Kitobni o'qish: «Гусариум»

Алексей Волков. Гусарская дорога

Присутственные часы подходили к концу, и в приемной губернатора было пусто. Впрочем, вошедший мужчина вряд ли бы стал ждать вызова. Темно-синий с золотом гусарский мундир словно придавал его владельцу дополнительную решимость. Если он, разумеется, вообще нуждался в ней. Не похоже было по его лицу, что офицер, довольно немолодой, кстати, привык ждать. Лихо закрученные пшеничные усы еще не были тронуты сединой, зато шедший по правому виску шрам говорил о прошедших войнах, в которых довелось участвовать, а два креста в петлице и Анна на шее – о проявленной в боях доблести. Однако тот же обезобразивший лицо удар заставил глаз слегка косить, и потому вид у мужчины был слегка звероватый.

– У себя? – коротко осведомился гусар у всё еще сидящего здесь секретаря.

– Так точно, ваше высокоблагородие, – секретарь встал и отвесил легкий поклон – эпоха располагала к почтению военных.

Дальше гусар слушать не стал. Сам отворил дверь, шагнул в кабинет и лишь у порога застыл, привычно щелкнув шпорами.

– Арсений! – Губернатор поднялся и двинулся навстречу гостю. – Рад тебя видеть!

– Я тоже рад, Павел Никитич! – Гусар улыбнулся. Улыбка у него была неожиданно доброй, как у юноши.

– Ну, проходи, садись. Всё успел сделать?

– Не без твоей помощи, дядюшка.

Разница в возрасте между племянником и дядей была лет десять, даже, скорее всего, меньше, но есть еще старшинство родственное, заставляющее Раковского обращаться к губернатору по имени-отчеству.

– Когда едешь?

– Обоз отправляю завтра с утра, а сам пущусь вдогон через пару деньков. Раз подвернулась оказия, надо хоть в имение заглянуть. Когда еще придется?

– Тоже верно. Погоди, я сейчас распоряжусь насчет вина.

Раковский лишь подкрутил ус. Вино у Каверина было отменным, и почему бы не выпить стаканчик после трудов праведных?

Слуга явился мгновенно, словно ждал за дверями. Важно разлил рубиновый напиток, застыл, однако губернатор движением руки отпустил его прочь.

– Зря ты, Арсений, вновь вступил в службу. Долг чести ты уже выполнил, мог бы отдохнуть на покое, – произнес Каверин после первого глотка. – Нам здесь тоже люди нужны.

– Павел Никитич, не годен я к гражданской службе, – улыбнулся гусар. – От всяких бумажек плохо становится. А в деревне… Не то время, чтобы по поместьям отсиживаться.

– Да, не то… – повторил за ним губернатор. – Но в войне грядущей, большой, не токмо вооруженной силой победа будет решаться. Но еще и снабжением, подготовкой резервов и многим другим.

– Да я всё понимаю, дядюшка, – однако серьезного тона гусар не выдержал и хохотнул. – Попервоначалу было мне предложено заняться подготовкой рекрутов для кавалерии. Мол, вакансии в вашем Изюмском полку сейчас не имеется. Хорошо, Барклай понял мою душу, определил к Меллеру в Мариупольский. Полк славный, последним на поле чести не будет.

– Всё тебе бы на рожон переть, да в первых рядах, – без осуждения заметил Каверин.

– В последних смысла нет, – вновь хохотнул Раковский. Он успел опустошить стакан и теперь поглядывал на бутылку.

– Весь в покойного родителя. Тот тоже, бывало, даже команды не дожидался, мчал вперед сломя голову.

Каверин собственноручно разлил вино, потом вздохнул.

– Ты бы женился. Не ровен час сложишь голову и даже наследника не оставишь.

– Староват я для женитьбы, дядюшка. Раньше надо было бы, да служба не отпускала.

– Служба… Ты же пять лет в отставке провел. Сколько мамаш с вожделением на тебя посматривали да дочек выдать хотели!

– Пустое. Не хочу себя связывать цепями этого… как его? Гименея. Вот! – с радостным смешком вспомнил гусар. – Да и вообще, не родилась еще моя невеста.

– Пока родится да подрастет, совсем стариком станешь.

– Значит, судьба, – довольно улыбнулся Раковский. – Холостяком мне нравится намного больше. Да ну их всех! Одна морока!

– Ах, Арсений, Арсений, – покачал головой губернатор, однако осторожный стук в дверь прервал поток его сетований.

– Ваше превосходительство, господин полицмейстер сообщение прислали, – застыл в проеме секретарь.

– Что там еще?

– Задержаны двое странных людей. Не то шпионы, не то сумасшедшие, не то беглые.

– Он что, сам разобраться не может?

– Не ведаю-с, – секретарь развел руками.

– Шпионы – это интересно, – Раковский даже отставил в сторону стакан. Левая бровь приподнялась. – Никогда не видел живых шпионов.

– А сумасшедших? Или беглых?

– Этого добра навалом, – отмахнулся гусар.

– Ну что ж, пойдем, взглянем на шпионов, – вздохнул Каверин.

В бесконечной череде дел, свалившихся в преддверии войны, свободного времени у него было мало. А тут даже с племянником не посидишь.

– Хотя, – вдруг переменил решение губернатор, – пусть-ка их доставят сюда. Что нам зря ходить?

– И то верно, – согласился с дядей привставший было гусар.

К чему куда-то идти, когда на столе хорошее вино, а рядом – близкий родственник?

Гроза собиралась всю вторую половину дня. Она намекала на грядущее торжество повисшей безветренной духотой, только много ли значили ее намеки? Начало мая выдалось на редкость жарким, да, собственно, уже в апреле потеплело так, что народ стал быстро избавляться от курток, а затем и свитеров, досрочно переходя на летние одежды. А тут как назло еще дорога подвернулась такая, что настоящей скорости не дать, и врывающийся в открытые боковые стекла встречный ветер несет не столько прохладу, сколько всё то же тепло.

– Продует нафиг! – вдруг заявил сидящий за рулем Санек, поднимая стекла. – Потом простынем!

– Стушиться лучше? – съехидничала Юлия. Ветер хоть обдувал, не давал майке промокнуть от пота.

– Лучше вообще было не ехать к твоей подруге в такую даль! – огрызнулся Санек. Широкоплечий, среднего роста, с длинными, забранными сзади в хвост волосами, с несколько высокомерным выражением лица, он лишь покосился на подругу. – Вечно тебе куда-то надо! Так и катайся, меня брать зачем? Могли бы смотаться на твою дачу, да с большей пользой провести время там. Теперь пока доедем до Москвы! Тут до Калуги еще пилить хрен знает сколько километров.

– Не порти впечатления, – миролюбиво отозвалась девушка.

– Не порти! А тебе можно? – огрызнулся парень.

– Кому я порчу? Жарко, и всё. Хорошо съездили. – Подруга все-таки была ее, и понятно, что впечатления Юли отличались от впечатлений Санька.

– Посмотри, – Санек кивнул на потемневшее справа небо. – Не иначе, гроза будет.

– Хорошо, свежее станет.

– Свежее! Знаю я наши дурацкие дороги! Занесет где-нибудь.

– Давай я поведу. – Автомобиль принадлежал девушке, и она лишь уступила место за рулем избраннику.

– Вот еще! Доверься тебе! Хоть бы до нормальной магистрали добраться! Понастроили дач у черта на куличках! – Он говорил так, будто дачи москвичей были к городу ближе.

– Не хочешь – не доверяй, – Юле не хотелось ссориться.

Между тем небо темнело очень быстро. Вроде бы минуту назад туча показалась на горизонте, и вот она уже захватила половину неба. Природа застыла в напряженном ожидании. Встречный ветерок и тот куда-то исчез, хотя может ли такое быть?

А потом молодая трава пригнулась под яростным порывом ветра, закачались деревья, небо озарилось вспышкой, и на машину обрушился поток воды.

Девушка засмеялась, наслаждаясь буйством стихий, но ее смех утонул в раскате грома.

– Окно закрой! – прикрикнул Санек. – Зальет!

Он был прав. Но так хотелось подставить руку под почти тропический ливень!

Молнии сверкали непрерывно, из-за раскатов грома нельзя было не только говорить, даже ругаться, а дворники не справлялись с заливавшим лобовое стекло потоком воды. Пришлось еле ползти, ежесекундно рискуя сорваться в кювет или застрять в мгновенно образовывающихся в выбоинах старого асфальта лужах. Помнилось только, что где-то впереди замаячила не то деревня, не то поселок, но сколько до него ехать на такой скорости?

И темно-то как! Словно раньше времени наступила беззвездная ночь, почему-то сопровождающаяся яркими вспышками. Ночь, в которой фары настолько бесполезны, что и не понять, горят они вообще или что-нибудь замкнуло?

Мысль оказалась в руку. Иначе говоря, накаркали. Близкий удар качнул машину, потряс ее пассажиров до основания, оглушил, но это было сущей ерундой. Серьезным было иное: двигатель заглох и заводиться не собирался.

– Блин! Блин!! Блин!!! – Санек пытался хоть как-то запустить мотор, без которого автомобиль превращался в крытую телегу.

Юлия весело смеялась. Это же настоящее приключение! Будет что рассказать и что вспомнить. Потом стало не до смеха. Машина протекала. Ее никто не проектировал как подводную лодку, и устоять перед буйством стихий детищу человеческого разума было нелегко.

– Давай я попробую, а ты подтолкни! – прокричала девушка.

– Как – подтолкни? Там же льет!

Кажется, губы Юлии прошептали нечто неприличное. Может, только показалось?

– Я сама!

Открыла дверь и сразу же ее захлопнула, успев изрядно промокнуть под природным душем. Вода оказалась неожиданно ледяной, словно вместо недавней весны враз наступила позднейшая осень. Не хватало только мокрого снега, хотя, может, ветер умудрялся превращать его в жидкость.

– Наверно, мотор залило! – прокричал Санек. – Такой потоп!

– Что тогда? – Зубки девушки чуть пристукивали. Надо срочно переодеться, благо сумка валяется на заднем сиденье. Хорошо бы термос с горячим чаем, но его как раз и нет. Молодые люди рассчитывали перекусить в придорожной кафешке и никаких запасов с собой не взяли.

– Понятия не имею! Я что, слесарь? Дождь утихнет, и вода должна вытечь. Остальное как-нибудь высушим. Тут же деревня рядом. Позовем мужиков, заплатим, они всё сделают.

Выбора не было. Оставалось ждать, не может же гроза продолжаться долго с такой же силой. В противном случае настанет новый потоп, ибо растворились хляби небесные. Или как там сказано в одной великой книге?

В самом деле, молнии стали отдаляться, а дождь ослабел. Утих и ветер. Вскоре ливень превратился в дождь, молнии сверкали где-то впереди и по сторонам, а гром хоть и рокотал, но уже с длительными перерывами. Только в нынешнем своем состоянии дождь мог идти долго, то превращаясь в морось, то чуть поливая промокшую землю.

И ни одной машины на дороге. По ней и раньше движение было, мягко говоря, редкое, а сейчас водители решили не испытывать судьбу в борьбе со стихиями и укрылись загодя от всевозможных погодных пакостей.

Вначале Санек, затем его спутница попытались связаться с кем-нибудь по мобильникам, однако прошедшая гроза в сочетании с местной глухоманью привели к исчезновению зоны. На экранчиках не отражался даже логотип операторов сотовой, хотя оба телефона вроде бы работали.

Ожидание становилось бессмысленным. Когда еще восстановится связь или проедет какой-нибудь доброхот, способный взять на буксир заглохшую машину! Санек, быть может, еще немного подождал, все-таки гроза прошла, но Юля думала иначе. Девушка и в обычное время не любила долго сидеть на одном месте, а уж теперь…

– Тогда я пойду одна! – Вытянутое красивое лицо чуть побелело от гнева. Впрочем, даже это шло девушке.

– Ладно, идем, – вздохнул Санек, выбираясь наружу.

Моросило. Было неприятно и сыро, а куртку в поездку парень не брал. Зачем, если даже в майке казалось жарко? Теперь пришлось расплачиваться за непредусмотрительность и благодарить судьбу, что хоть кепи было с собой.

– Ну и как мы дойдем?

Тут и там на дороге серели лужи, большие и маленькие. Но маленькие хоть можно обойти, а вот с их едва не превратившимися в озера сестрицами дела обстояли хуже. На обочинах та же вода вперемешку с грязью, а крыльев человеку природа не дала. Да они бы всё равно промокли, как промокли едва не с первых шагов кроссовки. Потом в них захлюпало, а затем стало в принципе всё равно – по лужам ли идти или просто по покрытому пленкой воды асфальту. Джинсы тоже намокли, неприятно липли к ногам.

– Блин! Да где же эта деревня? – Санек весь скукожился, опустил плечи и казался сейчас гораздо мельче, чем в обычное время. – Так и до Калуги дойдем. До нее было километров шесть. Может, семь.

Подумал и добавил:

– Там хоть номер снять можно. Обсушиться, всё такое. Хотя переть шесть километров – слону не пожелаю. А по такой погоде…

Он и в хороший день пешком ходить не любил.

– Но не сидеть же!.. – Юля зябко поежилась.

Дорога казалась бесконечной. Вроде бы перед грозой с очередного пригорка отчетливо виднелись крайние дома деревни. Да после этого еще удалось проехать некоторое расстояние. Свернуть было некуда, никаких развилок, заблудиться на единственной дороге глупо, но тем не менее никакого человеческого жилья впереди не было.

Автомобиля позади тоже не видно. Дорога – отнюдь не германский автобан – то поднималась на холмы, то скатывалась в низинки, да еще отчаянно петляла при этом. Вдобавок всякие деревья да кусты, блестевшие свежей, обильно политой ливнем листвой.

Куда он денется, этот автомобиль?

На деле пройденное расстояние было не таким и большим, просто вода под ногами в сочетании с мелким душем его изрядно увеличили.

– Каменный век, блин! Избушки на курьих ножках! – выругался Санек, наконец, углядев крайние дома.

И впрямь избушки. Бревенчатые, с маленькими подслеповатыми оконцами, словно черные от погоды. В довершение картины воды под ногами было настолько много, что асфальт даже не просматривался.

– Деревня, – пожала плечами Юлия. Она держалась намного лучше своего приятеля, хотя тоже промокла и больше всего на свете мечтала обсушиться. Оказаться в избе было даже интересно. В другое время, конечно.

– Эй! – Санек заметил маячившего за забором мужчину.

Тот услышал, вышел навстречу гостям. Челюсть у Сани едва не отвисла – мужик выглядел под стать жилищу. Бородатый, в каком-то грубом подобии пальто ли, просто накидки, в допотопных штанах, в шапке, которую нормальный хозяин постесняется надеть даже на пугало, да еще и в лаптях. Словно всё происходило в прошлых веках.

– Реконструктор, что ли? – удивленно спросил Саня.

Мужик посмотрел с недоумением, словно не знал значения слова. Может, и не знал, живя в такой дыре.

– Послушайте, нам нужен трактор, – обратилась к нему Юля. – У нас неподалеку машина заглохла. Мы заплатим если надо.

– Фрол, что там? – На улице появился второй мужик, одеждой своей напоминающий первого. Куда-то помчался мальчишка, босоногий и шустрый.

– Да вот… Помощи просют. Токмо бают чудно́…

– Мы заплатим, – повторила Юля и полезла за кошельком.

Где-то тревожной сиреной замычала корова. Странно, куда не взглянешь – ни машин, ни тех же тракторов, линий электропередач и то не видать…

– Заподозрили их поселяне, – докладывал полицмейстер. – Одеты не по-людски, женщина, вообще срамота – в мужских штанах. Разговор не такой. Слова поминают чудные, не русские. А уж когда деньги предложили… Диковинные бумажки. Несомненные фальшивки, только вопрос: чьи? Изготовлены хорошо, непонятно, зачем? Да вы сами взгляните.

На стол легли небольшие ярко разрисованные листочки, никакого отношения к деньгам не имеющие. Хотя на них и были безграмотно написаны номиналы, но даже представить себе невозможно, будто кто-то в здравом уме мог изготовить такое, а затем еще расплачиваться вместо настоящих ассигнаций.

– Что еще? – Губернатор недоуменно переглянулся с племянником.

– Парочка утверждает, будто прибыла к деревне на каком-то самобеглом экипаже, однако поиски экипажа ничего не дали, – пожал плечами полицмейстер. – В общем, необычная история, – затем посмотрел по сторонам, словно кто-то мог подслушивать, и тихо добавил: – Утверждают, будто они из будущего.

– Откуда? – Левая бровь гусара поползла кверху.

– Из будущего, – без малейшей убежденности повторил полицмейстер. – Двести лет спустя.

Он сам прекрасно понимал, как глупо это звучит. Но его дело – доложить.

– Ладно, – вздохнул Каверин. – Покажите ваших потомков.

Словно полицмейстер мог иметь прямое отношение к задержанным людям.

В кабинет вошли двое. Одежда действительно выглядела странно. На мужчине – свободные светлые штаны да подобие блузы, на женщине или, быть может, девушке – тоже штаны, но синего цвета, и легкомысленная кофточка, оставляющая голыми руки. Мужчина побрит, с очень длинными волосами, заплетенными сзади в хвост. Девушка…

Вытянутое лицо, а глаза… Разве бывают такие на свете? Раковский невольно поднялся, да так и застыл, не сводя с нее взгляда. Первые вопросы он просто пропустил, пролетели они мимо сознания, словно и не произносил их никто, и лишь затем пробилось:

– Что ж вы с таким сюда явились? – Каверин кивнул на лежавшие цветные бумажки. – Это же настолько явная подделка…

– Я уже говорил: мы из будущего, – отозвался мужчина.

– Да? Думаете, поверим? – Губернатор переглянулся с ухмыляющимся полицмейстером. – Хорошо. Если вы из будущего, тогда скажите, что будет дальше? Скажем, в этом году.

– А какой сейчас год?

– Ну, знаете ли…

– 1812-й, – вставил полицмейстер.

Мужчина вздохнул с видимым облегчением.

– Ну, это, война будет. С Наполеоном.

– Тоже мне, откровение! Да об этом, милейший, давно на базаре судачат. А когда она произойдет?

– Летом…

– Понятно, что не зимой. Но хоть что-нибудь? – Каверин давал последний шанс.

– Будет битва под Бородином. Французов разобьют. А после они возьмут Москву.

В кабинете повисла тишина. Ясно, кому выгодно сеять слухи.

– Послушайте, но ведь это бред! – вступил в разговор Раковский. – Если французов разобьют, то как они возьмут Москву? И потом, где это Бородино?

Ответа на последний вопрос не знал никто из присутствующих.

– Хорошо, и чем тогда закончится?

– Победой. Французов прогонят, – пожал плечами мужчина.

Невольно резануло слух отстраненное «прогонят». Любой русский сказал бы иначе, не отвлеченно, мол, кому надо, тот и сделает, а обязательно присоединил бы к числу победителей себя. Просто потому, что не мог бы остаться в стороне.

– И что будем делать? – Каверин переглянулся с гостями. – Уведите их пока.

– Сумасшедшие? Не похоже. Шпионы? Нелепо. Вообще, как их раньше не задержали? Откуда они взялись?

– А если они нарочно притворяются не от мира сего? – высказал догадку полицмейстер. – Блаженных у нас любят. Немного актерства, хороший художник… Но тогда стоит за ними…

Уточнять он не стал. Понятно, вдвоем подобную авантюру не провернуть.

– Надо будет допросить их подробнее. Лучше, конечно бы, отправить в Москву, – постарался подвести итог губернатор.

– Я за то, чтобы следствие провести здесь, – немедленно возразил полицмейстер. Понятно, кто хочет отказаться от выигрышного дела?

– Господа, вы что, серьезно? – Бровь Раковского снова полезла вверх. – Там же дама!

– Не дама – шпионка! – подчеркнул полицмейстер. – Представляющая опасность для отечества!

– Какую опасность может представлять дама? Разве что своей красотой!

– Не скажи, Арсений. Авантюристки – вещь опасная. Своим воздействием на мужчин – тоже, – вымолвил Каверин. – Ты вон попался в сети…

– Не попался я! – возмутился гусар. – Только не верю я, что такая женщина может вынашивать опасные замыслы.

– Вот мы и разберемся.

– В холодную? – уточнил полицмейстер.

– Да вы что? – Раковский был без перчаток, и чувствовалось, к лучшему. Иначе одна из них летела бы вызовом. – Даму?

Рука его уже рыскала у бедра в поисках отстегнутой сабли. Полицмейстер невольно попятился.

– Не даму, а возможную государственную преступницу, – как можно мягче вымолвил Каверин. – Нельзя же ее оставлять на свободе на время следствия! Вернее, их, – сознательно напомнил он о спутнике девушки.

– Насчет мужчины – согласен, – отмахнулся гусар. – Однако даме следует создать приличные условия.

– Какие? Что ты предлагаешь?

– Я могу поместить ее в своем имении. Приставлю Архипа с Аринушкой. Слово чести, ничего с ней не случится!

Спорить было бессмысленно. Каверин знал племянника и чувствовал: сейчас тот не отступит. Даже если на самом деле придется сражаться за девушку против всего мира.

– Хорошо. Я размещу ее в своем доме, – вздохнул губернатор. – Но выяснение может быть долгим…

– Дядя!

– Ладно. Пусть поживет пока у тебя. Но предупредить не забудь. А парня – в холодную. И потом, переодеть ее надо. Негоже девице в мужском наряде…

– Само собой, дядюшка. Я тут как раз жалованье в треть получил. Распорядитесь кого послать, пусть всё закупят. Или там сошьют. А завтра с утречка самолично доставлю в имение. И сразу в полк…

Разговор не клеился. Город уже скрылся из виду, дорога вилась, как и положено дороге, то меж дубрав, то кромками полей, поднималась на холмы, спускалась в низинки, что-то огибала, где-то тянулась прямо.

– Тут ехать не столь далече, – заметил Раковский. – Верст двадцать, а там и имение. Красивые места.

Юлия демонстративно смотрела в противоположную сторону. Даже сидела так, чтобы по возможности не касаться своего спутника. Вместо прежнего наряда на ней было приличное, насколько хватило времени подыскать, платье. Имелись также шляпка и прочие дамские вещицы. Всё это сидело на девушке весьма и весьма, да и сама она держалась иначе, чем вчера в доме губернатора.

– Сударыня, слово чести. Я вам не сделаю ничего плохого, – молчание задевало гусара. Он не ждал благодарности, однако не желал испытывать вину непонятно за что.

– Быть тюремщиком – это хорошо? – неожиданно ответила девушка. – Или планируете не только тюремщиком?

– К обеду мы приедем на место. Вы будете вольны делать всё, что заблагорассудится. Кроме одного: покидать поместье. Да и нет резона вам куда-то ехать. Задержат. Так что вам лучше пока спокойно жить там. Что до меня, во избежание недомолвок, завтра с утра я уезжаю в полк. И когда вернусь, бог весть. Тюремщиком вашим быть не смогу. Да и вы свободны. В пределах поместья. Поверьте, это всё, что я сумел для вас сделать. Или вы бы предпочли арестантскую до выяснения обстоятельств?

– Если вам захотелось быть благородным, могли бы тогда забрать и Сашу.

Раковский не сразу понял, о ком идет речь.

– Павел Никитич обещал мне провести следствие возможно быстро. Виновен задержанный – понесет наказание по закону. Невиновен – будет отпущен на свободу.

– В чем виновен? В том, что попал сюда из будущего? – Карие глаза девушки полыхнули, ослепляя Раковского.

И хоть бы одна улыбка за всю дорогу!

Тема будущего была скользкой. Очень уж похоже на сказку. Не поверишь – обидишь, поверишь… Но разве можно в такое верить? Мистика какая-то. Дьявольщина.

– Если вы из будущего, почему же совсем ничего не знаете?

– Почему – ничего? Скоро начнется война!

– Разумеется. Потому я вернулся в армию, – отозвался гусар. И поблагодарил судьбу, что девушка сидит слева, и шрам на виске не так бросается ей в глаза.

В наступившей тишине Юле вспомнился вчерашний день.

– Попали. Влипли в историю, – хмыкнул Санек. Особого веселья он не испытывал, но держался бодро. – Ничего. Не переживай, малышка. Мы им покажем, чем двадцать первый век отличается от этих… Мы умнее. Сделаем мы дикарей, вот увидишь. Тут главное – начать, а потом оно само пойдет. Будешь ты у меня княгиней, а то и царицей.

– Лучше бы мы в фэнтезийный мир попали, – Юлия читала много книг о всевозможных попаданцах, но сказочные королевства нравились ей гораздо больше реального прошлого. В крайнем случае, ее бы устроило Средневековье, а вот новая история не представляла особого интереса.

Тут уже дело вкуса, что и кому нравится. Юлия несколько раз участвовала в ролевых играх и, странное дело, вообще не боялась случившегося. Было даже интересно, что именно будет дальше. Одно дело – играть, другое – прожить здесь какое-то время.

Вначале будут, разумеется, какие-нибудь неприятности, вроде ареста, зато потом… Это же самое настоящее приключение! Наверно, поэтому ни удивления, ни страха, немного восторга да желание придумать хоть какой-то план.

В голову ничего не шло ни парню, ни девушке. Попытались вспомнить подробнее даты и события, однако трудно вспомнить то, что толком никогда не знал.

Арест – фигня. Собственно, как еще всё могло начаться, если случайные путешественники во времени элементарно растерялись и не поняли, куда попали? Разберутся. События тоже, если подумать, фигня. Главное – знания, которых здесь быть попросту не может. Скоро мир тут переменится, и история пойдет другим путем. Главное – чуть потерпеть сейчас, а потом всё образуется. Скоро местные станут носить путешественников на руках. Во всяком случае, кланяться станут точно.

Да уж… Санек до сих пор сидит. Катись незнамо куда с разряженным гусаром. Между прочим, не очень уж молодым, да еще и некрасивым. А если начнет приставать? Потому выручать парня и не захотел. Почуял соперника.

– Как там, в будущем? – внезапно спросил гусар.

– Повозки сами бегают, – с легким оттенком язвительности ответила Юлия.

– Зачем же бегают? Ездить удобнее, – не понял Раковский.

– Ну, пусть ездят. Зато без лошадей. Автомобили называются.

– Вообще без ничего? Что же их двигает?

– Бензин. Нефть такая. Заливаешь ее в бак, заводишь мотор и едешь. Быстро, не так как на этих клячах.

На самом деле прокатиться в бричке было даже интересно, но уж очень хотелось уколоть спутника.

– Это не клячи, а хорошие кони, – обиделся гусар. – Таких еще поискать надо.

Однако он быстро справился с собой и прежним тоном осведомился:

– Каких высот еще достигли? Интересно ведь.

– Высот? По воздуху летаем на самолетах.

– Самолет – эта такая деталь в ткацком станке.

– Нет, это такой аппарат с мотором и крыльями. Бывают большие, бывают маленькие…

А вот революций и социальных устройств решено было не касаться. Обвинят в попытке свержения существующего строя да сошлют куда-нибудь… Всё равно, при обычном ходе вещей произойдет всё весьма нескоро, никто из здешних обитателей не доживет.

Интересно, верит ли гусар сказанному или только делает вид в надежде на благосклонность? Мужчины просто так помогать не станут…

– Да, – вдруг вспомнил Раковский, извлекая какие-то бумаги. – Здесь сказано, что вы – уроженка австрийской части Польши. Потом оказались в Италии, откуда бежали от корсиканца. Павел Никитич выписал. Мало ли? А про будущее никому не говорите. Не надо.

Сам же подумал: ну какая из девушки полячка? Черты ее лица говорят о принадлежности совсем к иной нации. Ее бы лучше за итальянку или испанку выдать. Но там хоть немного язык знать надо. Путешествовали некоторые по Италии, на слух различат, на каком говорят. Придется пока так…

– Ну-с, что скажешь? – Павел Никитич взглянул на Санька с интересом. – Всё еще будешь утверждать, что прибыл из будущего?

Неделя в арестантской поневоле заставила парня несколько присмиреть. Можно сколько угодно считать себя правым, но очень ли это поможет, если власть имущие решат иначе? Батоги ли, каторга, и доказывай, что ты не верблюд. Зато сидение и страх перед грядущим прибавляют здравого смысла.

Тяжелый вздох, который по желанию можно было бы признать за что угодно. Например, за согласие. Или за возражение.

– Документов нет. Может, ты беглый? Кто тебя знает?

– Ни откуда я не бежал.

– Ни от кого? – уточнил губернатор.

Дел без того невпроворот, а тут еще приходится заниматься откровенной ерундой! Пусть Каверин не был человеком суровым, если бы не просьба племянника, он наверняка просто упек бы молодца за бродяжничество. Но Раковский перед отъездом просил быть к задержанному снисходительным, если доказанной вины нет, то отпустить на все четыре стороны. Мало ли кто шляется по Руси? Одним больше, одним меньше.

– Не крепостной я, – как можно тверже ответил Санек.

Тут без возражений никуда. Иначе сразу превратишься в бесправного парию, и тогда вскарабкаться на самый верх нынешней социальной лестницы станет почти невозможно.

– Допустим. Чем же ты занимался?

Санек едва не буркнул, что был сисадмином, однако успел прикусить язык. Тут даже слово такое неизвестно. Прикинешься купцом – возникнет вопрос, где и чем торговал. Поймают даже не на отсутствии документов – на незнании цен. И так во всем. Даже странно, здесь, в далеком прошлом, человек тоже оставляет какие-то следы, с кем-то связан, что-то делает, и какие-то события фиксируются в бумагах.

– По-разному. Был приказчиком, – вспомнилось Сане словечко. – Да и…

– Что? Допустим, отпущу я тебя. Со шпионами ты не связан. Куда пойдешь?

Действительно – куда? Жилья нет, денег даже на первое время тоже, продать нечего… Пришлось пожалеть, что вместо часов пользовался мобильником. Наверняка какая-нибудь китайская штамповка и та ушла бы за неплохую сумму. Как-то не так всё представлялось по прочитанным книгам. Если бы сообразить сразу, можно было бы иностранцем прикинуться. Английский язык известен. Мол, документы украли. Но что теперь-то? Уже не проедет.

Не милостыню же просить?

– Не знаю, – откровенно признался Санек. – Но я знаю грамоту, может, есть где должность?

– Грамоту? Ладно, попробуем. Вот тебе лист, пиши, – писаря всегда нужны. Всё при деле.

Перо оказалось вещью на редкость неудобной, а чернила – жидкостью коварной, норовящей расплескаться кляксами. Да и без них писать от руки Санек не привык. Вот если бы имелась клавиатура или хотя бы пишущая машинка! Вроде несколько предложений, а труд какой!

– Да… – протянул Каверин, осматривая измаранный лист. – Почерк… В писаря не годишься. Вдобавок сплошные ошибки.

Санек лишь сейчас вспомнил о всяких ятях, бывших в ходу до революции. Знать бы, куда их вставлять!

Хотелось сказать о познаниях в математике, однако считать доводилось в основном при помощи калькулятора. Вдруг выяснилось, что предложить предкам нечего. Да, Санек знал о грядущих чудесах техники, только тут требовались не рассказы. А как сделать что-нибудь реально, парень понятия не имел, будь то автомобиль, компьютер, самолет, ракета, на худой конец – пароход с паровозом. Даже объяснить толком принцип действия не сумел бы.

– Можешь обратиться к кому-нибудь из купцов, – отечески посоветовал губернатор. – Вдруг кому требуется приказчик?

Все-таки негоже молодому мужчине шляться без дела. В Европе бы мог наняться в прислугу, а здесь каждый помещик без всякого найма имел крепостных. Но не выбрасывать же человека вообще на улицу!

– Я пошлю человека к Торубаеву-меньшому. Это наш городской голова. Может, он что посоветует. Всё. Свободен.

Больше заниматься чужим человеком было недосуг.

Оказалось, свобода не столь великое слово. Ты можешь идти куда глаза глядят, ни перед кем не отчитываться за поступки, лишь бы они не подпадали под уголовные деяния, только человеку требуется иное. Место жительства, даже если это не собственный дом, деньги, чтобы питаться, следовательно – хоть какая-то работа. Иначе свобода не в радость, а в сплошное горе.

Снаружи было тепло. Июнь, даже по нынешнему отстающему календарю. Солнце прожаривает землю, дующий ветерок с ним в сговоре не охлаждает, а, наоборот, кажется, обжигает, словно дело происходит в жарких странах. Да еще вездесущая пыль под ногами. Но – странно – редкие по случаю жары прохожие большей частью одеты тепло, да еще застегнуты, завязаны и, похоже, не замечают неудобств.

Владислав Русанов. Махолетного полка поручик

Бивачный дым плыл по-над землей, смешиваясь с утренним туманом. Воздух горчил и стылыми пальцами забирался за пазуху.

Поручик Льгов потянулся и сбросил рубашку на растяжку палатки.

– Архип!

– Тута я, вашбродь!

– Давай!

Денщик с размаха плеснул из ведра ледяной днепровской водицей.

– Вот чертяка! – крякнул поручик. – Опять штаны залил!

– Виноват, вашбродь! Сейчас сухие принесу.

– А ну тебя! Некогда! Полотенце лучше неси!

Алексей Алексеевич стряхнул воду с усов и принялся растираться жестким, как дерюга, полотенцем. Накинул свежую рубашку, застегнулся, заправил в белые лосины. Принял из рук Архипа черный с серебряным позументом и синими отворотами мундир, накинул на плечи. Наслаждаясь утренней свежестью, зашагал на летовище, где застыли, словно пришедшие из сказок Змеи Горынычи, громоздкие и вместе с тем ажурные махолеты.

Несмотря на скудость утреннего солнца, команды, вкупе с мастеровыми, уже трудились не покладая рук. Махолет, он капризный, как конь арабских кровей. Чуть недоглядел – и живота лишился. Солдаты мазали оси жиром, подтягивали крепления, прощупывали каждый вершок крыльев, сделанных из натянутой на тонкий дубовый каркас тончайшей, пропитанной маслом, кожи.

Завидев командира, служивые вытягивались «во фрунт».

– Вольно, вольно, братцы, – на ходу бросал Льгов.

Вмешиваться в ежедневное обслуживание он не собирался. Капралы и унтера проследят, неожиданностей быть не может. Не было еще случая, чтобы его «крыло», хоть на учениях, хоть в бою, не оправдало чаяния поручика.

– Здравия желаем, ваше благородие! – рявкнул рыжий, как лисовин, унтер Портков, бросая ветошь на траву.

Расчет командирского махолета построился рядом с ним, пожирая глазами поручика. Рядовые Акимов, Ильин и капрал Славкин.

– Здорово, молодцы! Вольно. По распорядку.

– Есть, вашбродь!

Солдаты рассыпались, окружая чудо мысли санкт-петербургских механиков. Славкин откинул с приводного шкива ремень, а Ильин с Акимовым, взгромоздившись в седла, напоминавшие казачьи, принялись крутить педали.

– Левая заедает!

Портков, не доверяя столь важное дело подчиненным, самолично мазнул по оси куском прогорклого сала.

– Еще пробуй!

Солдаты пыхтели, педали мелькали, оси нежно подвывали, выпуская капельки разогретого жира по краям втулки.

– Вроде ничего так пошла!

– Еще, еще!

Когда из втулки показалась тонкая струйка дыма, унтер сжалился. Дал оси остыть и еще раз густо намазал салом.

Поручик улыбнулся, мельком оглядел оружейный запас – утяжеленные стрелы против вражеской конницы и пехоты, револьверные ружья для воздушного боя и даже один реактивный снаряд, закрепленный под днищем, на киле летного устройства. Тут тоже беспокоиться не о чем. Пусть французы только сунут нос в Смоленск. Умоются кровушкой…

– Ну что, бг’атцы! – послышался позади бодрый голос. – Побьем непг’иятеля?

– Побьем, отчего же не побить, вашбродь! – нестройно, но довольными голосами отвечали солдаты.

Алексей Алексеевич, не оборачиваясь, догадался, что на летовище появился Жорж Заблоцкий, бывший гусарский ротмистр, разжалованный за беспробудное пьянство и разврат в фендрики, но благодаря протекции троюродного дядюшки, интенданта при штабе генерала Витгенштейна, отправленный не в занюханный пехотный батальон, а в махолетный полк самого Феоктистова, героя Гейльсберга и Фридланда и георгиевского кавалера.

– Ну, здг’аствуй, Алёшка! – Несмотря на легкую мутноватость взгляда, впрочем, по утрам для него характерную, Жорж выглядел сущим бодрячком. – Вг’ежем бг’атьям-мусью? – И вдруг пропел слегка надтреснутым голосом: – Всё выше и выше и выше, стг’емим мы полет наших птиц!

– Врежем, отчего же не врезать, – в тон нижним чинам отозвался поручик. – Ты сегодня как? Наверху не поплохеет?

Прапорщик Заблоцкий отличался отчаянной, просто невероятной храбростью, да, кроме того, за два с половиной месяца в совершенстве постиг устройство махолетов – настолько, что выдал несколько замечательных идей по усовершенствованию, аж строгий инспектор из Санкт-Петербурга головой качал, – но очень плохо переносил высоту. Когда чудо-машина взмывала к небу и звонница колокольни становилась на вид не больше кивера, он зеленел, бледнел, покрывался испариной, хотя и терпел, не показывая вида. Когда Льгов однажды сказал приятелю, что, на его взгляд, тому следовало проситься в пехоту или в кавалерию, Жорж нахмурился и ответил: «Из гусар за блядство выгнали, из летчиков сам побегу… Мне тогда одна похог’онная команда остается для службы…» И никуда не ушел.

– Я как огуг’ец! – Прапорщик гордо расправил плечи. – Меня ж мутит не от стг’аха, а от злости.

– Ну, коль так, в бой парой пойдем. Я – «ведущий», а ты – «ведомый».

– Как пг’икажешь, господин пог’учик! – дурашливо вскинул три пальца к козырьку картуза Заблоцкий. И снова добавил строчку незнакомого поэта: – Сегодня мой дг’уг пг’икг’ывает мне спину, а значит, и шансы г’авны.

Алексей покачал головой. Но он уже привык к чудачествам Жоржа. Тем паче, не о поэзии сейчас следовало беспокоиться. Русская пехотная дивизия пятилась от Красного к Смоленску, огрызаясь от конницы Мюрата. С вечера к ним отправился Раевский с подкреплением, но чем закончилось дело, махолетчики не знали. Ждали распоряжений от полковника и готовили машины.

Увидев на высоком берегу Днепра белокаменные стены Смоленска, Мишель Ней утратил обычную осмотрительность. Словно пес, вставший на «горячий» след добычи, сын бондаря погнал вверенный ему корпус «Великой армии» тремя колоннами вперед. За перелесками, вдалеке, мелькали жемчужно-серые ментики гусар и зеленые куртки конных разведчиков резервного корпуса Мюрата, которые хранили дурацкую верность дедовским способам ведения войны. Кавалеристы долго и безуспешно преследовали отступающую пехоту генерала Неверовского и, вне всякого сомнения, заслужили отдых, но рвались в бой.

С того берега реки раскатилась частая россыпь ружейных выстрелов – будто пригоршню щебня швырнули в жестяное ведро. Заросли лозняка окутались дымом. Русские огрызались. Водную преграду, по разумению маршала, следовало немедленно форсировать, силы противника окружить и уничтожить, не допуская их соединения с остальной армией Барклая-де-Толли, а город захватить. Бородатые варвары не сумеют противостоять военной мощи всей Европы, объединенной французской доблестью и французской же мудростью. А если удастся взять Смоленск до подхода Даву и Бонапарта…

Ней засыпал адъютантов злыми, короткими, похожими на удары шпагой, приказами.

Драгуны, значительно обогнав неторопливую пехоту, покидали самобеглые коляски, завязывая оживленную перестрелку с егерями Войейкова. В голову штурмовых колонн выдвинулись паровые повозки с понтонами.

Русские ответили шрапнелью. Над головами атакующих поплыли белые облачка.

Больше всего досталось вюртембергцам, которые расстроили ряды и потянулись под защиту дубравы.

– Подавить! – яростно бросил Ней.

Юный адъютант кивнул и, вскочив в седло, помчался к ракетной батарее.

Полковник Кламбо свое дело знал, сноровистой работой вызвав улыбку маршала. В считаные минуты с реек начали срываться длинные, похожие на огромные свечки снаряды, с ревом уносясь на противоположный берег. Дымные шлейфы прочертили небо. К сожалению, маршал это прекрасно знал, ракеты пока еще не обладали должной точностью попадания, зато могли накрывать значительные площади, не только нанося урон живой силе противника, но и повергая его в ужас. Ученые-изобретатели обещали императору уже к концу этого года создать реактивные снаряды, способные пробивать крепостные стены, а также оружие с разделяющейся боеголовкой, в сотни раз эффективнее шрапнели.

Русские орудия смолкали одно за другим. Пехота «Великой армии» подступила к Днепру.

В это время маршалу доставили срочное донесение. Конница Багратиона глубоким фланговым обходом зашла в тыл наступающему корпусу и атаковала на марше колонну «Grande tortue». Огромные, не уступающие по размерам какому-нибудь корвету береговой охраны, изрыгающие клубы пара, машины решили когда-то судьбу сражения под Аустерлицем, а ведь там император ввел в бой всего четыре из них. Сейчас под командование Нея передали шесть сухопутных дредноутов.

– Быстро учатся эти русские! – рыкнул маршал и приказал ускориться воздухоплавателям.

Капитан Эжен Леклерк через подзорную трубу наблюдал суету на дороге. С высоты громадины «Grande tortue» напоминали перевернутые килем вверх лодки, на которые прибоем набегали литовские уланы – синие вальтрапы с красным кантом. Бородатые казаки Иловайского теснили в сторону обоза огрызающиеся частым огнем пехотные батальоны охранения и два эскадрона бело-зеленых конных разведчиков. Не успев развернуться в боевой порядок, бронированные исполины оказались беззащитными перед приблизившейся вплотную конницей – от орудий главного калибра в такой схватке толку никакого, а стрельба вспомогательных не наносила противнику ощутимого урона.

Отчаянные уланы носились на рыжих и светло-гнедых конях, целясь по бойницам ползучих крепостей из пистолетов и укороченных кавалерийских ружей, забрасывали ручными гранатами. Одному из них, похоже, улыбнулась удача. Вторая от головы колонны «Grande tortue» окуталась паром, в её чреве что-то гулко ухнуло. Броненосец остановился, преградив дорогу остальным. Из открытых люков сыпанули ошпаренные кочегары и орудийные расчеты. Прямо под пики и сабли русских.

– Добавить лиселя! – скомандовал капитан, в отчаянии позабыв, что уже больше часа монгольфьер идет под полными парусами.

Благодарение богу, более легкие шарльеры, оснащенные пропеллерами с велосипедным приводом, значительно опередили своих неповоротливых собратьев и уже зависали над дорогой.

На головы русских посыпались оперенные стрелы.

Закричали люди. Заржали раненые кони.

Казаки кинулись врассыпную, уходя из-под обстрела, а потом, разворачивая злых горбоносых рыжих, буланых, соловых коней, стреляли из ружей и пистолей. Ветер сносил белые одуванчики дымков, но пули не достигали воздухоплавательных судов.

Леклерк улыбнулся.

– Приготовить бомбы!

Одетые в синие мундиры летуны начали передавать друг другу сорокафунтовые цилиндрические чушки с двухслойной оболочкой и начинкой из пороха и чугунных шариков. Не так давно их испытали в Пиренеях, полностью подавив сопротивление испанской герильи – на разбойников новое оружие произвело столь глубокое впечатление, что они выходили из лесов и ущелий сотнями, склоняясь перед Великой Империей. Теперь пришла пора и русским варварам ощутить на себе их разрушительное воздействие.

Издалека, от Смоленска, по полю мчались четыре пароконные повозки, на которых поблескивали стволы рибодекенов – здесь, в России, их называли «сороками».

Командир монгольфьера дал распоряжение передать флажками на землю – любой ценой не допустить приближение скорострельных и многоствольных орудий.

Конные разведчики, собравшись в кулак, пошли на прорыв, но увязли в казачьей лаве.

Первая «сорока», лихо развернувшись, дала залп. К счастью, мимо.

Зато второй повезло. Вырвавшийся вперед шарльер вспыхнул и, разламываясь в воздухе на кусочки, рухнул на землю. Остальные завиляли, стреляя по повозкам из всех видов огнестрельного оружия, имевшегося в наличии.

Русские канониры перезаряжали быстро.

Новый залп. За ним еще один и еще.

Огнем окутался шар второго шарльера.

Но звено, возглавляемое Леклерком, уже нависло над полем боя.

Полетели вниз стальные граненые стрелы.

Корпорал поджег фитили на первых бомбах и столкнул их по желобам.

Гулко рванул порох, расшвыривая по сторонам шрапнель. Благодаря мастерству Жака бомбы взрывались в двадцати-тридцати футах над землей.

В кровавую мясорубку попали и свои, и чужие. Литовские уланы, казаки, конные разведчики, французская пехота охранения, выбравшиеся из горящей «Grande tortue» механики и канониры. Только сухопутным дредноутам шрапнель не причиняла вреда. Ну, так на то их и строили – держать выстрел в упор не только из ружья-пистолета, но и из полевого орудия.

В это время шарльеры, умело лавируя в синем небе, поравнялись с русскими повозками. Полетели вниз ручные бомбы. Конечно, такого корпорала, как у Леклерка, ни у одного из командиров не было, но посеченные осколками кони закусили удила, понесли, не разбирая дороги. Одну повозку опрокинули, сломав дышло.

– Vive la France! Vive l’Empereur! – закричал Эжен Леклерк, взмахнув тесаком.

– Vive l’Empereur!!! – подхватила команда.

И тут сквозь всеобщее ликование прорезался одинокий голос впередсмотрящего:

– Russie volant! Attaque russe de l’est!

Леклерк приложил к глазу зрительную трубу. Зашипел от злости – утреннее солнце, немилосердно усиленное двадцатикратной линзой, казалось, выжигало мозг. Но черные точки махолетов, поднявшихся из-за дальнего леса, а теперь набиравших высоту, он различить сумел.

Проклятые русские варвары! Что за тупое пристрастие к летательным аппаратам тяжелее воздуха!!!

Хотя следовало отдать им должное – в отличие от монгольфьера машины русских не зависели от направления и силы ветра, а шарльеры превосходили подвижностью и маневренностью. Если добьются преимущества в высоте, воздухоплавателям «Великой армии» придется туго.

Эжен вздохнул, опасливо огляделся по сторонам и вытащил из внутреннего кармана мундира продолговатую черную коробочку. Понажимал кнопки, выдвинул блестящий щуп антенны.

– Анри, как слышишь меня, прием!

Послышался треск, потом сквозь помехи пробился искаженный до неузнаваемости голос:

– Слышу хорошо, прием!

– Разрешаю приступить к выполнению плана «Икс». Ответственность перед Центром беру на себя.

– Понял тебя. Приступаю.

Губы Леклерка исказила хищная усмешка, когда он убирал рацию в карман.

Смоленск слишком важен для планов Наполеона. Пусть сам император и не догадывается, что им управляют, словно куклой-марионеткой.

Свежий ветер, на высоте всегда сильнее, чем у земли, бил в лицо поручика Льгова, остужая разгоряченные щеки.

Акимов, Ильин и Славкин налегали на педали. Рыжий унтер Портков помогал им, не забывая управлять рулем, похожим на плавник здоровенной рыбищи. Сам поручик зорко поглядывал по сторонам, выводя «крыло» в атаку на вражеские шарльеры.

Солнце светило в спину. Французы, как на ладошке, с их ярко разукрашенными шарами и позолоченными гондолами. Захочешь – не промажешь. А их, напротив, видно плохо и прицеливаться нелегко. Все-таки не зря полковник Феоктистов – Куприян Романович, слуга царю, отец солдатам – считался лучшим из командиров-летунов во всей империи. Всё продумал, всё рассчитал и вывел махолеты в самый решительный миг.

Сейчас русские летуны набирали высоту, чтобы обрушиться на врагов сверху, камнем, как сокол на утку. Оси скрипели, спины солдат взмокли, крылья с шорохом отталкивались от воздуха, толкая машины всё выше и выше.

Алексей оглянулся на «ведомого». Жорж слегка побледнел, слегка позеленел, закусил губу, но держался молодцом, как орел, глядя на неприятеля из-под козырька. Ремешок от картуза он зацепил за подбородок.

С шарльеров их все-таки заметили. Открыли частую стрельбу.

Пули улетали в белый свет, как в копеечку.

Льгов резко качнул туловищем вправо-влево. Послушный малейшему движению махолет отозвался таким же покачиванием. Знак для звена – делай, как я.

Из высшей точки машины сорвались в атаку.

Солдаты разом бросили крутить педали, Портков, успев поставить кривошипно-шатунный механизм на фиксатор, до отказа выжал рукоять хвоста, переводя его в горизонтальную плоскость.

Вот тут уж ветер засвистел в ушах, так засвистел.

Поручик выхватил из правой кобуры ружье, прижав приклад к плечу, выстрелил шесть раз подряд, целясь не во французов, мечущихся в корзине шарльера и сбрасывающих мешки с песком, чтобы выровняться по высоте с русскими, а по яркому шелку, наполненному водородным газом. Не глядя сунул ружьё за спину – Ильину, перезарядить. Выхватил второе из левой кобуры, удовлетворенно замечая, что на поверхности шара разбегаются зияющие дыры, наверняка окаймленные язычками пламени, незаметными на ярком солнце.

Та же участь постигла второй шарльер с длинным голубым вымпелом, вышитым замысловатой вязью.

«Division Normandie».

Вот, значит, с кем довелось столкнуться. Сильный соперник. Не зря Бонапарт перекинул их из Северной Франции, где матерые воздухоплаватели бригадира Ватье держали в ужасе пока еще непокорившийся Альбион.

«Боится, значит, уважает», – подумал Алексей.

А за спиной забили тугими хлопками крылья, выравнивая махолет, переводя его из пике в ровный полет. От натуги кряхтели солдаты. Славкин по недавней привычке на каждый выдох поминал матушку Наполеона.

Махолеты, как стая воронов, кружили рядом с неповоротливыми шарльерами, нападая по три-четыре «двойки» на одного. Это было даже не сражение, а бойня.

Сквозь ветер прорвался хриплый и отчаянный крик Жоржа Заблоцкого:

– …мотог’ мой г’евет… моя обитель… считает, что он истг’ебитель…

Прапорщик хладнокровно отстреливал французов, которые пытались спастись из горящих гондол с помощью приспособления Ленормана – Александровского.

Издалека донеслась россыпь выстрелов. Не шесть подряд, как из револьверного ружья, и даже не по восемнадцать, как из новомодных скорострельных «сорок» на конной тяге. Скорее всего, воздухоплаватели Ватье ввели в бой какое-то новое, ранее неиспользованное оружие.

Сложив крылья, рухнул один махолет. За ним второй.

Льгов указал рукой направо. Рядовые и унтер его поняли без слов, завалив машину на крутой вираж.

А вот и он!

Французский офицер в дурацкой шапочке с помпоном уперся локтями в релинг гондолы и стрелял из смешного ружьишка – тонкого, короткоствольного, с плоской прямоугольной коробочкой чуть впереди спускового крючка. Пули вылетали одна за другой, так, что у дульного среза мерцал огонек, но дыма видно не было.

После каждой очереди валился махолет, ломались крылья, падали безжизненные солдаты в серых мундирах с лазоревыми вставками.

– Ровнее!!! – заорал поручик, упираясь поясницей в спинку кресла, а ногами в ящики с боезапасом.

Прижал приклад к плечу, выдохнул.

Портков хрипел, удерживая хвост махолета горизонтально.

Мушка, прицельная рамка и синий мундир французского офицера сошлись воедино. Палец плавно нажал на крючок.

На спине нормандца возникла дырка, набухшая кровью по краям. Странное ружьецо выпало из безвольных пальцев. Мгновение помедлив, офицер полетел следом за ним.

– Вашбродь! – перекрикивая свист ветра, подал голос Ильин. – Сигналют, кажись!

И точно, с флагманского махолета полковника Феоктистова передавали приказ – немедленно атаковать монгольфьеры. Одного взгляда вниз хватило поручику, чтобы оценить обстановку. Сухопутные дредноуты французов, теперь уже не сдерживаемые казаками и уланами, продолжали движение к Смоленску. Все, кроме одного, дымящегося посреди дороги. Литовцы предприняли отчаянную попытку зайти бронированным машинам во фланг, но, потеряв под шрапнельными бомбами воздухоплавателей едва ли не эскадрон, откатились к перелеску.

«Grande tortue» по земле, а монгольфьеры по небу медленно шли к белокаменному городу на берегу Днепра.

Льгов всем сердцем одобрил решение полковника Феоктистова и повел свое «крыло», не потерявшее в предыдущей схватке ни единой машины, парами на нового врага.

Вновь кряхтели солдаты, вновь вздрагивал махолет, скрипела рама, шелестели крылья под напором воздуха.

Вот уже близко длинные «сигары» монгольфьеров, их белоснежные паруса, будто у диковинных, воспаривших корветов, раскинулись в стороны от продолговатых гондол, ощетинившихся легкими пушками и дулами ружей. Эта добыча потруднее, чем слабоватые в бою шарльеры. Голыми руками не возьмешь.

Если сравнивать с тем же морем, то монгольфьеры по силе и вооружению занимали в небе ранг линейных кораблей, шарльеры – фрегаты и корветы. А уж махолет – канонерская лодка, маневренная, но слабая в ближнем бою. Его сила в скорости, натиске… Как там Александр Васильевич говорил? «Вдруг мы на него, как снег на голову. Закружится у него голова! Атакуй с чем пришел, с чем бог послал!»

Махолеты сближались с монгольфьерами, которые шли под зарифленными парусами, чтобы не перегнать тихоходные «Grande tortue». Поручик Льгов уже мог различить сосредоточенные хмурые лица французов, черные зрачки нацеленного на него оружия. Когда видишь огневую мощь противника, кажется, будто вся она против тебя нацелена.

– Не зевай, братцы! – оглянувшись на своих, крикнул Алексей Алексеевич. – Или грудь в крестах, или голова в кустах!

В этот миг грянул частой россыпью залп с ближайшего монгольфьера, прозывавшегося, судя по надписи на борту «Boréas», сиречь «Северный ветер». Пули засвистели вокруг, зашевелились волосы на голове. Жалобно ойкнул Славкин и, остекленев взглядом, повалился набок. Акимов едва успел поймать товарища за рукав. Удержал, не дал разбиться и перевалил через сиденье.

Но задержка сбила ход махолета. Вперед вырвалась машина Жоржа Заблоцкого. Прапорщик одной рукой доставал коробочку с углями, намереваясь поджечь фитиль реактивного снаряда, а второй показывал французам загадочный знак – все пальцы кулака сжаты, за исключением среднего.

Стоявший у борта офицер скривился, ответил тем же знаком и поднял ранее виденное Льговым ружьишко.

– Вперед! – выдохнул поручик, догадавшись, что сейчас будет.

Ряд пуль хищно перечеркнул махолет Заблоцкого. Наискось. Полетели клочья промасленной кожи, расщепился в нескольких местах каркас. Унтер Зотов, сидевший на руле, дергаясь, ухнул вниз, к желтой стерне.

Прапорщик успел поджечь фитиль. С дымом и ревом рванулся снаряд, но из-за клюнувшего носом махолета, проскользнул в добрых двух саженях под килем гондолы.

– Вперед!!!

Ильин и Акимов, надрывая жилы, сделали невозможное.

Алексей успел выстрелить во французского капитана. Кажется, промазал.

Цветастый и ребристый бок «сигары» монгольфьера возник прямо перед глазами.

В последний миг Портков, то ли испугавшись столкновения, то ли по трезвому расчету развернул махолет боком. Правое крыло пропороло обшивку и с громким треском сломалось у самого шарнира. Левое опасно перекосилось, запутавшись в бегучем такелаже.

Со свистом водородный газ рванулся сквозь дыру, распяливая ее изнутри, словно орущий рот.

«Только бы не бахнуло», – подумал поручик, памятуя, как легко возгорается наполнитель для летучих шаров, смешавшись с воздухом. И вдруг увидел коробочку с углями, закрепленную в зажиме у его колена. На лету ветер проникал сквозь дырочки в стенках и не давал углям потухнуть. Весьма полезная придумка… Но не сейчас!

– Прыгаем! – приказал Алексей, повернувшись к команде.

Первым соскочил с сиденья Ильин. За ним – Акимов, обхвативший поперек туловища безжизненного Славкина. Следом Портков. Как и положено командиру, поручик спрыгнул последним, оттолкнувшись ногами изо всех сил, чтобы не попасть под медленно снижающийся монгольфьер. Пролетев саженей двадцать, рванул за кольцо. Широкое круглое полотнище спасательного приспособления, придуманного французом Ленорманом и усовершенствованного русским энтузиастом Александровским, с шорохом выскользнуло из заплечного мешка. Натянулось под напором воздуха, аж зазвенели, как струны, стропы, на которых повис поручик Льгов.

А монгольфьер и сцепившийся с ним махолет падали всё быстрее и быстрее.

Только бы не рвануло!

Сильный боковой ветер, сносивший Льгова за дорогу, спас его, когда сигарообразное тело французского летательного аппарата окуталось голубоватым пламенем, а потом разлетелось ошметками горящей ткани, искореженными кусками дерева и металла, орущими людьми.

Порткову повезло меньше всех – кофель-нагель угодил ему прямо в лоб. Безжизненное тело унтера снесло аж к лесу и бросило на ветки граба.

Земля привычно ударила в пятки поручика. Он быстро отстегнул широкий пояс, к которому крепились стропы, и побежал к груде обломков, ранее бывшей махолетом Заблоцкого.

Жорж лежал лицом вниз, но, несмотря на падение с высоты, жил и даже шевелился. Приподнявшись на локте, прапорщик коротко и быстро черкал карандашом на сложенном вдвое листе желтоватой бумаги.

– Ты как? – Льгов присел рядом.

– А! – отмахнулся Заблоцкий. – Все там будем.

– Я тебя вытащу…

– Брось! Не думай. – Жорж попытался шевельнуться и глухо застонал от боли, пальцами вцепляясь в корни травы. – Ах, французишки, ах, сукины дети! – Алексей удивился, услыхав, что товарищ его больше не картавит. – На любую подлость пойти готовы. Нет, братья-мусью, честь по чести воевать надо. Алёшка!

– Что?

– Я всё одно здесь помру. Спина сломана. У вас никто такое лечить не может, а своих лекарей я, видать, не дождусь.

– Погоди! Ты бредишь, что ли? Каких таких «своих лекарей»?

– А! Не бери в голову. Снеси эту записку в штаб генерала Багратиона. Любой ценой прорвись и постарайся, чтобы лягушатники в плен не взяли. Найдешь полковника Пильгуцкого, Аристарха Степановича. Запомнил?

– Запомнил, но…

– Не перебивай! Быть или не быть России, от этой бумажки зависит. Уяснил?

– Так точно! – Такая власть зазвучала в голосе разжалованного гусарского ротмистра, что поручику захотелось встать навытяжку.

– Передашь ему записку. На словах обскажешь всё об этом бое, о том, какое оружие у французов видел. Скажешь, как я погиб… По-дурацки, в сущности, погиб-то…

Жорж опустился щекой на землю и прикрыл глаза.

Льгов осторожно вытащил из его пальцев записку, сложил еще раз, сунул за обшлаг мундира. Хотел наклониться и послушать – дышит ли? Но Заблоцкий внезапно приоткрыл глаза.

– Поспешай, Алёшка, поспешай… Нет, погоди! Слышь, что скажу. – Поручик придвинулся ближе. – Ты даже не представляешь, что сегодня сделал, дорогой ты мой человек. Ты же первый в истории русской авиации, кто провел таран в условиях воздушного боя. За сто тридцать лет до того, как у нас в учебниках истории прописано… Правда, и история у нашей державы теперь другая будет. И от тебя сейчас зависит, какая именно.

Услыхав отдаленный топот копыт, Льгов встрепенулся. Разъезд гусар в жемчужно-серых ментиках на гнедых конях рысил к догорающему монгольфьеру. Корпус кавалерийского резерва Мюрата.

– Ладно, беги, Алёшка, беги! – уловив его смятение, поторопил Жорж. Поднял кулак с зажатым в нем маленьким пистолетом с вороненым стволом. – Я им живым не дамся. И тебя прикрою. Девять патронов им, один – мне. Беги!

Повелительный хрип Заблоцкого подбросил поручика, подобно доброму пинку. Он, виляя по стерне, побежал к лесу. В сердце закипала глухая злоба. Историю России они, значит, переписать задумали? Нет, не выйдет! Русские не сдаются – нас так просто не сломаешь!

Позади с короткими промежутками прозвучали девять выстрелов подряд.

Через несколько вдохов еще один.

Последний.

Олег Быстров. Пораженец

Генералы обступили плотным полукругом. Показалось, даже дышать стало труднее. Будто перед командующим вдруг выросла стена – враждебная, щетинистая, живущая своими тайными стремлениями, амбициями и страстями. Впрочем, почему же тайными? – как раз таки явными.

– Вот, ваше высокопревосходительство, документ, – протянул плотный лист гербовой бумаги Ермолов. – Составили заблаговременно, осталось только подписать и скрепить печатью…

– И что же в сём документе, Алексей Петрович? – спросил он, уже догадываясь, даже почти наверное зная, что написано в бумаге.

– Прошение на имя Его Императорского Величества. – Ермолов сверкнул серым недобрым глазом, седые волосы его, и так-то вечно вздыбленные, казалось, вовсе встали торчком. – О назначении генерала от инфантерии, князя Петра Ивановича Багратиона главнокомандующим Объединённой Западной армией.

– Не извольте беспокоиться, Михаил Богданович, – выдвинулся чуть вперёд Беннигсен. – Командование Первой армией останется за вами, но под началом князя.

Барклай-де-Толли потёр правую руку – ныла и болела с утра нещадно. Память о том страшном ранении с раздроблением кости близ Эйлау. Тогда, став у Гофа насмерть против всей армады Наполеона, он дал возможность именно Беннигсену занять выгодную позицию и дать сражение. А сегодня Леонид Леонтьевич в стане недругов, подталкивает подписать прошение фактически об отставке.

– Господа, мне необходимо подумать, – тихо, но твёрдо произнёс командующий Первой армией. – Надеюсь, вы не будете требовать от меня сиюминутного решения – вопрос первостепенной важности.

– Но и тянуть нельзя, ваше высокопревосходительство, – вступил Нейгардт. Этот и вовсе отирается постоянно в Главной квартире, под крылом цесаревича Константина. И выражает, стало быть, в первую очередь мнение великого князя.

И остальные – генерал-лейтенант Остерман-Толстой, генерал от инфантерии Дохтуров, генерал-квартирмейстер Толь – смотрят на него и в глазах одно: трус, предатель, немец.

Трудно немцу на Руси? Кому как – иному вольготно и сытно. И в чинах, и спокойно – особенно, если поближе к трону. А случись, что ты шотландец, которого почему-то все называют немцем? И идёт война, и происхождение твоё ставит под сомнение твой же патриотизм? Да что патриотизм – ум, знания, умение предвидеть события и строить стратегию. Наконец, личная храбрость и решительность – всё под большим сомнением. Это ли не самый тяжкий груз на душу командира?

– Понимаю, все вы ждёте решительного сражения. Но мне нужно подумать, – упрямо сжал губы Михаил Богданович. На его крутом лбу с огромными залысинами выступили капельки пота.

– Сейчас мы имеем наиболее благоприятное расположение противника, ваше высокопревосходительство, – прогудел Остерман-Толстой. Четвёртый пехотный корпус генерал-лейтенанта славился своими боевыми настроениями. И офицеры, и солдаты корпуса рвались в бой, готовы были гнать французов обратно к Неману безостановочно. Да и многие другие тоже… – Силы Наполеона растянуты от Могилёва до Витебска, от Рудни до Орши. Передушим как куропаток одних за другими!

– Армии соединились, нет больше повода откладывать ответный удар, – поддержал генерал от инфантерии Дохтуров. Его Шестой пехотный корпус тоже рвался в бой. – Нижние чины ропщут, солдаты устали отступать. Если не остановимся сейчас, будем драпать до Москвы. Этого невозможно допустить!

– Поэтому мы настаиваем, Михаил Богданович, – опять протянул бумагу Ермолов. – И я, как начальник штаба, и все мы, здесь присутствующие – настаиваем: или наступление, или подпишите прошение.

Барклай-де-Толли принял плотный лист бумаги покалеченной рукой. Прошёл к столу, припадая на повреждённую в боях ногу. Поднял усталые глаза на генералов:

– Я оставляю за собой право на решение до утра, господа. Сейчас ступайте, но к рассвету будет либо приказ по армии о наступлении, либо я подпишу сию петицию.

Генералы покинули кабинет. Командующий кликнул адъютанта Сеславина. Тот явился тотчас – лихо закрученные усы, умные глаза. Один из немногих верных людей, что не шепчут в спину «трус» и «изменник».

– Распорядитесь подать воды, Александр Никитич. Жарко, сил нет. Или, постойте, лучше чаю. Только холодного и без сахара. Спать сегодня вряд ли придётся…

Ночь словно непроницаемым пологом накрыла Смоленск, и казалось, даже раскалённый воздух просачивается через этот полог еле-еле. Душная ночь с 7 на 8 августа 1812 года.

Оператор откинулся в кресле. Удобная функциональная игрушка принимала форму тела и легко скользила вдоль длинного пульта, повинуясь мысленному посылу седока. Оператор сдвинулся влево – перед глазами одни дисплеи сменились на другие. Кривые графиков пульсировали и извивались на матовых экранах как причудливые существа, живущие своей потаённой жизнью. Скользили длинные цепочки цифр, время от времени возникали цветные диаграммы и тут же исчезали, сменяясь другими, ещё более сложными графическими построениями.

Оператор удовлетворённо присвистнул. Расположение кривых и цифры на экранах его устраивали.

Мягко мяукнул интерком, ожил динамик на пульте:

– Четвёртый, как у тебя?

– Всё идёт в штатном режиме, первый. Объект «Бар» на расчётном уровне: депрессия, неуверенность, тоска, весь комплекс предполагаемых эмоциональных и ментальных составляющих. Окружение же настроено решительно. Инициативная группа перешла к активным действиям.

– Ага, уже перешла… Как считаешь, это закономерное развитие ситуации или помогли со стороны?

– Скорее закономерное. Негатив охватывает все слои армии – от генералитета до последнего солдата-обозника. Пресс на объект не ослабевает, наоборот – растёт день ото дня.

– Не сломается? Может, притормозить, снизить уровень давления…

– Я в него верю, первый.

– Что ж, а я доверяю тебе, четвёртый. Продолжай. Как объект «Баг»?

– Там тоже всё в пределах расчётных параметров: боевой порыв и воодушевление с одной стороны, неудовлетворённость и обида на подчинённое положение – с другой. Если дать ему сейчас бразды – наломает дров…

– Отслеживайте ситуацию, четвёртый. Придерживаемся прежней тактики.

– Слушаюсь.

В нескольких тысячах километров другой оператор поправил матовую сферу на голове. На активном экране его хроношлема тоже змеились графики и скользили вереницы цифр. Информационные потоки вливались и напрямую в мозг через контактные приводы на висках и в области темени.

– Доложите обстановку, альфа, – прошелестело у оператора в голове.

– Показатели объекта «Танго» на критическом уровне, – мысленно ответил оператор. – Весь диапазон негативных эмоций – обида, сомнение, поиск опоры в окружающей сложной обстановке – всё это приближается к пиковым значениям для данного индивида. Можно добавить мощности излучения, и ситуация переломится…

– Не так скоро, альфа. Помните, мы имеем дело со свершившейся историей. Тут нужно сработать очень тонко. Как ближайшее окружение объекта?

– Как мы и планировали – недовольство, стремление изменить существующий порядок вещей. От писем и жалоб контрольная группа переходит к решительному давлению на объект.

– Отлично, этого пока достаточно. Помните о важности доверенной нам миссии. Сегодня хроноаналитики дали окончательное подтверждение: дела тех давно минувших лет имеют прямое касательство к нашему ближайшему будущему. Победитель получит всё, и не в отгремевших триста лет назад сражениях, а в сегодняшнем раскладе сил. Мы просто не имеем права на ошибку. Пока окружение «Танго» ведёт событийную линию в нужном нам русле, поэтому продолжаем отслеживать процессы и поддерживаем резонанс. Как чувствует себя «Храбрец»?

– «Храбрец» готов принять ответственность на себя. Его ментальные показатели сейчас идеально подходят для начала решающей драки. Достаточно небольшого толчка…

– Нет, альфа, подождём. Всё должно сложиться в нашу пользу, но более естественно и органично. Продолжать воздействие на прежнем уровне и наблюдение.

– Слушаюсь, омега.

Сражение, им всем нужно решительное сражение, думал генерал и министр, сидя перед тёмным зевом камина, сложенного на голландский манер. Огня не зажигали – лето выдалось удушливо жарким. Жажду испытывали все: и офицеры, и солдаты, и лошади. Одно славно – французам было не менее трудно. Сейчас бы ледяной воды, чтоб зубы ломило, но он просил принести чаю. Значит, будет пить чай.

В зале царил полумрак, лишь несколько свечей горели на столе, где были разложены штабные карты. Хоромы эти любезно предоставил командующему один из смоленских дворян во временное пользование. Конечно, во временное – ведь скоро погоним врага! Вот отсюда, из-под Смоленска и погоним! Один хороший удар, одно генеральное сражение – конечно же, победоносное! – и полетят французы обратно за Неман, как и пришли…

Михаил Богданович знал, остро чувствовал – русские военачальники сегодняшней поры слишком пылают стремлением одерживать победы, самоуверенны, мало оценивают совокупность неблагоприятных обстоятельств и опасность положения. Он был уверен – если командование сейчас перейдёт к пылкому и самонадеянному Багратиону, который по чинам и положению в армии имеет на это все шансы, такой поворот может обернуться большим несчастием для России.

Но сам Пётр Иванович считает иначе. А вместе с ним и великий князь Константин Павлович, и вся эта свора из Главной императорской квартиры: Армфельд, герцог Вюртембергский, принц Ольденбургский… Все приближены к государю, и все чуть не вслух говорят, что Барклай трус и изменник. Да тот же Беннигсен. Именно в его полку сочиняют о командующем насмешливые, а ещё чаще того издевательские песенки, позволяют оскорбительные шутки. «Балтай-да-Только» – это ведь оттуда.

А рядом подпевалы: Потоцкий, Любомирский, Браницкий. Флигель-адъютанты, придворная мошкара, не нюхавшая пороху, но мнящая себя великими стратегами и спасителями Отечества! Хорошо хоть этих удалось спровадить в Петербург – пусть там полируют паркет в залах Зимнего. Да что адъютанты, если сам Ермолов, его начальник штаба, столько времени пытавшийся блюсти нейтралитет, смотрит теперь косо. Вон, сегодня первый грамоткой в глаза тыкал.

Демарш генералов совершенно выбивал из колеи. К нападкам и насмешкам командующий худо-бедно притерпелся, но вот так – с составленным документом в руках! Который осталось только подписать и скрепить печатью…

А Багратион! Уж как старался он, командующий и министр, деликатничать с несдержанным князем! Был вежливым, подчёркивал и доблести, и высокое положение командующего Второй армией. Не вина Барклая, что после отъезда Его Императорского Величества ему досталось принять большую армию. Не прихоть это его, но необходимость. Однако все эти письма Аракчееву, стенания, угрозы покинуть армию… Плач по судьбе России. Истерика, право слово – истерика.

А третьего дня дошло и вовсе до безобразной сцены. В полдень, при личной встрече, князь вновь принялся обвинять его в пораженческих умонастроениях, трусости, нелюбви к Родине. Так и кричал в лицо: «Ты немец, тебе всё русское нипочём!» Уж как сдерживался, да не стерпел, ответил: «А ты, дурак, и сам не знаешь, почему себя называешь коренным русским!..»

И всё это среди бела дня, при подчинённых – позор!

Всем известно, сколь храбр генерал от инфантерии князь Багратион, но столь же он и безрассуден. Нет сомнений, этот человек мог бы уже и сейчас стать с саблей наголо во главе армии и броситься на Наполеона, но что это даст? Силы французов распылены, это верно, но что мешает Бонапарту двинуть кавалерию Мюрата от Рудни и корпуса Нея от Лиозно двумя грозными крыльями в обхват Смоленска? А рядом корпус Даву и Жюно под Оршей…

Тяжело было на сердце от этих мыслей. Вытирал командующий пот с крутого лба шёлковым платком, прихлёбывал холодный чай, принесённый адъютантом Сеславиным. К утру на стол, рядом с прошением к Александру I, лег приказ по армии о наступлении.

Поспать так и не удалось.

Утром 8 августа армии получили приказ выдвигаться на Рудню. Для прикрытия с юго-запада к городу Красному была выдвинута Двадцать седьмая пехотная дивизия генерал-майора Неверовского. И дивизия, и её командир получили путёвку в бессмертие, хотя сами этого ещё не знали – кровавый и неравный бой под Красным был ещё впереди. А пока Первая и Вторая армии двигались к Рудне.

На ближних подступах к городу атаман Платов со своими казаками опрокинул и наголову разгромил сильный французский отряд. Воодушевление в войсках не имело предела, боевой дух возрос до небывалых высот. Однако Барклай был сдержан – точных данных о расположении основных сил противника он не имел.

Затем пришла весть – французы к северу от Смоленска, бьются с казаками у Поречья. Армия походными колоннами сменила марш на пореченскую дорогу, но потом и вовсе стала. Был объявлен привал.

Барклаю казалось, что он в пустыне – необъятной, несмотря на скопление подвластных ему войск; безмолвной до звона, несмотря на обилие звуков, что издаёт огромная масса людей на марше; ледяной, несмотря на палящую августовскую жару.

Казачьи разъезды приносили противоречивые данные о передвижениях французов, и не у кого спросить совета, не к кому обратиться за помощью. Те, кто с радостью поносили командующего, трепали его имя, называли немцем, трусом и предателем, сейчас будто набрали в рот воды. Пожимали плечами. Многозначительно хмурили брови. И не произносили ни одного путного слова – ни опереться на них, ни разгневаться…

Никто не мог подсказать Михаилу Богдановичу, что и конница Мюрата, и корпуса Нея уже двинулись на юг, обходят основные силы русских и направляются к Красному. К ним вот-вот присоединятся дивизии и корпуса Жюно и Даву. Что совсем скоро корпус Нея стремительной атакой выбьет из Красного Сорок девятый егерский полк – прямо под копыта пятнадцатитысячной кавалерии Мюрата. Но егеря будут драться до последнего вздоха, героически прорываться на соединение с Пятидесятым полком, оставленным в резерве.

Никто ещё не знал, сколько крови – русской и французской – прольётся на дороге от Красного до Смоленска.

А Барклай испытывал безумную тоску! Всё существо его восставало против этого похода на Рудню, и стоило, наверное, послушать своего сердца, а не идти на поводу у генералов с их треклятой бумажкой – но дело сделано. И сейчас нужно будет опять спасать армию. То, чем он занимался всё это безумно трудное время, как только принял командование. Опять встанет неотложной нуждой – тяжкой, непосильной, иссушающей кровь в жилах – спасать армию!

Явь мешалась с бредом, желаемое – с действительным. Генерал почти не спал, не покидал походного штаба, порой ему казалось, что ещё немного – и он одолеет французов, порой – что совершает чудовищную, непоправимую ошибку. Генерал отдавал противоречивые распоряжения. Армия топталась на месте – то возобновляя движение к Рудне, то останавливаясь. Армия была похожа на пьяного матроса, заплутавшего в далёком, незнакомом, чужом порту.

14 августа стало окончательно ясно, что движение на Рудню – удар в пустоту. Французов там уже нет. А у Красного уже грохотало огнём, свинцом и сталью «львиное», как назвали его сами французы, отступление Неверовского. На следующий день Багратион повернул к Смоленску, выслав на помощь героической Двадцать седьмой дивизии Седьмой корпус генерал-лейтенанта Раевского…

– Четвёртый, доложите обстановку! – Динамик не смог скрыть тревогу в голосе.

– Первый, объект «Бар» под жесточайшим прессингом. Теперь можно с уверенностью сказать – наведённые волны хронополя вокруг объекта несут деструктивную направленность. Ближнее окружение заблокировано тета– и гамма-частотами, отсюда стена отчуждения и неприятия… Да они, эти помощнички, просто сторонятся объекта!

– Спокойнее, четвёртый. Продолжаем наблюдать ситуацию вокруг «Бара». Что с «Багом»?

– Повышение индивидуальной активности. «Баг» получает подпитку. Даже стимуляцию… Мне с трудом удаётся удерживать поле у верхней границы стабильного уровня.

– Продолжайте. И выдержка, четвёртый, выдержка! Это задание из тех, которые нельзя провалить. Вы нащупали чужие частоты? В крайнем случае сможете их заблокировать?

– Так точно.

– Но без приказа этого ни в коем случае не делать. Докладывать обстановку каждые десять минут.

– Слушаюсь.

Оператор переместился на своём скользящем кресле и впился глазами в дисплеи. Пробежался пальцами по сенсорам, ещё раз оценил общую картину. И усмехнулся:

– Какой симпатичный профиль! Почему бы не уважить национальную традицию? Докладывать об этом начальству, кстати, совершенно не обязательно. Это ведь не объект повышенного внимания…

Принц Карл Август Христиан Мекленбург-Шверинский был человеком отчаянной храбрости и необузданных страстей. Войну он воспринимал как праздник мужской удали, однако истинный офицер славен не только искусным владением оружием и способностью повести за собой солдат в бой. Настоящий мужчина способен ещё, к примеру, выпить перед этим в одиночку ящик шампанского.

Сложная военная обстановка не располагала к шумным развлечениям и бурным возлияниям – принц стоически держался вот уже несколько дней. Однако как раз перед выступлением высокородного командира Второй гренадёрской дивизии, входящей в состав Седьмого корпуса, словно бес попутал. Пирушка получилась знатная и затянулась глубоко за полночь.

Именно из-за позднего пробуждения принца Мекленбургского выступление Раевского затянулось, корпус не смог далеко уйти от Смоленска, подхватил оставшуюся в живых одну пятую часть дивизии Неверовского и вернулся. И бой принимал уже на окраинах города.

Отчитывать родственника Александра I никто не решился, но поражены случившимся были все. Даже бывалые вояки не могли припомнить случая, когда грубейшее нарушение воинской дисциплины пришлось бы столь кстати.

Корпус Раевского приготовился держать оборону в предместьях Смоленска. Подход армий Барклая и Багратиона ожидался лишь на следующий день, от Раевского их отделяло чуть меньше сорока километров. День клонился к закату. Отыграли багровые языки на смоленской крепостной стене, строенной ещё при Борисе Годунове. Обречённый город окутала душная ночь на 16 августа. Такая же жаркая и душная, как и все предыдущие…

А в восемь утра показались колонны гренадёров маршала Нея. Отсюда началась ещё одна славная страница русской истории – Седьмой корпус в течение дня сдерживал удары и Нея, и Мюрата, и подтянувшегося позднее Даву, покрывая себя неувядающей славой!

Прибыл Наполеон, он уже грезил генеральным сражением и победой. И лишь в пятом часу пополудни на противоположном, правом берегу Днепра появились передовые отряды армии Багратиона.

Барклай подошёл ближе к вечеру.

– Опишите картину, альфа, – прошелестело в мозгу, и оператор подкрутил ручки настройки на хроношлеме.

– «Храбрец» в зоне активных боевых действий. Его энергетический потенциал продолжает оставаться очень высоким: и ближний, и дальний круг взаимодействия буквально насыщают объект позитивом. Вера в командира, готовность по его приказу броситься в бой, отстранённое отношение к собственной безопасности и даже жизни в свете единого мотивационного порыва. Всё обострено до крайности.

– «Танго»?

– «Танго» более удалён. И более отстранён. Негативные тенденции со стороны всех кругов взаимодействия сохраняют повышенную напряжённость. Перевес «Храбреца» на ментально-энергетическом уровне максимальный.

– Отлично, альфа. Найдите точку пересечения «Танго» и «Храбреца» в хронокоординатах ночь с 17 на 18 августа 1812 года и сделайте её активной. Пора ломать ситуацию…

– Слушаюсь, омега.

Бонапарт ждал выхода русских войск. Вся Европа знала авансы французского императора – русские будут разбиты в первом и единственном генеральном сражении. Так пусть это произойдёт под стенами Смоленска! Однако 16 августа вместо большой решающей драки император получил тяжёлые арьергардные бои, ощутимые потери и не приблизился к заветной цели ни на шаг. По сути, день этот стал днём победы русского оружия.

И утром 17 августа перед «Великой армией» стоял всё тот же крепкий орешек – зарывшиеся в земляных укреплениях и укрывшиеся за крепостной стеной русские пехотинцы и мощная артиллерия. На высотах правого берега Днепра были установлены тяжёлые батареи поддержки.

Напрасно ждал Наполеон выхода русских армий в чисто поле. Вместо этого он дождался донесения об отходе армии Багратиона севернее. Не сумев переправиться через Днепр, французы предприняли яростную бомбардировку Смоленска, и хоть старая крепостная стена выдерживала удары двенадцатифунтовых ядер, скоро в предместье и в городе начались пожары.

В два часа пополудни польский корпус Понятовского захватил восточные предместья. Позднее корпус маршала Даву совместно с поляками окончательно оттеснили оборонявшихся, и теперь русские войска сражались в пределах крепостных стен. Но преимущества это французам не дало. Корпуса непобедимой армии Наполеона, поставившей на колени пол-Европы, увязли в перестрелках под крепостными стенами и на древних улицах города. Потери были чудовищны, наступление захлёбывалось.

Позже в своих мемуарах бригадный генерал граф Сегюр напишет:

«Развёртывая штурм, наши атакующие колонны оставляли длинный и широкий след из крови, раненых и мёртвых. Говорили, что один из батальонов, повёрнутый флангом к русским батареям, потерял целый ряд в своём подразделении от единственного ядра. Двадцать два человека разом…»

К вечеру, отчаявшись прорваться, Наполеон прекратил штурм и устроил обстрел Смоленска из сотни тяжёлых орудий. Теперь город представлял собой один огромный костёр, а жар от огня был такой, что прямо на деревьях запекались плоды. Ночь с 17 на 18 августа не была тёмной – огни пожарищ освещали всё вокруг на большом расстоянии.

– Вы готовы отдать город – это предательство! – Голос Багратиона срывался: казалось, он сейчас или разрыдается, или разразится совсем уж непотребной бранью. Круглые глаза его горели неистовым огнём, орлиный нос хищно нацелился прямо в лицо Барклая. – А вы знаете, что солдат приходится силком гнать с позиций! Они не желают – слышите, не желают! – выполнять приказ об отступлении!..

Большой совет проходил в чудом уцелевшем особняке. Заседали уже четвёртый час. Зарево за окном перебивало свет свечей и окрашивало лица собравшихся в мрачные и неестественные тона. Всё те же лица – Ермолов, Беннигсен, Дохтуров, Толь. Представители Главной квартиры. И ещё боевые генералы – прошедшие огонь и смерть Неверовский, Раевский. Другие…

И Багратион. Рвущийся в бой Багратион. Мечтающий обратить сегодняшние тяжелейшие бои в завтрашнее генеральное сражение. Неистовый Багратион.

– Вольно ли наблюдать с правого берега Днепра, как гибнут наши братья?! – не унимался князь. – Я со своей армией не намерен отступать – мы будем биться!..

Что отвечать им? Какие ещё слова найти? Кажется, уже сказано всё: и о невыгодной позиции, и о превосходстве сил противника, и о необходимости сохранить армию. Потому что война не закончится под Смоленском. Потому что Наполеон, получив сожжённый город, сам не будет рад такой победе, и этого сейчас и надо российским войскам – втянуть неприятеля ещё глубже на свои территории и уже там затянуть наглухо смертельную петлю! Но для этого нужно сохранить войска с живыми воинами…

Его не слышали. Предложение следовало за предложением, план за планом, стратегия за стратегией. Наступательные, активные, дерзкие. Безрассудные. Все говорили много и горячо, а взвешенно – редко, и голос командующего тонул в этих дерзких, смелых и таких убийственных предложениях.

Незадолго до совета Михаилу Богдановичу удалось прилечь. Всего на пятнадцать минут – не было сил, крайнее напряжение буквально валило с ног, и он прилёг. Хотя бы прикрыть глаза, ослабить тугой воротничок, попытаться стряхнуть всё, а потом собраться с мыслями и решить для себя все главные вопросы.

Но вместо холодных размышлений, вместо вязкой дремоты и душных сомнений вдруг встал перед внутренним взором образ супруги Елены Ивановны – необычайно чистый и какой-то невесомый. Она улыбалась милой своей улыбкою, смотрела ласково, как бывало и в жизни, и даже, кажется, погладила по плечу своей мягкой рукой. Губы её шевельнулись: «Вы сможете…» Михаил Богданович встрепенулся. Подался навстречу видению, и снова – «Вы сможете…».

Он откинулся на диване. Зажмурился крепко, постарался отстраниться от всего, но где-то высоко, на границе слуха прошелестело родным голосом: «Вам трудно, но вы сможете».

За много-много лет от Смоленска восемьсот двенадцатого года устало улыбнулся оператор: «Извини, предок, всё, чем мог…»

Тихо вошёл Сеславин, доложил – все собрались, ждут вас.

С тем и вышел на большой совет.

И сейчас, на исходе четвёртого часа прений, мнений, ругани, ожесточённого спора – так что же, все жертвы были лишними?! – и далее таким же образом, не стесняясь в выражениях, не выбирая слов, – образ жены неожиданным образом придал сил и твёрдости. Генерал от инфантерии и военный министр России Михаил Богданович Барклай-де-Толли, потомок древнего шотландского рода и человек с русской душой и болью в сердце за Отечество встал:

– Властью, дарованной мне государём императором, и будучи командующим Западной армией, приказываю: отходим к Москве.

Никто не посмел возразить в ответ.

Первая армия начала отход той же ночью – кружным путём, через дорогу на Поречье, и лишь потом вышла на Московскую дорогу. Вторая армия к утру двинулась на Дорогобуж. Французы вошли в пылающий Смоленск. Бригадный генерал Сегюр, проезжая по разбитым улицам, меж развалин и пепелищ, шептал в необычайном смятении: «Зрелище без зрителей, победа почти бесплодная, слава кровавая… И дым, окружающий нас, будто единственный результат нашей победы…»

Впереди ещё ждали упорные тяжёлые бои генерал-майора Тучкова Четвёртого с авангардом маршала Нея, и кровопролитное сражение у Валутиной Горы близ реки Колодни. Тысячи павших, кровь и смерть, и пороховая гарь. Но всё-таки армия уходила. Сохранённая армия уходила – для Кутузова, для Бородинского сражения. Для голодного гона французов по Старой Смоленской дороге, для последнего пинка через Березину. Для полного разгрома «Великой армии» Наполеона…

– Сворачивайте активность хронокластера, альфа, – прошелестело прямо в мозгу оператора. – Единственную уязвимую точку во всей этой истории мы благополучно просрали. Объясните хоть вы мне, альфа, какого дьявола всё это было нужно «Танго»? Ради чего было терпеть столько унижений? Тащить на плечах такой груз? Чёртовы русские, их никогда невозможно понять до конца…

Иногда начальника Стратегической службы хроновоздействий, скрывающегося под позывным «омега», пробивало на философские размышления. И было это признаком – оператор знал – крайнего разочарования.

– Да, сэр… – промямлил оператор. За десять часов дежурства на станции активного хроновмешательства он вымотался до крайности.

– Что «да»? – безнадёжно вздохнул «омега», и оператору показалось, что под черепом у него пронёсся лёгкий ветерок. – Вы тоже ни черта не понимаете, альфа. Они снова переиграли нас. И тогда, триста лет назад, и сейчас. Отключайте кластер, ваше дежурство окончено.

– Слушаюсь, – с облегчением отозвался оператор.

– Дело сделано, четвёртый, – голос из динамика выражал спокойное удовлетворение. – Вероятностные линии имеют нужное направление и напряжённость, поле стабильно – отключайся от объектов. Хрен им, а не ключи от Москвы!

Начальник Отдела темпоральной разведки Генштаба крайне редко позволял себе шутки, оператор оценил это. И слегка подыграл:

– Ключи – тогда или сейчас, первый?

– И тогда, и сейчас, сынок. Они снова сломали о нас зубы. Это было уже много раз, но сегодня я рад, что мы с тобой в этом поучаствовали. Выключай аппаратуру. Три дня тебе увольнительных. Для восстановления…

– Слушаюсь, – облегчённо выдохнул оператор. Он безумно устал за эту смену.

Тухли экраны и мониторы, исчезали бегущие строчки цифр и кривые графиков. Повинуясь мысленному посылу, кресло скользнуло прочь от пульта, но в руке оператора остался лист бумаги, что лежал перед ним на панели управления. Бумажный носитель – смешно! В наш-то век высочайших технологий – просто смешно! – лист бумаги. С буквами:

Из письма М. Б. Барклая-де-Толли жене. 11 сентября. Красная Пахра.

«…Меня нельзя упрекнуть в безучастности, потому что я всегда откровенно высказывал свое мнение, но меня явно избегают и многое скрывают от меня. Чем бы дело ни кончилось, я всегда буду убежден, что я делал всё необходимое для сохранения государства, и если у его величества еще есть армия, способная угрожать врагу разгромом, то это моя заслуга. После многочисленных кровопролитных сражений, которыми я на каждом шагу задерживал врага и нанес ему ощутимые потери, я передал армию князю Кутузову, когда он принял командование в таком состоянии, что она могла помериться силами со сколь угодно мощным врагом. Я ее передал ему в ту минуту, когда я был исполнен самой твердой решимости ожидать на превосходной позиции атаку врага, и я был уверен, что отобью ее.

…Если в Бородинском сражении армия не была полностью и окончательно разбита – это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни».