Kitobni o'qish: «Казачество и власть накануне Великих реформ Александра II. Конец 1850-х – начало 1860-х гг.»

Серия «Новейшие исследования по истории России» основана в 2016 г.

© Волвенко А.А, 2022

© «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

Введение

Во второй половине XIX века в Российской империи происходили масштабные политические и социально-экономические трансформации, вызванные поражением в Крымской войне и отменой крепостного права. Наличие в империи в достаточном количестве вооруженных подданных – казаков с особым социальным, правовым и военным статусом – придало свою специфику так называемым Великим реформам. Данные преобразования проводились в империи в 1860—1870-х годах, охватывая в том числе и регионы, часть из которых имела в своем составе казачье население или вообще представляла отдельные войсковые территориально-административные образования. Военное министерство, под непосредственным управлением которого находились казачьи части и иррегулярные формирования, разработало программу реформ в казачьих войсках, предусматривающую создание особых административно-юридических норм для регулирования сословно-правового положения казачества. Из-за признания недостаточной эффективности казачества как военной силы, а также архаичности казачьей военно-служилой системы и типа хозяйствования в Военном министерстве под руководством Д.А. Милютина в начале 1860-х годов решили обратить внимание преимущественно «на развитие гражданского быта казачьих войск и слияние их с прочим населением». Затем, в 1860—1870-х годах, осуществлялась целенаправленная правительственная политика, призванная адаптировать казачество к меняющимся общественно-политическим и социально-экономическим условиям после отмены крепостного права в ситуации кризиса статусного положения казачества и экономии военного бюджета империи. Внедрение в жизнь основных идей упомянутой программы сопровождалось определенной корректировкой курса из-за позиции казачьей элиты и части рядового казачества по принципиальным, с их точки зрения, вопросам военной службы, землевладения и управления. Опыт взаимодействия государства и казачества, фиксируемый в 1860—1870-х годах, на наш взгляд, демонстрировал желание центральных властей во главе с Александром II изменить «природу» казачества и направить если не всех казаков, то хотя бы какую-то их часть по пути постепенного освобождения от сословности. Первые шаги на пути к «гражданственности» были сделаны властью и казачеством в конце 1850-х – начале 1860-х годов. Именно в это время проявляются основные акторы казачьей политики, происходит обсуждение актуальных вопросов развития казачества и казачьих территорий в чиновной среде и в публичной сфере, вырабатывается конкретный план преобразований в казачьих войсках с гражданским уклоном и пр. Обо всем об этом и пойдет речь в нашей книге. Учитывая, что рассматриваемый период является неотъемлемой частью эпохи Великих реформ 1860—1870-х гг., историографический обзор мы осуществим именно в этом хронологическом диапазоне.

В историографии разные периоды во взаимоотношениях власти и казачества получили неодинаковое освещение как в количественном, так и в качественном выражении. В этом смысле 1860—1870-е годы оказались в ряду тех этапов в истории казачества, которым меньше всего досталось исследовательского внимания. Хотя, казалось бы, все должно быть ровно наоборот. Только в конце XX – начале XXI века, как уверяют авторы недавней историографической статьи, случился «настоящий перелом» в изучении, по крайней мере, истории донского казачества второй половины XIX века и 1860—1870-х годов в частности¹. Тем не менее исследовательский задел по данной теме все же имеется и в объеме, достаточном для того, чтобы стать предметом историографического анализа.

Позволим себе несколько предварительных рассуждений. На наш взгляд, большинство работ, близких к избранной тематике, выполнено преимущественно на местных архивных материалах, которые в лучшем случае иллюстрируют связи, складывавшиеся по вертикали, то есть снизу (регион) вверх (центр). Учитывалась деятельность различных местных комитетов и комиссий по подготовке или редакции проектов реформ, фиксировалось, каким образом в том или ином казачьем крае реализовывались уже принятые законы и их влияние на провинциальный уклад жизни, разбирались долговременные последствия той или иной реформы и т. д. Мы же предлагаем в изучении взаимоотношений власти и казачества в 1860—1870-х годах в качестве приоритетного избрать такой угол зрения, при котором акцент смещается в сторону центра. Главное для нас – вопросы о том, в каких условиях разрабатывались планируемые преобразования.

Какие силы и конкретные лица стояли за тем или иным проектом реформы? Под воздействием каких обстоятельств менялись первоначальные планы? Какова степень участия местных казачьих администраций и представителей казачества в готовившихся реформах? Насколько центральная власть учитывала пожелания, идущие снизу, как реагировала на протестное казачье движение и т. д.?

Такой подход не предполагает абсолютного доминирования точки зрения центра на казачью политику при ее анализе и описании, так как исследовательская практика показывает, что зачастую принятие того или иного важного решения даже на самых верхних этажах власти основывалось на многих факторах, в том числе и регионального характера. Тем не менее описанный выше подход станет для нас главным критерием при отборе и систематизации историографических источников.

Изучать взаимоотношения власти и казачества с точки зрения «центра» – довольно очевидный исследовательский прием, особенно применительно к эпохе Великих реформ. Почему же он оказался мало востребован в исторической литературе? Во второй половине XIX – начале XX века история казачьих войск успешно разрабатывалась краеведами, военными и гражданскими статистиками. Недавние же события правительственной политики не рассматривались ими в качестве объекта для изучения, хотя и упоминались². Профессиональные историки, в том числе специализирующиеся на военных вопросах, занимались преимущественно Средневековьем и ранним Новым временем, и тема казачества их интересовала исключительно в контексте становления Русского централизованного государства, расширения Российской империи, а также внешней политики и социального противостояния. История казачества, тем более отдельных войск, не разбиралась ими отдельно. Наиболее близко к этому подошел лишь Н.И. Костомаров. Видимо, недаром именно с ним по инициативе донского журналиста и общественного деятеля А.А. Карасева донская администрация вела переговоры о написании «Истории Донского войска», в итоге ничем не закончившиеся³. К концу XIX века так никто и не задался вопросом, аналогичным тому, который поставил В.И. Семевский в своей известной статье «Не пора ли написать историю крестьянства в России?» (1881), но только по отношению к казачеству⁴. В начале XX века настоящий прорыв в «казаковедении» был совершен в рамках реализации государственного проекта, приуроченного к столетию образования министерств в России. Его результатом стали внушительные четыре части 11-го тома «Столетия Военного министерства» о деятельности Главного управления казачьих войск⁵. Содержание тома, основанное в том числе на соответствующих разделах о казачьих войсках из «Исторического очерка деятельности военного управления в России в первое 25-летие благополучного царствования государя императора Александра Николаевича»⁶, наиболее полно в дореволюционной литературе раскрывало правительственную политику в отношении казачества в 1860—1870-х годах. Кроме того, по инициативе военного министра А.Н. Куропаткина с 1902 года ряд местных «казачьих» авторов принялись за создание отдельных войсковых историй, наиболее успешными из которых оказались произведения Ф.А. Щербины (о Кубанском войске), В.А. Потто (о Терском войске), Н.В. Леденева (о Семиреченском войске), И.А. Бирюкова (об Астраханском войске) и др.⁷ Из них только Н.В. Леденеву и особенно И.А. Бирюкову удалось сосредоточиться на второй половине XIX века, у первых же двух историков этого в полной мере не получилось. История наиболее многочисленного Донского войска не была написана вообще, несмотря на масштабные подготовительные работы. В.О. Ключевский отказался от предложения донской администрации стать автором такой истории, как и не нашел себе замену даже при помощи декана историко-филологического факультета Московского университета М.К. Любавского⁸. В данном случае нельзя исключать реальную занятость московских историков, но все же, думается, их отказ мог иметь и иную мотивацию. В начале XX века образ казака как воина, колонизатора и бунтаря существенно деформируется. В нем проявляются, а иногда и доминируют черты полицейского, преданного защитника самодержавия от внутренних врагов. В общественном мнении такой новый образ казака воспринимался в основном в негативном ключе⁹. Тема казачества в публичной сфере стремительно политизировалась¹⁰, усложняя задачу ее профессионального изучения со стороны академической и университетской науки. Выразительным примером такой политизированности стало рассмотрение итогов земской реформы 1876–1882 годов в Области войска Донского и возможности восстановления земства на Дону сначала в публицистике, а затем в стенах Государственной думы и в партийных программных документах¹¹. Безусловно, вмешательство политики не остановило издание различных работ по истории казачества. Наоборот, количество «казачьей» литературы в предреволюционный период еще более возросло. Однако содержание таких трудов по-прежнему находилось на уровне статистических обзоров, военной/полковой истории, различных «верноподданнических» текстов и пр., в которых если и имелись какие-то сведения об эпохе Великих реформ, то они, как правило, носили отрывочный характер. Иначе говоря, «казаковедение» так и осталось маргинальным направлением в историографии¹². На новый уровень в казачьих исследованиях вышел только С.Г. Сватиков в книге «Россия и Дон (1549–1917). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону»¹³. Он показал возможность применения к истории казачества если не полноценной социальной теории, то хотя бы концепции колониального развития Донской земли через распространение имперского законодательства в ущерб автономистским казачьим правовым обычаям. Именно с такой точки зрения С.Г. Сватиков рассматривал реформы 1860—1870-х годов, реализуемые на Дону.

Для советской историографии были характерны следующие черты: повышенное внимание к социально-экономическим вопросам развития казачества, и особенно аграрным, к военным действиям казаков, к их участию в классовой борьбе и социальному расслоению внутри самого казачества с акцентом на революциях начала XX века и Гражданской войне. Преобразования же 1860—1870-х годов в казачьих краях оценивались советскими историками как «буржуазные» и использовались для иллюстрации кризиса казачества, сословная природа которого вступала в противоречие с утверждающимися «капиталистическими» порядками.

Феномен казачьего возрождения в современной России привлек внимание многих исследователей к истории казачества. Таким образом, был открыт новый этап в изучении правительственной политики в отношении казачьих войск, в том числе в эпоху Великих реформ.

О первоначальных планах Военного министерства по реформированию казачества в 1860-х годах можно узнать из двух документов – всеподданнейшего доклада военного министра Д.А. Милютина от 15 января 1862 года и «Соображения, учрежденного при Управлении Иррегулярных войск Комитета о главных началах, которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках», подготовленного в Управлении иррегулярных войск. К докладу Милютина мы еще вернемся отдельно. Что касается «Соображений…», то первым, кто о них не только упомянул, но и практически полностью текстуально воспроизвел, снабдив небольшими комментариями и «послесловием», был Н.И. Краснов. Будущий донской генерал, статистик и казачий историк Н.И. Краснов в 1864 году опубликовал книгу «Военное обозрение Земли войска Донского»¹⁴. Данная работа являлась дополненным, «военным» вариантом его же одноименного труда, увидевшего свет годом ранее в многотомной серии «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба»¹⁵. В отличие от «гражданской» версии, «Военное обозрение…» предназначалось «собственно для сведения и употребления Военного министерства, военных управлений и штабов войск». Видимо, это обстоятельство позволило Краснову в параграфе «Проект преобразований в казачьих войсках», по сути, переписать «Соображения.», которые в 1862 году стали основанием для деятельности местных казачьих комитетов по пересмотру войсковых положений. Главные предложения «Соображений…», отражающие сущность планируемых в казачьих войсках реформ, можно свести к следующим четырем тезисам: 1) необходимо «ограничить численность военного сословия определенной нормой с тем, чтобы избыток казачьего населения был освобожден от обязательной службы. и, оставаясь в числе граждан своего края, мог свободно обратиться к другим занятиям»; 2) предоставить всем казакам право свободного выхода из войска и сословия; 3) разрешить продажу войсковой земли неслужащим казакам, которые, соответственно, должны быть лишены паевого земельного довольствия, а также открыть войсковые территории для иногороднего населения с правом покупки им казачьих земель и 4) привлечь неслужащих казаков к оплате государственных налогов. По мнению Н.И. Краснова, «выгоды государства» от исполнения перечисленных предложений будут состоять «в благоустройстве и промышленном развитии его отдельных частей, чего в казачьих войсках оно достигнет освобождением части населения от воинской повинности, а затем оно может воспользоваться выгодами от косвенных налогов; прямые же пошлины оно может взимать только тогда, когда. сольют совершенно казачьи населения с остальным государством»¹⁶. Н.И. Краснов подчеркнул «главную мысль преобразований», которая в его интерпретации выглядит как «желание правительства облегчить службу казаков, а не заменить их воинскую повинность какою-нибудь другой, более выгодной государству»¹⁷. Он также заострил внимание на том, что Управление иррегулярных войск «не навязывает насильно» свои «Соображения…», «предоставляя местным комитетам. право принять или не принять его, либо ограничиться своими замечаниями»¹⁸. Краснов затронул вопрос о реакции донского общества на планируемые преобразования. По его сведениям, «образованные люди» на Дону разделились на две партии: «русскую» и «казацкую». Причем если представители первой партии оказались «совершенно согласны с правительственными распоряжениями», то «противная ей казацкая партия с подозрительностью смотрит на все преобразования и полагает, что с уменьшением воинской повинности уничтожатся поземельные и другие права казаков…»¹⁹. При оценке взглядов Н.И. Краснова необходимо помнить, что он был не просто современником описываемых событий, но и непосредственным участником «межпартийных дебатов», являясь активным сторонником «русской» партии и идеи освобождения казаков от обязательной военной службы.

«Исторический очерк деятельности военного управления в России в первое 25-летие благополучного царствования государя императора Александра Николаевича» стал первым трудом, содержащим подробное перечисление действий правительства в отношении казачества с 1856 по 1880 год. Авторы очерка известны как военные историки, среди них ответственным за разделы, посвященные казачьим и иррегулярным войскам, являлся казачий полковник М.П. Хорошхин. В отличие от Н.И. Краснова, М.П. Хорошхин являлся приверженцем идеи общеобязательности казачьей службы. В 1881 году М.П. Хорошхин из Главного штаба был переведен на должность начальника 2-го (законодательного) отделения Главного управления казачьих войск. В этом же году он издал книгу «Казачьи войска. Опыт военно-статистического описания». Ее содержание представляет собой расширенную версию материалов, использованных в очерке, и к ее разбору мы вернемся позже.

Очерк является примером классического военно-статистического обзора с констатацией реализованных мероприятий, количественными данными до и после реформ, с минимальным анализом причин, их обусловивших. В нем приводится первая в историографии периодизация правительственной политики в отношении казачьих войск в царствование Александра II. Авторы очерка выделяют три этапа в действиях властей: первый – с 1856 по 1862 год; второй – с 1862 по начало 1871 года; третий – с 1871 по 1880 год.

На первом этапе отмечается реорганизация центрального управления иррегулярных войск²⁰, а с конца 1859 года начало процесса «коренных преобразований в казачьих войсках», так как «внутреннее устройство большей части этих войск основывалось на устарелых Положениях, изданных вскоре после 1835 года и в начале 1840-х годов»²¹. Образованные почти в каждом казачьем войске специальные комитеты должны были пересмотреть существующие войсковые положения. Одновременно Военным министерством предпринимаются меры по «преимущественно военному устройству казачьих войск»²². Но в целом в этот период, по мнению авторов очерка, «не произошло никаких существенных изменений… Казаки остались, как было и до 1855 года, замкнутым сословием»²³.

В 1862 году в Военном министерстве пришли к выводу, что работы комитетов «велись без общего плана и представляли совершенное разнообразие во взглядах». Исправить данный недостаток должна была подготовленная в Управлении иррегулярных войск «Общая программа главных оснований войсковых положений». Под этим названием скрывались упомянутые Н.И. Красновым «Соображения.». Развивая основные идеи данного документа, авторы очерка специально подчеркнули ту его часть, которая касалась планов по устройству казачьего войскового управления, в частности предложений по разграничению «гражданской части от военной и судебной от административной, а относительно судоустройства, принять формы и порядки, готовящиеся для всего государства»²⁴. Многолетние занятия местных комитетов не привели к «желаемым результатам». В связи с этим работу по совершенствованию казачьего законодательства было решено переместить в Военное министерство, в образованный в 1865 году «комитет по пересмотру казачьих законоположений». Однако, как считают авторы очерка, реформаторскую деятельность министерства на втором этапе нельзя сводить только к действиям данного комитета. Все последующие преобразования в отношении казачества они разделили на следующие группы: «1) изменения в числе и составе казачьих войск; 2) изменения в управлениях: военном и гражданском; 3) изменения в военной повинности казаков; 4) в организации казачьих частей; 5) в службе казачьих частей; 6) изменения в гражданском состоянии, в земельном и прочих довольствиях»²⁵. Кроме того, необходимость преобразований в казачьих войсках была объяснена не только негативным влиянием устаревших положений, но и наличием проблем военного и экономического характера. Так, например, в очерке утверждается, что «находившиеся на внутренней службе казаки лишь в самой слабой степени могли подготовляться в чисто строевом отношении». Внешняя служба, особенно донских полков, была организована «также не вполне удовлетворительно. большая часть их несла кордонную службу или же служила для усиления полиции и пограничной стражи». Только кавказские войска «несли чисто боевую службу, а затем вместе с усмирением горских племен, прекратилась и боевая практика». В связи с этим Военное министерство, «сознавая вред такой службы как для казаков, так и для государства, напрасно тратившего значительные суммы на содержание казаков, принимало меры к тому, чтобы образовать из казачьих войск вполне боевые части, могущие заменить регулярную кавалерию, что позволило бы содержать ее в сравнительно ограниченном составе»²⁶. В числе этих мер основной стало введение новых положений о казачьей службе, разделяющих казаков на служилых и неслужилых (или войсковых граждан) первоначально в Оренбургском казачьем войске, а затем в Кубанском и Терском казачьих войсках (1870), в Сибирском (1871), Астраханском и Забайкальском казачьих войсках (1872).

В очерке отмечается, что к началу 1871 года Военному министерству «удалось исполнить почти все задуманные преобразования, касающиеся гражданской части иррегулярных войск». Была разрушена «замкнутость» казачьих войск, узаконен выход из войскового сословия, в административном, судебном и полицейском отношениях казаки переподчинялись учреждениям или «общим с остальными сословиями, или же устроенным весьма сходным с действующими в остальных частях империи», наконец, лица других сословий получили право селиться и приобретать собственность в казачьих землях. Таким образом, совершился «громадный переворот, изменивший в большинстве казачьих войск веками сложившийся порядок и считавшийся прежде как правительством, так и казачьим населением необходимым условием существования казачьих войск». Но по военной части к началу 1871 года министерству так и «не удалось вполне осуществить свои предположения»²⁷. Ситуация была исправлена на третьем этапе реформ с 1871 года. На казачьи войска обратили повышенное внимание в связи с тем, что в военном ведомстве пришли к выводу о необходимости увеличения кавалерийских частей для достижения паритета с европейскими армиями. Казачество было признано удобным средством для достижения поставленных целей. Создание новых казачьих войск с одновременным увеличением сроков казачьей службы признавалось неудобным для практического осуществления. Пополнить ряды кавалерии было решено за счет привлечения к службе всего казачьего населения и зачисления всех без исключения казаков в служилый разряд. Такое решение подкреплялось тем обстоятельством, что «общеобязательная служба 1874 года, не давала поводов к изъятию в этом отношении для казаков, у которых искони общеобязательная воинская повинность составляла основание устройства каждого войска»²⁸. Благодаря предпринятым мерам, в первую очередь через возвращение принципа поголовности казачьей службы в «Положении о военной службе Донского войска» 1874 года и «Уставе о воинской повинности Войска Донского» 1875 года, Военному министерству «удалось поставить казачьи войска почти в одинаковый уровень с регулярными частями.»²⁹. Что же касается обустройства казаков в гражданском отношении, то «по этой части, насколько оказывалось возможным, продолжались развитие и применение той общей программы, которая была принята еще до 1871 года»³⁰.

Таким образом, в очерках можно увидеть определенную схему правительственной политики в отношении казачества при Александре II. В последующем она дополнялась, уточнялась для акцента на каких-то важных ее деталях и пр., но принципиально уже не менялась, по крайней мере на страницах дореволюционных изданий. Подобного нельзя сказать об имеющихся в литературе оценках результатов проведенных преобразований в казачьих войсках, которые были не столь однозначны.

Наличием таких оценок отличается упомянутая книга М.П. Хорошхина «Казачьи войска. Опыт военно-статистического описания» (1881). В этой работе он, уже не обремененный коллективной ответственностью, позволил себе выйти за рамки официальных «Очерков». Впрочем, от такого приема не стоит ждать какой-то альтернативной точки зрения, М.П. Хорошхин лишь выразил свою собственную позицию по ряду вопросов.

Его общая характеристика политики Военного министерства конца 1850-х – начала 1870-х годов практически идентична имеющимся в «Исторических очерках». Он так же, как и Н.И. Краснов, предпочел увидеть в действиях Военного министерства 1860-х годов по ограничению числа служащих казаков «желание облегчить тяжесть военной повинности», заметив, что «такой взгляд, противореча веками сложившемуся мнению о казаках как о сословии, главнейшая государственная повинность которого заключалась в военной службе всех и каждого, удержался не долго»³¹. Далее М.П. Хорошхин, опираясь на материалы своей статьи в «Военном сборнике» за 1873 год³², обращается к описанию властных ожиданий от результатов перевода казачьих войск на жестко установленную штатную численность и конскрипцию³³. Таким образом, М.П. Хорошхин не только удержал пальму первенства в освещении этого вопроса, но и стал практически единственным дореволюционным автором, не оставившим без внимания данный аспект правительственной политики в отношении казачества³⁴. В числе упомянутых ожиданий М.П. Хорошхин выделил: 1) улучшение качества строевого состава из-за более частого снаряжения на службу нижних чинов; 2) молодые люди, освобожденные жребием от службы, смогут самостоятельно выбирать род деятельности, соответствующий их способностям, таким образом становясь «полезными гражданами» для общества; 3) деньги, поступающие от неслужилых казаков, пойдут на увеличение войсковых капиталов, которые, в свою очередь, будут тратиться на улучшение условий жизни для всех; 4) со временем почти в каждой казачьей семье появится хотя бы один неслужилый казак, который будет заниматься поддержанием домашнего хозяйства, тем самым обеспечивая расходы на службу других членов семьи, не освобожденных от воинской повинности³⁵. М.П. Хорошхин, в отличие от Н.И. Краснова, являлся противником идеи освобождения части казаков от службы, отстаивая принцип ее общеобязательности. В связи с этим как в статье 1873 года, так и в книге он отметил «невыгодные стороны» отбывания воинской повинности на основе конскрипции. По мнению М.П. Хорошхина, тяжесть воинской повинности для казаков, попавших в служилый состав, только увеличивалась, в то время как неслужилые казаки несли сравнительно легкие налоги, кроме того, требовался значительный срок и особые благоприятные обстоятельства для того, чтобы в каждой семье оказался казак, не обязанный службой.

Тема стоимости казачьей службы для казака и для государства уже обсуждалась в публицистике 1860—1870-х годов, в том числе и самим М.П. Хорошхиным. В книге он не только не обходит ее вниманием, но еще и впервые упоминает об объяснениях Главного управления иррегулярных войск, предоставленных в ответ на замечания министра внутренних дел А.Е. Тимашева в отношении проекта «Положения о воинской повинности Донского войска» (1875). Претензии А.Е. Тимашева заключались в следующем – за несение обязательной военной службы казаки пользуются «громадными привилегиями», которые «не должны иметь места» в условиях, когда на все население империи распространен новый «Устав о воинской повинности» (1874), кроме того, новое донское положение «предоставляет казакам гораздо больше выгод, сравнительно с общим Уставом и делает из казаков двояко привилегированное сословие»³⁶. В объяснениях Главного управления содержатся расчеты, доказывающие неэффективность возможного перевода Донского войска в разряд обыкновенного гражданского населения из-за финансовых потерь государственной казны от такой операции. Данный эпизод станет хрестоматийным примером для многих последующих историков (и не только), которые будут выражать уверенность в экономической выгоде для государства в существовании казачьих войск, снаряжающихся на службу за свой счет. В конце же 1870-х – начале 1880-х годов такое представление, видимо, еще требовало убедительных доказательств, так как было подорвано самим Военным министерством в 1860-х годах. Недаром М.П. Хорошхин в заключение книги призвал признать факт того, «что если в последнее время значение казаков и умалилось, то далеко не в такой степени, как это полагалось до последней войны (Русско-турецкой 1877–1878. – Дет.)»³⁷.

Вряд ли до сих пор превзойденными по количеству обобщенного материала по истории казачества с точки зрения власти остаются четыре части 11-го тома «Столетия Военного министерства», посвященные деятельности Главного управления казачьих войск, воинской повинности и землеустройству казачьих войск³⁸. Главным редактором всего издания являлся генерал-лейтенант Д.А. Скалон – известный военный историк, председатель Императорского Русского военно-исторического общества. Составителями 11-го тома значились чиновники Главного управления – подполковник А.И. Никольский, надворный советник Н.А. Чернощеков, коллежский секретарь Б.Л. Исполатов и титулярный советник Ф.Н. Абрамов. Именно под их авторством в 1902 году вышли первые две части (вторая часть являлась приложением, содержащим документы), остальные были изданы в 1907 и 1911 годах. В эти промежутки времени вместилась не только революция 1905 года, но и повышение в звании до полковника А.И. Никольского, который совместно с Н.А. Чернощековым в 1907 году выпустил третью часть тома о воинской повинности казачьих войск. В свою очередь, Н.А. Чернощеков, будучи уже статским советником, стал единоличным составителем четвертой части о землеустройстве казачьих войск, опубликованной в 1911 году. Об упомянутых авторах 11-го тома известно крайне мало, и говорить о наличии у них исторического образования или писательского опыта, вероятно, не приходится. Поэтому даже прямой доступ к архивным делам Главного управления, имевшийся в силу служебного положения у А.И. Никольского и его коллектива, не позволил данному труду выйти на какой-то новый уровень осмысления материала, хотя охват вопросов по истории казачества и получившийся объем, безусловно, впечатляют.

В первой части представлена общая картина правительственной политики в отношении казачьих войск в 60 – 70-х годах XIX века. Ее схема описания была позаимствована из «Исторического очерка деятельности военного управления в России.». Отсутствие в первой части, как и во всем томе, внятной периодизации компенсировалось приводимой информацией о позиции различных лиц, причастных к реформам среди казачества, а также раскрытием важных деталей преобразовательного процесса, прежде нигде не освещенных.

В приложении к 1-му тому «Столетия Военного министерства.» полностью воспроизводился известный всеподданнейший доклад военного министра Д.А. Милютина от 15 января 1862 года³⁹, в котором излагалась программа первоочередных задач по усовершенствованию всей военной системы в России, в том числе и в казачьих войсках. Однако доклад был абсолютно проигнорирован авторами казачьего тома. Ни слова не было сказано и о важных для понимания замысла властей по реорганизации казачества «Соображениях. о главных началах. которые должны быть приняты в руководство при составлении новых положений о казачьих войсках». Такая избирательность, вероятно, была обусловлена желанием авторов переключить внимание на инициативы снизу и их роль в процессе реформирования казачьих войск в конце 1850-х – начале 1860-х годов. Тем самым они как бы снимали часть ответственности с Военного министерства за продвижение непопулярного среди казаков курса. К числу таких инициатив снизу относится представление донского войскового наказного атамана М.Г. Хомутова (1856) о необходимости пересмотра устаревшего Положения 1835 года, которое дало старт открытию в казачьих войсках комитетов по подготовке новых войсковых положений⁴⁰. В этом же ключе авторы тома подробно освещают промежуточные выводы Кавказского редакционного комитета. Данные выводы были получены в ходе обсуждения в начале 1860-х годов вопроса о необходимости изменения казачьего порядка воинской службы. В записке комитета утверждалось, что с окончанием Кавказской войны и закрытием «для иррегулярной конницы главного театра действий», как минимум от Кавказских казачьих войск больше не потребуются «усиленные наряды» на службу. Таким образом, по мнению комитета, уже нет «достаточных причин держать все казачье население в том же напряженном положении, в каком оно находилось прежде, и замыкать вовсе выход из войскового сословия»⁴¹. В записке также ставилось под сомнение распространенное мнение о «дешевизне казачьих войск», которое было названо «кажущимся»⁴².

Надежды Военного министерства на результативность деятельности местных комитетов не оправдались. Предоставленные проекты новых положений оказались «по своему содержанию и направлению не соответствующими духу новейшего законодательства». В связи с этим военный министр Д.А. Милютин признал необходимым «для скорейшего и правильного окончания этого дела» учредить в 1865 году при Управлении иррегулярных войск особый Временный комитет по пересмотру казачьих законоположений⁴³. Авторы тома подробно разбирают программу занятий Временного комитета, показывают его повышенное внимание к вопросам развития гражданской сферы казачьих войск, раскрывают детали дискуссий на заседаниях комитета по вопросам торговли в казачьих войсках, нового порядка казачьей службы на основе конскрипции и пр. Такая направленность политики Военного министерства в отношении к казачеству объясняется авторами тома императорской установкой, озвученной в известной речи Александра II перед депутатами комитета в октябре 1866 года⁴⁴. Ее влияние имело долгосрочный характер. В высочайшем докладе по Военному министерству за 1868 год проговаривалось, что ведомство в своих действиях основывается на идее «объединения, сколько возможно, казачьего сословия с другим, совместно с ним обитающим, населением под одним общим гражданским управлением, сохранив в отдельности только в военном устройстве казаков, в собственном хозяйстве войсковом и военной администрации»⁴⁵.

Повторяя тезисы «Исторического очерка», авторы тома не сводят казачьи преобразования только к результатам деятельности Временного комитета. Они уделяют значительное внимание административным реформам в казачьих войсках, осуществленным во взаимодействии с местными властями. Важным шагом в этом направлении стало получение в 1865 году Оренбургским казачьим войском нового устройства в составе новообразованной Оренбургской губернии. Впоследствии данный опыт был распространен практически на все казачьи войска. Новая конфигурация властных полномочий предполагала, что «казачье население, по частям административной, полицейской и судебной, подчинялось общим губернским или областным учреждениям, и лишь для дел по военной и хозяйственной частям казачьих войск сохранены особые войсковые учреждения в виде войсковых штабов, войсковых и войсковых хозяйственных правлений, управлений атаманов отделов и т. п.»⁴⁶.

Стремление к объединению казачества с прочим населением империи выразилось, по мнению авторов тома, еще и в организации с 1870 года станичного управления по примеру крестьянского, действующего с 1861 года⁴⁷. Станичное общество приравнивалось к крестьянской волости, и уже станичный сход, а не круг получал «самостоятельность в распоряжении общественным хозяйством и ведении общественных дел, какая была предоставлена сельским обществам»⁴⁸. Сближение казачества с прочим населением связывалось с отменой крепостного права. После 1861 года только казаки оставались в «прежнем принудительном замкнутом сословном строе, не допускавшем освобождения от сословных прав и обязанностей путем перехода в другие сословия». Такое положение, противоречащее новым «началам государственного устройства», не могло сохраняться долго в неизменном виде. Тем более что по окончании Кавказской войны государственная потребность в существовании «казачьего сословия значительно ослабела»⁴⁹. Первым шагом к преодолению сословной замкнутости в казачьих землях стало предоставление лицам невойскового сословия права водворяться, приобретать и строить дома, заводы, магазины и лавки в г. Екатеринодаре и в наиболее крупных станицах Кубанского и Терского войск. По этому поводу Александр II заметил, что подобный порядок следует распространить и на другие казачьи войска⁵⁰. Это произошло после принятия закона от 29 апреля 1868 года, разрешающего представителям невойскового сословия селиться на территории всех казачьих войск. К окончательному же «уничтожению замкнутости казачьего населения», по мнению авторов тома, привела реализация закона от 21 апреля 1869 года, по которому казачьи офицеры и чиновники освобождались от обязательной службы, казаки получали право исключаться из казачьего сословия, переходить в другие войска и служить вне своих войск, а лица невойскового сословия могли теперь зачисляться в казачьи войска.

Авторы тома, констатируя «быстрый ход реформ и упразднение некоторых казачьих войск», неоднократно упоминают о распространении на местах «опасений» за дальнейшее существование казачества как особого сословия. Большинство «опасений» признается неосновательными, хотя и выделяется «единственный» повод для их появления, а именно – преобразование воинской повинности казачьих войск в 1867 году на основе жеребьевой системы (конскрипции)⁵¹. Донские депутаты Временного комитета совместно с представителями войсковой администрации выступили категорически против изменения традиционного порядка несения военной службы. В томе подробно показывается их позиция по этому вопросу⁵². Так же внимательно авторы тома осветили действия правительства в отношении Уральского казачьего войска, отличающегося своеобразным укладом жизни, и рассмотрели примеры сопротивления уральцев проводимым реформам в 1870-х годах⁵³. «Опасения» сопровождали первый и единственный опыт деятельности земских учреждений среди казаков, имевший место в Области войска Донского с 1876 по 1882 год. Недоверие казаков к земству связывалось с их боязнью «быть обращенными в податное сословие» через земское налогообложение⁵⁴.

В первой части 11-го тома разбирались общие тенденции развития казачьих войск в военной сфере и в области землеустройства. Более детально эти же вопросы рассматривались в специальных частях. Авторы третьей части, посвященной воинской повинности, А.И. Никольский и Н.А. Чернощеков представили историю изменения порядка отбывания казаками воинской повинности по каждому войску отдельно. В подаче материала они допустили явную непропорциональность – военные преобразования 1860-х годов были показаны в меньшем объеме, чем реформы, проведенные в 1870-х годах. С одной стороны, это можно объяснить тем, что самое многочисленное Донское войско так и не было переведено на конскрипционную систему, которая с 1867 года активно внедрялась в казачьих войсках, в то время как принятые в середине 1870-х годов «Положение о военной службе Донского войска» и «Устав о воинской повинности Войска Донского», вытеснив конскрипцию, стали основой для организации казачьей службы уже во всех войсках, продолжая оставаться актуальными и в начале XX века. С другой стороны, нам представляется, что А.И. Никольский и Н.А. Чернощеков сознательно не хотели концентрировать внимание на таком варианте казачьей службы, который подразумевал качественно иной путь развития казачества. Глубокое осмысление до конца нереализованной альтернативы в казачьей жизни, связанной с конскрипцией, могло поставить под сомнение существующий порядок казачьей службы, породить его критику. Такая рефлексия в условиях обозначившегося в конце XIX – начале XX века кризиса казачества и только что погасшей революционной волны вряд ли соответствовала интересам Военного министерства и власти в целом.

Появление идеи установления четкой нормы служилого состава в казачьих войсках при помощи освобождения казаков от обязательной военной службы авторами третьей части связывалось с желанием центрального правительства в 1860-х годах приблизить организацию воинской повинности казаков к общей, действовавшей тогда в империи, системе воинской повинности. Одновременно ставилась «задача создать среди казачества особый, свободный от тягостей военной службы, класс войсковых граждан, долженствовавший своими мирными занятиями содействовать культурному развитию казачества»⁵⁵. В связи с тем, что Оренбургская оборонительная линия утратила свое прежнее значение из-за «прочного подчинения киргизов русской власти» и лояльности местного башкирского и мещерякского населения, власти решили перевести Оренбургский край с военного на мирное положение, а оренбургских казаков на новый порядок службы на основе конскрипции⁵⁶.

Отмечая особую позицию донских казаков по отношению к конскрипции, А.И. Никольский и Н.А. Чернощеков тем не менее подчеркивают неизбежность реформирования существующей донской служебной системы. Дело в том, что из-за сокращения срока казачьей службы до 15 лет и с уменьшением числа строевых частей мирного времени прежний порядок набора казаков Донского войска на службу становился неэффективным. К 1871 году в войске накопилось более 6000 молодых казаков, так и не поступивших на действительную службу, в то время как другие казаки несли воинскую повинность без смены очереди уже по 5, 6 и 7 лет. Определяя главные основания будущей реформы, Военное министерство «отступило от прежних своих взглядов и пошло навстречу пожеланиям войскового начальства (донского. – Авт.)». Донская администрация была уведомлена о том, что военное ведомство «не считает уже необходимым применить к Донскому войску непременно ту или другую систему»⁵⁷. По мнению авторов третьей части, такое изменение взглядов было вызвано движением в сторону утверждения в империи всесословной воинской повинности в 1874 году⁵⁸. Дальнейшее изложение материала А.И. Никольским и Н.А. Чернощековым не являлось оригинальным и во многом повторяло то, что уже было описано в «Исторических очерках» и работах М.П. Хорошхина, в том числе и содержание дискуссии между МВД и Военным министерством по поводу привилегированного положения казачества и его стоимости для государства.

До середины XIX века различные детали в организации военной службы и в казачьем землеустройстве подчеркивали специфику того или иного войска. Несмотря на попытки унифицировать аграрное законодательство в казачьих войсках во второй половине XIX века, некоторые особенности в казачьем землевладении и землепользовании сохранялись вплоть до начала XX века. Собственно, об этом и идет речь в последней, четвертой части 11-го тома под авторством Н.А. Чернощекова. По его мнению, высочайший рескрипт Александра II от 24 июня 1861 года, предоставивший льготы кубанским казакам при заселении предгорий западной части Кавказского хребта, а также специальное Положение от 10 мая 1862 года, зафиксировавшее эти льготы в развернутом виде, обусловили дальнейший ход и направленность аграрных мероприятий в казачьих войсках. Н.А. Чернощеков отмечал, что Положение 1862 года внесло «в казачье землеустройство совершенно новые начала, а именно впервые допустило развитие частной собственности и разрешило водворение в станицах лицам не казачьего сословия…»⁵⁹. Такое решение автор четвертой части связывал с доминированием в казачьей правительственной политике линии, получившей наиболее яркое воплощение в деятельности Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений. Н.А. Чернощеков пишет об отрицательном отношении комитета к общинной системе землевладения, распространенной в казачьих войсках. Комитет считал, что «общинное землевладение, стесняя развитие частного благосостояния, ограничивало производительность земель, которые могли бы прокормить вдвое и втрое больше населения…»⁶⁰. Тем не менее итоги рассмотрения в комитете и в других инстанциях возможности применения «Положения о поземельном устройстве государственных крестьян» (1866) к казачьим войскам оказались отрицательными. Таким образом, право государственных крестьян по продаже своих земельных участков как односельчанам, так и посторонним лицам не распространялось на рядовое казачество, хотя и продолжало сохраняться за Кубанским войском. Причины отказа от опыта государственных крестьян были разобраны еще в первой части тома⁶¹. Новый закон, подготовленный комитетом, «О поземельном устройстве в казачьих войсках» от 21 апреля 1869 года все земли, отведенные станичным обществам, признавал состоящими во владении, а не собственности станичных обществ. В законе также закреплялись права казаков на земельный участок, само же распределение земель и порядок надела уточнялись положениями и правилами о размежевании, разработанными отдельно для каждого войска⁶². Н.А. Чернощеков показывает специфику реализации закона от 21 апреля 1869 года во всех войсках, акцентируя внимание на негативных последствиях его применения, в том числе на массовых примерах сдачи казаками своей земли в аренду⁶³.

В отличие от простых станичников, казачьи офицеры и чиновники все же получили землю в частную собственность. Еще в первой части тома подчеркивалось, что решение по этому поводу исходило лично от Александра II и имело символическую сторону. Обнародование специального положения, регулирующего передачу срочных участков земли, находящихся во временном пользовании офицеров и чиновников войска Донского, в полную их собственность, было приурочено к празднованию 300-летнего юбилея войска Донского в мае 1870 года⁶⁴. На принятие такого решения, по мнению Н.А. Чернощекова, повлияли два обстоятельства. Первое – это наличие среди представителей власти мнения «о вреде временного пользования землей с точки зрения правильного ведения сельского хозяйства и повышения производительности почвы». Второе – как было установлено, доход со срочных офицерских участков «оказывался далеко ниже пенсионного обеспечения офицеров регулярных войск», назначить же немедленно казачьим офицерам пенсию не представлялось возможным по финансовым соображениям. Таким образом, перевод срочных участков в потомственную собственность давал «возможность тем, кто не мог и не хотел вести хозяйство, путем продажи участков получить единовременное денежное обеспечение»⁶⁵. Упомянутые законодательные акты во многом предопределили казачий хозяйственный уклад жизни во второй половине XIX века (за исключением Уральского войска⁶⁶), и Н.А. Чернощекову оставалось только подчеркнуть особенности их фактического воплощения в том или ином войске⁶⁷.

Наш повышенный интерес к 11-му тому обусловлен, конечно, не только впечатляющими 2022 страницами только трех его частей без приложения. Благодаря усердию авторов тома правительственная политика в отношении казачества в 1860—1870-х годах оказалась, как никогда ранее, насыщена обильным фактологическим материалом. Предпринятый выше его обзор теперь позволит нам при анализе последующих работ перенести внимание на скрытые механизмы такой политики, на оценочные суждения в ее адрес и на новые прежде неизвестные сюжеты.

Строго говоря, труд С.Г. Сватикова «Россия и Дон (1549–1917). Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону» нельзя отнести к дореволюционной историографии, так как он был опубликован в 1924 году в Белграде уже в эмигрантский период жизни автора⁶⁸. Однако задумывалась эта книга в революционные годы, и мы убеждены, что, если бы большевики не задержались у власти, определенная часть представителей «казачьей историографии» последовала бы вслед за авторитетным мнением С.Г. Сватикова, являвшегося не только историком, но и известным общественным, политическим деятелем общероссийского масштаба, последовательным критиком самодержавия. Собственно, поэтому наш анализ литературы дореволюционного периода завершается обзором его книги «Россия и Дон (1549–1917)».

Как уже было упомянуто ранее, С.Г. Сватиков отличался концептуальным подходом к освещению истории донского казачества. Он рассматривал казачьи территориальные образования на Дону, Яике, Тереке и в Запорожье «как вольные республиканские колонии». По мнению С.Г. Сватикова, «ни один еще русский историк не дал цельной истории русских колоний и взаимоотношений их с метрополией». Соответственно «республиканские колонии Юга и Юго-Востока России» также не имели «историю автономий этих колоний в эпоху империи»⁶⁹. Книга «Россия и Дон (1549–1917)» была призвана восполнить этот пробел. В оригинальной периодизации истории донского казачества С.Г. Сватикова преобразования 1860—1870-х годов приходятся на седьмой период «на эпоху 1835–1917, когда Дон являлся „областью по особым учреждениям управляемой"»⁷⁰. Историк был убежден в том, что в первые десятилетия правления Александра II «преобладающей идеей правительства в отношении казачества, была мысль о постепенном растворении этой исторической сословно-бытовой группы в общей массе населения»⁷¹. Особая роль в формировании такой «мысли» в книге отводилась военному министру Д.А. Милютину. С.Г. Сватиков утверждал, что министр «совершенно не считался с прошлым донского казачества. Ему чужда была многовековая история донского казачества, тем более история вольной донской колонии, добровольно соединившейся с метрополией. Он видел в казаках не потомков вольных граждан Дона, а закрепощенное государству служилое сословие. Он не понимал, почему казаки продолжали держаться за свое старое историческое имя. в течение всего времени своего управления Военным министерством он следовал политике нивелирования казачества, подведения его под общие нормы»⁷². Однако каких-либо доказательств в подтверждение своих слов С.Г. Сватиков не привел. Также бездоказательными остались слова историка о том, что неоднократно упомянутая речь Александра II перед членами Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений в 1866 году была «внушена» ему Д.А. Милютиным⁷³.

С.Г. Сватиков уделил значительное внимание известному эпизоду из общественно-политической жизни Дона начала 1860-х годов с участием начальника штаба войска Донского князя А.М. Дондукова-Корсакова. 3 декабря 1861 года он подал «Записку о войске Донском» Д.А. Милютину, в которой подверг критике планируемые преобразования на Дону. По мнению историка, это было открытым «выступлением в защиту прав войска»⁷⁴. Однако голос А.М. Дондукова-Корсакова не был услышан. Князь получил отставку, а «реформы 1860-х годов, касавшиеся казачества, были осуществлены без всякого внимания и справок с донским историческом правом»⁷⁵.

Безапелляционность в суждениях является характерной чертой книги С.Г. Сватикова. Так, например, казачьи депутаты в деятельности различных комитетов при Главном управлении иррегулярных войск, по его словам, «играли лишь роль экспертов». И видимо, плохих экспертов, так как проекты Временного комитета были подготовлены «без всякого соображения (здесь и далее выделено нами. – Авт.) с историческими правами Дона»⁷⁶. О «Положении об общественном управлении в казачьих войсках» (1870) С.Г. Сватиков писал как о созданном на основе «общеимперских (крестьянских) норм», часть статей которого «совершенно противоречили исконному праву казачества»⁷⁷.

Историк утверждал, что властям так и не удалось «раскрепостить» простое казачество, а вот донскому дворянству в этом смысле «посчастливилось» больше. И хотя С.Г. Сватиков не соглашается с официальным утверждением о том, что «закон 1869 года имел для казачьих офицеров и чиновников то же значение, что для дворянства – грамота дворянства (то есть указ 1762 года о вольности дворянства)», но все же, по его мнению, «в царствование Александра II закончился тот процесс уравнения донской старшины в правах с российским офицерством, который начался в 1775 году»⁷⁸. Важное место в этом процессе, как считал историк, занимал перевод срочных участков земли в полную собственность их владельцев. «Единственная положительная черта» такого перевода заключалась в том, что в дальнейшем казачьи офицеры и чиновники стали получать жалованье и пенсии уже деньгами, а не земельными участками. В остальном же его оценка такого решения земельного вопроса была крайне негативной. С.Г Сватиков пишет о «колоссальном расхищении войсковой общеказачьей земельной собственности», вследствие того что значительная часть офицерских участков «перешла вскоре же в руки иногородних, то есть частных землевладельцев и крестьян, по большей части переселенцев из других губерний». «Таким образом, – по мнению С.Г. Сватикова, – еще туже завязался тот узел аграрных отношений на Дону, который пытались разрубить в эпоху революции „земельным законом Всевеликого Войска Донского" 1 июня 1919 года»⁷⁹.

Своеобразную интерпретацию в книге получила реформа финансовой сферы войска Донского. С.Г. Сватиков считал войсковые капиталы «не чем иным, как остатком былого государственного бюджета республиканской колонии, сперва независимой, потом автономной». В связи с этим принятое в 1871 году «Положение об управлении общим войсковым капиталом», по которому «деление средств на различные войсковые капиталы было уничтожено, а все они объединены в один общий войсковой капитал, находящийся в исключительном ведении Военного министерства.», объявлялось «следствием постепенного объединения Дона с Россией». Историк был убежден, что таким образом «окончательно уничтожалась финансовая автономия Войска»⁸⁰. Очередным посягательством на автономию и проявлением «символической» политики для С.Г. Сватикова стало переименование в 1870 году Земли войска Донского в Область войска Донского. Для него данный акт имел «несомненно, определенное политическое значение и вовсе не был обычным и заурядным административным распоряжением»⁸¹. В целом же итоги правительственной политики 1860—1870-х годов в отношении донского казачества, по С.Г. Сватикову, оказались неутешительными. По его мнению, «„эпоха великих реформ" принесла Дону в административном отношении лишь ухудшение. Старые исторические права Войска. и права казачества в лице его отдельных граждан были сведены на нет»⁸².

Несмотря на оригинальные наблюдения С.Г. Сватикова и даже приведенные им новые, прежде неизвестные факты, книга «Россия и Дон (1549–1917)», на наш взгляд, является все же в большей степени политическим продуктом. Изображая казаков жертвой имперской политики самодержавия, С.Г. Сватиков нередко пренебрегал очевидными фактами, свидетельствующими если не об обратном, то, по крайней мере, о неоднозначности такого подхода.

О специфике освещения советской историографией истории казачества второй половины XIX – начала XX века мы уже упоминали. Кроме того, о направленности, качестве и периодизации советских исследований по истории казачества в целом можно получить представление из отдельных современных публикаций⁸³. Поэтому мы сразу перейдем к обзору наиболее важных, с нашей точки зрения, работ советских историков, в которых рассматриваются вопросы правительственной политики 1860—1870-х годов в отношении казачества. Начнем с исследований, посвященных военной истории России, в том числе военным преобразованиям 1860—1870-х годов. Классической работой в этом смысле остается монография известного советского историка П.А. Зайончковского «Военные реформы 1860–1870 годов в России» (1952)⁸⁴. Небольшой сюжет о реформах в казачьих войсках он начинает с утверждения о том, что «стремления Военного министерства реорганизовать устройство казачьих войск в духе буржуазных преобразований не привели к каким-либо существенным результатам»⁸⁵. П.А. Зайончковский упоминает о программе реформ в виде «Главных оснований новых войсковых положений» 1862 года⁸⁶ и приводит из нее объемную цитату с акцентом на идее замены принципа поголовности казачьей воинской повинности на службу «охочих» людей, на свободном входе и выходе из казачьего сословия, на постепенном введении личной поземельной собственности и т. д. Однако, по его мнению, программа «не была реализована из-за противодействия реакционных казачьих элементов, распространявших слухи о стремлении Военного министерства упразднить казачье сословие»⁸⁷. К числу все же произошедших изменений в казачьих войсках в 1860-х годах П.А. Зайончковский отнес упразднение Новороссийского, Башкирского и Азовского войск и образование Семиреченского войска, а также уменьшение срока службы для Донского, Кубанского и Терского войск. По данным историка, такие меры в итоге привели к «сокращению численности иррегулярных войск (с 1862 по 1869 год приблизительно на 100 тысяч человек, не включая офицеров)»⁸⁸. П.А. Зайончковский кратко затрагивает вопросы перевооружения в казачьих войсках, в том числе пишет и о низкой огневой подготовке в драгунских и казачьих полках в начале 1870-х годов⁸⁹. В то же время для подтверждения особенной важности железнодорожного строительства на юго-востоке России он привлекает высказывание военного министра Д.А. Милютина о том, что «именно юго-восток занят многочисленными казачьими населениями, источником лучшей в свете легкой конницы, которая, при нынешнем ведении войны, приобретает особенное значение»⁹⁰. Центральное место в книге занимает процесс подготовки общеимперского устава о всесословной воинской повинности 1874 года. Наиболее значимое и ценное упоминание о казачестве в этом процессе П.А. Зайончковский делает, отсылая к известной записке Д.А. Милютина «О главных основаниях личной военной повинности» от 7 ноября 1870 года, в которой утверждается, что «казачье сословие должно быть оставлено при своих порядках отправления военной повинности»⁹¹. Каких-либо других значимых высказываний о казачестве в книге П.А. Зайончковского больше не имеется. Разбирая источники и литературу по теме, советский историк показывает свое знакомство с многотомными «Историческими очерками деятельности военного управления в России.» и «Столетием Военного министерства»⁹². В связи с этим возникает вопрос: почему так ничтожно мало он написал о казачестве? Конечно, исчерпывающий ответ на данный вопрос мы вряд ли когда-нибудь получим. Как нам представляется, это произошло по причине слабости историографической традиции в изучении казачества эпохи Великих реформ Александра II.

Данное предположение в полной мере можно применить и к работе другого известного советского специалиста по истории военного дела, русской армии и флота Л.Г. Бескровного. В его монографии «Русская армия и флот в XIX веке» (1973) отмечается лишь то, что с 1862 по 1871 год Военное министерство произвело «радикальную перестройку казачьих войск». Вывод Л.Г. Бескровного, характеризующий изменения среди казачества в указанный период, был также лаконичен: «Итогом преобразований должно было явиться приближение иррегулярных войск к регулярным. В последующие годы этот процесс продолжался. Численный состав казачьих войск был в общем стабильным»⁹³. Широкая постановка военных вопросов в книгах П.А. Зайончковского и Л.Г. Бескровного подразумевает привлечение, прежде всего, общероссийского материала и невозможность равнозначного внимания ко всем аспектам рассматриваемых проблем. Детализация, в нашем случае имеющая отношение к истории казачьих войск, должна была стать уделом скорее конкретно-исторических исследований, выполненных преимущественно на региональном уровне. Их количественное и качественное накопление с одновременной «реабилитацией» внутренней политики царизма как объекта изучения, проводимой П.А. Зайончковским, В.Г. Чернухой и др. в 1970—1980-х годах, могло привести к появлению работ по истории правительственной политики в отношении казачества, в том числе и в эпоху Великих реформ. Однако этого в советский период так и не произошло.

Конечно, было бы неверно утверждать, что в советской историографии не было конкретно-исторических работ казачьей тематики или, как это сложилось в советском краеведении, обобщающих исследований по истории того или иного региона, в котором казаки прежде доминировали или являлись значительной частью среди местного населения, а казачьи властные структуры долгое время заменяли гражданские институты управления. Но их было мало, тем более если говорить о работах, иллюстрирующих взаимоотношения власти и казачества в 1860—1870-х годах. Из того, что все-таки было написано по этому поводу, на наш взгляд, наиболее своеобразной по выводам является книга Н.Л. Янчевского «Разрушение легенды о казачестве» (1931)⁹⁴. Биографию автора книги, истоки его концепции и влияние на донскую историографическую традицию подробно изучил известный современный историк Н.А. Мининков⁹⁵. Поэтому мы сразу акцентируем внимание на оценке Н.Л. Янчевским правительственной политики в отношении казачества (донского) во второй половине XIX века. По его мнению, самодержавие было заинтересовано «в сохранении казачества как системы колониальной политики, а также для несения полицейской службы». В связи с этим власти подошли к организации системы управления в казачьих областях таким образом, «чтобы эта вооруженная сила содержалась не только за счет казачества, но и за счет неказачьего населения». Н.Л. Янчевский был убежден в том, что имперское правительство сознательно «создавало условия для перекладывания общественных и военных расходов на „иногороднее" население, путем взимания „посаженной" платы за усадьбу, сдачи в аренду земли и всяких других поборов»⁹⁶. Каких-либо конкретных данных, свидетельствующих в пользу такого утверждения, историк не привел, что, конечно, придает его словам определенную тенденциозность. По версии Н.Л. Янчевского, правительство и казачье дворянство являются творцами «казачьей кастовой идеологии». С ее помощью они «смягчали классовый антагонизм внутри казачьей системы», а также «внушали казачеству, что оно по отношению к остальному крестьянству и вообще иногороднему населению является особым привилегированным сословием». Объединяющей идеей казачества, его «историческим фундаментом», как считал Н.Л. Янчевский, являлись «сочетание военного и гражданского управления, служебная иерархия не только на службе, но и в быту, воспитание, а также фальсифицированная история казачества»⁹⁷. Спекулятивность выводов Н.Л. Янчевского снижает ценность книги, но оставляет простор для проверки его оригинальных высказываний, начатой Н.А. Мининковым.

Концепция Н.Л. Янчевского, реализованная в духе теории М.Н. Покровского о торговом капитализме и с акцентом на взаимосвязи истории и идеологии, оказалась невостребованной. В советском краеведении, рассматривающем проблемы развития того или иного региона, после отмены крепостного права и до 1917 года постепенно утверждался экономический детерминизм, основанный на своеобразном прочтении марксизма. В таких исследованиях казачество не являлось предметом отдельного изучения, а анализировалось исключительно во взаимодействии с коренным не казачьим населением и так называемыми иногородними⁹⁸. На наш взгляд, «классической» работой в этом смысле является книга И.П. Хлыстова «Дон в эпоху капитализма 60-е – середина 90-х годов XIX века: очерки из истории Юга России» (1962). В ней главным игроком выступает капитализм, а местная и центральная власть вынуждены постоянно подстраиваться под его требования, в том числе в проведении так называемых «буржуазных» реформ 1860— 1870-х годов на Дону. И.П. Хлыстов последовательно разбирает содержание таких узловых для казачьей истории понятий, как «войсковая собственность на землю», «станичные земли»⁹⁹. Он показывает, как распространяющаяся среди казаков капиталистическая земельная аренда приводит к разорению казачьих семей, к противопоставлению интересов казачьей верхушки и беднейшего казачества и т. п.¹⁰⁰

Выйти за рамки такого подхода удалось О.И. Сергееву в монографии «Казачество на русском Дальнем Востоке в XVII–XIX вв.» (1983)¹⁰¹. Возможно, этому способствовал сам предмет изучения – Забайкальское, Амурское и Уссурийское казачьи войска. В советской историографии об этих войсках писали мало, поэтому О.И. Сергееву потребовалось представить историю дальневосточного казачества комплексно, в разных сферах его существования, а не только в социально-экономической плоскости. Правительственную политику в отношении Забайкальского и Амурского казачьих войск в 1860—1870-х годах (Уссурийское войско было образовано в 1889 году) О.И. Сергеев рассмотрел в контексте расширения российского имперского пространства, военного строительства и укрепления обороноспособности дальневосточных границ с учетом фактора внешнеполитического взаимодействия с соседними странами. Основной массив данных по этому поводу он заимствовал из «Столетия Военного министерства»¹⁰². Вместе с тем О.И. Сергеев привлек новые, в том числе архивные, источники для характеристики казачьего переселения на Дальний Восток, осветил проблемы входа и выхода из казачьего сословия, перевода казаков из одного войска в другие войска¹⁰³. О.И. Сергеев является едва ли не единственным в советской историографии автором, который описал жеребьевую (конскрипционную) служебную систему, действующую среди забайкальских казаков с 1872 года. Ссылаясь на мнение войсковой администрации, он отметил главный недостаток такой системы, а именно «несостоятельность казаков неслужилого разряда к платежу, за освобождение от службы денежного сбора»¹⁰⁴.

Завершить обзор советской историографии мы хотели бы диссертационным исследованием К.П. Краковского, посвященного судебной реформе в Земле войска Донского¹⁰⁵. Несмотря на то что кандидатская диссертация К.П. Краковского является юридической по профилю, в ней впервые разбирается деятельность донского кодификационного комитета в начале 1860-х годов по подготовке проекта судебной реформы на Дону. Специфика фактологического материала, привлекаемого К.П. Краковским, хотя и ограничивает возможности его использования при стандартном подходе к историописанию, но в то же время обязывает современных историков непременно ссылаться на данную диссертацию при изучении преобразовательного процесса 1860—1870-х годов в Донском крае.

Эмигрантская историография о проблеме влияния Великих реформ на казачьи войска России если и упоминает, то весьма кратко, в основном пересказывая сведения, добытые еще в дореволюционный период. В произведениях, написанных за рубежом самими казаками, к сожалению, не встречаются не только новые источники (что вполне объяснимо), но и какой-либо иной ракурс во взгляде на взаимоотношения власти и казачества в 1860—1870-х годах. Тем не менее мы хотели бы отдельно выделить произведения таких эмигрантских историков, как Н.Н. Головин и А.А. Керсновский, специализирующихся на истории русской армии и которые рассматривали казачью тематику в контексте военной истории. Так, Н.Н. Головин при описании правительственной политики в отношении казачьих войск в 1860— 1870-х годах свел ее содержание к проблеме перехода казачества к военной системе, организованной на основе «Положения о военной службе Донского войска» и «Устава о воинской повинности Войска Донского» 1874 и 1875 годов соответственно. В интерпретации Н.Н. Головина эти документы получили название «Казачьи уставы». Он считал, что «уставы» «предъявляли к населению большие требования, нежели „общий Устав“ (имеется в виду общеимперский «Устав о воинской повинности» 1874 года. – Авт.)». В то же время и «Положение», и «Устав» оказались, по его мнению, вполне «приспособленными к быту и историческим традициям казачества»¹⁰⁶. Утверждение же Н.Н. Головина о «сходстве между казачьими уставами и германскими законоположениями об обязательной воинской службе» вообще является уникальным в историографии. Данное сходство он увидел в «чрезвычайно внимательном распределении тягот военной службы по возрастным слоям», указав даже на совпадение числа таких возрастов. Казалось бы, после такого наблюдения Н.Н. Головин должен был поставить вопрос о причинах такого явления, однако он ограничился только констатацией отсутствия «какого-либо взаимного заимствования»¹⁰⁷. Вопрос у Н.Н. Головина возник лишь по поводу не использования «казачьего опыта в общем уставе, раз на всю империю распространялась идея всеобщей воинской повинности». Ответ на него он нашел в противопоставлении «глубокой демократичности» традиций и «общественных навыков» казаков с остальной Россией, делающей только «первые шаги по этому пути», отменив крепостное право. В связи с этим «сотрудникам» Александра II было трудно «отрешиться от влияния устарелых идей», в том числе рекрутского Устава 1831 года, который оказался «ближе для составителей Устава о воинской повинности 1874 года, чем опыт общеобязательной службы казаков»¹⁰⁸. Последнее мнение Н.Н. Головина вряд ли соответствует фактам, но вполне согласуется с определенной линией в историографии по идеализации казачьего наследия.

А.А. Керсновский писал о «большом внимании» Военного министерства, проявленном по отношению к казачьим войскам в 1860—1870-х годах. По мнению историка, роль казачества в армии «после сокращения вдвое регулярной кавалерии вообще сильно повысилась». А.А. Керсновский упоминает о мерах по подготовке офицерского состава и повышению тактического уровня казачьих частей. Предполагалось, что этого можно было достичь «путем соединения регулярных и казачьих полков в одной дивизии». А.А. Керсоновский утверждал, что казаки встретили такую реформу с недовольством, «считая, что их поместили „на задворках русской конницы“ (их полки были четвертыми в дивизии)»¹⁰⁹.

Как мы уже отмечали, эмигрантская историография ничего принципиально нового в изучение правительственной политики в отношении казачества в царствование Александра II не привнесла. И даже оригинальная интерпретация Н.Н. Головина, кроме повода для возможного сравнительного исследования военного законодательства с участием казачества, не стала чем-то большим в теоретико-методологическом плане.

В постсоветский период количество исследований по казачьей тематике растет из года в год, они уже с трудом поддаются систематизации¹¹⁰. В этой ситуации, чтобы избежать возможных упреков в неупоминании той или иной статьи, книги, диссертации и не превратить дальнейший обзор в библиографический список с комментариями, мы будем применять следующий критерий для отбора значимых для нас работ. Он подразумевает присутствие в текстах новых сведений и, соответственно использование их авторами ранее неопубликованных, преимущественно, архивных материалов, наличие (или хотя бы декларирование) теоретического обоснования в оценках и в полученных выводах.

О качественной периодизации исследований о политике властей по отношению к казачеству в 1860—1870-х годах в современной исторической литературе пока говорить рано. Слишком мал ее объем. Поэтому сначала мы предпочли бы упомянуть об обобщающих работах по истории казачества. В них, очевидно, должны концентрироваться последние достижения в историографии в освещении интересующего нас вопроса. Среди таких, как правило, многотомных или объемных произведений, написанных авторскими коллективами, выделяются в середины 1990-х годов «История казачества Азиатской России в 3 т.» (1995), «Казачий Дон: Очерки истории» (1995), «Донские казаки в прошлом и настоящем» (1998), во втором десятилетии XXI века – «История кубанского казачества» (2013), «Очерки истории и культуры казачества Юга России» (2014) и пр.¹¹¹

Детальный критический анализ «Истории казачества Азиатской России» в 2007 году осуществил С.М. Андреев, и его выводы мы полностью разделяем¹¹². Главная же заслуга второго тома этого издания заключается в том, что в нем показывается деятельность местных комитетов по пересмотру казачьих законоположений начала 1860-х годов, а также приводятся мнения некоторых высокопоставленных чиновников о проектах казачьих реформ. Донской историк Р.Г. Тикиджьян, являясь одним из авторов разделов, посвященных истории Донского войска второй половины XIX века, сразу в двух упомянутых выше изданиях – «Казачий Дон.» и «Донские казаки.»¹¹³ – попытался объяснить преобразования среди донского казачества 1860— 1870-х годов с точки зрения популярной в российской историографии теории модернизации¹¹⁴. Однако из текстов данных разделов понять, как же конкретно при помощи модернизационного концепта выстраивается логика авторского нарратива, не представляется возможным. Это наше наблюдение в полной мере относится и к последней книге Р.Г. Тикиджьяна «Донское казачество в конце XIX – начале XX века. Исторический портрет» (2013), по крайней мере к той ее части, в которой описывается донское казачество второй половины XIX века¹¹⁵. Тем не менее Р.Г. Тикиджьяну принадлежит ряд других исследований конкретно-исторической тематики, которые удачно раскрывают различные стороны казачьей жизни пореформенного периода¹¹⁶. Кроме того, Р.Г. Тикиджьян, на наш взгляд, является настоящим мастером постановки актуальных проблем и видения перспектив в изучении истории казачества.

Кубанский историк О.В. Матвеев, специализирующийся на военной истории казачества, также стал автором разделов (глав) по истории Кубанского войска второй половины XIX – начала XX века в двух вышеупомянутых обобщающих книгах – «История кубанского казачества» и «Очерки истории и культуры казачества Юга России». Этим разделам присущ единый авторский замысел и идейная преемственность. О.В. Матвеев сделал упор на характеристику этносоциального статуса кубанского казачества и на его изменение в пореформенный период. Он также описал эволюцию военно-административного устройства Кубанского казачьего войска, развитие казачьей социально-экономической сферы в условиях окончания Кавказской войны и последующей колонизации западной части Кавказского хребта. Для О.В. Матвеева было важно показать процесс образования Кубанского казачьего войска, его «политический» подтекст, сопровождавшийся сопротивлением части казачества. Однако при таком подходе у О.В. Матвеева практически не осталось места для разъяснения замыслов и действий властей, в том числе по продвижению идей Великих реформ среди кубанского казачества¹¹⁷. Автор раздела о терском казачьем войске в «Очерках истории и культуры казачества Юга России» Н.Н. Великая почти такое же отсутствие анализа правительственной политики в 1860— 1870-х годах, только по отношению к терским казакам, объяснила «слабостью реформационных процессов» в Терской области¹¹⁸. Н.Н. Великая утверждает, что использовала теорию модернизации для «оценки степени „продвинутости“ казаков региона по этому пути (то есть по пути развития общества от аграрного к индустриальному, от сословного к гражданскому. – Авт.) во второй половине XIX – начале XX века»¹¹⁹. Подводя итоги, она, с одной стороны, констатирует, что «в пореформенный период власти приступили к окончательной ликвидации „духа особости“ в государстве, который исходил от казачества»¹²⁰. С другой стороны, по ее мнению, «казачество в меньшей степени, чем другие сословия, оказалось охвачено реформами». Более того, Н.Н. Великая считает, что «правительство сохраняло у казачества отличное от других земледельцев страны землепользование и управление, особый круг обязанностей». Таким образом, заключает исследователь, «казачество оказалось если не в стороне от модернизационных процессов, то весьма мало ими затронутым»¹²¹. Опыт использования теории модернизации Р.Г. Тикиджьяном, Н.Н. Великой и др. применительно к истории казачества второй половины XIX – начала XX века, на наш взгляд, пока не дает основания считать данную теорию эффективной, по крайней мере в отношении анализа преобразовательного процесса 1860—1870-х годов в казачьих войсках.

Может быть, некоторым исключением в этом смысле следует считать докторскую диссертацию Н.Б. Акоевой, а также другие ее работы, но предметом ее изучения является казачья повседневность второй половины XIX – начала XX века¹²².

Воспоминания военного министра Д.А. Милютина, опубликованные на рубеже XX–XI веков, безусловно, следует отнести к разряду источников. Д.А. Милютин неоднократно обращался к казачьей тематике, опираясь на свою память и оказавшиеся под рукой документы, раскрывая различные перипетии казачьей правительственной политики¹²³. Профессиональные комментарии к каждому тому, выполненные авторами-издателями под руководством профессора Л.Г. Захаровой, вполне можно расценить как определенный вклад в историографию рассматриваемого нами вопроса. Конечно, комментарии не представляют собой цельного нарратива, но раскрывают детали подготовки того или иного важного документа, мнения императора Александра II, позиции отдельных министерских чиновников по каким-либо важным казачьим проблемам¹²⁴.

Если обратиться к конкретно-историческим исследованиям по истории взаимоотношений власти и казачества в эпоху Великих реформ, то, пожалуй, первыми, кто оценили ее содержание и значение, стали Н.В. Самарина и А.Т. Топчий. Как профессиональные историки они состоялись в советское время, тогда же ими был накоплен определенный багаж сведений, ставший актуальным в начале 1990-х годов¹²⁵. Благодаря публикациям Н.В. Самариной и А.Т. Топчия в историографию «вернулись» такие сюжеты, как деятельность местных комитетов по пересмотру войсковых положений и столичного Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений, предложения Военного министерства по реформированию казачества в начале 1860-х годов, перечень преобразований, реализованных в казачьих войсках в 1860—1870-х годах, с их кратким обзором и пр.¹²⁶ Но в целом в казаковедческой литературе в 1990-х годах доминировала иная тематика, связанная с этносоциальной характеристикой казачества, военной историей, военно-административными, аграрными преобразованиями, эволюцией казачьего самоуправления и т. д. В таких работах упоминание о различных эпизодах из истории казачества 1860—1870-х годов находилось в прямой зависимости от конкретных исследовательских приоритетов того или иного автора¹²⁷.

В конце XX – начале XXI века рассматриваемая нами тема в основном разрабатывалась в диссертационных исследованиях (и не только исторического профиля), реализованных в том числе в виде научных статей и монографий. Как мы уже отмечали выше, в 2016 году В.В. Батыров, И.А. Гордеев и О.Е. Чуйков подвели предварительные итоги достижений современной историографии о донском казачестве второй половины XIX века и, как они утверждают, описали традиционные и альтернативные концепции, выдвигавшиеся историками после 2000 года¹²⁸. С их оценками мы полностью согласны и не считаем нужным повторять их здесь. Единственное исключение, но уже в завершение раздела о российской историографии, мы сделаем для молодого ростовского историка А.Ю. Перетятько, который отличается высокой публикационной активностью и к настоящему времени издал ряд статей, не учтенных В.В. Батыровым и др. в 2016 году.

Среди работ специалистов, внесших наибольший вклад в историю отдельных казачьих войск (не донского) или казачества в целом по интересующему нас периоду, в первую очередь необходимо выделить диссертации и монографии А.Н. Малукало (2003), Т.К. Махровой (2003), А.Ю. Соклакова (2004), Е.В. Годововой (2005), Э.В. Бурды (2006), А.М. Дубовикова (2006), С.М. Андреева (2007), С.В. Колычева (2008), Д.В. Бобылева (2010), Д.В. Колупаева (2011), А.А. Голик (2015) и др.¹²⁹

Общим местом для этих историков являются следующие аспекты исследовательской деятельности. Первое – это привлечение новых архивных материалов в основном из местных, но также и из столичных архивов, особенную ценность представляют впервые опубликованные ими сведения из дел Российского государственного военно-исторического архива (г. Москва). В этом архиве сосредоточен, пожалуй, главный массив документации, относящийся к казачьей правительственной политике Российской империи. Второе – активное использование дореволюционной литературы по истории казачества, наиболее часто «Столетие Военного министерства.» и произведения М.П. Хорошхина, а также периодической печати.

Практически все упомянутые историки пишут о двойственности и противоречивости правительственной политики в отношении казачьих войск в эпоху Великих реформ. Так, по мнению Т.К. Махровой, власти, с одной стороны, «пытались сохранить казачество в качестве военно-полицейской опоры самодержавия, не меняя кардинально его правового и социального положения, с другой – намеревались распространить на казачьи общины все демократические перемены, произошедшие в результате реформ в статусе крестьянского населения империи»¹³⁰. А.Н. Малукало считает, что такая политика напрямую связана с известной речью Александра II перед депутатами Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений (1866), который «указал на необходимость максимального развития гражданских начал при сохранении боевого потенциала войск»¹³¹. Оригинальное объяснение противоречивости казачьей политики предложил Д.В. Колупаев на примере истории Сибирского казачьего войска. Для него правительственный курс по отношению к казакам складывался из «сосуществования и противоборства двух тенденций: регулярного и нерегулярного». Также столкновение двух тенденций (на этот раз имперской и земской) Д.В. Колупаев рассмотрел и в особенностях казачьего самоуправления на землях сибирского казачества¹³².

Наиболее полно концепцию неслужилого казачества или войсковых граждан на основе конскрипции, а также ее внедрение в положения о воинской повинности некоторых казачьих войск разобрал А.Ю. Соклаков. По его мнению, власти надеялись, что отказ от принципа всеобщности казачьей службы в пользу конскрипции будет «в максимальной степени способствовать сближению системы комплектования казачьих войск с рекрутской системой комплектования регулярной армии, сокращению расходов на содержание казачьих частей в мирное время и уравниванию казачества в правах с остальным населением империи»¹³³. Однако А.Ю. Соклаков оставляет нерешенным вопрос, насколько оправдались подобные властные ожидания. Возможно, данное обстоятельство связано с небольшим количеством, привлекаемых А.Ю. Соклаковым первоисточников¹³⁴. Кроме того, за пределами его внимания оказались дискуссии среди влиятельных чиновников как внутри Военного министерства, так и за его пределами по поводу казачьего служебного порядка.

Почти все перечисленные выше историки так или иначе затрагивали деятельность петербургского Временного комитета по пересмотру казачьих законоположений. Ими был определен круг вопросов, которым занимался комитет, механизм его финансирования, выявлены фамилии депутатов, представляющие казачьи войска в комитете, дана оценка итогам его деятельности и т. д. Но дебаты, проходящие на заседаниях комитета, разбор конкурирующих записок по планируемым преобразованиям в казачьих войсках, доводы в пользу принятия окончательного решения по реализации той или иной реформы вновь оказались невостребованными в историографии. В связи с этим в логике поведения властей в отношении казачества в изображении современных историков не хватает обоснованности, а некоторые сделанные ими выводы кочуют из одной работы в другую без должного критического осмысления. Последнее обстоятельство во многом зависит от теоретического подхода, с которым авторы обращаются к исследуемому материалу. В этом смысле ни одна из рассмотренных нами диссертаций не отличается оригинальностью, а встречающиеся в них утверждения об использовании «теории локальных культур» О. Шпенглера и А. Тойнби, различных вариаций теории модернизации и прочих методологических новаций, по крайней мере, применительно к казачьей истории второй половины XIX века, носят скорее декларативный характер.

На наш взгляд, отдельной оценки требуют результаты научной деятельности ростовского историка А.Ю. Перетятько. После защиты кандидатской диссертации на тему «Военная организация и военное управление Области войска Донского во второй половине XIX века» и выхода одноименной монографии в 2014 году¹³⁵ А.Ю. Перетятько обратился к изучению других аспектов истории иррегулярных войск и донского казачества. Предметом его интереса стали аграрная история донского казачества, территориально-административные изменения, сфера образования и общественно-политическая ситуация на Дону в середине – второй половине XIX века, а последние публикации историка связаны с экономической стороной казачьей службы и хозяйствования¹³⁶. При всем разнообразии и, как нам представляется, спорной проработанности некоторых сюжетов из-за скромности источниковой базы статьи А.Ю. Перетятько плотно насыщают нарратив по истории Дона и донского казачества пореформенного периода. При этом историк использует в своих работах как классический сравнительно-исторический метод¹³⁷, так и актуальные теоретические конструкции. Например, развернувшиеся дискуссии между «казакоманами» и «прогрессистами» в начале 1860-х годов о необходимости преобразования донского казачества он рассмотрел через призму теоретической схемы нациестроительства М. Хроха. А.Ю. Перетятько пришел к выводу, что «именно в это время на Дону активно шла фаза А национального движения¹³⁸, складывалась база для формирования казачьей национальной идентичности». Более того, по его мнению, сама фаза А к началу XX в. казачеством была уже «успешно пройдена»¹³⁹.

В статье «„Чтобы дать народу или племени новый порядок, надо сперва спросить его, нужен ли ему этот порядок“: местные предпосылки реформ 1860—1870-х годов на Дону» А.Ю. Перетятько отказался от объяснения преобразований в Донском войске 1860—1870-х годов с точки зрения их зависимости от логики проводимых центральной властью Великих реформ¹⁴⁰. Он попытался «проследить региональные предпосылки этих преобразований и понять, были ли они необходимы донскому казачеству». А.Ю. Перетятько выделил «важнейшие местные донские факторы, которые делали необходимым проведение серьезных реформ». К ним он отнес: неразработанность ресурсов Земли войска Донского; замкнутость Донского войска; неэффективность системы управления Землей войска Донского; спорную боеспособность донских казачьих частей; субъективные настроения в Военном министерстве. Окончательный вывод А.Ю. Перетятько таков: «реформы были необходимы донскому казачеству по внутренним, а не внешним причинам», а гражданская их направленность обуславливалась «личным решением военного министра Д.А. Милютина»¹⁴¹. Безусловно, было бы ошибкой отрицать наличие в преобразованиях 1860—1870-х годов местных предпосылок, но отдавать им приоритет при объяснении «природы» реформаторского процесса, как нам представляется, было бы еще большей ошибкой. Явным промахом также следует считать и причисление А.Ю. Перетятько последнего так называемого «фактора» к местным предпосылкам. Вообще же наличие каких-либо проблем на местах или на окраинах не обязательно приводит к оперативному реагированию центральных властей именно на них, имперский центр может быть озабочен решением других, в том числе стратегических, задач. Если же дело доходит до своеобразной борьбы интересов, то и в ней центральная власть обычно побеждает. Утверждать обратное, конечно, можно, но в таком случае аргументация должна быть основана на широкой и убедительной источниковой базе. В своей же статье А.Ю. Перетятько ограничился анализом в основном публицистических произведений современников.