Kitobni o'qish: «Медный всадник»
Текст печатается по изданию: Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 19 томах. Т. 4, 5. – М.: Воскресенье, 1994.
Главный редактор: С. Турко
Руководитель проекта: А. Василенко
Корректоры: Е. Аксёнова, М. Смирнова
Компьютерная верстка: К. Свищёв
Художник: Ю. Буга
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Шубинский В., предисловие, 2024
© ООО «Альпина Паблишер», 2024
⁂
Портрет Александра Пушкина. Томас Райт.
1836 год1
Предисловие «Полки»
В своих поэмах Пушкин проходит путь от волшебной сказки и романтических подражаний Байрону до создания собственной – и, значит, отчасти общей – исторической концепции и мифологии.
Валерий Шубинский
О чем эта книга?
Поэмы Пушкина – целая энциклопедия романтических мотивов и образов. Здесь есть место и лукавой, занимательной сказке («Руслан и Людмила»), и эффектным приключениям в экзотических для жителя Средней России местах (горном Кавказе и татарском Крыму), и трагической самореализации гордой, необузданной личности («Цыганы»), и историческому эпосу, в котором судьбы и страсти отдельных людей сложно накладываются на судьбы народов («Полтава»), и жесткому столкновению великих замыслов и свершений с судьбами частного, «маленького», лишенного амбиций человека («Медный всадник»), и метафизическому спору доброго и злого начал («Сцена из Фауста»). В то же время здесь присутствует и бытовой, приземленный, житейский уровень бытия и связанных с ним человеческих отношений («Граф Нулин» и «Домик в Коломне»), становящийся объектом романтической иронии.
Когда написаны эти поэмы?
Поэмы создавались на протяжении многих лет. Поэма «Руслан и Людмила», как считается сейчас, написана в 1818–1820 годах (раньше начало работы над поэмой относили к 1817 году). «Кавказский пленник» начат в августе 1820-го в Гурзуфе (Крым), окончен 20 февраля 1821 года в Каменке (имение будущего декабриста Василия Давыдова). «Бахчисарайский фонтан» начат весной 1821-го и завершен осенью 1823 года (основная работа над поэмой приходится на 1822 год). «Братья разбойники» – сохранившаяся часть большой поэмы «Разбойники», над которой Пушкин работал в июле–апреле 1822 года. «Цыганы» написаны в апреле–октябре 1824 года в Одессе и затем в Михайловском. «Сцена из Фауста» датируется 1825 годом, «Граф Нулин» создан 13–14 декабря того же года. «Полтава» написана в 1828 году. «Домик в Коломне» – один из плодов «Болдинской осени» (поэма завершена 10 октября 1830 года). Наконец, «Медный всадник» создан там же, в Болдине, 6–31 октября 1833 года.
Первое издание поэмы «Братья разбойники». 1827 год2
Как они написаны?
Как автор поэм Пушкин проходит долгий путь и претерпевает сложную эволюцию. В «Руслане и Людмиле» он следует традиции «сказочной поэмы», уходящей корнями в эпоху Ренессанса, и в то же время ведет сложную литературную игру, перелицовывая и иногда пародируя лирические и лироэпические произведения поэтов-современников. Начиная с «Кавказского пленника» он идет по пути Байрона, создавая совершенно новый для русской поэзии тип поэмы: с быстрой сменой поражающих воображение картин, хронологическими скачками, пропущенными сюжетными звеньями. В «Полтаве» действие развивается в двух планах: отношения Марии и Мазепы и грандиозные исторические события, в ходе которых Мазепа оказывается врагом Петра. Это обусловливает еще большую сложность сюжетного построения. В «Медном всаднике» общая картина наводнения и частная история Евгения также разворачиваются одновременно и параллельно, и внимание автора постоянно переключается. В то же время от типичной постбайроновской романтической поэмы «Медного всадника» отличает подчеркнутая «ничтожность» героя, внешняя прозаичность его биографии, наконец, «полифоничность» структуры. Не только герой со своей бедой время от времени теряется на фоне картин общего несчастья, но и голос автора исчезает среди «чужих слов». Именно потому Пушкин использует «прозаическое» жанровое определение («повесть»), сближающее поэму с такими произведениями 1830-х годов, как «Сирота» Вильгельма Кюхельбекера или «Тамбовская казначейша» Лермонтова. В еще большей степени связаны с этой линией, точнее, предвещают ее «Граф Нулин» и «Домик в Коломне», опирающиеся на опыт шуточной поэмы XVIII века. Наконец, «Сцена из Фауста» – мини-пьеса, отсылающая нас к «Фаусту» Гёте (хотя сама сцена никаких соответствий у Гёте не имеет).
Все поэмы Пушкина, кроме «Домика в Коломне» и не включенных в настоящее издание «Гавриилиады» и «Анджело», написаны четырехстопным ямбом. В «Домике в Коломне» пятистопный ямб сочетается с октавой – стиховой формой, которая отсылает (через «Дон-Жуана» Байрона) к героическим поэмам эпохи Ренессанса – «Неистовому Роланду» Ариосто и «Освобожденному Иерусалиму» Тассо – и при этом травестируется «пустяковым» сюжетом.
Что повлияло на пушкинские поэмы?
Круг влияний у каждой из поэм свой. Как считается, образцом для «Руслана и Людмилы» послужила поэма Лудовико Ариосто (1474–1533) «Неистовый Роланд», которую Пушкин знал в прозаическом французском переводе. На стилистику поэмы повлияла «Орлеанская девственница» (1755) Вольтера. Отмечается влияние русских «сказочных» поэм XVIII века («Бахариана» Михаила Хераскова, «Душенька» Ипполита Богдановича, «Добрыня» Николая Львова, «Алеша Попович» и «Чурило Пленкович» Николая Радищева, «Илья Муромец» Николая Карамзина). Пушкин также вступает в сложный диалог со своими ближайшими предшественниками – Василием Жуковским и Константином Батюшковым; в частности, он пародирует (в истории Ратмира) «старинную повесть в двух балладах» Жуковского «Двенадцать спящих дев» (1810–1817). Несомненно, в числе источников поэмы были русские лубочные повести («Еруслан Лазаревич»). Наконец, важным толчком к написанию поэмы стало чтение «Истории государства Российского» Карамзина. Оттуда заимствованы имена Рогдая, Ратмира и Фарлафа, описание пира князя Владимира.
«Кавказский пленник» – первый в России образец «байронической поэмы». На него повлияли прежде всего «Гяур», «Паломничество Чайльд-Гарольда» и «Корсар». Эти поэмы Байрона Пушкин (еще слабо владевший в 1820 году английским языком) читал в основном в прозаическом французском переводе. При этом пушкинист Олег Проскурин отмечает, что замысел поэмы возник у Пушкина до знакомства с творчеством Байрона, и указывает на русские источники («Бедную Лизу» Карамзина) и на рассказы, которые Пушкин мог слышать во время путешествия на Кавказ в 1820 году. Сам Пушкин в примечании цитирует оду Державина «На возвращение графа Зубова из Персии» (1797) и стихотворение Жуковского «А. Ф. Воейкову» (1814), вводящие в русскую поэзию тему и образы Кавказа.
Джордж Гордон Байрон3
В «Братьях разбойниках» современники видели влияние «Шильонского узника» (1816) Байрона, перевод которого, выполненный Жуковским, появился в том же 1822 году. Сам Пушкин в письме к Петру Вяземскому указывает на реальный источник поэмы: «Истинное происшествие подало мне повод написать этот отрывок. В 1820 году, в бытность мою в Екатеринославле, два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись. Их отдых на островке, потопление одного из стражей мной не выдуманы».
На «Бахчисарайский фонтан», кроме Байрона, повлияли ориентальные мотивы романтической поэзии («Лалла-Рук» Томаса Мура) и многочисленные исторические и описательные сочинения, посвященные Крыму, – «История Тавриды» Станислава Сестринцевича-Богуша, сочинения Габриэля де Кастельно, Павла Сумарокова, Ивана Муравьева-Апостола. Большой интерес у Пушкина вызвала поэма не понятого и осмеянного современниками Семена Боброва «Херсонида» (в первой редакции «Таврида»; 1798–1804).
На «Цыган» оказало влияние чтение Шекспира (что выразилось в «драматургической» структуре поэмы); кроме того, поэма отразила влияние идей Жан-Жака Руссо. Личное знакомство Пушкина с жизнью бессарабских цыган (несмотря на легенду о долгом пребывании его в таборе) было, видимо, поверхностным.
На «Графа Нулина» повлияла поэма Байрона «Беппо» (1817–1818), хотя сюжеты во многом зеркальны: у Байрона многолетняя измена не влечет никаких последствий; у Пушкина измены в конечном счете не происходит, но сами посягательства графа вызывают скандал; притом автор явно намекает на особые отношения Натальи Павловны с соседом Лидиным. Филолог Наталья Вершинина указывает также на связь сюжета поэмы с эпизодом «Орлеанской девственницы» Вольтера, когда Жанна дает одному из посягающих на ее честь мужчин оплеуху.
В «Сцене из Фауста» отразилось, естественно, влияние первой части «Фауста», знакомой Пушкину во французском переводе.
В «Полтаве» Пушкин соединяет байронизм с унаследованными от XVIII века традициями поэмы-эпопеи. Толчком к написанию поэмы и предметом полемики стала поэма Кондратия Рылеева «Войнаровский» (1824), которую Пушкин, в отличие от большинства других произведений Рылеева, высоко оценил. Внимание Пушкина привлекла и дума Рылеева «Петр Великий в Острогожске» (1823), герои которой – Петр и Мазепа. В то же время Пушкин держит в уме поэму Байрона «Мазепа» (1818), отражающую легендарный эпизод из молодости гетмана. Вопрос об исторических источниках «Полтавы» был в 1939 году освещен в статье Н. В. Измайлова. Исследователь указывает на «Историю казаков» (1814) Шарля-Луи Лезюра, на сочинения Ивана Голикова, Дмитрия Бантыш-Каменского, Феофана Прокоповича, Вольтера и других.
Степан Земликов. Портрет гетмана Ивана Мазепы (предположительно). XIX век4
В «Домике в Коломне», кроме уже упомянутой поэмы «Беппо», очевидно (в том числе в строфике) влияние «Дон Жуана» Байрона.
В «Медном всаднике» отразился, во-первых, весь корпус ранее написанных русских поэтических текстов, посвященных Петербургу, начиная с Ломоносова и Тредиаковского и кончая Вяземским и Степаном Шевырёвым; во-вторых, эссе Константина Батюшкова «Прогулка в Академию художеств» (1814), в котором впервые возникает мотив «строгого, стройного вида» Петербурга, каким он предстает в эпоху александровского ампира. В поэме есть прямые ссылки на «Письма о России» (1739) итальянского писателя Франческо Альгаротти. Наконец, Пушкин ведет прямой диалог со своим другом, соперником и (в 1830-е годы) идейным противником – Адамом Мицкевичем, с его стихотворениями «Памятник Петру Великому» и «Олешкевич». Кроме того, существует версия философа и филолога Михаила Эпштейна о параллелях между «Медным всадником» и опубликованной в 1832-м второй частью «Фауста», написанной тоже отчасти под впечатлением от петербургского наводнения.
Как они были опубликованы?
Поэма «Руслан и Людмила» сначала публиковалась в отрывках: фрагмент первой песни в журнале «Невский зритель» (1820. Ч. I) и отрывок из третьей песни в журнале «Сын отечества» (1820. Ч. 61. №XV–XVI). Отдельное издание вышло в мае 1820-го, как раз во время ссылки Пушкина на юг. Для нового издания в 1828 году поэма была существенно переработана: добавлено знаменитое вступление («У Лукоморья дуб зеленый…»), изъят ряд фрагментов, в основном эротического характера.
«Кавказский пленник» вышел в августе 1822 года. «Братья разбойники» опубликованы в альманахе «Полярная звезда» и вышли отдельным изданием в июне 1827 года. «Бахчисарайский фонтан» вышел из печати в Петербурге 10 марта 1824 года с предисловием Вяземского («Разговор между издателем и классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова») и с приложением «Выписки из путешествия по Тавриде И. М. Муравьева-Апостола».
«Цыганы» в отрывках опубликованы в альманахах «Полярная звезда» на 1825 год и «Северные цветы» на 1826 год, отдельное же издание вышло в 1827-м.
«Граф Нулин» опубликован в 1828-м под одной обложкой с поэмой Баратынского «Бал», под названием «Две повести в стихах».
«Сцена из Фауста» напечатана в журнале «Московский вестник» (1828. № 8) под названием «Новая сцена из Фауста».
«Полтава» вышла в 1829 году.
«Домик в Коломне» напечатан в 1833 году в альманахе «Новоселье» с ошибочной датировкой 1829 годом.
«Медный всадник» цензурировался (как и ряд других произведений Пушкина) лично Николаем I. Так как Пушкин не согласился с его замечаниями, публикация поэмы была отложена, и лишь вступление (с изъятиями ряда строк) было напечатано в 12-м номере журнала «Библиотека для чтения» за 1834 год. В 1836-м Пушкин вернулся к тексту поэмы и попытался его переработать. Текст, радикально отредактированный Жуковским в соответствии с требованиями царя, был посмертно напечатан в «Современнике» (1837. Т. V). При этом из поэмы исчезла кульминационная сцена: вызов, брошенный Евгением Петру. Аутентичный текст опубликован в 1904 году, однако его текстологическое уточнение (с учетом прижизненных рукописных вариантов) продолжалось до 1949-го, когда был сформирован канонический вариант.
Как принимали пушкинские поэмы?
Количество отзывов на поэмы Пушкина огромно.
Первое издание поэмы «Руслан и Людмила». 1820 год5
Бурная полемика развернулась уже из-за «Руслана и Людмилы». Критик под псевдонимом Житель Бутырской слободы (Андрей Глаголев) подверг поэму резкой критике за заимствования из фольклора и «простонародность» уже после журнальных публикаций1: «Если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях и закричал бы зычным голосом: “Здорово, ребята!” – неужели бы стали таким проказником любоваться?» Эта статья вызвала полемические отзывы. Александр Воейков (за подписью «В») напечатал в «Сыне отечества» «Разбор поэмы “Руслан и Людмила”». Выводы критика таковы:
Поэма «Руслан и Людмила» есть новое, прекрасное явление в нашей словесности. В ней находим совершенство слога, правильность чертежа, занимательность эпизодов, приличный выбор чудесного и выдержанные от начала до конца характеры существ сверхъестественных, разнообразность и ровность в характерах действующих героев и выдержанность каждого из них в особенности. ‹…› Окончив литературные наши замечания, с сожалением скажем о злоупотреблении столь отличного дарования, и это не в осуждение, а в предосторожность молодому автору на будущее время… Он беспрестанно томится какими-то желаниями, сладострастными мечтами, во сне и наяву ласкает младые прелести дев; вкушает восторги и проч. Какое несправедливое понятие составят себе наши потомки, если по нескольким грубым картинам, между прелестными картинами расставленным, вздумают судить об испорченности вкуса нашего в XIX столетии!2
Упреки в «простонародности» и в злоупотреблении «сладострастными картинами» высказаны и в анонимной статье «Замечания на поэму “Руслан и Людмила”»3. Воейкову отвечал, заступаясь за Пушкина, П. К-в (Алексей Перовский, более известный под псевдонимом Антоний Погорельский)4; его статья, в свою очередь, вызвала полемические отклики Д. Л. Зыкова и М. С. Кайсарова. Полемика продолжалась и в следующем году. Так, Валериан Олин в статье «Мои мысли о романтической поэме г. Пушкина “Руслан и Людмила”»5 пишет: «Существенное достоинство поэмы г. Пушкина, по мнению моему, заключается в прелести поэзии; существенный недостаток оной нахожу в бедности интересов». Обсуждение поэмы шло и в частной переписке. Иван Дмитриев отозвался о ней скептически в письмах к Петру Вяземскому и Николаю Карамзину: «Недоносок пригожего отца и прекрасной матери»; «Я тут не вижу ни мыслей, ни чувств: вижу одну чувственность». Карамзин в ответном письме проявил большую снисходительность: «В ней есть живость, легкость, остроумие, вкус; только нет искусного расположения частей, нет или мало интереса; все смётано на живую нитку».
Более единодушна была критика в оценке «Кавказского пленника». Восторженный характер носила рецензия Василия Козлова: «Мудрено решить, чему отдать преимущество в сем новом произведении молодого поэта: описательной ли части оного, где все истинно, все живописно и прелестно; или – повествовательной, в которой – говоря собственными его выражениями –“противоречия страстей, знакомые сердцу мечты и страдания” изображены столь совершенно и трогательно?»6 На поэму отозвались друзья Пушкина – Петр Плетнев7 и Петр Вяземский8, для которых «Кавказский пленник» стал образцом нового, романтического искусства. Более сдержанный, но также благожелательный характер носила рецензия Михаила Погодина9.
«Бахчисарайский фонтан» был напечатан с предисловием-манифестом Вяземского, которое вызвало бурную дискуссию с Михаилом Дмитриевым на страницах «Вестника Европы» и «Дамского журнала». Валериан Олин в «Русском инвалиде» отметил, с одной стороны, «прекрасный слог» Пушкина, с другой – «недостатки в плане» и неясные психологические характеристики действующих лиц. В полемику с Олиным вступил, заступившись за Пушкина, его будущий злейший враг Фаддей Булгарин. Панегирический характер носили рецензия Матвея Карниолина-Пинского10 и статья Александра Воейкова «О поэмах Пушкина и в особенности о “Бахчисарайском фонтане”»11. Напротив, Борис Федоров в статье «Письма в Тамбов о новостях русской словесности. Письмо 1», похвалив «описательную» часть поэмы, с классицистских позиций осудил ее «повествовательную» часть12. Об успехе поэмы свидетельствует то, что в течение 1825–1826 годов она была переведена на немецкий, французский и польский языки.
«Цыганы», несмотря на восторженные отзывы в частных письмах (Александра Тургенева, Вяземского, Рылеева), вызвали меньше рецензий в печати. Вяземский в своей рецензии пишет: «В поэме “Цыганы” узнаём творца “Кавказского пленника”, “Бахчисарайского фонтана”, но видим уже мужа в чертах, некогда образовавших юношу. Видим в авторе более зрелости, более силы, свободы, развязности и, к утешению нашему, видим еще залог новых сил, сочнейшей зрелости и полнейшего развития свободы»13. В то же время он (подчеркивая «отсутствие подражания») по-прежнему видит в Пушкине байрониста, отмечает связь «Цыган» с «Гяуром». В том же духе рассматривают поэму анонимные рецензенты «Северной пчелы».
Более сложен отзыв Степана Шевырёва: «В сем произведении заметна какая-то странная борьба между идеальностью байроновскою и живописною народностью поэта русского. Черты лиц также набросаны темно; но окружающие предметы блещут яркостью разнообразных красок. Сия борьба причиняет какое-то разногласие и неполноту в целом произведении, которое потому остается не совсем понятно для иных читателей»14. Иван Киреевский в статье «Нечто о характере поэмы Пушкина», отдавая должное красоте и выразительности стиха поэмы, скептически оценивает ее психологическую и этнографическую достоверность: «Либо цыганы не знают вечной, исключительной привязанности, либо они ревнуют непостоянных жен своих, и тогда месть и другие страсти также должны быть им не чужды; тогда Алеко не может уже казаться им странным и непонятным; тогда весь быт европейцев отличается от них только выгодами образованности; тогда, вместо золотого века, они представляют просто полудикий народ, не связанный законами, бедный, несчастный, как действительные цыганы Бессарабии»15.
«Низменность» и «безнравственность» «Графа Нулина» были осуждены Николаем Надеждиным16 – что дало повод для дискуссии с участием самого Пушкина.
Бурную и долгую дискуссию вызвала «Полтава». Булгарин сперва отозвался на нее двусмысленной, хотя внешне льстивой рецензией, поставив ниже «Цыган» и «Бахчисарайского фонтана»17, затем опубликовал в «Сыне отечества» подробный разбор поэмы. Выводы его таковы: «Всякое лицо имеет свой характер, но только не такой, как нам представляет история, и, следовательно, исторические события разногласят с вымышленными характерами. Пружины слишком слабы для сильного действия, и оттого мы видим огромную машину – в бездействии. История побеждает вымысел, и оттого потеряна в нем занимательность»18.
Но критика Булгарина – ничто в сравнении со статьей Надеждина, который (устами некоего «незнакомца», с которым автор якобы не солидарен) зачеркивает не только «Полтаву», но и всю поэзию Пушкина, объявляя ее «просто пародией»19. Ксенофонт Полевой, высоко оценивший «Полтаву», констатирует: «Новая поэма Пушкина не произвела на публику такого сильного впечатления, какое производили прежние, и многим даже не имела счастия понравиться. Это естественно. Красоты ее еще слишком новы для русских читателей…»20 Михаил Максимович защитил Пушкина от обвинений в исторической недостоверности21. Были и другие благожелательные рецензии, но в целом ни одно произведение Пушкина не было принято критикой так холодно; не имела «Полтава» и коммерческого успеха.
«Домик в Коломне» был воспринят как «забавный анекдот», а Надеждин заметил, что эта поэма «несравненно ниже “Нулина”» (некогда самим же Надеждиным обруганного).
Текст «Медного всадника» дошел до читателей в искаженном виде. Возможно, это повлияло на ее восприятие: оно поначалу было довольно сдержанным. Тем не менее высокую оценку «петербургской повести» дал Виссарион Белинский в «одиннадцатой и последней» статье из цикла «Сочинения Александра Пушкина»22. Идею «Медного всадника» Белинский интерпретирует так: «Мы понимаем смущенною душою, что не произвол, а разумная воля олицетворены в этом Медном Всаднике, который, в неколебимой вышине, с распростертою рукою, как бы любуется городом… ‹…› Смиренным сердцем признаём мы торжество общего над частным, не отказываясь от нашего сочувствия к страданию этого частного».
Что было дальше?
У каждой из поэм – собственная судьба.
«Руслан и Людмила» имела такой успех, что уже в 1821 году в Петербурге был поставлен «большой волшебно-героический балет в пяти действиях» «Руслан и Людмила, или Низвержение Черномора, злого волшебника» (хореограф Адам Глушковский на музыку композитора Фридриха Шольца). В 1842 году поставлена опера Михаила Глинки. В 1972 году был снят фильм «Руслан и Людмила». Вообще поэма прочно вошла в массовую культуру.
«Кавказский пленник» тоже стал сюжетом для оперы Цезаря Кюи, впервые поставленной в 1883 году. Однако главное – то, что эта поэма вдохновила писателей последующих поколений на «ремейки»: в их числе юношеская поэма Лермонтова и знаменитый рассказ Льва Толстого (1872). У Толстого побегу пленника способствует не взрослая девушка, а тринадцатилетняя девочка, любовного сюжета нет. Рассказ Толстого, в свою очередь, стал толчком для фильма Сергея Бодрова (1996), действие которого происходит в Чечне в 1994–1995 годах. Существует и непосредственная экранизация рассказа Толстого (1995).
На сюжет «Бахчисарайского фонтана» написан балет Бориса Асафьева (1934), на сюжет «Полтавы» – опера Бориса Фитингофа-Шеля (1866) и гораздо более знаменитая опера Петра Чайковского «Мазепа» на либретто Виктора Буренина (1884), на сюжет «Цыган» – опера Сергея Рахманинова «Алеко» (1893).
Все поэмы Пушкина были предметом многократного переосмысления и интерпретации у литературоведов разных эпох. В особенности это относится к недооцененному современниками «Медному всаднику», который оказал влияние на становление «петербургского текста русской литературы» (термин филолога Владимира Топорова) уже в 1840–1850-е годы. Начиная с 1900-х «Медный всадник» входит в читательском восприятии в число главных, базовых текстов русской поэзии XIX века. Образы «петербургской повести» многократно переосмысляются в поэзии и прозе следующего столетия (например, в стихотворении Мандельштама «Петербургские строфы», в «Петербурге» Андрея Белого и в произведениях поэтов ленинградского андеграунда 1970–1980-х годов). Откликом на «Полтаву» стала поэма Алексея Парщикова «Я жил на поле Полтавской битвы» (1985).
Что такое поэма?
В XVIII веке с понятием «поэма» (в отличие от «оды», «песни», «послания», «сатиры») связывался прежде всего эпос в традициях Гомера и Вергилия. У поэтов XVIII века это мог быть либо эпос государственно-патриотического содержания («Генриада» Вольтера, «Петр Великий» Ломоносова, «Россиада» Михаила Хераскова), либо основанный на мифологическом («Тилемахида» Василия Тредиаковского) или библейском («Мессиада» Клопштока) сюжете. В то же время существовала традиция комической поэмы, перенимающей и пародирующей сюжетные ходы и формы высокого эпоса («Налой» Буало, «Похищение локона» Александра Поупа, «Елисей, или Раздраженный Вакх» Василия Майкова) или излагающей мифологический сюжет «грубым слогом» (комические переложения «Энеиды» Пьера Скаррона, Николая Осипова, Ивана Котляревского, Викентия Ровинского – соответственно на французский, русский, украинский и белорусский языки). Наряду с этим в период предромантизма получил новый импульс восходящий к Ренессансу жанр «сказочной поэмы» (часто шуточной). Источником ее могла служить Античность (как в знаменитой «Душеньке» Ипполита Богдановича) или, чаще, те представления о древнерусском эпосе, которые были у людей XVIII – начала XIX века.
Александр Бенуа. Иллюстрация к «Медному всаднику»6
Пушкин в «Руслане и Людмиле» довел этот жанр до совершенства и по существу «закрыл» его.
Дальше предстояла разработка нового не только для русской, но и для мировой литературы жанра «байронической» поэмы, с резкими страстями, разорванным и недосказанным сюжетом, скачками действия, быстрыми переключениями планов. Пушкин открыл этот тип поэмы в России. За ним следовали Баратынский («Эда», 1824; «Бал», 1828; «Наложница», 1831), Кондратий Рылеев («Войнаровский», 1824), Иван Козлов («Чернец», 1824), Андрей Подолинский («Борский», 1829; «Нищий», 1830), затем – молодой Лермонтов. Между тем сам Пушкин довольно быстро отказывается и от байроновского «мрачного» и «разочарованного» героя (этот образ подвергается философской рефлексии в «Цыганах»), и от самого типа поэмы, сосредоточенного на одном герое и одном локальном конфликте. Возрождая традиции «большого эпоса», он в «Полтаве» и «Медном всаднике» связывает личные судьбы героев с событиями большой истории, вводит в текст разные голоса и разную оптику, добиваясь полифонического эффекта. Такой же эффект преследует использование драматической, диалоговой формы в «Цыганах» и «Сцене из Фауста».
В других произведениях Пушкин опирается на традицию шуточной поэмы, но уже не классицистскую (пародирующую приемы эпоса), а романтическую, подхватывающую мотивы литературы Возрождения. Для таких поэм Пушкина («Граф Нулин», «Домик в Коломне») характерна подчеркнутая «ничтожность» действия, сводящегося к незаконченному эротическому анекдоту; цель поэта – мимоходом показать бытовые картины и продемонстрировать возможности просодии и композиции.
Сложность и недоопределенность понятия «поэмы» приводит к тому, что Пушкин называет часть своих поэм «повестями в стихах», а «Евгения Онегина» – «романом в стихах».
Отходит ли Пушкин от романтизма?
Понятие «романтизм» в русской критике появилось в 1819 году (его ввел в оборот Петр Вяземский). Сам Пушкин воспринимал его прежде всего как «отвращение от классицизма», как свободу форм и фантазии и до конца определял себя как романтика. В то же время пушкинская «школа гармонической точности» по многим параметрам выходит за границы романтизма в узком смысле слова. Исследователи русского романтизма (например, Юрий Манн) рассматривают в контексте этого направления в первую очередь «южные» поэмы Пушкина (от «Кавказского пленника» до «Цыган»).
В то же время и в более поздних произведениях Пушкин, широко вводя в действие реалистические элементы, разрушая романтические мифы (прежде всего миф об исключительной, уникальной личности, одержимой высокими страстями), стремясь к многомерности и гармонической соотнесенности разнородных мотивов, остается во многих отношениях в рамках романтической эстетики. Например, в «Медном всаднике» романтической традиции противоречит «ничтожность» образа главного героя, прозаичность его мечтаний. Но сам характер поэтического конфликта, смешение реального и фантастического, мотив безумия – все это делает «петербургскую повесть» произведением романтической эпохи.
Можно ли говорить о Пушкине как о реалисте?
По мере развития своей поэтики Пушкин все смелее вводит в текст реальный житейский материал. В «Графе Нулине» и «Домике в Коломне» в центре внимания именно «низкая», «пошлая» действительность. Но ее презентация – не самоцель. Пушкин точно описывает помещичий быт и быт петербургского «нижнего среднего класса», но социальные аспекты этого быта – вне его интереса. Реальность становится предметом сложной литературной игры; более того, ее прозаичность оценивается с точки зрения высоких романтических стандартов и становится объектом романтической иронии. При этом на Пушкина влияют и традиции русского классицизма: образ Нулина, пустоголового светского хлыща, поверхностно хлебнувшего французской культуры, традиционен для русской сатиры XVIII – начала XIX века.
В «Медном всаднике» реалистическое описание жизни и психологии Евгения и наводнения контрастирует со смелыми метафорами и грандиозностью основного образа поэмы. В целом реализм зрелого Пушкина – важный элемент его поэтики, но называть Пушкина-поэта «реалистом» в том смысле, в каком мы употребляем это слово применительно к Некрасову или Толстому, все-таки трудно.
Почему герои Пушкина «Разочарованы»?
Мотив уныния, печали, вызванных прежде всего разлукой с возлюбленной и друзьями, – общее место предромантической и романтической лирики. В конце 1810-х годов ведущим жанром русской поэзии становится элегия, лирический герой которой не только лишен любви и дружбы, но и разочаровался в них, как и во всех радостях жизни. Типичный пример таких элегий – «Погасло дневное светило…» Пушкина (1820) или «Разуверение» Баратынского (1821). Образ мрачного, разочарованного в жизни, но именно этим привлекательного, сильного, харизматического героя был введен в массовое сознание поэмами Байрона, оказал влияние на целое поколение и еще больше усилил культ «разочарования». Резкой критике этот культ и сам жанр элегии подверг Вильгельм Кюхельбекер в статье «О направлении нашей поэзии, в особенности лирической, в последнее время» (1824):
Да не подумают… что не признаю ничего поэтического в сем сетовании об утрате лучшего времени жизни человеческой, юности, сулящей столько наслаждений, ласкающей душу столь сладкими надеждами. Одно, два стихотворения, ознаменованные притом печатью вдохновения, проистекшие от сей печали, должны возбудить живое сочувствие, особенно в юношах, ибо кто, молодой человек, не вспомнит, что при первом огорчении мысль о ранней кончине, о потере всех надежд представилась его душе, утешила и умилила его? Но что сказать о словесности, которая вся почти основана на сей одной мысли?
Для Пушкина характерно противопоставление пресыщенного и разочарованного героя, погруженного в уныние и хандру, и персонажа, полного свежих и сильных чувств (Пленник – горянка в «Кавказском пленнике», Алеко – Земфира, Онегин – Ленский, Онегин – Татьяна, графиня – Параша в «Домике в Коломне»). Используя романтический стереотип, он ставит его в новый контекст и переосмысляет. Особый подход к теме Пушкин демонстрирует в «Сцене из “Фауста”». Уныние и «скука» Фауста – результат не его личных разочарований, но проклятия, тяготеющего над человеческой природой, убожества и несовершенства человеческих чувств. Именно его обнажает беспощадный Мефистофель.
Почему публика «разлюбила» Пушкина?
После бурного читательского успеха «Руслана и Людмилы», «Кавказского пленника» и «Бахчисарайского фонтана» наступило резкое охлаждение к Пушкину читателей и критики на рубеже 1820–1830-х годов. В определенной степени оно связано с разочарованием политической позицией Пушкина, его отказом от радикализма и «тираноборческих» мотивов. Но главным образом публику отталкивало усложнение структуры и идей пушкинских произведений, отсутствие центрального эффектного героя, простых и бурных «страстей», экзотики. Не следует забывать, что в результате социальных процессов 1820–1830-х годов читательский круг заметно расширился, в него пришли представители менее культурных слоев (мелкие чиновники, семинаристы, купцы и пр.), которые предъявляли к литературе более примитивные требования. Разочарование в Пушкине, неприятие «Полтавы» (а также «Бориса Годунова») сочетаются с бурным успехом авантюрно-сентиментального романа Булгарина «Иван Выжигин» и расцветом утрированного, экзальтированного романтизма в поэзии.
Как Пушкин в поэмах работает с реальным историческим и этнографическим материалом?
Примером такой работы может служить «Бахчисарайский фонтан». Фонтан был установлен в правление Крым-Гирея (1758–1764) у могилы одной из его жен, мусульманки (возможно, грузинского происхождения) Дилары Бекеч. Впоследствии он был перенесен во дворец. Легенда связала его с именем польки Марии Потоцкой, якобы бывшей наложницей хана. Пушкин во время посещения Бахчисарая в 1820 году уже знал легенду о памятнике. По собственному описанию Пушкина («Отрывок из письма к Д.»): «Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат». В качестве приложения к поэме напечатан также фрагмент «Путешествия по Тавриде» Ивана Муравьева-Апостола, критически оценивающего легенду о польке-наложнице. Тем не менее Пушкин, демонстрируя читателю условность этой легенды, кладет ее в основу поэмы – причем (судя по упоминанию о «кознях Генуи лукавой») относит действие к XV–XVI векам (Бахчисарай основан в 1532 году). Имя хана Гирей – это просто название династии (точнее – Герай).
Фонтан слез. Бахчисарай7
В то же время Пушкин исправляет свою грубую ошибку, допущенную вслед Байрону: в первоначальной редакции он называет евнухов «кизляры» («кизляр» – девушка, а евнух – «кизляр-баши», «начальник над девушками»).
В «Цыганах» поэтической вольностью является прежде всего описание цыган как «невинного» народа со свободными нравами, не знающего ревности и насилия.
Напротив, в «Полтаве» Пушкин настаивает на своей исторической точности и достоверности описанных событий. В частности, он пишет: «Мазепа действует в моей поэме точь-в-точь как и в истории, а речи его объясняют его исторический характер». При этом трактовка образа Мазепы может быть воспринята как субъективная; вопрос о мотивации гетмана сложен и неоднозначен. Кроме того, Пушкин допускает (возможно, по незнанию) фактические ошибки, влияющие на его концепцию. Сватовство Мазепы и побег к нему Матрены Кочубей (чье имя Пушкин «облагородил») относится к 1704 году. В том же году Матрена вернулась в родительский дом. Кочубей узнал о замыслах Мазепы позже, в 1706 году, и тогда же отправил первый (из трех) донос. У Пушкина Кочубей знает о мятежных намерениях гетмана, но доносит о них лишь тогда, когда Мазепа наносит ему личную обиду.
Наконец, в «Медном всаднике» Пушкин стремится к максимальной достоверности и точности в описании наводнения, снабжая «петербургскую повесть» подробнейшим фактическим комментарием и критикуя Мицкевича за вольность его описаний в «Олешкевиче» (это стихотворение он притом называет одним из лучших у польского поэта).
Пушкин – «певец империи и свободы»? Как это сочетается в поэмах?
Формула «певец Империи и свободы» принадлежит историку и философу Георгию Федотову. «Певцом свободы» Пушкина считают прежде всего в связи с его радикальными взглядами в конце 1810-х – начале 1820-х. Но в законченных поэмах они не проявлены. Есть, однако, иная концепция свободы, к которой Пушкин пришел после своих политических разочарований: это свобода как частная независимость, о которой Пушкин говорит в стихотворении «Из Пиндемонти». Такую свободу ищет и герой «Кавказского пленника»:
Свобода! он одной тебя
Еще искал в пустынном мире.
Страстями чувства истребя,
Охолодев к мечтам и к лире,
С волненьем песни он внимал,
Одушевленные тобою,
И с верой, пламенной мольбою
Твой гордый идол обнимал.
Однако он оказывается в плену у горцев. Их воинственная и агрессивная «дикая вольность» – источник его неволи. Возникает парадоксальная ситуация, которую отмечает Федотов: «Чтобы примирить свое сердце с имперским сознанием, – свободу со славой, – он делает русского пленником и подчеркивает жестокость диких сынов Кавказа. Тогда казацкие линии и русские штыки становятся сами символом свободы». Поэма заканчивается гимном русскому империализму, который призван положить конец кровавым набегам, но притом и сам жесток. Эта откровенность вызвала раздражение Вяземского в письме Александру Тургеневу: «Что за герои Котляревский, Ермолов? Что тут хорошего, что он, как черная зараза, “губил, ничтожил племена”? От такой славы кровь стынет в жилах и волосы дыбом становятся. Если мы просвещали бы племена, то было бы что воспеть. Поэзия – не союзница палачей… политике они могут быть нужны, и тогда суду истории решить, можно ли ее оправдывать или нет; но гимны поэта никогда не должны быть славословием резни».
Идея завоевания и замирения Кавказа, несомненно, занимала Пушкина. Вот фрагмент из письма к брату (24 сентября 1820 года): «Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои – излишними. Должно надеяться, что завоеванная сторона, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею, не будет нам преградою в будущих войнах – и, может быть, сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоевания Индии». Однако и здесь есть сложный подтекст: Ермолов, который особенно прославляется Пушкиным, в декабристских кругах воспринимался как потенциальный союзник борющейся за свободу Греции и, возможно, будущий освободитель России.
Не надо к тому же забывать, что для Пушкина даже «просвещение» – не абсолютное благо. В стихотворении «К морю» просвещение ставится наравне с тиранией. Утрата «дикости» в некотором смысле равнозначна утрате невинности (чему, собственно, посвящены «Цыганы»). Лишь в «диком» мире может современный Пушкину человек обрести эскапистскую свободу, но и она непрочна.
Главный «имперский» текст Пушкина – «Полтава». Глава сепаратистского украинского движения – для Пушкина лишь «изменник русского царя», причем Пушкин не верит и в искренность украинского патриотизма Мазепы. В этом отличие «Полтавы» даже от «Клеветникам России» и «Бородинской годовщины» – стихотворений, где Пушкин признает субъектность польских повстанцев и наличие у них собственной правды. Можно долго рассуждать о политических и культурных причинах такого видения Пушкиным истории и об адекватности восприятия личности Мазепы (который и в самом деле не был рыцарем без страха и упрека). Однако важный нюанс в том, что Мазепа у Пушкина – человек, пожертвовавший ради борьбы за власть своим поэтическим даром и поставивший месть выше любви. Таким образом, и здесь возникает мотив свободы как частного бытия, «тайной свободы», которой противостоят как империя, так и борцы с ней.
Наконец, центральным оказывается этот мотив в «Медном всаднике», в котором величию имперских свершений противопоставляется принесенная ради него в жертву частная жизнь, мечта о «приюте смиренном и простом», та базовая, фундаментальная свобода и независимость человека, которая для Пушкина является высшей ценностью. В то же время Петру противостоит «стихия», бунт бессознательных природных сил, «порабощенных» человеческой волей. У этого спора нет завершения, в нем нет правых и виноватых.
Кому посвящены поэмы?
Посвящения есть у двух поэм. «Кавказский пленник» посвящен Николаю Николаевичу Раевскому-младшему (1801–1843), сыну героя Отечественной войны 1812 года, генерала от кавалерии Николая Николаевича Раевского-старшего (1771–1829), впоследствии генерал-лейтенанту. С семьей Раевских Пушкин в 1820 году совершил путешествие на Кавказ. С детьми генерала Раевского его связывали разнообразные отношения. Екатерина Раевская (1797–1885) – адресат нескольких любовных стихотворений Пушкина, с Александром Раевским (1795–1868), интриги которого стали одной из причин конфликта Пушкина с генералом Воронцовым и его удаления из Одессы, связаны стихотворения «Демон» и «Коварность». Однако Николай Раевский был наиболее близок Пушкину.
В посвящении упоминается легенда о том, что в сражении при Гощевой в 1812 году генерала Раевского, ведущего войска в атаку, сопровождали его сыновья, в том числе 11-летний Николай. Сам генерал отрицал это.
Пьер Дени Мартен. Полтавское сражение. 1726 год8
«Полтава» посвящена женщине, которую биографы называют «утаенной любовью Пушкина» и с которой связано еще несколько текстов. По одной из версий, это еще одна сестра Николая Раевского-младшего – Мария (1805–1863), по мужу Волконская. В 1828–1829 годах она находилась в Сибири, куда последовала за осужденным мужем-декабристом. Возможно, слова «печальная пустыня» намекают на это. Но эта версия многими исследователями подвергается сомнению.
Что было с жанром поэмы после Пушкина?
Сверстники Пушкина (в том числе Баратынский) восприняли его модель поэмы. Недооцененные при жизни автора поэмы (прежде всего «Полтава») были канонизированы позднее. Лермонтов в юношеских поэмах откровенно подражает Пушкину, а в зрелый период развивает заданный им тип лироэпического повествования. При всем величии «Демона» и «Мцыри» эти поэмы укладываются в заданные Пушкиным границы. Линию «Графа Нулина» и «Домика в Коломне» продолжает лермонтовская «Тамбовская казначейша». Резкий поворот делает лишь Некрасов, который в своих главных поэмах – «Кому на Руси жить хорошо» и «Мороз, Красный нос» ломает основные каноны пушкинской романтической поэмы. В первом случае он отказывается от сквозного сюжета и главного героя, превращая поэму в своего рода «репортаж» со вставными новеллами, во втором с невероятной смелостью экспериментирует с композицией и ритмом.
В XX веке этот разрыв углубляется. Поэма либо приобретает чисто лирический характер (у раннего Маяковского, у Цветаевой), либо сводится к автобиографическому повествованию («Возмездие» Блока, «Младенчество» Вячеслава Иванова, «Первое свидание» Андрея Белого), либо приобретает черты коллажа («Двенадцать» Блока, «Форель разбивает лед» Кузмина). Обращение к пушкинскому типу поэмы происходит лишь в порядке стилизации (у Бориса Садовского и молодого Набокова).
Тем не менее поэмы Пушкина остаются в русской культуре базовым, исходным образцом жанра.
Руслан и Людмила
Посвящение
Для вас, души моей царицы,
Красавицы, для вас одних
Времен минувших небылицы,
В часы досугов золотых,
Под шепот старины болтливой,
Рукою верной я писал;
Примите ж вы мой труд игривый!
Ничьих не требуя похвал,
Счастлив уж я надеждой сладкой,
Что дева с трепетом любви
Посмотрит, может быть, украдкой
На песни грешные мои.
Песнь первая
У лукоморья дуб зеленый;
Златая цепь на дубе том:
И днем и ночью кот ученый
Всё ходит по цепи кругом;
Идет направо – песнь заводит,
Налево – сказку говорит.
Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей;
Там лес и дол видений полны;
Там о заре прихлынут волны
На брег песчаный и пустой,
И тридцать витязей прекрасных
Чредой из вод выходят ясных,
И с ними дядька их морской;
Там королевич мимоходом
Пленяет грозного царя;
Там в облаках перед народом
Через леса, через моря
Колдун несет богатыря;
В темнице там царевна тужит,
А бурый волк ей верно служит;
Там ступа с Бабою Ягой
Идет, бредет сама собой;
Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русский дух… там Русью пахнет!
И там я был, и мед я пил;
У моря видел дуб зеленый;
Под ним сидел, и кот ученый
Свои мне сказки говорил.
Одну я помню: сказку эту
Поведаю теперь я свету…
Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой.
В толпе могучих сыновей,
С друзьями, в гриднице высокой
Владимир-солнце пировал;
Меньшую дочь он выдавал
За князя храброго Руслана
И мед из тяжкого стакана
За их здоровье выпивал.
Не скоро ели предки наши,
Не скоро двигались кругом
Ковши, серебряные чаши
С кипящим пивом и вином.
Они веселье в сердце лили,
Шипела пена по краям,
Их важно чашники носили
И низко кланялись гостям.
Слилися речи в шум невнятный;
Жужжит гостей веселый круг;
Но вдруг раздался глас приятный
И звонких гуслей беглый звук;
Все смолкли, слушают Баяна:
И славит сладостный певец
Людмилу-прелесть и Руслана
И Лелем свитый им венец.
Но, страстью пылкой утомленный,
Не ест, не пьет Руслан влюбленный;
На друга милого глядит,
Вздыхает, сердится, горит
И, щипля ус от нетерпенья,
Считает каждые мгновенья.
В уныньи, с пасмурным челом,
За шумным, свадебным столом
Сидят три витязя младые;
Безмолвны, за ковшом пустым,
Забыли кубки круговые,
И брашна неприятны им;
Не слышат вещего Баяна;
Потупили смущенный взгляд:
То три соперника Руслана;
В душе несчастные таят
Любви и ненависти яд.
Один – Рогдай, воитель смелый,
Мечом раздвинувший пределы
Богатых киевских полей;
Другой – Фарлаф, крикун надменный,
В пирах никем не побежденный,
Но воин скромный средь мечей;
Последний, полный страстной думы,
Младой хазарский хан Ратмир:
Все трое бледны и угрюмы,
И пир веселый им не в пир.
Вот кончен он; встают рядами,
Смешались шумными толпами,
И все глядят на молодых:
Невеста очи опустила,
Как будто сердцем приуныла,
И светел радостный жених.
Но тень объемлет всю природу,
Уж близко к полночи глухой;
Бояре, задремав от меду,
С поклоном убрались домой.
Жених в восторге, в упоенье:
Ласкает он в воображенье
Стыдливой девы красоту;
Но с тайным, грустным умиленьем
Великий князь благословеньем
Дарует юную чету.
И вот невесту молодую
Ведут на брачную постель;
Огни погасли… и ночную
Лампаду зажигает Лель.
Свершились милые надежды,
Любви готовятся дары;
Падут ревнивые одежды
На цареградские ковры…
Вы слышите ль влюбленный шепот
И поцелуев сладкий звук
И прерывающийся ропот
Последней робости?.. Супруг
Восторги чувствует заране;
И вот они настали… Вдруг
Гром грянул, свет блеснул в тумане,
Лампада гаснет, дым бежит,
Кругом всё смерклось, всё дрожит,
И замерла душа в Руслане…
Всё смолкло. В грозной тишине
Раздался дважды голос странный,
И кто-то в дымной глубине
Взвился чернее мглы туманной…
И снова терем пуст и тих;
Встает испуганный жених,
С лица катится пот остылый;
Трепеща, хладною рукой
Он вопрошает мрак немой…
О горе: нет подруги милой!
Хватает воздух он пустой;
Людмилы нет во тьме густой,
Похищена безвестной силой.
Ах, если мученик любви
Страдает страстью безнадежно;
Хоть грустно жить, друзья мои,
Однако жить еще возможно.
Но после долгих, долгих лет
Обнять влюбленную подругу,
Желаний, слез, тоски предмет,
И вдруг минутную супругу
Навек утратить… о друзья,
Конечно лучше б умер я!
Однако жив Руслан несчастный.
Но что сказал великий князь?
Сраженный вдруг молвой ужасной,
На зятя гневом распалясь,
Его и двор он созывает:
«Где, где Людмила?» – вопрошает
С ужасным, пламенным челом.
Руслан не слышит. «Дети, други!
Я помню прежние заслуги:
О, сжальтесь вы над стариком!
Скажите, кто из вас согласен
Скакать за дочерью моей?
Чей подвиг будет не напрасен,
Тому – терзайся, плачь, злодей!
Не мог сберечь жены своей! –
Тому я дам ее в супруги
С полцарством прадедов моих.
Кто ж вызовется, дети, други?..»
«Я!» – молвил горестный жених.
«Я! я!» – воскликнули с Рогдаем
Фарлаф и радостный Ратмир:
«Сейчас коней своих седлаем;
Мы рады весь изъездить мир.
Отец наш, не продлим разлуки;
Не бойся: едем за княжной».
И с благодарностью немой
В слезах к ним простирает руки
Старик, измученный тоской.
Все четверо выходят вместе;
Руслан уныньем как убит;
Мысль о потерянной невесте
Его терзает и мертвит.
Садятся на коней ретивых;
Вдоль берегов Днепра счастливых
Летят в клубящейся пыли;
Уже скрываются вдали;
Уж всадников не видно боле…
Но долго всё еще глядит
Великий князь в пустое поле
И думой им вослед летит.
Руслан томился молчаливо,
И смысл и память потеряв.
Через плечо глядя спесиво
И важно подбочась, Фарлаф,
Надувшись, охал за Русланом.
Он говорит: «Насилу я
На волю вырвался, друзья!
Ну, скоро ль встречусь с великаном?
Уж то-то крови будет течь,
Уж то-то жертв любви ревнивой!
Повеселись, мой верный меч,
Повеселись, мой конь ретивый!»
Хазарский хан, в уме своем
Уже Людмилу обнимая,
Едва не пляшет над седлом;
В нем кровь играет молодая,
Огня надежды полон взор;
То скачет он во весь опор,
То дразнит бегуна лихого,
Кружит, подъемлет на дыбы,
Иль дерзко мчит на холмы снова.
Рогдай угрюм, молчит – ни слова…
Страшась неведомой судьбы
И мучась ревностью напрасной,
Всех больше беспокоен он,
И часто взор его ужасный
На князя мрачно устремлен.
Соперники одной дорогой
Все вместе едут целый день.
Днепра стал темен брег отлогий;
С востока льется ночи тень;
Туманы над Днепром глубоким;
Пора коням их отдохнуть.
Вот под горой путем широким
Широкий пересекся путь.
«Разъедемся, пора! – сказали, –
Безвестной вверимся судьбе».
И каждый конь, не чуя стали,
По воле путь избрал себе.
Что делаешь, Руслан несчастный,
Один в пустынной тишине?
Людмилу, свадьбы день ужасный,
Всё, мнится, видел ты во сне.
На брови медный шлем надвинув,
Из мощных рук узду покинув,
Ты шагом едешь меж полей,
И медленно в душе твоей
Надежда гибнет, гаснет вера.
Но вдруг пред витязем пещера;
В пещере свет. Он прямо к ней
Идет под дремлющие своды,
Ровесники самой природы.
Вошел с уныньем: что же зрит?
В пещере старец; ясный вид,
Спокойный взор, брада седая;
Лампада перед ним горит;
За древней книгой он сидит,
Ее внимательно читая.
«Добро пожаловать, мой сын! –
Сказал с улыбкой он Руслану. –
Уж двадцать лет я здесь один
Во мраке старой жизни вяну;
Но наконец дождался дня,
Давно предвиденного мною.
Мы вместе сведены судьбою;
Садись и выслушай меня.
Руслан, лишился ты Людмилы;
Твой твердый дух теряет силы;
Но зла промчится быстрый миг:
На время рок тебя постиг.
С надеждой, верою веселой
Иди на всё, не унывай;
Вперед! мечом и грудью смелой
Свой путь на полночь пробивай.
Узнай, Руслан: твой оскорбитель
Волшебник страшный Черномор,
Красавиц давний похититель,
Полнощных обладатель гор.
Еще ничей в его обитель
Не проникал доныне взор;
Но ты, злых козней истребитель,
В нее ты вступишь, и злодей
Погибнет от руки твоей.
Тебе сказать не должен боле:
Судьба твоих грядущих дней,
Мой сын, в твоей отныне воле».
Наш витязь старцу пал к ногам
И в радости лобзает руку.
Светлеет мир его очам,
И сердце позабыло муку.
Вновь ожил он; и вдруг опять
На вспыхнувшем лице кручина…
«Ясна тоски твоей причина;
Но грусть не трудно разогнать, –
Сказал старик, – тебе ужасна
Любовь седого колдуна;
Спокойся, знай: она напрасна
И юной деве не страшна.
Он звезды сводит с небосклона,
Он свистнет – задрожит луна;
Но против времени закона
Его наука не сильна.
Ревнивый, трепетный хранитель
Замков безжалостных дверей,
Он только немощный мучитель
Прелестной пленницы своей.
Вокруг нее он молча бродит,
Клянет жестокий жребий свой…
Но, добрый витязь, день проходит,
А нужен для тебя покой».
Руслан на мягкий мох ложится
Пред умирающим огнем;
Он ищет позабыться сном,
Вздыхает, медленно вертится…
Напрасно! Витязь наконец:
«Не спится что-то, мой отец!
Что делать: болен я душою,
И сон не в сон, как тошно жить.
Позволь мне сердце освежить
Твоей беседою святою.
Прости мне дерзостный вопрос.
Откройся: кто ты, благодатный,
Судьбы наперсник непонятный?
В пустыню кто тебя занес?»
Вздохнув с улыбкою печальной,
Старик в ответ: «Любезный сын,
Уж я забыл отчизны дальней
Угрюмый край. Природный финн,
В долинах, нам одним известных,
Гоняя стадо сел окрестных,
В беспечной юности я знал
Одни дремучие дубравы,
Ручьи, пещеры наших скал
Да дикой бедности забавы.
Но жить в отрадной тишине
Дано не долго было мне.
Тогда близ нашего селенья,
Как милый цвет уединенья,
Жила Наина. Меж подруг
Она гремела красотою.
Однажды утренней порою
Свои стада на темный луг
Я гнал, волынку надувая;
Передо мной шумел поток.
Одна, красавица младая
На берегу плела венок.
Меня влекла моя судьбина…
Ах, витязь, то была Наина!
Я к ней – и пламень роковой
За дерзкий взор мне был наградой,
И я любовь узнал душой
С ее небесною отрадой,
С ее мучительной тоской.
Умчалась года половина;
Я с трепетом открылся ей,
Сказал: люблю тебя, Наина.
Но робкой горести моей
Наина с гордостью внимала,
Лишь прелести свои любя,
И равнодушно отвечала:
“Пастух, я не люблю тебя!”
И всё мне дико, мрачно стало:
Родная куща, тень дубров,
Веселы игры пастухов –
Ничто тоски не утешало.
В уныньи сердце сохло, вяло.
И наконец задумал я
Оставить финские поля;
Морей неверные пучины
С дружиной братской переплыть
И бранной славой заслужить
Вниманье гордое Наины.
Я вызвал смелых рыбаков
Искать опасностей и злата.
Впервые тихий край отцов
Услышал бранный звук булата
И шум немирных челноков.
Я вдаль уплыл, надежды полный,
С толпой бесстрашных земляков;
Мы десять лет снега и волны
Багрили кровию врагов.
Молва неслась: цари чужбины
Страшились дерзости моей;
Их горделивые дружины
Бежали северных мечей.
Мы весело, мы грозно бились,
Делили дани и дары,
И с побежденными садились
За дружелюбные пиры.
Но сердце, полное Наиной,
Под шумом битвы и пиров,
Томилось тайною кручиной,
Искало финских берегов.
Пора домой, сказал я, други!
Повесим праздные кольчуги
Под сенью хижины родной.
Сказал – и весла зашумели;
И, страх оставя за собой,
В залив отчизны дорогой
Мы с гордой радостью влетели.
Сбылись давнишние мечты,
Сбылися пылкие желанья!
Минута сладкого свиданья,
И для меня блеснула ты!
К ногам красавицы надменной
Принес я меч окровавленный,
Кораллы, злато и жемчуг;
Пред нею, страстью упоенный,
Безмолвным роем окруженный
Ее завистливых подруг,
Стоял я пленником послушным;
Но дева скрылась от меня,
Примолвя с видом равнодушным:
“Герой, я не люблю тебя!”
К чему рассказывать, мой сын,
Чего пересказать нет силы?
Ах, и теперь один, один,
Душой уснув, в дверях могилы,
Я помню горесть, и порой,
Как о минувшем мысль родится,
По бороде моей седой
Слеза тяжелая катится.
Но слушай: в родине моей
Между пустынных рыбарей
Наука дивная таится.
Под кровом вечной тишины,
Среди лесов, в глуши далекой
Живут седые колдуны;
К предметам мудрости высокой
Все мысли их устремлены;
Всё слышит голос их ужасный,
Что было и что будет вновь,
И грозной воле их подвластны
И гроб и самая любовь.
И я, любви искатель жадный,
Решился в грусти безотрадной
Наину чарами привлечь
И в гордом сердце девы хладной
Любовь волшебствами зажечь.
Спешил в объятия свободы,
В уединенный мрак лесов;
И там, в ученьи колдунов,
Провел невидимые годы.
Настал давно желанный миг,
И тайну страшную природы
Я светлой мыслию постиг:
Узнал я силу заклинаньям.
Венец любви, венец желаньям!
Теперь, Наина, ты моя!
Победа наша, думал я.
Но в самом деле победитель
Был рок, упорный мой гонитель.
В мечтах надежды молодой,
В восторге пылкого желанья,
Творю поспешно заклинанья,
Зову духов – и в тьме лесной
Стрела промчалась громовая,
Волшебный вихорь поднял вой,
Земля вздрогнула под ногой…
И вдруг сидит передо мной
Старушка дряхлая, седая,
Глазами впалыми сверкая,
С горбом, с трясучей головой,
Печальной ветхости картина.
Ах, витязь, то была Наина!..
Я ужаснулся и молчал,
Глазами страшный призрак мерил,
В сомненьи всё еще не верил
И вдруг заплакал, закричал:
“Возможно ль! ах, Наина, ты ли!
Наина, где твоя краса?
Скажи, ужели Небеса
Тебя так страшно изменили?
Скажи, давно ль, оставя свет,
Расстался я с душой и с милой?
Давно ли?..” –“Ровно сорок лет, –
Был девы роковой ответ, –
Сегодня семьдесят мне било.
Что делать, – мне пищит она, –
Толпою годы пролетели,
Прошла моя, твоя весна –
Мы оба постареть успели.
Но, друг, послушай: не беда
Неверной младости утрата.
Конечно, я теперь седа,
Немножко, может быть, горбата;
Не то, что в старину была,
Не так жива, не так мила;
Зато (прибавила болтунья)
Открою тайну: я колдунья!”
И было в самом деле так.
Немой, недвижный перед нею,
Я совершенный был дурак
Со всей премудростью моею.
Но вот ужасно: колдовство
Вполне свершилось по несчастью.
Мое седое божество
Ко мне пылало новой страстью.
Скривив улыбкой страшный рот,
Могильным голосом урод
Бормочет мне любви признанье.
Вообрази мое страданье!
Я трепетал, потупя взор;
Она сквозь кашель продолжала
Тяжелый, страстный разговор:
“Так, сердце я теперь узнала;
Я вижу, верный друг, оно
Для нежной страсти рождено;
Проснулись чувства, я сгораю,
Томлюсь желаньями любви…
Приди в объятия мои…
О милый, милый! умираю…”
И между тем она, Руслан,
Мигала томными глазами;
И между тем за мой кафтан
Держалась тощими руками;
И между тем – я обмирал,
От ужаса зажмуря очи;
И вдруг терпеть не стало мочи;
Я с криком вырвался, бежал.
Она вослед: “О, недостойный!
Ты возмутил мой век спокойный,
Невинной девы ясны дни!
Добился ты любви Наины,
И презираешь – вот мужчины!
Изменой дышат все они!
Увы, сама себя вини;
Он обольстил меня, несчастный!
Я отдалась любови страстной…
Изменник, изверг! о позор!
Но трепещи, девичий вор!”
Так мы расстались. С этих пор
Живу в моем уединенье
С разочарованной душой;
И в мире старцу утешенье
Природа, мудрость и покой.
Уже зовет меня могила;
Но чувства прежние свои
Еще старушка не забыла
И пламя позднее любви
С досады в злобу превратила.
Душою черной зло любя,
Колдунья старая конечно
Возненавидит и тебя;
Но горе на земле не вечно».
Наш витязь с жадностью внимал
Рассказы старца: ясны очи
Дремотой легкой не смыкал
И тихого полета ночи
В глубокой думе не слыхал.
Но день блистает лучезарный…
Со вздохом витязь благодарный
Объемлет старца-колдуна;
Душа надеждою полна;
Выходит вон. Ногами стиснул
Руслан заржавшего коня,
В седле оправился, присвистнул.
«Отец мой, не оставь меня».
И скачет по пустому лугу.
Седой мудрец младому другу
Кричит вослед: «Счастливый путь!
Прости, люби свою супругу,
Советов старца не забудь!»
Bepul matn qismi tugad.
