем он это делал? Зачем рассыпал обещания женщинам, как конфетти, зная, что утром от них останется только мусор?

Андрей подошёл к окну. Холод пробрался под кожу, стал царапать изнутри, как мелкая наждачная пыль.

«Я коллекционирую их, — подумал он, и мысль, вопреки всему, принесла странное, почти болезненное успокоение. — Их доверие. Их упрямую веру в то, что на этот раз всё будет иначе».

Он усмехнулся в темноте — усмехнулся не над ними, а над собой. Над этой своей способностью превращать чужие надежды в коллекцию, как кто-то собирает марки или спичечные коробки: аккуратно, методично, без злобы, просто потому что так устроена рука — хватать и складывать.

«Это похоже на зависимость, — продолжал он мысленно выстраивать фразу, словно примеряя её, как пиджак, чтобы понять, идёт ли. — Каждая новая женщина — как доза: сначала восторг, предвкушение, эта сладкая дрожь, когда ещё ничего не случилось, но уже всё возможно. Потом — пресыщение, скука, и что-то ещё, что не имеет названия, но тяжелеет с каждым днём. И снова потребность в новой дозе, чтобы заглушить эту тяжесть».

Отошёл от окна, сел в кресло. Поставил бутылку на пол, отодвинул ногой, будто хотел убрать её с линии взгляда, чтобы не мешала думать. В комнате было холодно — не так, как бывает, когда просто не включил отопление, а так, будто холод был самостоятельным существом, поселившимся здесь до него. Андрей не замечал его, пока зубы не начали постукивать — коротко и ритмично. Тогда он накинул плед, сел обратно, чувствуя, как колючая шерсть царапает кожу, и подумал, что даже эта царапина — лучше, чем ничего. Лучше, чем лежать в темноте и слушать, как оседает фундамент.

Мысли о бывшей выпорхнули. Вместо них — Маша. Не целиком — острым, неудобным фрагментом. Она стояла в приёмной, сжимая отчёт, и смотрела на него так, точно видела не костюм, не статус. И в этом взгляде не было ни осуждения, ни любопытства, ни жалости — только одно: «Я вижу». И от этого становилось не по себе.

Он вспомнил её запястье. Тату «Я». Просто — я. Не «Люблю», не «Надеюсь», не имя. Как формула устойчивости: «Я существую, и моё существование не требует доказательств».

«Что будет, если я предложу ей не контракт, а ужин? — подумал он. — Откажет. А если настойчивее? Уйдёт. И больше не вернётся».

Он знал таких женщин — единицы. Они не продаются за деньги, не покупаются вниманием. Их можно только заинтересовать.

Андрей снова подошёл к окну. За стеклом — сосны. Ничего, что напоминало бы о ней. Кроме его собственной головы.

«Проверить стоит, — подытожил он. — Хотя бы из любопытства».

Обычно всё было просто. Сначала он сокращал дистанцию, вторгаясь в её личное пространство почти до интимной зоны, заставляя чувствовать себя загнанной в угол. Затем играл в «рыцаря» — своего рода обмен, демонстрируя заботу, которую она «должна» будет оценить и отблагодарить. В ход шло «отзеркаливание»: он создавал опасную иллюзию родства и абсолютного понимания.

Чтобы приручить человека, не обязательно ломать его сразу. Достаточно постепенно приучать к мысли, что это нормально. Шаг за шагом смещать границы допустимого — сначала быть просто сотрудником, а затем сделать так, чтобы «немыслимым» вчера стало «разумным» сегодня.

Он усмехнулся в темноте — и сам не понял, над чем именно. Над своей самоуверенностью?

«А если она не поддастся, — подумал он, — значит, я теряю хватку?»

За окном занимался серый рассвет. Сосны проступали из темноты — сначала силуэтами, потом стволами, потом ветками. Андрей так и не лёг спать.

ГЛАВА 13

Маша зашла в кабинет Андрея без стука — секретарша махнула рукой: «Проходите, он ждёт». Андрей сидел за столом, листал договор, голову не поднял — точно в комнату вошёл сквозняк, которого можно не замечать, пока не захлопнется дверь. Она положила перед ним отчёт по складу.

— Всё по проекту, — сказала она. — Нарушений нет. Можете подписывать.

Он взял папку, пролистал, кивнул. Потом отложил и посмотрел на неё — тем взглядом, который она уже начинала узнавать: цепким, чуть ленивым, прикидывающим, не пора ли поднять ставку.

— Вы сегодня хорошо выглядите, — сказал он.

— Комплименты оставьте для тех, кто на них ведётся, — ответила Маша. — Я сдала отчёт. Мне идти?

— Подождите. — Он встал, прошёл к окну, повернулся к ней. — В субботу у меня день рождения. Не праздник — так, посидеть с партнёрами. Ужин в «Галерее». Я бы хотел, чтобы вы пришли.

Маша смотрела на него, не моргая.

— Это приглашение или распоряжение?

— Приглашение.

— Тогда я отказываюсь.

— Даже не спросив, зачем?

— А зачем? Чтобы вы могли посмотреть на меня в платье? — она усмехнулась. — Я не привлекательная, Ковалёв. Мной либо увлекаются, как книгой, которую не могут дочитать, либо используют как повод для спора. Сомневаюсь, что вы — читатель.

Андрей не обиделся. Он усмехнулся в ответ — коротко, беззвучно.

— А если я скажу, что мне просто интересно с вами поговорить вне работы?

— Тогда найдём время в рабочее. В переговорной. Бесплатно.

Она развернулась и вышла, не взглянув на него. В приёмной секретарша подняла голову, хотела что-то сказать, но Маша уже нажала кнопку лифта.

Дома, переодевшись и заваривая чай, она вспомнила его слова: «В субботу у меня день рождения». Открыла ноутбук, нашла страницу Андрея в соцсетях — не потому, что собиралась идти. Привыкла проверять факты. День рождения: 14 августа. Сейчас октябрь.

Маша закрыла ноутбук.

«Соврал, — подумала она. — Не перенёс дату, не ошибся — выдумал. Легко, без запинки. Для него это не ложь, а инструмент. Как отвёртка или договор».

Она не злилась. Злость требовала сил, а силы она берегла на работу. Но внутри засел холодный осадок — такой же, как от запаха аммиака в салоне красоты: вроде красиво, а пахнет химией ещё неделю.

«Он врёт, потому что удобно. Привычка. И ему всё равно, поверю я или проверю. Главное — попробовал. А результат не важен».

Она вспомнила его лицо, когда она сказала «нет». Разочарования — ноль. Досады — ноль. Только любопытство: а что будет, если нажать ещё раз?

«Ему нужна загадка. Он коллекционирует отказы, чтобы потом вспоминать, как их преодолевал. А я — ещё одна головоломка. Решит — бросит».

Она выключила свет, легла на диван, укрылась старым пледом.

«Хорошо, что не пошла. Хорошо, что не повелась на его „день рождения“».

За окном моросил дождь, и капли стучали по стеклу так же ровно, как её собственное дыхание.

«Он не отстанет. Сегодня — день рождения, которого нет. Завтра — ещё предлог. Ресторан, презентация, обсуждение объекта. Он будет придумывать поводы, пока я не сдамся или не уйду».

Она перебрала варианты. Стать грубой? Нагрубить при свидетелях, чтобы обиделся? Не сработает. Он не обижается. Его не пробить грубостью — он сам грубее. Стать скучной? Отвечать односложно, не спорить, не умничать? Он примет за покорность и усилит натиск. Притвориться, что заинтересована? Согласиться на ужин, а там…

Маша поморщилась. Притворяться она не умела. Луиза умела — врала легко, с красивым лицом. А у Маши лицо всегда говорило правду, даже когда она молчала. «Луиза всё-таки многому меня научила… Если что… я всё-таки попробую».

«Можно уволиться в конце концов, — подумала она. — Написать заявление, забрать трудовую, уйти. А он наймёт другого контролёра — нормального, который будет врать так же, как он, и подписывать то, что надо».

«Ладно, — решила Маша. — Буду работать. Не буду избегать, не буду провоцировать. Буду делать своё дело — проверять, писать отчёты, уходить. Если он пригласит — откажу. Если начнёт давить — уволюсь. Но не сразу. Только когда пойму, что сил нет».

ГЛАВА 14

Ноябрь стоял серый, но не морозный — с тем прозрачным воздухом, который бывает перед первым снегом, и с небом, которое висит низко и никак не выберет между дождём и снегом.

У Маши стало свободного времени больше, чем на госслужбе. Не нужно было сидеть в душном кабинете до шести, делая вид, что перебираешь бумаги. Она успевала и на танцы, и на рисование, и на курсы вождения — экзамен сдала, права лежали в ящике стола, но машины не было, и это казалось издевательством.

Мать за ужином спросила:

— В воскресенье пойдёшь со мной в церковь? Я завтра свечей куплю.

Маша помолчала. В церковь она не заглядывала с того дня, как Вячеслава не стало. Запах ладана перестал быть благовонием — стал западнёй: стоило вдохнуть, и она снова оказывалась у подсвечника, рядом с ним, чувствуя, как его пальцы — осторожные, робкие — берут её за запястье, поворачивают к свету, разглядывают свежую, не успевшую зажить татуировку. «Буква не кричит», — сказал он тогда, и в этой фразе было столько мудрости, что она запомнила её накрепко, как запоминают пароль от двери, в которую уже никогда не войдёшь.

— Не знаю, мам, — ответила она. — Может, в следующее воскресенье.

Мать не настаивала. Она вообще редко настаивала — только вздыхала и убирала тарелки в раковину.

Телефон завибрировал. Сообщение от Андрея: «Завтра в шесть вечера. Презентация нового проекта в „Галерее“. Присутствие контролёра обязательно. Я угощаю».

Маша покачала головой. «Презентация проекта в ресторане — это как день рождения в октябре, когда ты родился в августе». Очередной предлог заманить в ресторан. Никакой презентации нет, как не было дня рождения. Она набрала: «Пришлите документы по почте».

Ответ пришёл через минуту: «Документы секретные. Устное изложение. Я не умею писать, только говорить».

«Вы умеете врать», — написала она.

«Вру только тем, кто верит. Приходите».

Маша не ответила. «Он не отстанет».

Она вспомнила, что уже думала об этом: он коллекционирует отказы, чтобы потом вспоминать, как их преодолевал. А она — отказы раздаёт. Только он не нищий, и милостыня ему не нужна.

Она не пошла. И так и не узнала — сидел ли он в том зале, глядя на пустой стул напротив, или с самого начала знал, что она откажется. Может быть, для него это была игра: позвать — и посмотреть, придёт ли. А может, он заказал ужин на двоих и прождал до закрытия, пока официант не убрал лишний прибор. Этого Маша не узнает никогда. И не хотела узнавать.

***

Андрей стоял у окна — руки в карманах, взгляд в серую воду. Маша вошла. Он не обернулся.

— Присаживайтесь, — сказал он. — Разговор есть.

Маша не села. Осталась стоять у двери, сжимая в руках папку с новым отчётом.

— В субботу вечер в «Метрополе». Ежегодный сбор строительной ассоциации. Все подрядчики, заказчики, чиновники. — Он повернулся и посмотрел на неё. — Я приглашён. Хочу, чтобы вы тоже поехали.

Маша не ответила. Ждала продолжения, зная, что оно будет.

Он выдвинул ящик стола, достал плотный конверт с золотым тиснением — официальное приглашение на вечер. Положил на стол.

«Луиза», — подумала Маша, и где-то под рёбрами неприятно кольнуло. Логуновы входят в ассоциацию. Луиза — сотрудница, девушка Максима. Она не пропустит. Конечно, будет там. С Максимом. Пять лет дружбы, полтора года молчания. Она не готова. И, кажется, никогда не будет готова. А может, готова?

— Я не умею танцевать, — сказала она, чтобы сказать хоть что-то.

— Это неважно. Важно присутствие. Дресс-код — вечерние наряды. Дамы в длинных платьях.

— Мои платья не подходят.

— Знаю. Поэтому сегодня же съездите в торговый центр. Купите себе приличную одежду. И не только для вечера — вообще. Выкиньте всё, что висит в вашем шкафу. — Он достал из стола чёрную карту, положил на край. — Я дам вам карточку. Не позорьте компанию.

Маша посмотрела на неё, потом на него.

— Вы серьёзно? Предлагаете мне купить одежду на ваши деньги?

— Предлагаю вам одеться так, чтобы гости не шарахались в сторону, когда вы проходите мимо. Это в моих интересах. Ваши личные — меня не касаются.

Маша взяла карту, покрутила в пальцах.

— И вы не боитесь, что я потрачу всё до копейки?

— Вы же скромница.

— Я не скромница, — сказала Маша. — Я рачительная. Это разные вещи.

— Вот и покажите разницу.

«Я не умею кричать и устраивать скандалы, — подумала она. — Но я умею делать больно по-своему. Я не скажу ему в лицо: „Ты меня унизил“. Но я заставлю его самого это почувствовать через счёт».

Она сунула карту в карман. Не попрощалась. Не обернулась. Сжала карту в пальцах так, что края впились в ладонь.

«Что он сделает, когда я выйду за рамки? Отчитает? Уволит? Накажет?» — в этом вопросе было сладкое предвкушение. Ей хотелось увидеть его настоящим — без дежурной усмешки.

Она вышла. Дверь качнулась и затихла.

В лифте Маша достала телефон, набрала Оле: «Срочно. Едем за покупками. Я буду разорять начальника».

Оля ответила: «Ты в своём уме?»

Маша: «В своём. Он сам напросился».

Она откинулась на заднем сиденье серой «Камри», которую Сергей вёл с ритуальной молчаливостью — возил пассажиров, не желающих знать, как называется улица за окном.

Город проплывал мимо — серый и мокрый, — и Маша, глядя на него, подумала о том, что богатые люди жадны. И Ковалёв не исключение. Он пожалеет каждую копейку, если она устроит ему маленький шопинг-апокалипсис. Мысль была так проста, так банальна, что она обрадовалась: наконец-то план, не требующий сложных расчётов. Она накупит всего — дорогого, ненужного, чрезмерного, — и он, получив смс-уведомления, побледнеет и больше никогда не предложит ей ничего. Идеальный случай, подумала она, чтобы отстал навсегда. А обиженный богатый мужик ищет другую — подешевле.

Она усмехнулась этой мысли — невесело, но с холодным удовольствием, какое бывает, когда план уже созрел. Оставалось только, чтобы Оля не отстала, потому что без её участия весь этот замысел грозил превратиться в скучную комедию, где она играет все роли сама.

Оля ждала у входа, кутаясь в ярко-синий плащ, который делал её похожей на маяк в сером ноябрьском тумане. Увидев Машу, вздохнула с облегчением.

— Ты пришла. А я уже боялась, что передумаешь.

— Передумать — не в моих правилах, — ответила Маша, доставая из кармана чёрную карту. — А разорять начальника — в моих. Сегодня.

Оля посмотрела на карту, потом на Машу.

— Ты серьёзно? Он дал тебе безлимит?

— Он сказал: «Купите приличную одежду, не позорьте компанию». Я собираюсь вложить в этот приказ всю свою принципиальность.

Они зашли в первый бутик. Пахло кожей и дорогим парфюмом. Продавщицы в чёрных платьях скользили взглядами по посетителям, оценивая, стоят ли те их времени. Маша направилась к стойке с пальто. Пальто висели сплошным строем — чёрные, серые, синие, кашемировые, верблюжьи, драповые, на кнопках, на пуговицах, с поясами и без, с мехом и без, — целая армия, ожидающая, кого примерить.

— Это, — сказала она, показывая на чёрное кашемировое пальто с поясом. — Размер мой.

Продавщица сняла вешалку с осторожностью, с какой экскурсовод снимает со стены картину, о которой знает только, что она дорогая. Маша примерила перед зеркалом. Сидело идеально. Она не посмотрела на ценник.

— Беру.

Оля дёрнула её за рукав.

— Ты хоть цену посмотрела?

— Зачем? Это не мои деньги.

Она протянула карту. Продавщица провела, вернула с лёгким поклоном. На лице — ни удивления.

В следующем бутике Маша выбрала вечернее платье — чёрное, шёлковое, с открытой спиной. «Как раз для вечера, на который я, возможно, не пойду, — подумала она. — А если не пойду, буду надевать его дома, пить чай и представлять, как он жалеет о каждой копейке».

— Тебе идёт, — сказала Оля, когда Маша вышла из примерочной.

— Знаю. Поэтому и беру.

Продавщица упаковала платье, взяла карту. Оля украдкой заглянула в чек и присвистнула.

— Ты уверена, что он не вычтет это из зарплаты?

— Не знаю.

Оля покачала головой, но спорить не стала.

В бутике белья Маша почувствовала себя преступницей. Шёлк, кружево, цены с четырьмя нулями. Она выбрала три комплекта, не снимая с вешалок.

К концу прогулки у них было десять пакетов. Оля несла три, Маша — семь. Карта ни разу не пискнула об отказе.

— У него большой лимит, — заметила Оля. — Или ему просто плевать.

Маша остановилась у витрины с сумками. «Ещё одну, — подумала она. — Для финального аккорда». Выбрала чёрную, лаконичную, без логотипов. За четыреста тысяч.

— Скажи, — спросила она, не глядя на Олю, — Луиза там будет? Ты же в курсе всех этих сборов.

Оля не удивилась. Она вообще умела не удивляться, когда речь заходила о старых ранах.

— Будет. Я слышала, Логуновы входят в ассоциацию. И Луиза с ними. Как его невеста или что-то вроде того.

Маша кивнула. Она ждала этого ответа, но всё равно кольнуло — не больно, так, как колет старая заноза, когда о ней вспоминаешь.

Оля хотела что-то добавить, но Маша перебила:

— Я пойду.

— Что?

— На вечер. Пойду. Не из-за Андрея. Из-за неё. Чтобы понять, страшно мне или уже всё равно.

Оля посмотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула.

Оля хотела предложить закругляться, когда Маша остановилась у неприметной двери между бутиком нижнего белья и кафе. Вывеска гласила: «Взрослые игрушки». Оля покосилась на подругу.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Маша толкнула дверь. — Он хотел, чтобы я не позорила компанию. Пусть теперь сам не знает, куда девать глаза.

Полки ломились от товаров, назначение которых Оля предпочла бы не знать. Маша взяла корзину и начала собирать.

— Ты это всё купишь? — прошептала Оля.

— Пусть получает удовольствие от смс.

Продавщица, пробивая чек, смотрела на Машу с уважением.

— К оплате готовы?

— Да. — Маша протянула карту.

— Что дальше? — спросила Оля, когда они вышли.

— Дальше — антиквариат, — ответила Маша. — Я хочу купить ему подарок.

Они зашли в магазин старых вещей, где пахло пылью. Маша долго ходила между шкафами и комодами, пока не остановилась возле огромной бронзовой скульптуры — гарпия с женским лицом и птичьими лапами, безобразная, тяжёлая, с позеленевшими пятнами.

— Это что? — спросила Оля.

— Подарок. Вот ему символ.

Маша позвала продавца.

— Сколько стоит этот ужас?

— Один миллион сорок тысяч, — ответил тот. — Антикварная работа, начало двадцатого века.

— Доставка завтра возможна?

— Конечно.

Маша протянула карту. Ещё одно смс улетело в неизвестность. Она продиктовала адрес офиса и попросила вложить в коробку записку: «В знак благодарности за вашу щедрость. Надеюсь, украсит кабинет».

Оля смотрела на неё с восхищением и ужасом.

— Ты ненормальная.

— Да, — согласилась Маша.

Она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не оборонялась. Она атаковала. Пусть по-детски, пусть глупо — зато сама. Ей стало весело. Ковалёв, наверное, бесится, глядя на смс. Этот иррациональный поступок — первый шаг к тому, чтобы перестать быть жертвой. Пусть через абсурд.

ГЛАВА 15

Андрей сидел в кабинете, просматривал свежие отчёты, когда телефон завибрировал. СМС от банка: «Ваша карта ****. Списание 132 000 рублей в бутике „Lorenzo“». Он поднял бровь. Маша добралась до торгового центра. Быстро.

Через десять минут — новое уведомление: «Списание 210 000 рублей в бутике „La Donna“». Андрей представил, как она выбирает вечернее платье. Хорошо. Ещё через двадцать минут — «48 000 рублей в „Intimissimi“». Три комплекта белья. Он усмехнулся. «Хотя бы не забыла про нижнее». «Списание 70 000 рублей в бутике „Русские в моде“».

Потом уведомления посыпались чаще. «Списание 85 000 рублей в „Michael Kors“». «Списание 400 000 рублей в „Chanel“». Сумка за четыреста? Неплохо. Андрей откинулся на спинку кресла. «Она входит во вкус».

Но когда пришло уведомление — «Списание 29 470 рублей в магазине „Взрослые игрушки“», — он застыл. Прочитал дважды. Потом ещё раз. Не ожидал. Не от этой женщины с обкусанными ногтями и старыми свитерами. Любопытство брало верх.

Следующее сообщение добило: «Списание 1 040 000 рублей. Антикварный магазин „Наследие“». Андрей протёр глаза. Миллион сорок тысяч? Она купила антиквариат? Какой антиквариат? Статуэтку? Комод? Он представил, как Маша тащит в свою маленькую квартиру старый шкаф.

Андрей не выдержал, набрал номер Сергея.

— Где Соколова? Что она творит?

— В магазинах, — невозмутимо ответил водитель. — С девушкой с рыжими волосами. Носятся как угорелые.

— В каких именно магазинах?

— Сначала одежда, потом бельё, потом… — Сергей замялся. — Потом ещё один магазин. С игрушками.

— С какими игрушками?

— Со взрослыми, — деликатно сказал Сергей.

Андрей сбросил звонок. Он смотрел на экран телефона, где вереницей тянулись уведомления. Траты за вечер перевалили за два миллиона. Она не шутила. Она устроила денежный крестный ход, в котором каждый чек был шагом, а каждое смс — ударом колокола.

Он хотел разозлиться. Чувствовал, как в груди поднимается раздражение. Но вспомнил её лицо сегодня утром. Как она взяла карту, покрутила в пальцах, сказала: «Я не скромница, я рачительная». А он ответил: «Вот и покажите разницу». И как вышла, не попрощавшись. Как легко согласилась. Не спорила, не торговалась. Вышла.

«Она сделала это специально, — понял Андрей. — Хотела шокировать. Напугать. Хотела, чтобы я пожалел о каждой копейке. Думала, что отстану».

Он коротко хмыкнул. А потом его прорвало сухим, ломаным смехом.

Сначала сдержанно, потом громче. Смех вырвался — такой, от которого у секретарши за дверью, наверное, округлились глаза. Андрей смеялся над собой, над её планом, над тем, как она его провела. Она не пыталась понравиться, не пыталась удержать — пыталась оттолкнуть. Но это не сработало. Он был заинтригован.

— Молодец, — сказал он в комнату. — Я не ожидал.

«Интересно, что она придумает дальше?» Два миллиона — не сумма, о которой стоит жалеть. Цена за хороший спектакль, а спектакль был отличным.

ГЛАВА 16

Ноябрьский вечер пришёл в четыре и повис на улицах сырой темнотой. Маша стояла у окна, разглядывая отражение — себя в чёрном шёлковом платье, которое висело на спинке стула целый день, а теперь лежало на плечах, обнажая спину. Она повернулась к зеркалу, поправила подол. «Слишком хорошо, — подумала она. — Так не бывает».

Мать вошла в комнату — Маша не услышала.

— Ты наряжаешься? — спросила та, окинув взглядом платье с открытой спиной.

— Рабочий приём, — ответила Маша. — Начальник попросил присутствовать.

Мать не стала спрашивать, что за начальник.

— Хорошо сидит, — сказала она. — Новое?

— Новое.

Мать не знала про карту. И не должна была знать. С детства Маша усвоила, что любые подарки от мужчин — кабала. Мать и так слишком часто повторяла: «От мужчины ничего не бери, а если взяла — считай, что продалась». Маша не продалась. Она надела платье. И не стала ничего объяснять. Так было спокойнее — для обеих.

Мать отошла на шаг, посмотрела пристально, как смотрят на вещь, которую хотят запомнить навсегда.

— Выглядишь отлично, — сказала она. И добавила, чуть тише: — Красивая.

Маша не ожидала. Мать вообще редко хвалила — только если оценка была нужна, как на экзамене. Сейчас в её голосе не было экзамена. Только материнская, испуганная нежность.

— Спасибо, мам, — ответила Маша, сглотнув.

Ровно в семь телефон завибрировал.

— Выходите.

— Иду.

Кашемировое пальто — чёрное, с поясом — скользнуло по плечам. Клатч — маленький, лаконичный, как записка на дверях: «Не ждите». Туфли, новые, не жмущие, — редкая удача. Дверь за ней закрылась со смиренным щелчком. Квартира осталась ждать.

У подъезда стоял чёрный «Мерседес». Андрей сидел за рулём, без водителя. Маша села на переднее — не на привычное заднее. Он не возразил. Только завёл двигатель, и машина плавно тронулась.

Она ждала, что он начнёт: «Соколова. Вы что, с ума сошли?» Но он молчал. Смотрел на дорогу, переключал передачи. Маша сидела, вжавшись в сиденье.

— Вы молодец, — сказал он, не глядя на неё. — Быстро собрались.

— Я не люблю опаздывать.

— Это вы копируете у меня?

— Нет. Это вы копируете у меня. Но у вас получается хуже.

Он усмехнулся. Не обиделся.

Машина выехала на мост. Внизу чернела река. Далеко, на другом берегу, мерцали огни ресторана.

За стеклом проплывали огни — жёлтые, красные, зелёные, они сливались в светящиеся нити. Город готовился к ночи. А она готовилась к разговору, который всё не начинался.

«Может, он ждёт, что я первая заговорю? Или не знает, как спросить. Или ему всё равно… Неужели я ошиблась?»

Маша хотела спросить: «Вы не будете ругаться?» Но сдержалась. Не хотела показывать, что её волнует его мнение.

Андрей свернул на набережную. За окном потянулись мосты, отели, рестораны. Темнело, но огни делали ночь праздничной.

Машина остановилась у входа. Швейцар в длинном пальто открыл дверь. Ключ Андрей отдал парковщику — молодому парню в кепке, который кивнул так, точно узнал президента.

В вестибюле было тепло и пахло дорогим деревом, кожей, цветами в огромных вазах. Маша расстегнула пальто, и Андрей помог ей снять его — не касаясь плеч, только взял ткань двумя пальцами, потянул вниз, и пальто скользнуло в руки швейцара.

Платье с открытой спиной — чёрное, шёлковое, простое, как она и хотела. Но на ней оно смотрелось иначе, чем на вешалке. Андрей смотрел на лопатки, на линию позвоночника, на то, как свет падает на кожу. Его карие глаза, которые она привыкла видеть холодными, теперь смотрели спокойно, как у сытого аллигатора, провожающего взглядом проплывающую мимо рыбу.

Сам он был в чёрном костюме и чёрной рубашке, без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей. Волосы чуть длиннее, чем обычно, уложены небрежно, но с расчётом. Щетина была в моде, но на нём она не выглядела модной — она выглядела его.

— Вы напряжены, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал.

— Я всегда напряжена. Это моё обычное состояние.

Он не ответил. Только кивнул в сторону зала.

— Идёмте.

Она пошла рядом, не касаясь. Не под руку, не за локоть. Рядом. Достаточно близко, чтобы выглядеть спутницей, достаточно далеко, чтобы не чувствовать чужого тепла. Андрей, кажется, понял.

В зале было шумно. Люстры, зеркала, смех, звон бокалов. Люди в дорогих костюмах и вечерних платьях казались персонажами чужого фильма. Андрей кивал знакомым, улыбался, иногда наклонялся к Маше, объясняя, кто есть кто. Она не слушала. Она искала глазами Луизу.

— Боитесь? — спросил он, заметив её взгляд, скользящий по залу.

— Нет, — ответила Маша. — Смотрю.

— На кого?

— На выход.

Он усмехнулся, но не стал спорить.

У стола с шампанским Маша взяла бокал, но пить не стала — держала, как щит.

— Вы не пьёте, — заметил Андрей.

— Я за рулём. Мысленно.

Он рассмеялся — коротко, беззвучно. Потом взял у неё бокал и поставил на поднос проходящего официанта.

— Не пьют только люди, которым есть что скрывать, — сказал он, не глядя на неё.

— Вы не мой психотерапевт.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевёл глаза на зал.

— Улыбайтесь. Мы на людях.

Маша улыбнулась — той самой дежурной улыбкой, которой научилась в департаменте, когда подписывала акты, в которые не верила. Улыбка вышла кривой, но он кивнул — сошло.

Они стояли у стены. Кто-то подходил к Андрею, здоровался, заговаривал о ценах на арматуру и сроках поставок. Маша слушала, кивала, иногда вставляла короткие фразы — только когда спрашивали. Ждала, что Луиза сама её найдёт.

И вот она — голубое шёлковое платье, светлые волосы уложены так, точно их только что трепал ветер. Улыбка — та самая, институтская, которой Луиза встречала всех, кого собиралась очаровать или обойти. Максим рядом — строгий костюм и лёгкость в каждом жесте, какая бывает у людей, никогда не знавших спешки. Красивая пара.

Их взгляды встретились. Луиза остановилась — на секунду, не больше. Потом что-то шепнула Максиму. Тот кивнул, отошёл к бару. А она направилась к Маше. Не быстро, не медленно — с особенной поступью, какой ходят по минному полю, когда знаешь, где мины, но надеешься, что они не взорвутся именно сейчас.

Маша стояла не двигаясь. Только пальцы сжались — телу стало тесно в платье. Она не понимала, боится или ждёт. Может, и то и другое сразу.

Луиза остановилась в двух шагах. Её улыбка стала мягче, растерянной.

— Привет, Маша.

— Привет.

Пауза. Слишком длинная.

— Я рада тебя видеть, — сказала Луиза. Голос дрожал — чуть-чуть, но Маша услышала.

— Я тоже, — ответила Маша. И поняла, что не врёт.

— Ты хорошо выглядишь.

— Ты тоже. Голубой тебе идёт.

Луиза улыбнулась — и заметила Андрея. Её взгляд скользнул по его лицу, задержался на секунду дольше, чем требовала вежливость.

— Мой начальник, — сказала Маша. — Андрей Ковалёв. Луиза Воронцова.

— Из «Логунов и Партнёры»? — Андрей поднял бровь.

— Да, — ответила Луиза. — А вы, значит, тот самый Ковалёв, о котором говорят, что он строит даже там, где другие не рискнули бы забить гвоздь.

— Льстите. Я просто работаю.

— А Маша у вас… — Луиза оставила фразу незаконченной.

— Внешний контроль, — ответил Андрей. — Самый честный человек в моей команде.

Луиза посмотрела на Машу, и в её глазах мелькнуло уважение.

— Она всегда была честной. За это я её и ценила.

Андрей ничего не ответил. Он перевёл взгляд на руку Луизы, где на безымянном пальце сверкнул жёлтый бриллиант — крупный, оправленный в платину.

Андрей увидел кольцо — жёлтый бриллиант на её безымянном. И что-то в его лице сдвинулось: на секунду, почти незаметно. Маша знала этот взгляд. Так он смотрел на смету, в которой обнаружил статью, куда можно вписать ещё один ноль. Луиза для него была не подругой. Луиза была входом.

Ей стало не по себе.

Он улыбнулся Луизе той дежурной улыбкой, которую использовал на переговорах.

— Приятно познакомиться. Надеюсь, наше знакомство перерастёт в сотрудничество.

— Возможно, — ответила Луиза, но смотрела на Машу.

Маша молчала. Заметила кольцо. Жёлтый бриллиант. Помолвлена.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Они снова замолчали. Маша чувствовала, как Андрей смотрит на неё — выжидающе, оценивающе. Он просчитал, как использовать это знакомство. Ей стало не по себе.

Луиза улыбнулась Андрею вежливой, ничего не значащей улыбкой и взяла Машу за руку — выше локтя, чтобы та не отдёрнула.

— Извините, Андрей, я украду у вас сотрудницу на несколько минут. Мы давно не виделись.