Kitobni o'qish: «Антислова и вещи. Футурология гуманитарных наук»

Антисловие от Мишеля Фуко

Знак не ожидает пассивно прихода того, кто может его познать: он всегда конституируется только посредством акта познания¹.

Знание не должно больше заниматься раскопками древнего Слова в тех неизвестных местах, где оно может скрываться; теперь оно должно изготовлять язык, который, чтобы быть добротным, то есть анализирующим и комбинирующим, должен быть действительно языком исчислений².

Для языка в классическую эпоху характерно одновременно господствующее и незаметное положение.

Господствующее постольку, поскольку слова получили задачу и возможность «представлять мысль». Но в данном случае представлять не означает выражать, давая чёткий перевод, изготовлять какой–то дубликат, который в своих внешних формах мог бы в точности воспроизвести мысль. Представление надо понимать в узком смысле слова: язык представляет мысль так, как мысль представляет себя сама. Для того чтобы образовать язык или вдохнуть в него жизнь изнутри, требуется не существенный и изначальный акт обозначения, а только существующая в сердцевине представления присущая ему способность представлять самого себя, то есть анализировать самого себя, располагаясь часть за частью под взглядом рефлексии, и отсылать себя к своему заместителю, который его продолжает. В классическую эпоху всё дано лишь через представление; однако тем самым никакой знак не возникает, никакое слово не высказывается, никакое слово или никакое предложение никогда не имеет в виду никакого содержания без игры представления, которое отстраняется от себя самого, раздваивается и отражается в другом, эквивалентном ему представлении. Представления не укореняются в мире, у которого они заимствовали свой смысл; сами по себе они выходят в пространство, которое им свойственно и внутренняя структура которого порождает смысл. И здесь, в этом промежутке, который представление устанавливает для себя самого, находится язык. Таким образом, слова не образуют тонкой плёнки, дублирующей мысль со стороны фасада; они призывают мысль, указывают на неё, но прежде всего изнутри, среди всех этих представлений, представляющих другие представления. Классический язык гораздо ближе, чем это полагают, к мысли, которую он должен обнаружить, но он не является ей параллельным; он включён в её сеть и воткан в саму ткань, которую она развёртывает. Язык – это не внешнее проявление мысли, но сама мысль³.

Язык с полным правом является универсальным элементом в той мере, в какой он может представлять все представления. Должен существовать язык (или по крайней мере может), который собирает в своих словах тотальность мира, и наоборот, мир, как тотальность представимого, должен обладать способностью стать в своей совокупности Энциклопедией⁴.

Первоочередной задачей этого знания была задача заставить заговорить немые знаки; для этого нужно было распознать их формы, истолковать и переписать их в других знаках, которые в свою очередь должны были быть расшифрованы; даже раскрытие тайны не избавляло от той склонности к придиркам, которые делали его столь трудным и столь дорогим. В классическую эпоху «познавать» и «говорить» переплетаются между собой, образуя одну нить; и для знания, и для языка речь идёт о том, чтобы дать представлению знаки, посредством которых можно было бы его развернуть согласно необходимому и очевидному порядку⁵.

…познавать природу – значит, исходя из языка, строить истинный язык, который должен открыть условия возможности всякого языка и границы его значимости⁶.

В то время как биология XIX века всё «более и более приближается к внешней границе живого существа, все чаще выходя за ту телесную оболочку, дальше которой не мог идти взгляд прежнего естествоиспытателя, филология распутывает отношения между языком и внешней историей, установленные прежними грамматистами, и этим способом приходит к внутренней истории языка. И коль скоро мы улавливаем эту внутреннюю историю во всей ее объективности, она может далее служить путеводной нитью для восстановления (на благо Истории как таковой) тех событий, которые остались, за пределами памяти⁷.

Став весомой и плотной исторической реальностью, язык образует вместилище традиций, немых привычек мысли, тёмного духа народов; язык вбирает в себя роковую память, даже и не осознающую себя памятью. Выражая свои мысли словами, над которыми они не властны, влагая их в словесные формы, исторические измерения которых от них ускользают, люди полагают, что их речь им повинуется, не ведая о том, что они сами подчиняются её требованиям. Грамматические структуры языка оказываются априорными предпосылками всего, что может быть высказано. Истина дискурсии оказывается в плену у философии. Отсюда необходимость возвыситься над мнениями, философиями, быть может, даже науками, чтобы добраться до слов, которые сделали их возможными, и ещё далее – до мысли, чья первоначальная живость ещё не скована сеткой грамматик⁸.

Эволюция видов, быть может и поныне не завершена; формы производства и труда беспрестанно изменяются и, быть может, настанет такое время, когда труд уже не будет для человека основой отчуждения, а его потребности – постоянным напоминанием о его пределах; и нельзя ручаться, что человек не откроет когда–нибудь символические системы, столь чёткие и прозрачные, что в них растворится застарелая непрозрачность исторических языков. Конечность человеческого бытия заявляет о себе в форме позитивности, но парадоксальным образом обрисовывается в форме бесконечности, указывая не только на жёсткость границ, но и на однообразие пути, беспредельного, но, быть может, и небезнадёжного. Однако все эти содержания и всё то, что, скрываясь в них, указывает тем самым на временнóй предел, лишены позитивности в пространстве знания, они служат целям возможного познания, лишь будучи связанными в каждом своём моменте с конечностью человеческого бытия. Ибо эти содержания не могли бы и проступить в том свете, который хоть отчасти на них упал, если бы человек, который в них выявляется, был замкнут в безмолвной, тёмной, непосредственной и блаженной открытости животной жизни; и точно так же они не выступили бы при рассмотрении их на собственной основе под острым углом зрения, если бы человек мог беспрепятственно охватить их светом бесконечного понимания⁹.

Сама попытка задуматься, хотя бы на мгновение, о том, что сталось бы с миром, мыслью и истиной, если бы человека не существовало, может показаться игрой в парадоксы. Ведь мы так ослеплены человеком в его недавней очевидности, что не сохраняем даже воспоминания о тех временах – не столь уж и отдалённых, – когда существовали мир, миропорядок, человеческие существа, но не существовал человек. Этим и объясняется то потрясение, которое произвела – да и поныне производит – мысль Ницше, предвещавшая (в форме грозного пророчества) о близящемся событии – что человек скоро уступит место сверхчеловеку; тем самым философия возврата хотела сказать, что человек давно уже исчез и продолжает исчезать, а наше современное осмысление человека, наша забота о нём, наш гуманизм – безмятежно спят под грохот его несуществования. Не пора ли нам, верящим в нашу связь с конечным человеческим бытием, которое лишь нам принадлежит и открывает нам в познании истину мира, не пора ли нам вспомнить о том, что мы живём под дамокловым мечом?¹⁰

Если и впрямь человек в мире является местом эмпирико – трансцендентального удвоения, если ему приходится быть той парадоксальной фигурой, в которой эмпирические содержания познания высвобождают из самих себя те условия, которые сделали их возможными, то человек и не может даваться в непосредственной державной прозрачности cogito; однако он не может также и покоиться в вещной бездейственности того, что недоступно и никогда не будет доступно самосознанию. Человек есть такой способ бытия, в котором находит своё обоснование постоянно открытое, заведомо не ограниченное, но, напротив, вновь и вновь преодолеваемое пространство между всем тем, что человек пока ещё не осмысливает в свете cogito, и тем мыслительным актом, которым, наконец, оно всё же постигается; обратно – между этим чистым постижением и нагромождением эмпирии, беспорядочным накоплением содержаний, грузом опыта, не дающегося самому себе, безмолвным горизонтом всего того, что предстает в зыбкой протяжённости не – мысли. Будучи двуединством эмпирического и трансцендентального, человек является, таким образом, местом непонимания – того самого непонимания, которое постоянно грозит затопить мысль её собственным небытием, но в то же время позволяет мысли собраться в целостность на основе того, что от неё ускользает. Именно по этой самой причине необходимость трансцендентальной рефлексии в её современной форме вызывается в отличие от Канта не существованием науки о природе (в противоположность постоянной борьбе и сомнениям философов), но безмолвным, хотя и готовым вот–вот заговорить, как бы пронизанным подспудно самой возможностью речи, существованием того непознанного, которое беспрестанно призывает человека к самопознанию. Теперь уже вопрос не в том, как же, собственно, опыт природы допускает необходимые суждения, – но в том, как человек может мыслить то, что он не мыслит, как, безмолвно вторгаясь, он занимает то место, которое от него ускользает, как: он оживляет каким–то застылым движением тот свой облик, который упрямо предстаёт перед ним как нечто внешнее? Как может человек быть той жизнью, чьи сплетения, биения, скрытая сила выходят далеко за пределы того опыта, который ему непосредственно дан? Как может человек быть тем трудом, требования и законы которого давят на него как внешнее принуждение? Как может он быть субъектом языка, который образовался за тысячелетия до него и без него, система которого от него ускользает, смысл которого почти непробуден в словах, лишь на мгновение освещаемый его речью, и вовнутрь которой ему поневоле приходится помещать своё слово и мысль, будто им только и под силу, что оживлять на какое–то время отрезок этой нити бесчисленных возможностей? Это четырёхкратный сдвиг кантовского вопроса: речь идёт уже не об истине, но о бытии; не о природе, но о человеке; не о возможности познания, но о возможности первоначального непонимания, не о необоснованности философских теорий перед лицом науки, но об охвате ясным философским сознанием всего того мира необоснованного опыта, где человек не узнаёт себя¹¹.

Наконец, в языковой проекции человеческое поведение проявляется в своей нацеленности на высказывание чего–то, и все, даже самые незначительные человеческие жесты, вплоть до неосознанных механизмов и ошибок, получают смысл; всё то, что окружает человека – объекты, ритуалы, привычки, речь, – вся эта сетка следов, которую он оставляет за собою, складывается в связный ансамбль, в систему знаков. Таким образом, эти три пары – функция и норма, конфликт и правило, значение и система – целиком и полностью покрывают всю область познания человека¹².

Дело в том, что вся современная эпистема, образовавшаяся в конце XVIII века и поныне служащая позитивной почвой нашего знания, та эпистема, в которой сложился некий особый способ бытия человека и возможность его эмпирического познания, – вся она предполагала исчезновение Дискурсии и её однообразного господства, смещение языка в сторону объективности и новое его проявление во всём многообразии. А если этот язык возникает теперь со всё большим устремлением к единству, которое мы должны, но пока ещё не в состоянии помыслить, то не свидетельствует ли это о том, что вся эта конфигурация ныне находится на пути к гибели и что сам человек тем ближе к собственной полибели, чем ярче светится на нашем горизонте бытие языка? Разве человек, возникший в тот момент, когда язык был обречён на рассеивание, не должен сам рассеяться, когда язык воссоединится вновь? И если это так, то не будет ли ошибкой, причём серьёзной ошибкой (поскольку она скрывает от нас то, о чём мы должны задуматься), интерпретировать наличный опыт как применение языковых форм к порядку человеческого бытия? Не следует ли, скорее, отказаться помыслить человека или, точнее, помыслить исчезновение человека (и почву, на которой только и возможны все науки о человеке) в его соотнесённости с нашей заботой о языке? Не следует ли признать, что поскольку язык появился здесь вновь, то человек должен вернуться к тому безмятежному небытию, где его некогда удерживало всевластное единство Дискурсии? Человек был фигурой между двумя способами бытия языка; или, точнее, он возник в то время, когда язык после своего заключения внутрь представления, как бы растворения в нём, освободился из него ценой собственного раздробления: человек построил свой образ в промежутках между фрагментами языка. Конечно, всё это не ответы, но, скорее, вопросы, на которые нельзя найти ответа; они должны остаться там, где они возникают, помня при этом, что сама возможность их постановки есть уже ворота мысли будущего¹³.

Антислова, антислова, антислова…

1

Вегетарианцы тоже из мяса. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, существующих вопреки антиязыку и возможности выражения, – такие слова, благодаря которым антиязык не предшествует самому себе, а ограничивается областью воантиязыковляемого, оставляя на стороне альтернативной семиотичности оазисы конкурирующих антиязыков, – альтерантилогизмы. Антислова существуют в момент своей потенциальности (например, потенциалологизмы), однако могут не существовать также в потенциальном статусе, имея в виду вычурные классы антислов, чьё несуществование обессмыслено на самом антиязыке. Антиязыковая бессмысленность открывает горизонт для деконструкции бытийного языка до асемиотического состояния, в котором ничего невозможно вплоть до постулирования Бога. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, синхронных своему (пере)означиванию, – синхронологизмы; вопреки телепатическому языку и принципам «изначального опоздания» и «изначального опережения» синхронологизмы могут быть свойственны лишь божественному языку, на котором нельзя высказать ни один перформативный парадокс – тем более в виде атеистической ереси. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, ахронных своему (пере)означиванию, когда невозможно определить, действию какого принципа соответствует та или иная антисловоформа, – ахронологизмы. Принцип синхронности в отличие от «изначального опоздания» и «изначального опережения» характеризует идеальный язык, служащий непосредственным средством коммуникации, а в отличие от языка телепатии – являющийся по преимуществу звуковым. Божественный язык, попадающий в лоно божественной интенциональности, несоразмерен перформативно–парадоксальному языку, на котором неозначиваема бессмысленность¹⁴. Божественная интенциональность, не знающая непрерывностей между интенциональными актами, не содержит в себе ничего, кроме небытия, из которого творится любое множество, суммирующееся в Единое из–за отсутствия прерывностей между актами творения. Если сартровское определение небытия в виде отсутствия прерывностей между интенциями было сориентировано на «сознание о», то при гиренковской трактовке «уже – сознания» присутствие непрерывностей конституируется в качестве вертикальной архитектуры сознания с несколькими параллельными потоками, между которыми невозможно идентифицировать сартровские отсутствующие прерывности. «Уже – сознание» – это не интенциональный скарб готовых означиваний, а целокупность азначиваний, расплавляющих традиционные способы выражения смысла – значения слов, пребывающих в потных ртах многочисленных носителей языка. Означивание при помощи языковых паллиативов приводит к искажению как последующего азначивания, так и предшествующего воантиязыковления (изобретение новых средств воязыковления сопряжено с семантической экономией, упреждающей новые смыслы под предлогом безвозмездного недарения; если бы для каждого нового смысла создавалось эксклюзивное средство его выражения – мы столкнулись бы с лингвистической дурной бесконечностью, основанной на контекстуальности словоупотребления (Витгенштейн); с другой стороны, означивание смыслов в соответствии с первичным употреблением до всякого восполнения к вторичности слишком расточительно даже для запаздывающего характера естественного языка; чтобы быть первым среди равных, а не первым в зависимости от вторичных и тем более последних, необходимо отказаться от аутентичности означивания во имя будущих аутентичных означиваний. Палимпсестное наложение означиваний друг на друга позволяет языку скользить по поверхности преждевременных азначиваний, обеспечивая тем самым приращение новых смыслов и способов их выражения. Означающее, опаздывающее к означаемому, а означаемое, опаздывающее к референту, упреждают появление в языке несоизмеримых сингулярностей, то есть препятствуют «очисловке» смыслов (идей) – отождествлению их с миром чисел. Палимпсестное словоупотребление: когда новые означивания соседствуют с новыми азначиваниями, не давая выразить не только исконный смысл, но и исконный антисмысл, преобладает в языке над синхронным означиванием, при котором смыслы презентируются без (ре)презентации; чтобы быть первым, несмотря на запаздывание второго (Гиренок), приходится постулировать не экономику, а онтономику – одновременное присутствие всего трансфинитного числового ряда). Идеальный язык, основанный на принципе синхронности, позволяет не столько саннигилировать «изначальное опережение» с «изначальным опозданием»¹⁵, сколько коммуницировать на уровне языка вещей–в–себе – с каждой на её индивидуальном языке, несмотря на то, что Витгенштейн наложил запрет на сингуляризацию языковости. Синхронизация¹⁶ «изначального опоздания» и «изначального опережения» приводит к тому, что создаётся иллюзия идеального языка, на котором можно общаться с вещами – в – себе постольку, поскольку их индивидуальные языки обременены как «изначальным опережением», так и «изначальным опозданием». Презумпция идеального языка должна отвечать непосредственной синхронизации, не стопорящей настоящее (сиюминутность), а давая возможность и для опережения, и для опоздания на фоне призрака ноуменологического смысла. Коэффициент синхронизации может быть сведён к статистической погрешности при условии своей неаннулируемости (иначе синхронизация превращается в бременение и небытийствование). Синхронизация плана содержания и плана выражения, достигнутая «атеистической интенциональностью», может длиться до тех пор, пока не будут десинхронизированы, то есть различены, отсутствующие прерывности между интенциональными актами (если небытие не поддаётся различению, остаётся опасность отождествления его с бытием, то есть вульгарная онтологизация).

Ad – hoc – онтология предполагает одноразовые онтологические статусы, которые могут оказаться бесполезны для предельной теологизации – конкурирующей автосимуляции. Дурная бесконечность в своём лингвистическом изводе, манипулируя негипостабельностью, выдаёт неозначенное за тавтологичное, подвергая забвению многие ответы на вопрошание о бытии (увязая в языковых парадоксах о бытии, легко потеряться там, что никогда не знало вопрошания, словно непоименованная неизвестность, которая не существует сама по себе). Языковые игры о бытии ставят ва–банк для того, чтобы создать видимость заболтанности бытия, в то время как языковые игры на самом языке бытия доступны лишь тем, кто не отчаялся в абсолютном забвении бытия без поправок на дежавю (уже виденное) или жаме вю (никогда не виденное). Излишняя метафоризация онтологического вопрошания через трансгрессию естественного языка может привести к дискредитации как антиязыка, так и языка бытия, во имя последнего из которых мы отваживаемся на забвение вопроса о небытии (начиная с Парменида и заканчивая испытательным сроком смерти философии), чтобы не попасться на дешёвые бинаризмы или диалектизмы. Забвение вопроса о небытии по – прежнему не начато, но уже покрылось изрядной пылью, и его отсрочка продолжает увеличиваться (забвение небытия ради более явственного его воспоминания не работает на экономию парадоксальной интенции, при которой та или иная фобия преодолевается через ещё большее её нагнетение, а протекает в логике ресентиментальности, каждый раз мстя предшествующей попытке по своей концептуализации).

Вопрошание о небытии открывает такой горизонт негипотетизируемости, в котором события лишены не столько смысла, сколько бессмысленности, то есть неразличимы исключительно (эксклюзивно) в хронологии отсрочки. Забвение вопроса о небытии в стилистике (а то и риторике!) хайдеггеровского вопрошания свидетельствует отнюдь не в эсхатологическую пользу, поскольку мы имеем дело с чистым забвением – без психологической шелухи (несмотря на то, что о бессмысленности говорится больше чепухи, чем бессмысленности, она пребывает в состоянии постоянного дефицита автореферентности), вносимой человеческим фактором. «Небытология», парадоксальная в номенклатуре языка, может найти приют лишь в антиязыке как доме для всех беспризорных и блудных вещей.

Вопрошание о забвении небытия в отличие от забвения самого вопроса о небытии является не перформативно–парадоксальным, а парадоксально–интенциональным – ещё больше усиливающим вопрошание о забвении того, чего нет, но не может не быть, то есть не быть в собственном небытии (если экстраполировать франкловский метод парадоксальной интенции на проблему синхронизации плана содержания и плана выражения, то мы выйдем на качественно иной уровень лингвоонтологизма – «изначальное опоздание»¹⁷. Метод нахождения смысла через анализ внешней формы слова использовался стоиками во всех областях знания для обоснования их воззрений в физике и космологии, в этике и теологии¹⁹⁷.
  Устанавливая статус внешней формы слова, стоики, как и Платон в «Кратиле», проводили различие между «первыми словами» (πρω'ται φωναί) и словами позднейшими, возникшими из первых в результате изменений значения, изменений звуковой формы, а также в результате словосложения. Подлинная, ничем не замутнённая связь между звучанием и значением характерна только для «первых слов», созданных древнейшими людьми, которые, по мнению стоиков, превосходили их современников не только по своим нравственным качествам, но и в духовном, интеллектуальном отношении» (Вдовиченко А.В. Критическая ретроспектива лингвистического знания. Расставание с «языком». – М.: Издательство Православного Святотихоновского гуманитарного университета, 2007. – 510 с. – С. 51–52).


[Закрыть] и «изначальное опережение» будут сняты за счёт интенсификации, а именно – посредством собственных автореференций). Если значение запаздывает к своему референту, а означающее к своему означаемому, необходимо усилить такое запаздывание, пока оно не будет полностью исчерпано. «Изначальное опоздание», удвоенное на себя, может привести к амбивалентности, при которой не удастся установить сам запаздывающий характер (автореферентность «изначального опоздания» указывает только лишь на то, что «изначальное опоздание» о самом «изначальном опоздании» презумпционно, а потому – непротиворечиво; с другой стороны, парадоксальная интенция, применяемая в отношении самого «изначального опоздания», вопрошает об алгоритмах умножения (возможно, в духе аутентичного умножения сущностей) запаздывающего эффекта – эффектации. Заставив референт опаздывать к означаемому, а означаемое – к означающему, мы рискуем получить эффект «изначального опережения», вследствие чего нам придётся стабилизировать аннигиляцию «изначального опоздания» и «изначального опережения», выявив меру самой парадоксальной интенции. В отличие от эффекта синхронности между планом содержания и планом выражения «изначальное опоздание» при парадоксальной интенции может спровоцировать как инверсию, так и интерференцию смыслов до их воязыковления (правда, отнюдь не в фодоровском понимании языка мыслей, иначе придётся констатировать иерархию скоростных эффектов уже для самого языка мыслей). Таким образом, мы решаемся подорвать когнитивную функцию естественного языка, заключающуюся в оформлении мыслей. Отказывая мыслям в опосредованном выражении, мы пренебрегаем ими в надежде синхронизации мыслепорождения и воязыковления, когда приходится жертвовать большинством, чтобы «онепосредствовать» меньшинство.

2

Семиэтика. Истоки «изначального опоздания» настолько онтологичны, насколько космологичны, однако мы не вправе уповать на космодицею в ущерб онтодицеи (принцип дальнодействия не доказан в лингвистике так же, как и в астрономии). Оттягивая момент воязыковления той или иной мысли, мы предупреждаем тавтологическую рефлексию, которая возникает каждый раз, когда вы пытаетесь объективировать отсутствие начала и конца у спровоцированной вами рефлексии, словно нащупав перетекания начала в конец, а конца в начало в интенциональном потоке, в котором отсутствует прерывность между дискретными актами, или как если бы вам пришлось жить в эпоху перемен, расположенной между двумя другими эпохами перемен. Неизречённая мысль есть ложь вдвойне, поскольку она гибнет неосвидетельствованной как для лжи при последующем воязыковлении, так и для проблематизации последнего. «Язык мысли», не обременённый «изначальным опозданием», по определению является нелингвальным, но по–иному семиотичным (и даже – семи-этичным). Семиэтика обозначает этические отношения между знаками, нисколько не умаляя ни смысла, ни средств его выражения. «Язык мысли» немыслим в качестве несемиэтического, то есть безответственного перед языком ресинхронизации, при которой компенсируется эффект «изначального опоздания». Десинхронизация между мыслимым (означаемым) и мыслящим (означающим) на «языке мысли» является доказательством того, что у семиэтической системы остаётся резерв для несемиэтического манёвра, позволяя парировать на любую авторитарную гармонию. Исихастские (безостановочные) перегонки с «изначальным опозданием» в русле парадоксальной интенции могут вогнать мысль в ступор, субстанциализировав её тем самым перед воязыковлением и при условии, что опровергнут её бергсонианский характер (то есть текучий в своём софистическом соблазне скорейшего опосредованного воязыковления). Становящийся статус присущ и референту, и означаемому, и означающему, поэтому принцип «изначального опоздания» постулируется с натяжкой на соответствующую презумпцию, поскольку означающее опаздывает к собственной автореференции не меньше, чем к означаемому, а то и быстрее его. Интерференция «изначального опоздания» и «изначального опережения» сподручна при филологическом комплексе, когда рефлексия над правильностью речи обезоруживает означающие, которые впадают в ступор, а потому не могут отставать к означаемым, сталкивающимся в очереди на воязыковление; когда обременительно навёрстывать «изначальное опоздание», чтобы не попасться на удочку интенциональных парадоксов.

Смешение апокрифического и фактологического типов «изначального опоздания» подрывает теорию следоразличия, согласно которой бесконечность отсылок к нормативному различению – исходному или конечному – контр – автореферентативна, то есть без – различна как к своему истоку, так и своему некрологу. Артефакты «изначального опоздания» вычитываются между отсутствующими прерывностями между интенциональными актами для того, чтобы оправдать презумпцию перформативного парадокса перед её автореферентностью. Принцип «изначального опережения», при котором референты опаздывают к означаемым, а означаемые – к означающим, провоцирует на логику восполнительности, выявляющей искажение обоих принципиальностей. Принцип «изначального опоздания», разбавленный цитатами из Дерриды, проблематизирует тот язык мысли, который, несмотря на метафизические выкрутасы Фодора, ответственен за дисгармонию между обеими принципами. Телеология отставания плана выражения от плана содержания в обратной перспективе выявляется не в телеологию опережения, а в телеософию дополнительности, суммирующейся в прицеливании дальше мишени. Сожительство с «изначальным опозданием» на иждивении у «изначального опережения» вызывает много нериторических вопросов – например, о мере отставания или опережения при выдержке коммуникативного консенсуса.

Существуют ли смыслы, подлежащие воязыковлению только при условии «изначального опоздания» или «изначального опережения? Какова природа языкового чутья, улавливающего «изначальное опоздание» или «изначальное опережение»? Не сопряжена ли трудность выражения мыслей в языке с действием принципов «изначального опоздания» и «изначального опережения», выводимых из самого языка мысли? Каковы экстремумы «изначального опоздания» и «изначального опережения»? Что такое синхронизация «изначального опоздания» и «изначального опережения»? Существует ли статистическая погрешность как при «изначальном опоздании» и «изначальном опережении», так и при их синхронизированных вариантах? Можно ли говорить о синхронизации разных синхронностей, предполагающих отсутствие прерывности между планом содержания и планом выражения? Является ли отсутствие прерывности между интенциями сознания фактором как «изначального опережения», так и «изначального опоздания»?

3

Синхроническая герменевтика. Отсутствие прерывностей между интенциональными актами свидетельствует о том, что для бремени и небытия нет модуса ни во времени, ни в бытии, а потому не должно существовать ни «изначального опоздания», ни «изначального опережения», поскольку сплошной интенциональный поток не допускает провалов, которые бы десинхронизировали план содержания и план выражения; с другой стороны, синхроническая герменевтика при переводе с разных языков притормаживает алгоритмизмы (а в каких–то случаях идёт наперегонки им) именно потому, что рассчитывает на десинхроническое истолкование, выявляющееся подлинные языки непонимания, а следовательно, задающее реперные точки для овладения индивидуальными языками (Витгенштейн). Истинное непонимание, отсылающее к языковости того или иного индивидуального языка, доступно посредством антигерменевтики – толкования того, что не поддаётся интерпретации даже на антиязыке (тавтологизация непонимания сталкивается с дефицитом бессмысленности, вследствие чего усиливается обмен коммуникативными знаками без переживания их инаковости. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, не подлежащих непониманию (то есть переинтерпретации), – антигерметологизмы. Десинхронизация между планом содержания и планом выражения может быть выгодна тогда, когда ощущается безвозмездность в соблюдении принципов «изначального опоздания» или «изначального опережения». Рассинхронизованность является вызовом божественной интенциональности, допускающей все-различение, но равнодушной к сиюминутным опосредованиям. Рассинхронизованность, лежащая в основе «изначального опоздания», отлична от рассинхронизованности как таковой – предвзятой в своей автореферентности. Отставание смысла от выражения коренится в семантическом нигилизме, или забвении бессмысленности. Ахронность, переведённая с языка вечности, на язык бремени, становится фактором дежавю бессмысленности, которая непереводима на недесинхронизируемый язык. Охватывание бытийной языковости налагает предел для философских категорий, значительная часть из которых подаётся в неологизированном статусе – на грани прописки в метаязыковом словаре. Дефицит описательных терминов для синхронизации с языком бытия приводит к тому, что под видом онтологизмов – подлинных бытийных смыслов – в оборот входят дешёвые онтизмы, представляющие собой семантический компромисс между синхронией и десинхронией. Недесинхронизируемость – это гипотетическое свойство знаков, которые не подвержены как «изначальному опозданию», так и «изначальному опережению», а также синхронным знакам (например, при сведении статистической погрешности телепатической коммуникации до онтологического (бес)предела). Недесинхронизируемостность – потребность в отсутствии синхронии между планом содержания и планом выражения, стабилизирующая синхронию и недесинхронизируемость.

Бремя бессмысленности подрывает статусность небытия, свидетельствуя о себе из неотвлечённого ракурса последнего, имя которому – неонебытийствованное. Бессмысленность в переводе на язык означает то, что отрицает бытийное воязыковление, то есть наделение отсутствия именем самого отсутствия. Вопрос о соотношении апофатической семантики и апофатической теологии предполагает фундаментальное противоречие между патом и пафосом: если бессмысленность когда–нибудь получит оправдание в естественном языке, то на нём удастся общаться не столько в синхронии, сколько в диахронии (на уровне аутентичных ретросинхронизаций, созерцая прошлое (off–line) в режиме on–line) и футурохронии (в режиме созерцания будущего, в том числе последствий «изначального опоздания» и «изначального опережения»). Бессмысленность претендует на такой индивидуальный язык, который аутичен даже для трактовки Витгенштейна, полагаясь на непонимание как на базовый семиотический принцип коммуникативной целесообразности: если непонимание контекстуальней понимания, то бессмысленность может быть конгениальней смысла, полагая его в качестве своего семантического клона. Десинхронизованность между «изначальным опозданием» и «изначальным опережением» является причиной комплекса синхронизации, согласно которому différance входит в парадокс с принципом дальнодействия. Бессмысленность обессмыслена до необессмысливаемости, то есть разоружена в паритете со своей автореферентностью. Необессмысливаемость – это такой неологизм из языка бытия, который обозначает свойство бессмысленной бессмысленности, именующей себя посредством языка небытия (например, виртуальными интенциалологизмами – названиями отсутствующих прерывностей между интенциональными актами сознания в процессе дурной феноменологической редукции, при которой эйдос дурной бесконечности входит в противоречие с её автореферентностью). Если воязыковление подменить процессом осмысливания бессмыслицы, а из языка вычесть невоязыковляемое, то можно получить неантропоморфную оптику, созерцающую бытие в альтернативе с его языком.

Суггестия бытия означает предел для несемиотических различий, рассчитанных на синхронизацию с семиотическими тождествами. Комбинаторика – это синоним различия, исчерпывающий идею бесконечности в отсылках – означающих: уже – сознание может быть осемиотичено в имплицитных и эзотерических терминах, чтобы соответствовать бессознательной метафоре. Согласно В.П. Рудневу, «реальность есть не что иное, как знаковая система, состоящая из множества знаковых систем разного порядка, то есть настолько сложная знаковая система, что её средние пользователи воспринимают её как незнаковую», поэтому, продолжает Руднев, «реальность не может быть незнаковой, так как мы не можем воспринимать реальность, не пользуясь системой знаков»¹⁸. Зазор между знаковостью и незнаковостью является статистической погрешностью différance, соблазняя стихийных философов революционным пафосом деструктурализма, благодаря которому всё становится на свои пустые места, но не операторы.

4

Думаки и мудраки. Бессмысленность, пребывающая помимо языка, не нуждается в непонимании не потому, что апофатически нейтральна, а потому, что онтологически безвозмездна, то есть безответственна к любым интерпретациям, или герменевтемам. Бессмысленность семиотизируема до недесемиотизируемости, нарушая границу между бытием и его языком: дежавю по истине подвигает к отчуждению ото лжи, но не удостоверяет наверняка, отказывая в субстанциальности как добру, так и злу. Отказавшись от верифицируемости и фальсифицируемости смерти, человечество обрекло себя на автореферентную недостаточность, заключающуюся в доведении до абсурда всего того, что не может быть обессмыслено или воантиязыковлено. Страсти по бытию загнали онтологию в комнату смеха, в которой все зеркала оказались разбиты, а тоска по зазеркалью обернулась оптическим скандалом: «Галлюцинирую, следовательно, существую». Если Злокозненный Демон чурается наших софистических аргументов, мы вправе отсоветовать ему комплекс неотчуждаемости, при котором различие между куклой и кукловодом настолько минимальна, что оба оказываются бессмысленными – расточительными для гипостазирования онтологической статусности, то есть для упреждения всемогущества в его автореферентности. Апофатическая лингвистика претендует на место традиционного богословия для того, чтобы возвратить философии её теологический фальстарт – систему координат для всех точек отсчёта. Антиязык восполняет в языке бытия то, что не поддаётся онтологическому воязыковлению, выступая в качестве фундаментального скандала в ва – банк с перформативной парадоксальностью: если после смерти Бога стало всё позволено, то грех было не воспользоваться этой всебессилием и не поддаться на хайдеггеровскую тавтологию бытия и языка, после которой невозможно умыть руки; то, что несоразмерно онтологическому воязыковлению, может оказаться безрассудным к онтологизации, минуя языковую стадию: существовать – значит быть неотчуждаемым; другими словами, не зависеть от языковой прописки в бытии и бытийной прописки в языке. Метаязык бытия отменяет хайдеггеровские примочки, сводящие лингвистику бытия к философской антропологии и экзистенциальным экзерсисам. Хайдеггер накрахмаленно–чистоплотен к перформативной парадоксальности, для которой у него нет ни правила, ни исключения: этимологическое плетение словес подменяет собой лингвистическую экзорцизм и онтологическую спонтанность, а экзистенциальные ракурсы придают естественное позиционирование в отношении аутентичного несуществования; перформативная парадоксальность – это проход, в котором бытие просачивается в язык, а язык в бытие; то, что остаётся непросочённым, остаётся в своём неподлинном несуществовании. Бессмыслица придаёт смысл небытию, полагаясь на чистую не(ре)презентативность, в которой нет места перформативной парадоксальности – риска получения неотчуждаемого онтологического статуса. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями аутентичных слов с частично или полностью утраченной нормативностью (например, слова с потерянными первоначальным ударением или орфоэпической формой, – квазиреконструированные праформологизмы), – праорфологизмы. Аутентичность «изначального опоздания» при пуске того или иного нового слова эксклюзивна в своей автореферентности, в отношении которой не действует логика восполнительности: первая порция «изначального опоздания» не легитимируется второй или последующими, а неизбывна с самого начала, представляя собой семиотическое таинство синтеза содержания и формы; правда, существует соблазн поддаться на провокацию изначальности самого «изначального опоздания», приключившегося ещё в метаязыке семиотики, будучи аффицированным без подозрения на отчуждение. Каково происхождение принципа «изначального опоздания»?» «Кто несёт (без)ответственность за его санкцию? Можно ли проблематизировать логику восполнительности в отношении перформативной парадоксальности? Какова статистическая погрешность опережения при действии «изначального опоздания» и запаздывания при действии «изначального опережения»? Каков онтологический статус «изначального опоздания» для последнего носителя того или иного языка?

5

Несобственное предсуществование. Миф об «изначальном опоздании» предсуществует конкретному языку, в том числе прото–письму, в который трудно не объективировать современные достижения общей лингвистики; с другой стороны, действие «изначального опоздания» рассчитано на то, чтобы не релятивизировать язык бытия до бессмыслицы, сохранив о ней бесконечную герменевтическую непрозрачность. Бытие к бессмысленному противоречиво в своей перформативной парадоксальности: прорыв к бессмыслице из бессмыслицы сквозь языковой хлам семиотических опосредований обрекает на необессмысленное существование сродни бремени в небытии. Бытие пронизано бессмысленностью до необессмысливаемого, то есть до умножения сущностей без необходимости уже на самом языке бытия (например, до необессмысливаемостности). Завеса из бессмыслицы посягает не только на бытие, но и на небытие, вводя в оборот принцип деструктивной этимологии – обессмысливая статус собственного несуществования до несобственного предсуществования, о котором бы позавидовал сам Злокозненный Демон. Бессмысленное небытие идиосинкразийно языку бытия, а потому сверхискусственно – альтернативно в отчуждении отчуждения, являющегося паролем для принципа «существовать – значит быть неотчуждаемым». Бессмыслица деконструирует онтологические статусы, применяя определения деструктивной этимологии, согласно которой референт может быть изъят из бытия в модусе конечной номинации, лишающей вещь имени путём подбора соответствующего аннигилирующего контекста (правда, вещь может лишиться имени естественным способом – например, автономно попав в деструктимонную топику). Деструктивная этимология ускоряет финальный прецедент номинативного бывания той или иной вещи, вычёркивая её из языка бытия до состояния неденоминабельности (ср.: М. Фуко: «…любая особь является именуемой, а поэтому она может войти в членораздельную речь; любое представление является означающим, а поэтому оно может войти, чтобы быть познанным, в систему тождеств и различий»¹⁹); неденоминабельностность является ещё одной сущностью, умноженной без необходимости на языке бытия. Антиязыковая лексикография базируется на деструктивной этимологии, составляя словарь предсмертных лексических значений слов наподобие словаря мёртвого языка, но без гарантии вторичного воязыковления. Обессмыслить – значит освободить вещь от языковых напластований – узусной суммы «изначальных опозданий» – для синхронной номинации, сопровождающейся игрой в бисер перед истиной. Обессмыслить – значит вернуть вещи её подлинное существование, независимое от практик означивания и различания, то есть упредить вещь от обременительных неаутентичных (неаутичных) номинаций, преследующих вещь в её автореферентности – из бессмысленного через бессмысленное в бессмысленное. Бессмыслица азначает: азначивание предполагает стирание границы между существованием и несуществованием, подвешивание онтологического статуса на весах несправедливости, подозрение, целью которого может быть только презрение, а также деструкцию всего того, что беспомощно в разрушении самого себя. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, чей онтологический статус неопределён – нетранспарентен между бытием и языком, – нонсенсологизмы (нонсенсологизмы как антислова). Азначивание подтачивает семиотический оптимум, основанный в лучшем случае на пансемиотизме, а в худшем – на семиотическом фатализме. Азначиванию может быть подвержено несемиотическое, тщательно оберегаемое от семиотического всеядства, но не безвозмездное по отношению к своему потенциальному означиванию. Азначивание семиотично в той мере, в какой асемиотично её автореферентность – соответствие между множественной и подмножественной функциональностями (на пример расселовского парадокса). Азначивание – это антиязыковое сведение счётов со всем недосемиотическим и предвзятым в своей спонтанности. «Изначальное опоздание», регистрируемое во времени с квантовой простотой, нуждается в более темпоральном обосновании, чем прежде существующее: принцип «изначального опоздания» может быть заподозрен только в перформативном парадоксе, согласно которому высказываемое утверждение само не соответствует своему содержанию («мысль изречённая есть ложь»), то есть не проходит методологический тест на автореферентность.

6

Автономность сама по себе. Опоздание, фиксируемое из последующей – по определению запаздывающей – интенции, полагается константным в идеальном консциенциальном потоке, но преждевременным для аналитики бремени. Эффект опоздания возникает благодаря машине различения, суммирующей запаздывания в общую копилку отождествлений: как только опоздание зафиксировано, занимается сомнение по поводу адекватности средств фиксации, а также плана выражения (по преимуществу для означающего). Принцип «изначального опоздания» тоскует по идеальному языку, не делающему различий между планом содержания и планом выражения, протекающим в бремени и выговаривающим небытие. Возможно, мираж опоздания связан с недостаточным владением языком, которое в пику хомскианскому принципу лингвистической компетенции рассчитано на узус, а потому демократично в трактовке герменевтики: существует подозрение, что опоздание преобладает тогда, когда мысль противоречит языку мысли (Фодор), причиной чего может являться неаутентичность мысли, опознаваемой в качестве собственное, и неаутентичность языковых средств для её выражения. Индивидуальный язык предполагает не только аутическое мыслепорождение, сколько аутическое воязыковление мыслей, сопоставимое с жизненным порывом – лингвогенезом, сопровождающимся чередой пусков неологизмов. Неметафизическое объяснение «изначального опоздания» заслуживает непристального внимания, но рискует оказаться единственным из невозможных: техническое отставание означающего от означаемого, протекаемое во времени, не может переусердствовать с непониманием, особенно когда запаздывание является необходимым для очередного непонимания. Пытаясь различить в «изначальном опоздании» его автореферентность, есть риск наткнуться на предустановленную десинхронию, которая темпоральна в той мере, в какой мысль о скорости большей скорости света превышает саму скорость света. «Изначальное опоздание» необходимо для того, чтобы избежать безответности – неразличению акции и реакции при коммуникации на языке бытия. «Изначальное опережение» преследует от противного, не давая означающему отстать от означаемого, поскольку само означаемое запаздывает к своему референту, а сам референт к собственной автореферентности; принцип «изначального опережения», хрестоматийный на примере артефактуры света погасшей звезды, можно счесть имплицитной разновидностью принципа «изначального опоздания»; подлинное «изначальное опережение» ещё только предстоит открыть, чтобы повернуть время вспять к его ахронным истокам (опережение референта означаемым и означаемого означающим не должно привести к перераспределению ролей, когда означающее станет референтом, означаемое – означающим, а референт – означаемым, поскольку тогда могут спутаться все диспозиции, включая такую, при которой означающее не будет распознано как референт, подлежащий воязыковлению и наделению смыслом (значением)). Антисловность для естественного языка, заключающаяся в неправильном словоупотреблении (в пределах культуры письма и речи), в несоответствии эталонности как означающего, так и означаемого, является первичной зоной номинации антиязыка: принцип «изначального опоздания» распространяется не только на константное отставание означающего от означаемого, но и на искажение и означаемого, и означающего при их ошибочном использовании, при котором онтологический статус опережающего может быть поставлен под вопрос опаздывающим, а также вторичным отставанием означающего от означаемого. (Сохраняется ли действие «изначального опоздания» при ошибочном употреблении означающего? Сохраняется ли действие «изначального опоздания» при ошибочном подразумевании означаемого?) Какова образцовость «изначального опоздания»? Каковы пределы синхронизации при «изначальном опоздании» для двух и более пониманий? Существует ли соблазн в «изначальном опоздании» при телепатической коммуникации?

7

Русскоязычная философия. Если для выражения новой мысли в языке нет подходящих слов, а образование неологизма ещё больше отсрочит воязыковление, создаётся экспериментальная ситуация для оправдания принципа «изначального опоздания»: во–первых, появляется удобная лазейка для постулирования невербального статуса мышления до его воязыковления (несмотря на двусмысленность фодоровского языка мысли), а во–вторых, благодаря презумпции перформативной парадоксальности в отношении «изначального опоздания» под регрессию ставится понимание других обобщающих принципов (например, физикалистского принципа дальнодействия). «Изначальное опоздание» пронизывает даже «изначальное опережение», синхронизируясь только с различанием как трансцендентальной отсрочкой из очереди нехоженых следов. Ахиллесовой пятой «изначального опоздания» является проблема эталонной фиксации того состояния, которое провоцирует соответствующее опоздание: невербальная текучесть мысли нуждается не в отставании, а в адекватном (синхронном?) выражении, не исключающем запаздывающих средств, если такова природа ещё не воязыковлённой мысли. «Изначальное опоздание», возведённое в семиотическую норму, означает построение такой онтологии, которая ставит под вопрос понятие онтологического статуса, нередко отождествляемого с фундаментальными физическими константами. Спор между онтологическим статусом и физическими константами продуктивен до тех пор, пока сохраняется презумпция перформативной парадоксальности, переводящая с одного языка недопонимания на другой. Синхронизация содержания и формы мысли до её воязыковления не предшествует «изначальному опозданию», а опережает в соответствии с его автореферентностью: не является ли весь процесс мышления чередой «изначальных опозданий», в потоке которого невозможно с точностью установить ни исток, ни устье, ни плывущих по течению или против него?.. Регрессия по ту сторону от «изначального опоздания» может привести к полному раскаянию онтологии присутствия/отсутствия в собственной автореферентности: отказавшись от примата «изначального опоздания» (в выгодном противопоставлении естественному языку), антиязык подтверждает свой естественный статус, сутью которого является поиск артефактов изначальной синхронии как в самой синхронии, так и в диахронии и футурохронии. Изначальная синхрония – это среда функционирования антиязыка в разных темпоральных регистрах, в том числе ахронном (например, употребление футурологизмов – потенциально будущих слов – во времени их образования, то есть в синхронии деривационного созерцания). «Изначальная синхрония» позволяет синхронизировать владение несколькими классами антислов на фоне божественной интенциональности, которой доступна телепатическая вечность – рассинхронизированное пребывание сразу во всех темпоральных режимах.

Изначальная синхрония в отличие от эзотерической телепатии обладает одним существенным достоинством – телепатической возможностью сквозь время, выводя антиязык на антиречевой уровень коммуникации. Если удастся установить, что при телепатии также действует принцип «изначального опоздания», то придётся признать, что телепатия не может являться панацеей от семиотического релятивизма, а лишь компромиссным средством по передаче информации, минуя органы чувств, однако не исключено, что одна интуиция в состоянии приблизить к прецедентам синхронизации с языком бытия, в то время как изначальная синхрония антиязыка – ещё дальше отдалить от него к снятию всех онтогонистических статутов. Симуляция «изначального опоздания» посредством десинхронизации может быть ответственна за отставание, которое неаффицируемо для фиксации, а значит является следствием непонимания уже на самом языке бытия. Игнорирование принципа «изначального опоздания» ведёт к забвению антиязыка, знание которого снимет множество скандалов в философии (например, esse est percipi). Редукция семиотических принципов до размера элементарных частиц, не подлежащих аутентичной номинации, обнажает потребность в адекватном языке описания того, что по определению не подлежит дескрипции; тотальная номинация бытия²⁰ привела бы к затрате всей энтропии на исправление лексических ошибок, а в конечном счёте – к расселовскому парадоксу правильного каталога, основанном на перформативном парадоксе.

8

Антиязыковая комбинаторика. Изощряясь в языковой комбинаторике, а всё, созданное языком, есть не что иное, как словесная комбинаторика, философия приходит к истоку всех своих вопрошаний, удерживающих ответы в риторической форме, которая требует очередной вопросительности. Антиязыковая комбинаторика включает в себя всё то, что не может быть выражено посредством самой антиязыковой комбинаторики, несмотря на её непроблематизированную автореферентность: парадокс Рассела о правильном каталоге не может предотвратить парадокс о каталоге всех правильных каталогов, пренебрегая теорией типов во имя антиязыка, то есть отступая перед антисловным дискурсом, на котором возможно всё то, что невозможно непротиворечиво формализовать (слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, чья неноминабельность не может быть верифицирована, – квазиноминантологизмы). Скрещение разных синхроний на антиязыке позволяет приблизиться к божественному языку, в чём–то скалькированном с вавилонского, но ещё более непереводимого с монотеизма на политеизм. «Изначальное опоздание» при телепатии не может быть устранено полностью, поскольку сохраняется независимость языка мысли. Телепатический гипноз или телепатическое зомбирование человека может быть доступно только в том случае, если удастся контролировать весь феноменологический поток сознания, не размениваясь на погрешности аутентичности, а также созидая силой мысли вещи во внешнем мире²¹. Несмотря на то, что телепатия протекает во времени, принцип «изначального опоздания» неизбежно оставляет свои следы, подразумевая статистическую погрешность на примере взаимной телепатии²². Деконструкция «изначального опоздания», целью которой должно стать развенчание мифа о приоритете означаемого над означающим, рискует выродиться в иллюзию презумпции перформативного парадокса, за которым будет прятаться параллельное «изначальное опоздание», но уже со стороны означающего (неадекватный выбор плана выражения не вследствие его опоздания к плану содержания, а в результате ошибочного употребления языка).

Принцип «изначального опоздания» может быть скорректирован в пользу означающего в том случае, если существует вероятность ложной мысли, подлежащей воязыковлению (правда, не исключено наложение опаздывающего означаемого на фальшивое означаемое). Примеры принципа «изначального опережения» могут быть рассмотрены благодаря такому классу антислов, как египтологизмы: дешифрованные древнеегипетские иероглифы являются антисловами, поскольку гласные звуки в них гипотетичны – иероглифы не передавали гласных звуков (неинформативных в отличие от согласных), но сами древние египтяне умели вставлять нужные гласные (впрочем, существует предположение, что древнеегипетские жрецы с течением времени сами утратили правила чтения иероглифов, произнося перед паствой настоящие антислова – первичные египтологизмы).

9

Онтологическая константа. Космологические эквиваленты «изначального опережения», увязываемые с отрицанием принципа дальнодействия, могут не совпадать с антиязыковыми, которые рассчитаны по ту сторону трансгрессии: имеется в виду не прерогатива означающего над означаемым, а невозможность для означающего опоздать к неизвестному означаемому или референту; приоритет означающего над означаемым может быть постулирован лишь тогда, когда существует подозрение в неаутентичности той или иной мысли (доводя пример до абсурда, можно постулировать такое семиотическое положение, при котором «изначальное опоздание» будет аннулировано, если найдётся подтверждение неаутентичному мышлению у конкретного носителя языка; столь сильная гипотеза указывает на то, что «изначальное опоздание» является холостым при воязыковлении несобственных мыслей, и лишь перманентная неологизация в духе Эпштейна способна оттенить отсутствие самости для синхронного означивания). «Изначальное опережение» предполагает изменение в ущерб отставания для означаемого, которое не может быть выражено менее запаздывающим означающим, а также тогда, когда нестационарности подвержены как означаемое, так и означающее (диалектическая трактовка знака, даже при рассинхронизованности референта и означаемого, означаемого и означающего, приводит к тому, что принцип «изначального опоздания» оказывается более сиюминутным, чем само время, – ничем иным, как бременем на поводке у небытия). «"Изначальное опоздание" при телепатии не является панацеей непосредственной координации между планом содержания и планом выражения, поскольку трудно отрицать воязыковление мысли, то есть общение исключительно языком мышления, а не словами (если телепатия имеет градацию, то воязыковление может быть поставлено под нериторический вопрос, требующий проблематизации языка мысли – например, в фодоровской теории; с другой стороны, при телепатии невозможно полностью отказаться от «изначального опоздания»: синхрония между мыслью и озвуковлением предполагает константность как мысли, так и означающего, в то время как интенциональная природа сознания пригодна только для диалектической течки; природа мысли, воязыковляемой во времени, носит изначально запаздывающий характер, который не поддаётся верификации из – за однотипной точности измерительных приборов: семантическая нищета понимания, основанная на принципе «изначального опоздания», бросает вызов онтологии присутствия/отсутствия с точки зрения презумпции перформативного парадокса, при которой прорыв к означаемым, минуя означающие, не приводит к инстанции истины или фальсификации внутри бинаризма «присутствие – отсутствие», а указывает на семиотическое равнодушие при апеллировании к тождеству небытия и мышления. Если телепатия может быть очищена от семиотических напластований (от означаемого и означающего), вместо которых удастся определить другие единицы коммуникации, то тогда миф «изначальном опоздании» будет развеян в онтологическую константу»²³. Аргумент от обратного для «изначального опоздания», при котором воязыковление мыслей осуществляется в хаотическом режиме (пожалуй, менее ответственном, чем при узусной номинации), в результате чего аутентичным мыслям (означаемым) будут соответствовать неаутентичные означающие, следует довести до такого отчуждения понимания/непонимания, чтобы за неаутентичными означающими не были распознаны аутентичные означаемые, а сам процесс номинации сводился бы к обогащению исходных означаемых новой аутентичностью за счёт спонтанного наложения означающих, дарующих альтернативные алгоритмы вербальной комбинаторики). Чтение мыслей ещё до их воязыковления может завершиться разоблачением всех манипуляций сознания, поскольку окажется вероятной коммуникация с самим Богом: например, при злокозненном внушении, отчуждающем практику человекообожествления до неразличения теизма и атеизма; неидеологическое управление мышлением сводится к контролю над самостью, идентифицирующей свободу с мерой самоотчуждения. «Изначальное опоздание», отстающее для презумпции перформативного парадокса, может явиться феноменологическим бичом, ставящем под риторическое сомнение онтологию присутствия/отсутствия с последующим её переименованием в патологию. Антислова от Щербы за исключением союза «и»: «Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокрёнка» (грамматологизмы).

10

Прорыв в неденоминабельное. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, поименованных в соответствии с их существенным признаком (по А.А. Потебне), чьё удостоверение неэтимонологизируемо, – квазиэтимонологизмы. «Изначальное опережение», пришпоривающее означаемое на языке мысли, указывает на принципиальную невоязыковляемость некоторых референтов, благодаря которым онтология отступает в дословное, но отнюдь не молчащее. Там, где классическая онтология оказывается косноязычной, нет соблазна подозревать её в косномыслии: номинация квантового мира требует не языка онтологии, а онтологии языка, в том числе языка бытия. Крах онтологии присутствия/отсутствия в патологию не увенчался некрологом, письмена которого устарели ещё раньше смерти теологии без Бога: патология вместо онтологии выходит на уровень неноминабельности, в то время как цель философии – прорыв в неденоминабельное, в котором уже невозможно лишить вещь её истинного имени. Патология (или патософия) использует антиязык для рекогносцировки на непоименованном с методологической установкой Прециози «исследуя, не навреди» (с другой стороны, нет никакой гарантии антиязыковой исчерпаемости бытия, включая его физикалистское измерение). Именование абстрактных референтов размером, например, 10^–66, чуждых квантовой физике, ввергает патософию в бесконечную математическую редукцию, а рядовых носителей антиязыка – в антисловный гул, роскошь которого дешевеет по мере упрочения числового ряда по ту сторону вычисления (если число пи поделить на само себя, то получим ли мы единицу?, как поименовать результат деления одного трансцендентного числа на другое?). То, что не подлежит номинации по определению, онтологически – нетранспарентно, а значит и антилингвистично по своей сути: онтология языка, отступая к патологии языка, теряет по пути все физические ориентиры, представляя собой метафизику в идеале самих физиков – прежде, чем быть поименованной, вещь должна лишиться ложного умолчания в дословном. Если патология языка рискует дальше языка бытия и всей метафизики аутентичной номинации, то остаётся лишь позавидовать тем первопроходцам дословного, которым посчастливиться узреть истину в её доантисловности, чья хронология изначальнее невоантиязыковляемости. Онтология языка включает в себя философию языка бытия, которая едва скарикатурена с философии естественного языка, чтобы казаться самопародийной: на спор с онтологией языка действует физикалистика языка, указывающая бытию на его место в антиязыковом буфере, в котором апофеоз номинации доведён до небытия языка (онтология языка открыта для патологии языка, провоцирующей к анонтологии языка: небытие языка – определивание неденоминабельности до нетранспарентности с её автореференцией, являющейся одним из псевдонимов небытия; онтология антиязыка составляет самостоятельное множество исключений из онтологии языка, играя в антислова на поле антиязыковой комбинаторики. Беспомощность естественного языка в именовании квантовых объектов приходит в компромисс с антиязыковой вседозволенностью – презумпцией панноминации, благодаря которой разрешается такой скандал в философии, как «существовать – значит быть поименованным», в то время как бытие–непоименованным не является доказательством подлинного существования. Акт номинации указывает на след самоотчуждения, на который может выйти любой непоименованный референт, но так и не стать самоназванным: анархическая номинация сродни антиязыковой комбинаторике, не исчерпаемой в своей астатистичности. Количество антислов превышает бесконечный ряд натуральных чисел, налагая запрет на инфинитизацию естественного языка и постулируя антиязык как средство борьбы с математическими призраками наподобие трансцендентных чисел. Онтология языка провоцирует риторическое отвечание, не требующее вопрошания, то есть полагающее ответ (потенциальный вопрос) в качестве конечного вопроса, на которых уже не удастся найти ответ. Именование антилингвообразных вещей ставит перед антиязыком барьер роста, за которым начинается абсурд, невыразимый никакими антисловами: конъюнктурное ограничение применения антиязыка приводит к снятию всех противоречий, которые возникает при переводе с языка на антиязык, а именно: остаточный шлейф уже–понимания с призраком предустановленной герменевтической гармонии, делающей предсказуемой каждую номинацию (антиязыковое чутьё должно быть натренировано не только на открытие новых классов антислов, но и на воантиязыковление мыслей).

11

Антиязыковая этимология. Принцип «изначального опоздания» для антиязыка представляет собой запаздывание названия множества к одному из своих членов, который рискует поменять класс или вовсе воязыковиться. Дрейф антислов из класса в класс ставит под вопрос антиязыковую этимологию – реконструкцию антислова в деструктимон (форма окончательного разантиязыковления антислова, исключающая прецедент воязыковления без последующего воантиязыковления (например, какое–либо антислово из класса футурологизмов сначала попадает в класс потенциалологизмов, а затем воязыковляется, после чего становится праформологизмом, а вследствие вторичного воязыковления попадает в класс ретрологизмов, ожидая как воязыковления, так и воантиязыковления)). Антиязыковая этимология легко фальсифицируема в семиотическую трансцендентность: пока вещи остаются непоименованными даже на антиязыке, онтология языка нуждается в демаркации границ буфера между номинабельным и неноминабельным (другими словами, в разграничении полномочий между языком и антиязыком в вопросах неденоминабельности, когда невозможно лишить вещь её имени). Статусы предельного воязыковления и предельного воантиязыковления (а также предельного разъязыковления и предельного разантиязыковления) избыточны в своей трансцендентности и амбиутопичны: все они образуют особые классы антислов, которые с лихвой можно разместить в метаантиязыке – метаязыке для антиязыка (в отличие от антиметаязыка – метаязыка, выраженного антисловами). Антиязыковая этимология основывается на удержании всех антисловных перерождений того или иного антислова, которое нельзя заподозрить в невоантиязыковляемости, а особенно – в невоантиязыковляемостности. Вечное пребывание антислова в модусе невоязыковляемости способно породить миф о границах бытия в отношении собственного языка описания, а не об очередном классе антислов – праформоантилогизмах. То, что не подлежит воантиязыковлению, составляет антиязык небытия (потребность в невоантиязыковлении постулируется как патовая для антиязыка, вынужденного считаться с парадоксами собственной автореферентности; по сю/ту сторону языка и антиязыка располагается область автореферентного абсурда). Раз(во?) антиязыковление – это патовое продолжение разантиязыковления (фатальная потеря референтом своей антисловности), при котором невозможна повторная невоантиязыковляемость, то есть вторичная констатация тщетности воантиязыковления). Раз(во?)языковление – это невозможность производного воязыковления. Постулирование пределов антиязыка, которые не зависят от воязыковления, может обернуться дешёвой провокацией всего ещё не воантиязыковлённого, но подлежащего прописки в антиязыке; посредством отчуждения в специальные классы антислов «невоантиязыкабельного» существует риск редукции антиязыковых границ к автореферентности, тогда как для патологии языка важны исключения – примеры, ставящие под подозрение трансцендентность антиязыка по номинации вещей; там, где заканчивается всеядность антиязыка, начинается зона семиотической безответственности, буфером для которой служит небытие: то, что не может быть воантиязыковлено, не существует в модусе ускользающего ничто, то есть в невозможности фиксации самого отсутствия, а, следовательно, и невероятности его воантиязыковления – не столько ускользающего небытия, сколько невоантиязыковляемого в нём: «Не существовать – значит быть невоантиязыковляемым». Ничто, ускользающее от воантиязыковления, пребывает в особом патовом состоянии, которое характеризуется бесконечной герменевтической непрозрачностью: то, что не удаётся удержать в антиязыке, приобретает зловещий семиотический оскал, пугающий любого дантиста; если отсрочить невоантиязыковляемое в будущее, когда антиязыком будут свободно пользоваться, существует риск профанации перед предшественниками, у которых есть презумпция невиновности в случае встречи с потомками, знающими гораздо больше, но не застрахованными от рецидивов жамевю (когда новая ситуация воспринимается как уже знакомая); то, что не может быть отражено в антиязыке в том или ином антисловном компромиссе, подлежит изначальному забвению, которое не нуждается в чьём – либо умолчании. Антиязыковой парадокс состоит в том, что воантиязыковлению подлежит всё без исключений, несмотря на явную автореферентную ущербность самого антиязыка: заглядывая дальше онтологии языка, чья референтативность увязает в пороге восприятия бытия в его физикалистском изводе, можно наткнуться на семиотическую пустоту, метафорами которой являются тёмная материя и тёмная энергия.

12

Исток творения из ничего. Если мы не хотим, чтобы антиязык представлял собой пустой каталог из одних названий классов антислов, а содержал сами антислова, необходимо усилить номинативное чутьё, чтобы выдавать примеры за антиязыковые факты, конституирующие соответствующую теорию (приведение примера антислова из самого нереферентабельного класса может быть осложнено тем, что данный класс отсрочен в мёртвый естественный антиязык, о котором преждевременно высказывать антиутопии). По ту сторону антиязыка находится его посюсторонность: возвращение к методологической номинации в духе анархической эпистемологии Фейерабенда, когда может быть поименовано всё, что угодно, невзирая на неверифицируемость тех или иных референтов; другими словами, анархическая номинация претендует на достижение компромисса между воантиязыковляемым и невоантиязыковляемым, ограничивая потенциал антиязыка безвозмездной непредсказуемостью номинации, действующей больше деонтологически, чем аксиологически: аморфизация антиязыка за счёт анархической номинации приводит к тому, что он оказывается неуязвимым для презумпции перформативного парадокса, согласно которому общая теория антиязыка ничем не рискует, будучи выраженной на естественном языке. Вводя оператор неопределённости в виде анархической номинации, не удаётся полностью устранить подозрение в презумпции, поскольку её антиязыковая разновидность претендует на невоантиязыковляемое, описание которого неавтореферентируемо, то есть в подлинном значении бессмысленно, если для самой бессмысленности такое сравнение будет атрибутированно. В отношении невоантиязыковляемого не действует логика волюнтаризма (а также нотизма), полагающая невозможность в качестве исключения из правила, а саму потребность в комбинаторном преодолении предшествующей потребности на «–ость» – рядовым проявлением антропии. Таким образом, невоантиязыковляемое следует номинировать соответствующей автореферентностью, имя которой может являться инкогнито Бога. Неденоминабельность – невозможность лишить референт его имени – для невоантиязыковляемого указывает на парадоксальное отсутствие самого референта, а значит и на попытку номинировать то, что не может иметь никакого имени, а именно: исток творения из ничего. Невоантиязыковляемое есть не что иное, как антиязыковая автореференция, ограничивающая анархическую номинацию теорией типов для антислов, согласно которой противоречие между множеством и подмножеством устраняется вследствие смешения воантиязыковляемого и невоантиязыковляемого при условии их обоюдной неверифицируемости в невоантиязыковляемом классе антислов (слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, не подлежащих воантиязыковлению). «Изначальное опоздание» разрешает парадокс лжеца в парадокс правдолюба, согласно которому высказываемая правда устаревает раньше декартовского сомнения, растрачивая когитальность на инерцию опоздания, вследствие чего синхрония при тождестве мышления и существования становится недостижимой в своём перфекционизме: синхронизация «изначального опоздания» плана выражения с «изначальным опережением» плана содержания (если допустить соответствующую провокацию) является семиотической панацеей от компромиссов и полумер, увязывающих понимание смысла со скоростью его выражения, несмотря на то, что патология языка не исчерпывается физическими константами и онтологическими статусами: то, что не может быть поименовано, существует модусом самоименования, не рассчитанным на неологизацию. Семиотическое оправдание немотивированности между референтом и означаемым и означаемым и означающим может лежать в основании строения материи, дескриптивными элементами которой являются виртуальные частицы: если удастся доказать невозможность номинации каждой элементарной частицы (исключая выделение общих понятий), что, несомненно, предполагается квантовой теорией поля, то проблема лингвогенеза будет решена в пользу игнорирования мотивированной связи между планом содержания и планом выражения языкового знака, констатировав эволюционный износ естественного языка по сравнению с естественным антиязыком.

13

Апофатический антиязык. Экспериментальное доказательство существования того или иного класса антислов не является решающим аргументом для его образования, поскольку антиязыку свойственна вещая перформативность, при которой антислово творится самим актом невербализуемости, понимаемой в предпочтении означающего. Вещее слово минимизирует «изначальное опоздание» до уровня перформативной парадоксальности, позволяющей непосредственно усматривать языковую автореферентность (например, гравитоны как гипотетические частицы, переносящие гравитационное взаимодействие, пока не доказаны экспериментально в связи со слабостью гравитационного взаимодействия, однако считаются вполне вероятными, в то время как класс антислов, включающий названия гравитонов, предсуществует самим референтам, – гравитонологизмы (если теоретическая необходимость в гравитонах отпадёт, то класс гравитонологизмов можно будет саннигилировать в класс несостоявшихся классов антислов, существование которого вряд ли потребует верификации)). Патология языка в отличие от онтологии языка предполагает такие исключения, которые превышают семиотический потенциал языка бытия, а следовательно, не подлежат деструктивной этимологии, представляющей собой метод фальсификации естественных языков, согласно которому каждому слову подыскивается жертвенный антиконтекст, и таким образом оно теряет своё лексическое значение, превращаясь в буквальное антислово (оксюморонологизм). Всемогущество антиязыковой номинации, сопоставимой с божественной, означает бесконечный охват всех бесконечностей, тогда как Богу доступно созерцание бесконечных бесконечностей, формализуемых в апофатическом антиязыке: то, что не может быть поименовано самим Богом, не может быть опознано в естественном языке в качестве инверсии или парадокса, но должно войти в противоречие с антиязыковой несоизмеримостью нескольких антиязыков. Божественная номинация вещей не может быть ничем ограничена, кроме несоизмеримости языка несоизмеримостей, переводимого на естественный антиязык: автореференция языка несоизмеримостей отвечает на вызов апофатического богословия, а именно – на замалчивание ресурсов языка несоизмеримости в постижении божественного языка (снятие всех языковых несоизмеримостей по аналогии довавилонского языка означает такой модус божественного лингвизма, при котором пасуют все герменевтические круги, а апофатика сводится к языку собственной автореферентности; другими словами, божественное языкознание постулирует пренебрежение языком несоизмеримых языков, сохраняя перформативную парадоксальность в её подлинной синхронии – божественном логосе). Божественный антиязык допускает всё то, что недопустимо на языке антиязыковых несоизмеримостей – например, антиязык несоизмеримостей (антиязыков).

Эталонность произношения того или иного слова недостижима, но именно на ней основан принцип «изначального опоздания», согласно которому означающее не поспевает за означаемым в акте артикуляции. Если причина отставания не зависит от конкретной реализации означающего, то возникнет вопрос об онтологии самого принципа, поскольку «изначальное опоздание» осуществляется в живом речевом потоке, на который могут наслаиваться акцент, индивидуальные особенности произношения, ошибки, отрицающие прецедент чистого «изначального опоздания». Акустический диапазон каждого слова выдержан в фонемном различении (за исключением явления омонимии, когда невозможно понять значение слова без соответствующего контекста – например, пост (ГАИ), пост (религиозный обряд) и пост (запись на интернет – странице), при котором значение одного слова не может быть спутано со значением другого слова, даже если вся разница заключена в мене родственных фонем – например, твёрдой и мягкой. Акустический предел «изначального опоздания» разграничивается фонемным смыслоразличением – означающее слова «кон» не может опоздать к значению слова «конь», а потому может считаться детерминированным акустической формой того или иного слова. То, что подвержено «изначальному опозданию», является тайной соединения означаемого и означающего, имя которой бинаризм «мотивированность – немотивированность»: если предположить, что никакого «изначального опоздания» нет, то причудливая потребность в нём не может быть реализована, противореча презумпции перформативного парадокса – оглашение самой потребности должно быть подчинено «изначальному опозданию», иначе смысл, к которому необходимо опоздать означающему, так и не будет осознан. Отсутствие «изначального опоздания» означает синхронное воязыковление без отсрочивающего различания (différance), которое отрицает сам принцип, алгоритмизируя бесконечные уточнения исходного значения слова на исчерпание всех контекстов его употребления (Дерриде выгодно «изначальное опоздание» для того, чтобы придать спонтанность механизму différance).

14

Квантовая семиотика. Контекстуальное значение слова в трактовке Витгенштейна не является иллюстрацией синхронного воязыковления, поскольку «изначальное опоздание» может отливать фрагментарные посмертные лексические маски. Принципы «изначального опоздания» и «изначального опережения» могут получить своё онтологическое подтверждение на уровне физики элементарных частиц, которые не поддаются воязыковлению, а с другой стороны, не могут быть идентифицированы как принципы, поскольку не констатируется миноритарная референтность, подпадая под юрисдикцию антиязыка. Квантовая семиотика – не столько фикция, сколько водораздел между языком и антиязыком в их онтологических пристрастиях: отсталое означающее в качестве референта является опережающим для последующего означивания, а потому язык рискует быть представленным сосуществованием артефактов как «изначального опоздания», так и «изначального опережения»: по – новому означиваемая мысль может быть ранее припозднившимся означающим, а по – новому осмысляемое означающее – ранее припозднившимся означаемым. Экспериментальная (акустико – семантическая) фиксация «изначального опоздания» поможет ответить на вопросы: «Является ли принцип «изначального опоздания» фактором не(до)понимания, и при какой величине «изначальное опоздание» оказывается критическим?», «Каким образом можно минимизировать действие «изначального опоздания», создав специальные лабораторные условия?», «Известны ли примеры синхронного воязыковления без потери как для означаемого, так и для означающего, исключая божественную номинацию?», «Каковы предельные значения влияния «изначального опоздания» и «изначального опережения» на слова?» Воантиязыковление осуществляется из пассивного лексикона антиязыка, который насчитывает не одну тысячу классов антислов (отсутствие доказательства смерти не является аргументом в пользу загробного мира: пример антислов от Потебни – названия референтов, поименованных не в соответствии с отличительным признаком вещи; легко предположить, что стремительная неологизация вынуждена игнорировать существенный признак предмета, нарекая его символическим именем и обрекая тем самым на антисловную врождённость). Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, чья неденоминабельность не может быть верифицирована, – квазиденоминантологизмы. Дискредитация «изначального опоздания» позволит поставить реперную точку в онтологии присутствия/отсутствия, чтобы отдаться анонтологии и антиязыку: запаздывая, смысл налегает на последующий, а их интерферентная сумма воязыковляет непонимание, благодаря которому понимание становится общедоступным, в то время как непонимание – только для избранных, искушённых в семиотической комбинаторике). Означающие как референты сами по себе (ещё до означаемых), возникающие в формате междометий, а также различные глоссолалии и междометнообразные примеры означающих без означаемых: языковой статус ошибочного употребления того или иного слова показывает, что принцип «изначального опоздания» действует, несмотря на аутентичное бытование слов, проблематизация которого нуждается в дополнительных соблазнах (если существует только то, что имеет право на существование (Ашкеров), то постулирование права на существование самого права на существование является уделом грубо понятой автореферентности, заключающейся в абсурдизации «изначального опоздания», то есть в доведении его до такого состояния, при котором отставание означающего от означаемого никак не опознаётся, поскольку принцип работает без всяких исключений. Факт указания на то, что слова не поспевают за мыслями, стал возможным благодаря автореферентности языка, но одновременно невозможным со стороны презумпции перформативного парадокса, допускаемой для того, чтобы скрыть настоящее положение вещей – предположение о существовании сверхпринципа «изначального опоздания», обозначающего нефиксабельное отставание означающего от означаемого.

15

Аграмматическое высказывание. Онтологическое подозрение в отношении естественного языка, не справляющегося с функцией выражения мыслей, не может быть автоматически перенесено на естественный антиязык, в котором «изначальное опоздание» рискует оказаться определяющим весь класс футурологизмов – будущих слов. Футурологизм, подлежащий воязыковлению, может быть безразличным к означаемому при механической неологизации, когда образование нового слова осуществляется по кондовой модели (например, «эпштейнизмы» – неологизмы Эпштейна, созданные для искусственного вменения русскому языку лексикографических нужд). Степень семантического отчуждения при «изначальном опоздании» измеряется не количеством слово(формо)употреблений, а качеством неконтекстуального использования слова, когда нарушается его лексическая сочетаемость (валентность): аконтекстуальность означает употребление слова вне всякого контекста – например, одиночное, одноразовое и остенсивное произнесение, не достигающее дискурсивного вакуума (например, при произношении несклоняемого существительного «кашне», трудно установить, в отношении какого именно грамматического значения действует принцип «изначального опоздания», учитывая невозможность употребления любого слова не в качестве словоформы – в определённом грамматическом значении (слово, не обладающее грамматическим значением, является антисловом, однако существование антиграмматического значения может предусмотреть некоторые исключения: например, для футурологизма, который скоро воязыковится, можно уже в настоящем подобрать определённый грамматический контекст, чтобы расширить этимологию за счёт реконструкции грамматического значения слова, употреблённым в самый первый раз, а также в самый последний раз для деструктивной этимологии). Удержание неологизма от воязыковления в грамматическое значение слова необходимо для того, чтобы показать антисловную недостаточность того примера, который предложил Щерба для иллюстрации различия между лексическим и грамматическим значениями слова: «Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокрёнка» (за исключением союза «и» с формальной точки зрения предложение лишено смысла, поскольку лексические значения отсутствуют у большинства употреблённых слов, но, с другой стороны, оно демонстрирует невозможность высказывания с наличием лексического значения и отсутствием грамматического: синхронный перевод с антиязыка на язык позволит схватить «изначальное опоздание» в его рецидивном действии. Инверсивный вариант щербовской фразы «Глокое куздра штеко будланул бокром и кудрячится бокрёнке» оказывается компромиссным в отношении граммаформы «штеко», но отнюдь не грамматически бессмысленным. Абсолютно аграмматическое высказывание может быть употреблено только на антиязыке, причём с использованием соответствующего класса антислов, даже если такая возможность окажется всего лишь гипотетической; антиязыковой горизонт, ожидающий дальше трансгрессивных пожеланий, стремится к тому, чтобы стать антиречевой практикой, в которой можно будет испытать самые парадоксальные исключения. Искусственное умножение классов антислов превращает антиязык в свалку нереализованных дискурсивных иллюзий, ответственных за пренебрежение языком как средством (пере) производства мыслей. Аграмматическое значение, присущее антисловам, в отличие от алексического значения, представляет собой условие воантиязыковления, возникающего в результате противоречий внутри естественного языка, в основе которого лежит принцип «изначального опоздания»; с другой стороны, «изначальное опоздание» в антиязыке свидетельствует о том, что семиотическая природа антиязыка не может быть формализована: пример аграмматического значения на языке функционально бессмысленен, поскольку грамматическое значение первично по отношению к лексическому значению; в качестве компромисса можно привести словесные названия трансцендентных чисел в (не)определённой дискурсии, при которой аграмматизм достигается вследствие невозможности установления грамматических показателей словоформ: полное словесное выражение трансцендентного числа подвешивает грамматическое значение, не давая понять, в каком именно падеже мы употребляем трансцендентологизм, например, при склонении его словоизменительной парадигмы. Аграмматизм в чистом виде возможен только в антиязыке: топос пребывания антислов того или иного класса антислов носит аграмматический характер в отличие от словарной фиксации для каждой части речи (например, для существительного – форма именительного падежа единственного числа, для прилагательного – форма мужского рода именительного падежа единственного числа). Грамматическое значение антислова представляет собой такое значение, которое невозможно антивоязыковить в соответствующем классе антислов.

16

Аутентичный аутизм. Действие принципа «изначального опоздания» в словаре языка детей крайне любопытно, поскольку в процессе обучения языку словотворчество входит в противоречие с традиционными деривационными моделями, а пуски новых слов случаются чаще, чем у взрослых; некоторые детские слова можно списать в разряд «мусорологизмов», которые могут вновь образовываться, но не представлять интерес даже для лексикографов детской речи (синхронная неологизация означает такое образование новых слов, при котором название референта меняется в аккурат с самой вещью, обезоруживая как «изначальное опоздание», так и «изначальное опережение». Механизм «изначального опоздания», когда означающее отстаёт от означаемого, а последнее – от референта, следует деконструировать, выявив в нём диалектическую логику: отставание изменяющегося означающего к изменяющемуся означаемому предполагает, с одной стороны, сохранение константного положения без потери смысла плана содержания и плана выражения, а с другой – асимметричное наложение друг на друга, соответствующее немотивированной связи между вещью и языковым знаком при номинации. Потребность в синхронной коммуникации, явившаяся стриптизёрским шестом для онтологии присутствия/отсутствия, может быть удовлетворена частично – телепатией, а полностью – контролем над языком мысли человека, предельным проявлением которого станет проблема синхронной автокоммуникации и синдром герменевтического аутиста (внушая собственные мысли другому человеку, можно всецело контролировать его квазиавтокоммуникацию, которая может напоминать аргумент злокозненного гения, кукловодящего людьми – зомби (злокозненный демон как самый аутентичный аутист: иначе кто бы манипулировал его спонтанностями, чьё существование не требует права на существование?). Проблема синхронной автокоммуникации заключается в том, что невозможно без остатка устранить «изначальное опоздание», след от которого остаётся внутри ментального герменевтического круга, несмотря на то, что трансцендентальное единство апперцепции может явиться тем спасательным кругом, который отнюдь не герменевтичен: манипуляция собственным сознанием без соблазна самообмана является приоритетом для всей экзистенциальной философии, тупик которой привёл к вульгаризации категории отчуждения; чтобы устранить «изначальное опоздание» в автокоммуникации, необходимо научиться чтению чужих мыслей на расстоянии, манипулируя ими своё сознание посредством другого человека, а при удачном стечении алгоритма – зомбируя самого себя с помощью дистантного контроля над ранее озомбированным. Автозомбирование – это попытка избежать встречи с собственным абсурдом, власть над которым отличает творца от твари, а «изначальное опоздание» становится избыточной дискриминацией сущего. Оn – line – чтение мыслей, сравнимое со сканированием работы сознания, упирается в mind/body problem, а именно: в консциенциальный субстрат, субстанцию которого можно описать интенциональным языком (если для мозга нет никакой разницы между восприятием вещи в действительности и воспоминанием этой вещи в сознании, то приоритет объективной реальности теряет свой онтологический статус, разделяя его с виртуальностью и изменёнными состояниями сознания). Нейросканирование сознания приведёт к квантовому картографированию мозга, а тайна свободы воли станет частью вуайеристической практики. Принцип «изначального опоздания» во внутренней речи ослаблен той смежностью с языком мысли, благодаря которой удаётся не смешивать мысль и язык, а если иногда это происходит, то – удержаться от адаптированного перевода; во внутренней речи «изначальное опоздание» схватывается непосредственно, но удерживается интенциональными прерывностями, желание в которых пересиливает сартровскую неантизацию (отсутствие прерывностей между интенциональными актами²⁴ свидетельствует о том, что «изначальное опоздание» присуще не самому языку, а в целом сознанию, воспроизводящему ложь во всём, в отношении чего оно направлено. Если бы сознание не было чересчур (а не насквозь!) интенциональным, то существовала бы возможность забвения следов «изначального опоздания», ложных по своей природе, несмотря на то, что ничтожение очищает сознание от предшествующих интенций ради новых, но в то же самое время заметает все следы по устранению признаков отсталости; с другой стороны, неантизируя интенции, сознание ставит под вопрос фиксацию самого «изначального опоздания», улики которого оказываются алиби для наличия прерывностей между интенциями, иначе бы смысл «изначального опоздания» также подвергся ничтожению. Таким образом, искоренение ничтожащего субстрата сознания позволит компенсировать действие «изначального опоздания», а в идеале – вовсе избежать его рецидивов, по инерции задерживающих животрепещущую мысль. Существуют ли прерывности между интенциональными актами в процессе ничтожения? Каким образом неантизируется то ничто, которое отделяет предшествующую интенцию от последующей? Действует ли «изначальное опоздание» при ничтожении? Поддаётся ли неантизации само «изначальное опоздание»?

17

Жи^в/_додёрня. Различие между означаемым (лексическим значением слова) и смыслом слова (например, значимостью) приводит к тому, что при неологизации могут образовываться такие слова, которые опережают мысль, а значит и само «изначальное опоздание», чья приложимость не может исчерпываться только модусом означаемого. М.Н. Эпштейн: «Когда говорят, что «Эпштейн придумывает новые слова», всё во мне восстаёт против этого. Я не придумываю новые слова, я работаю с семантическим полем языка, с теми сгущениями смысловых энергий, которые ещё не нашли выхода в лексике, и предполагаю, какой это мог бы быть выход, в какую словесную плоть мог бы облечься тот или иной почти ещё неразличимый смысл. Слово нельзя придумать, ибо оно само думает, оно есть акт мысли. Оно не объект, а скорее партнёр, сотрудник в работе мысли. Оно возникает из ещё невидимых и неслышимых глубин языка и приходит на помощь, когда нужно выразить какую–то мысль, не находящую средств выражения. Новое слово отзывается на запрос мысли как встречная мысль, идущая на подмогу. Бывает, что, оказавшись в сложной жизненной ситуации, мы вдруг встречаем незнакомых людей, способных эту ситуацию разрешить. Вот так и слово посылается навстречу мысли. Слово не плоть, а друг мысли, её неслучайный встречный. Я не придумываю слова, но слова придумывают, что я хочу сказать, говорят мне то, чего я сам сказать не в силах. Они подсказчики, советчики, собеседники, а не вымыслы мои. Они содержат в себе ту мысль, которой мне самому мучительно не хватает»²⁵. «Изначальное опоздание» проблематично в отношении тех слов, которые были образованы случайно, как бы в статусе «мусорологизмов», но вошедших в язык в недодуманном виде, а потому лексикографично предположить, что «изначальное опоздание» действует лишь в полсилы и без учёта différance как отсрочки: если значение слова всегда отсрочено в будущее (в отличие от отсрочки в прошлое для нужд инставрации), то тогда принцип «изначального опоздания» вообще оказывается бессмысленным в том смысле, что его автореферентность оказывается также отсроченной, а бессмыслица тождественна отсутствию прерывностей между интенциями отсрочиваемых следов.

18

Глокая Щерба. Целью деконструкции «изначального опоздания» является оправдание принципа, для которого необходимо было бы подобрать референтный контекст, чтобы затем подвергнуть «изначальному опозданию» все нереферентные контексты («изначальное опоздание» как принцип семиотико–семантической фальсификации словаря естественного языка). «Изначальное опоздание» действует даже против грамматического значения слова, поскольку пример с глокой куздрой показывает, что оператор словоформы почти всегда предопределяет последующее отставание лексического значения, а иначе бы невозможно было удостоверить само грамматическое значение; с другой стороны, константность грамматического значения не вызывает никакого подозрения по сравнению с лексическим, которое, как правило, ассоциируется с целым словом, но в тоже самое время неразрывно от своего грамматического фундирования. Сомнение по поводу опоздания означающего в его грамматическом виде приводит к тому, что философская критика грамматики всё ещё ждёт часа деконструкции, пиком которого станет сингуляризация языкового знака на означаемое и означающее в качестве самостоятельных знаков: отставание означающего к означаемому предполагает запаздывание лексико–грамматического значения к новому контексту, вследствие чего грамматическое значение может считаться факультативным, а соответственно, бесспорно установленным. «Изначальное опоздание» для грамматического значения: проформы ради следует сказать, что грамматическое значение отстаёт от означаемого в том смысле, что является частью означающего, к которому в свою очередь оно также может отставать, поскольку грамматическое значение задаёт фактический формат для отставания означающего к означаемому; окукливание мысли конкретным грамматическим значением является причиной наложения на него «изначального опоздания»: получается, что мысль изначально заключена в рамки конкретного падежа, числа и рода (например, для прилагательного и существительного) без права выбора даже в том случае, когда невозможно избежать грамматического нейтралитета (опоздание к самому факту выбора указывает на том, что выбор сделан поздно, а главное – сделан вместо того, чтобы длить опоздание до его логического конца – бессмыслицы). Мысль, безразличная к своему грамматическому выражению, порывает с консервативными путами языка с тем, чтобы пребывать в девственном состоянии тождества с бытием.

Мысль, изрекаемая вне грамматического значения, менее подвержена «изначальному опозданию»: искусственное усекновение показателей грамматического значения, в какую бы инверсию оно ни впадало, является паллиативом, допускающим аграмматическое мышление (например, в инкорпорирующих языках, в которых в одно синтактико–морфологическое целое («слово–предложение») объединено две и более основы, автономные по своему лексическому значению; чукотско–камчатские, абхазско–адыгейские и другие современные языки отличает такой аграмматизм, но в каком мере они ближе к чистой философии, не знающей следов «изначального опоздания», предстоит наверняка выяснить (вероятно, что артефакты «изначального опоздания» вплетаются (инкорпорируются) в общую синтагматическую нить мышления носителей языка, ставя собственное сомнение в зависимость от учёта всех улик «изначального опоздания», тогда как их выявление (в виде связующих узелков, чья аналогия с отсутствующими прерывностями между интенциями окажется избыточной, но небеспочвенной в качестве иллюстрации языкового потока сознания) может быть всего лишь формальным компромиссом, не исключающим настоящих причинно–следственных отношений данного принципа)).

Антиречь – это виртуальная реализация антиязыка, которая в отличие от практической реализации не подвержена «изначальному опозданию», действующему в антиязыке на уровне того или иного класса антислов (например, синтагматическое использование антислов до того, как они успевают опаздывать к своим референтам, кочуя из класса в класс). «Изначальное опоздание» провоцирует к критике смысла там, где он может оказаться общенепонятным, несмотря на то, что означающее не нуждается в апологии со стороны означаемого: недоверие к словам внушает страх перед языком как средством философствования, а «изначальное опоздание» соблазняет к нормированному релятивизму как истины, так и лжи.

19

Языковое х^а/_омство. Воязыковление мысли во внутренней речи сопровождается устареванием комбинаторного употребления языка, творческого по своему определению (Н. Хомский: «Но нормальное использование языка является не только новаторским и потенциально бесконечным по разнообразию, но и свободным от управления какими–либо внешними или внутренними стимулами, доступными обнаружению»²⁶): «изначальное опоздание» предшествует как узусному, так и окказиональному использованию языка, оставляя для последнего регистра статус предпочтительного – рассчитанного на преимущественно трансгрессивный характер, заключающийся не столько в созидании речи, сколько в сочинении самого языка (Эпштейн)²⁷. Даже во времени пуска нового слова существует подозрение в том, что для этого применяются перекомбинированные средства без необходимого инверсивного следа (условием неопаздывающего словообразования является телепатия с самим собой – собственным языком мысли, позволяющая созерцать весь языковой поток сознания, включая бессознательное)²⁸. Мера соответствия плана содержания плану выражения при «изначальном опоздании» должна не превышать уровня абсолютного непонимания, граничащего с бессмыслицей, то есть не создавать иллюзии непонимания в форме абсурда, зачастую смешивающей герменевтику с антигерменевтикой (нонсенсом). Подлинная бессмыслица при «изначальном опоздании» возможна лишь в том случае, если её удаётся опознать как сущность самого «изначального опоздания», не задерживающегося к собственной автореферентности. Если предположить, что мышлению не предшествует ничего неязыкового (или, в крайнем случае, несемиотического), то придётся пересмотреть смысл принципа «изначального опоздания», который может иметь интролингвистическую природу, не связанную с приоритетом мысли над её языковым выражением (Б.Ф. Поршнев: «Оставалось дойти до вопроса: может быть, не слово продукт мысли, а наоборот? В наши дни об этом спорит весь мир лингвистов – теоретиков, логиков и психологов. Сегодня мы знаем, что в мозге человека нет центра или зоны мысли, а вот центры или зоны речи действительно есть – в левом полушарии, в верхней и нижней лобной доле, в височной, на стыках последней с теменной и затылочной»²⁹). Если «изначальное опоздание» является внутриязыковым феноменом перераспределения означаемых и означающих, то становится очевидным тот факт, что языку предшествует именно антиязык, а воязыковление последнего немыслимо без «изначального опоздания», по следам которого и возникает шлейф мышления³⁰.

20

Виртуальный антиязык. Неименуемое на естественном языке не автоматически попадает под юрисдикцию антиязыка (чья трансценденция нуждается в невоантиязыковляемом), а избирательно – в соответствии с иерархией классов антислов: поскольку невозможно точно установить движение того или иного антислова из класса в класс (например, употребление потенциалологизма в качестве «мусорологизма», местонахождение которого сродни квантовому объекту; например, при пульсации антислова – в слово, а слова – в антислова, размывающей фиксированные статусы словности и антисловности), постольку необходимо учредить виртуальный антиязык, уравновешивающий все автореферентные противоречия естественного антиязыка.

Виртуальный антиязык включает в себя все случаи переходных (анти)словесных форм, укоренение которых в языке или антиязыке проблематизировано (если в уничтожается единственный экземпляр той или иной книги, в которой имеются гапаксы, то класс гапаксологизмов пополняется за счёт этих гапаксов, но одновременно уступает их классу потенциалологизмов в качестве мёртвых форм). Кочёвка (анти)слов между антиязыком и языком приводит к тому, что стирается граница между патологией и онтологией, результатом чего является редукция «изначального опоздания», а главное – «изначальное опережение» комбинаторики, допускающей всё больше инверсий. Этимология (анти)слова сводит весь наличный лексикон языка к антиязыковому классу праформологизмов, в то время как аутентичные праформы, даже если этимологам удалось их идентично реконструировать, представляют собой идеальный (довавилонский) язык, не знающий «изначального опоздания» (несмотря на то, что класс праформологизмов может содержать подлинные праформы, все праформологизмы по определению являются антисловами, поскольку лингвогенез не поддаётся палеоверификации; класс праформологизмов демонстрирует взаимопроникновение языка и антиязыка, существование которого стало возможным благодаря антиязыковому повороту в философии).

Антиязык как идеальный язык может быть переформатирован лишь тогда, когда невоантиязыковляемое будет полностью укрощено в его виртуальном двойнике: расставляя ловушки «изначального опоздания» внутри антиязыка, мы инициируем редукцию самого идеального языка, слова которого оказываются абсолютными омонимами со словами языка бытия, поэтому прецеденты идеального языка корректней квалифицировать как явления виртуального антиязыка. Смешение идеального языка и естественного языка, естественного языка и естественного антиязыка является непреложным условием сосуществования различных распаковок семантического континуума (вероятностная теория смыслов Налимова): на примере праформологизмов очевидно, что вероятность присутствия идеального языка, не обременённого «изначальным опозданием», уравновешивается посредством антиязыка, который выступает семантическим фундаментом для любой семиотики; перефразируя сознание и бессознательное у Ясперса, скажем: «Наш язык опирается на антиязык, он всё время вырастает из антиязыка и возвращается к нему. Однако узнать что – либо об антиязыке мы можем только посредством языка. В каждом языковом действии нашей жизни, особенно в каждом творческом акте нашего духа, нам помогает антиязык, присутствующий в нас. Чистый язык ни на что не способен. Язык подобен гребню волны, вершине айсберга»³¹ (несмотря на методологическую редукцию в исследовании антиязыка за счёт языка, отметим, что слишком метафорическое противопоставление языка и антиязыка необходимо для того, чтобы оправдать последний в качестве самостоятельного средства номинации неноминабельного). Феномен ксеноглоссии для гипотетического антиязыкового носителя: «Один из таких случаев, в деталях описанный Стивенсоном [Stevenson, 1974], касается американской домохозяйки, которая в гипнотическом состоянии трансформировалась в мужскую персону, говорящую по – шведски и понимающую этот язык на уровне высокоинтеллектуального общения. Отмечается, правда, что в литературе имеется мало описаний хорошо документированных случаев подобного рода. Во второй книге Стивенсон [Stevenson, 1984] рассказывает в деталях ещё о двух случаях ксеноглоссии. В одном из них переход к другой персональности осуществлялся без использования гипноза – спонтанно. Второе – иноязычное состояние персональности сопровождалось проявлением детального знания о жизни в стране прошлого рождения»³².

21

Идеальный антиязык. Не знающий невоантиязыковляемого, возможно, сосуществует с естественным антиязыком, но примеры такого откровенно паразитического сосуществования не подлежат обантиязычиванию (антиречь об идеал – антиязыке может быть представлена следующим образом: примеры идеального антиязыка нерелевантны к невоантиязыковляемому, то есть образуют соответствующий класс антислов, включающий все случаи невоантиязыковления в таком виде, что их можно использовать для антиязыкового прикрытия невозможности передавать значение одного антислова другими антисловами (асинонимоантилогизмы: между различными примерами невоантиязыковляемости лежит нетранспарентность, формально объединяющая в один класс и не допускающая перевод одного антислова в другое в пределах данного класса)).

То, что невозможно воантиязыковить, является маркёром внутренних пределов антиязыка по ограничению его собственной автореферентности. Какова единица измерения «изначального опоздания», если «одна секунда – это интервал времени, равный 9 192 631 770 периодам излучения, соответствующего переходу между двумя сверхтонкими уровнями основного состояния атома цезия – 133 при отсутствии возмущения внешними полями»? Имеет ли смысл принцип «изначального опоздания», если эмпирически время нефиксируемо? ³³ Насколько Вирилио компетентен в проблеме «изначального опоздания», если он то и дело смешивает такие понятия, как скорость и ускорение? ³⁴ Какова участь «изначального опоздания» при нейролингвистическом программировании (НЛП)? Является ли «изначальное опоздание» семиотической константой? Какую роль выполняет «изначальное опоздание» при передаче дезинформации? Что может служить резонатором «изначального опоздания»? Насколько утопично «изначальное опоздание» для идеального языка, независимого от носителей? Можно ли созерцать «изначальное опоздание» в модусе (синхронной) телепатии?

Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов с отсутствующей автореферентностью (самопредставимостью), то есть с невозможной обратимостью на себя, – антиавтореферентологизмы. То, что не может быть поименовано на антиязыке, не уживается с категорией невоантиязыковлённого, пребывающего в модусе идеального антиязыка на периферии номинации. Исчерпание невоантиязыковлённого составляет тайну идеального антиязыка, рассчитанную на паритетное обращение логики различия в парадокс безразличия, когда автоматизм отсрочки следов подменяется какофонией логоцентризма (то, что не усваивается всеядностью естественного антиязыка, превращается в пищу для настоящих языководов, несмотря на специфический (семито–хамитский) привкус эпштейнизма).

Порождение антиязыка, чей генезис не укладывается ни в одну хронологию, может быть сопоставим с божественным дарованием имён, синонимизирующим референтность с семиотичностью: синхронная номинация вещи с момента её возникновения до момента её уничтожения доступна только на идеальном антиязыке, тогда как божественному языку отводится приоритет для отсрочки следов в статусе до и после онтологии вещи. Темпоральное удержание вещи в её имени приводит к тому, что «изначальное опоздание» становится псевдонимной константой, за которой скрывается автоним референта. Немотивированная номинация по преимуществу указывает на то, что вещи могут именоваться лишь на основании несобственного названия, выполняющего различительную функцию при тождестве всех аутентичностей.

Если одна вещь не отличается от другой вещи – значит существует феномен абсолютной автонимии и соответствующий класс антислов (слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, чьи названия идентифицируют их одинаковость (необязательно попарно), – автонимологизмы); с одной стороны, одинаковость имён, а с другой – одинаковость их носителей: поскольку не существует идентичных вещей (а также их имён в статусе референтов), постольку предположение о таких отождествлениях с неминуемым растождествлением в синонимию является номинабельным вызовом, влекущим за собой скандал в философии антиязыка, а именно: отождествление тех или иных антислов в качестве референтов, не говоря о тех вещах, которые они воантиязыковляют; автонимологизмы деконструируют антиязык изнутри его автореферентности, поименованной при помощи идеальных антислов, существующих сразу во всех антиязыковых статусах (автонимологизация невоантиязыковляемого представляет собой уравнение с неизвестным знаком между двумя членами, делающим любую математическую аналогию крайне уязвимой, но сподручной для того, чтобы математизировать антиязык по матричному типу. Математизация сродни семиотизации языка бытия при условии воантиязыковления всех чисел в рамках математической комбинаторики, исчерпывающей словесную (например, названия для бесконечного натурального числового ряда) на пустой класс антикомбинаторологизмов – антислов, не поддающихся антиязыковой комбинаторике, которая не знает никаких формул для вычисления себя, а потому остаётся в буфере неизвестности). Деконструкция в отношении комбинаторики должна привести к отмене манипуляции бесконечностью, не обеспеченной адекватным субстратом.

22

Онтологическая сатисфакция. Гапаксная герменевтика предполагает одну – единственную интерпретацию, которая может быть признана аутентичной, а может и нет, но в отношении которой в любом случае бездейственно «изначальное опоздание», рассчитанное если не на отсрочку подлинного смысла, то на отсрочку неподлинного; с другой стороны, «изначальному опозданию» безразлично количество употреблений того или иного слова, в котором между означаемым и означающим отсутствует синхрония, а следовательно, ставится под сомнение витгенштейновская трактовка эксклюзивного (гапаксного) значения слова (ракурс–словоформа от Витгенштейна: «…значение слова – это его употребление в языке»³⁵), поскольку «изначальное опоздание» не брезгует даже в беспрецедентном использовании языка.

Пример самообмана для носителя «изначального опоздания»: «…нередко и в обыденной речи, и в сочинениях путём сравнения мыслей, высказываемых автором о своём предмете, мы понимаем его лучше, чем он сам себя, если он недостаточно точно определил своё понятие и из–за этого иногда говорил или даже думал несогласно со своими собственными намерениями» (Кант)³⁶; таким образом, прецедент подлинного понимания, не подвластного «изначальному опозданию», доступен исключительно в режиме самообмана, который, например, по Сартру, принципиально невозможен, несмотря на то, что самообман может быть как воязыковлённым, так и невоязыковлённым. Слова, обозначающие слова, которые невозможно передать другими словами, то есть синонимами, – асинонимологизмы (Б.Ф. Поршнев: «Между тем любой человеческий языковой знак имеет эквивалент – однозначную замену. Это либо слова–синонимы, либо чаще составные и сложные предложения или даже длинные тексты. Нет такого слова, значение которого нельзя было бы передать другими словами»³⁷); например, по Налимову, мир представляет собой множество текстов, которые характеризуются дискретной (семиотической) и континуальной (семантической) составляющими: следовательно, относительность семиотики определяется безотносительностью семантики, которая в свою очередь упирается в бессмыслицу, чей смысл тождественен абсурду, понимаемому отнюдь не в модусе неозначенного, а в модусе необессмысленного. То, что не может быть обессмыслено, немыслимо до тех пор, пока бессмыслица является критерием собственного смысла, то есть замкнута на тавтологическую автореферентность: автореференция – это не тавтология, а то, что служит самопредставлением вещи (например, смысл слова как референт самого слова). Если бессмыслица является представлением самой себя, то, не выяснив смысла бессмыслицы, существует риск холостого уподобления бессмыслицы бессмыслице.

Смысл бессмыслицы – бессмыслица, которая должна быть различена со своей тавтологией: пример бессмыслицы непереводим на язык смысла, поскольку смыслом бессмыслицы является не бессмыслица смысла, несмотря на технический бинаризм в оперировании терминами, а бессмыслица самой бессмыслицы, когда бессмыслица обессмыслена, то есть отсутствует вообще потребность в бессмыслице; бессмысленность может быть обессмыслена путём упразднения различия между смыслом и бессмыслицей, а именно: благодаря сведению смысла к его автореференции – смыслу смысла, который представляет собой не метасмысл, иначе бы потребовалось умножение сущностей, а то достаточное основание, которое нередуцируемо к difference. Смысл смысла – в абсолютной бессмыслице, которая является неразличающим пределом, отграничивающим смысл от бессмыслицы: поскольку беспрецедентность бессмыслицы противоречит прецедентности смысла, постольку смысл смысла не поддаётся не только осмыслению, но и обессмысливанию, в последнем случае – в присутствии потребности в смысле, определяющем сущность вещей; бессмыслица бессмыслицы полагается в качестве различия тавтологии и её автореференции – в исчерпании бессмыслицы посредством исчерпания комбинаторики оператора бессмысленности, который требует бессмысленности, но язык непригоден для этого, идя на 50% компромисс: с одной стороны, оператор бронирует прецедент бессмысленности на онтологическом уровне потребности, а язык пасует перед ней и используется вхолостую; вводя оператор оператора бессмысленности, получается соотношение 75%/25% и т. д., но подчинённое трансфинитности натурального числового ряда. Процесс обессмысливания бессмыслицы представляет собой стирание семантических следов, ведущих к смыслу автоматического письма, чьё зомбирование не подчинено онтологическому разногласию, согласно которому человек думает, что автономен в своём сознании, а между тем кукловодим Злокозненным Демоном, разделяющим онтологию предустановленной гармонии в ситуации, когда невозможна постановка вопроса об онтологическом статусе собственного существования. Упреждение вопрошания об онтологическом статусе является пафосом манипуляции и отчуждения, благодаря тандему которых иллюзия собственного существования скоррелирована с иллюзией трансценденции онтологического (подозрение к онтологической сатисфакции в отношении к той или иной реальности указывает на то, что релятивизм не может быть противопоставлен солипсизму, рассчитывая только на метауровень аргументации: бесконечная редукция, отсылающая от одного онтологического статуса к другому, может быть подвергнута автореферентизации, чтобы замкнуться, подавая пример для автореферентности онтологической статусности, которая рискует сама быть поставленной под нериторический, или тавтологический, вопрос).

Смешение различных реальностей вопреки онтологической субординации оказывается панацеей от случайной дискриминации, латентность которой может быть озадачить самого искушённого Злокозненного Демона (трансгрессия манипуляции начинается там, где заканчивается собственно философское вопрошание, а ему на смену приходит мизософское, то есть подлинно антифилософское, располагающееся по ту сторону любой философии: языковые игры, составляющие конвертируемость онтологических игр, открывают возможность антиязыковых игр, с помощью которых удастся обыграть метафизику присутствия/отсутствия, ответив на зуд проклятого вопрошания). Онтологическая статусность является оборотной стороной закона достаточного основания, поскольку то и дело грешит усомниться в самой себе, несмотря на то, что модус вопрошания задаёт координаты для центрации стержня субординации; бессмыслица налагает запрет на всенедозволенность, которая в отличие от anything goes тщится соблюсти нейтралитет семантического вкуса. Значение антислова – это его неупотребление в языке.

23

Онтологическая синхронизация. Онтологическое вопрошание упирается в безумие вопрошания о самом вопрошании (Богатов), но не противится бессмыслице, знающей толк в контролируемой одержимости (модус онтологического вопрошания может быть инспирирован намеренно, чтобы оттенить квазиобразность тестируемой референтности, но небезальтернативно для фальсификационной методологии; онтология онтологического вопрошания тавтологична не столько формально, сколько оптимально, представляя собой эталон тавтологичности, деконструкция которого заняла бы всё поле герменевтики). Не исключено, что в будущем развитие аудиотехники дойдёт до такого уровня, при котором возникнет проблема свободного мышления: устройство будет считывать не только внутреннюю речь, но и невербализированное мышление, которое станет настолько прозрачным, насколько совершенным окажется язык для оформления мыслей; достаточно будет записать суточный поток сознания в доступной вербальной форме, чтобы удостовериться в нищете языка для нужд мышления; моделирование языкового воображения приведёт к тому, что язык будет признан единственным средством выражения мышления, несмотря на то, что языковое мышление отнюдь не тавтологично неязыковому; словесное управление техникой откроет возможность для киборгизации внутренней речи, которая будет настроена на логику естественного языка). Частичное понимание природы «изначального опоздания» при формулировке общего утверждения о том, что в языке действует соответствующий принцип, которое не отменяет сам феномен). И. Кант о феномене эпштейнизма: «Несмотря на большое богатство нашего языка, мыслящий человек нередко затрудняется найти термин, точно соответствующий его понятию, и потому этот термин не может сделаться действительно понятным не только другим, но даже и ему самому. Изобретать новые слова – значит притязать на законодательство в языке, что редко увенчивается успехом»³⁸. Антиязыковая подоплёка «изначального опоздания», которое бы отставало от собственной автореферентности, может быть сведена к редукции языка бытия для вопрошания о бытии: поскольку чтойность вопрошания о бытии неформализируема (Богатов), постольку о бытии следует вопрошать на антиязыке, овладение которым потребует развития телепатических способностей, сопоставимых по утопичности с феноменологией, но гораздо метафизичных по мотивам (то, что не может быть воантиязыковлено, существует неонтологическим модусом, то есть по ту сторону онтологии присутствия/отсутствия: онтологические клише наподобие тавтологии признаны устаревшими в соответствии с онтологической нетранспарентностью, согласно которой существование больше не зависит от номинативного долженствования, а потому относительно некоторой онтологии; если вещь характеризуется неноминабельностью, её статус не является традиционно онтологическим – присутствующим или отсутствующим; нелингвоцентричная онтология, или патология, учреждается посредством антиязыка для нужд фундаментальной дескрипции (не)бытия, невозможной в пределах естественного языка). Онтологическая синхронизация – это совпадение возникновения вещи и её имени, одномоментность передачи погрешности между означаемым и означающим в самом широком семиотическом смысле; синонимизация плана содержания с планом выражения без темпорального посредничества, стремящаяся к абсолютным показателям. Если физическая константность не в состоянии обеспечить онтологическую синхронизацию, приходится рассчитывать на косинхронизацию онтологии и физики, исключением которой всегда является патология – область, лежащая по ту сторону обеих. Онлайнизация речи – это отождествление внутренней и внешней речи при ментальном выбалтывании, компенсирующее «изначальное опоздание» путём обнажения тайны индивидуального мышления, которое нарушает баланс между свободой мысли и свободой слова в пользу первой. Выбалтывание мыслительного потока, нередко выдающегося за самообман, приводит к тому, что человек обнаруживает спонтанность собственного мышления, которое вопреки Налимову искажается в модусе овнешнения.

24

Ментальный эксгибиционизм. Вербально–когитальный поток сознания, вынесенный на поверку вовне, может лишиться тех оптимальных условий внутреннего опыта, которые способствовали проявлению свободы мысли. Мышление вслух в отличие от мышления про себя может характеризоваться ещё большей степенью «изначального опоздания», компенсируя восприятие субъекта содержание собственного мышления при интровертивной (про себя) и экстравертивной (вслух) коммуникации. Автокоммуникация (как вслух, так и про себя) – это общение с самим собой, содержанием которого является ментальная жизнь субъекта; возможно, что при автокоммуникации степень «изначального опоздании» несколько ниже, чем при обычной коммуникации (как вслух, так и про себя), содержанием которой является нементальная жизнь субъекта (например, арифметические вычисления). Чтение чужих мыслей, минуя «изначальное опоздание», возможно при условии отсутствия следов «изначального опоздания» у проницательного читателя, который в свою очередь не опасается быть прочитан феноменологическим критиком; ментальный эксгибиционизм характеризует самых отчаянных солипсистов, вынужденных обнажаться перед собой, чтобы избежать самоотождествления, то есть неравенства между внутренним и внешним опытом, приоритет одного из которых рискует оказаться непреложным. Выговаривание внутренней речи является актом неразличения механизмов вербализации и мышления, спрятать которые стремятся те, кто стыдится собственной самости – мышления, зависящего от языка больше, чем языка – от мышления³⁹. Считается, что вербальная коммуникация составляет всего лишь 25% (а то и того меньше) от общего количества информации, получаемой человеком с помощью других – невербальных – каналов восприятия, например, зрения, однако если учесть тесную связь зрения и речи, то становится очевидным, что невербальный процент воспринимаемой информации – потенциально–вербален, то есть может быть означен, представляя собой удачную аналогию с языка бытия: «Но лобные доли человека в свою очередь – слуга речи. Если некоторые участки коры мозга ведают принятием, слушанием или моторикой речеговорения, то не в этом только специфика наших больших полушарий, а и в посредничающей роли лобных долей между этими речевыми пунктами и всей остальной работой нервной системы, в том числе активным зрительным восприятием: слова, инструкции преобразуются лобными долями в нервнопсихические возбуждения и торможения, программы и задачи. Человеческое зрение в конечном счёте и управляется преимущественно не движением объекта (или перемещением организма), а поиском и извлечением информации с помощью переднего глазодвигательного центра, находящегося под влиянием лобных долей, которые сами находятся под влиянием речи. «Мы воспринимаем не геометрические формы, а образы вещей, известных нам из нашего прошлого опыта. Это значит, что из всей массы раздражителей, действующих на нас, мы отбираем те признаки, которые играют ведущую роль в выделении функции вещей, а эти признаки иногда носят не зрительный характер, мы обозначаем вещи названиями, и это участие речи в восприятии придаёт ему обобщённый, категориальный характер». К последним словам необходимо добавить только ту поправку, что в восприятии принимают участие не только слова обобщающего, категориального характера, но и обратные, индивидуализирующие объект слова, в частности имена собственные и их замены» (Поршнев)⁴⁰. Степень «изначального опоздания» при гипнозе: «Классические опыты К.И. Платонова, А.О. Долина и других доказали, что слово в гипнозе может воздействовать на изменения состава крови и другие биохимические сдвиги в организме, а посредством установления условнорефлекторных связей словом можно воздействовать чуть ли не на любые физиологические процессы – не только на те, которые прямо могут быть вербализованы (обозначены словом), но и на все, с которыми можно к словесному воздействию подключить цепную косвенную связь, хоть они прямо и не осознаны, не обозначены своим именем. В принципе слово властно почти над всеми реакциями организма, пусть мы ещё не всегда умеем это проследить. Это верно в отношении и самых «духовных» и самых «материальных» актов. "…Анализ образования условных рефлексов у человека, механизмов двигательных реакций, особенностей ЭЭГ и характеристик чувствительности анализаторных систем показывает, что решительно все стороны мозговой деятельности человека пронизаны вмешательством второсигнальных управляющих импульсов"» (Поршнев)⁴¹.

25

А подсудимые кто?.. М.А. Богатов об «изначальном опоздании»: «Использование, таким образом, есть единственная стратегия любой онтологии в той мере, в какой бытие, учением о которой она является (должна являться?) – это бытие, раскрываемое в качестве как – бытия. Соответственно вопрос о бытии может явить нам свою сущность (чтойность), то есть вопросительность вопроса, лишь будучи использованным, то есть отвеченным. Но даже здесь, при таковом предполагаемом единственным образом раскрытии его сущности, мы будем иметь дело с последней лишь после использования вопроса. С другой стороны, поскольку сама мирность, конституируемая в качестве использования–употребления (Brauch) – есть лишь постоянно возобновляемая отсрочка от что – бытия, то мы имеем дело с некоторой парадоксальной формой «всегда – уже – ещё – не», которая есть не что иное, как самое фундаментальное онтологическое содержание хайдеггеровской версии τò χρεών.

Мир изначально предоставляет нам такое опоздание, которым мы можем пользоваться; здесь одновременно и «всегда–уже» (как усреднённая понятность), и «ещё–не» (как не доведённая до срока отсрочка); но само такое предоставление – это и есть употребление. Хайдеггер особо обращает внимание на то обстоятельство, что единственно возможная сущность как сущность– используемая, единственное что – бытие это как – бытие – заявляют о себе через обращение к тому, что было (чем, помимо прочего, он дополнительно конституирует усреднённую понятность бытия): "Обходиться (brauchen) прежде всего означает: нечто оставлять в том, что оно есть и как оно есть. Такое оставление – так – как – есть (Gebrauchte) стремится из самого себя к тому, чтобы взятое в обхождение обходительно поддерживалось в своей сущности, причём мы каждый раз соответствуем требованиям, которые предъявляет из самого себя взятое в обхождение"»⁴². «Изначальное опоздание» предохраняет от герменевтической тотальности, лежащей по обе стороны бессмыслицы – того, что может быть поименовано в самую последнюю очередь накануне деноминации всех имён (отчуждение слова из языка предполагает стирание всех следов, оставленных им в своём судьбоносном различании, то есть всех контекстов, в которых оно было употреблено).

Философствование на грани естественного языка выражается в снятии тех его запретов, которые остаются за пределами грамматик и словарей (например, запрет на деструктивную этимологию). Слова, обозначающие слова, которые являются названиями слов, образованных по устаревшим деривационным моделям праязыков (например, *победю, *текёт), вследствие чего увеличивается «изначальное опоздание» означающего, – прапаралогизмы. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями слов, неправильно употреблённых, а потому удваивающих «изначальное опоздание», – паралогизмы. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями абсолютных омонимов, употреблённых вне контекста (или, например, в материально не выраженном контексте), когда невозможно различить один омоним от другого, – квазиомонимологизмы. Разновидности «изначального опоздания»: синхронизация мышления и воязыковления (первая стадия), овнешнение внутренней речи, связанное с коммуникацией (вторая стадия). Частично согласившись с тем, что вотчина бессмысленности лежит за пределами естественного языка (например, в виде невербального абсурда), признаем непреложным утверждение об антиязыковом призоре нонсенса: «И поистине, если бы жизнь не имела смысла и я должен был бы выбрать бессмыслицу, то эта бессмыслица казалась бы мне наиболее достойной избрания»⁴³. Сам Ж. Деррида об «изначальном опоздании»: «Успокоительную очевидность, в рамках которой некогда сложилась и поныне живет западная традиция, можно сформулировать так: порядок означаемого никогда не одновременен порядку означающего, в лучшем случае он выступает как его изнанка или чуть сдвинутая, на один вздох, параллель»⁴⁴.

26

Глоссемиотика. Деррида неявно о глоссолалии (произнесение вслух беглой речи, лишённой первоначального смысла; «говорение на иных языках»; «пограничный феномен между внутренней и внешней речью» (Е. Паттисон)⁴⁵) и зауми (заумном языке)⁴⁶: «Утверждение о «первенстве» или «первичности» означающего было бы неприемлемо, абсурдно и нелогично внутри той самой логики, которую оно законно стремится уничтожить. Означающее de jure не может предшествовать означаемому, но без такого предшествования оно перестает быть означающим, а означающее «означающего» лишается возможности иметь означаемое. Следовательно, мысль, которая провозглашается в этой невозможной формуле, не будучи в состоянии в ней уместиться, должна искать других средств самовыражения. И она несомненно сможет их найти, только если усомнится в самой идее знака как «знака чего–то», навсегда привязанного к тому, что подвергается здесь сомнению, если разрушит всю систему понятий, упорядоченных вокруг понятия знака (означающее и означаемое, выражение и содержание и т. д.)»⁴⁷; если «по утверждению харизматов и пятидесятников, частью учения которых является глоссолалия, глоссолалия (в смысле ксеноглоссии) является частью божественной воли для каждого христианина»⁴⁸, то можно предположить, что феномен глоссолалии возникает вследствие стирания следов «изначального опоздания», свойственного естественному языку, во время канализации божественного языка через речевые органы человека; глоссолалия может выступать аффективным средством борьбы против лингвоцентризма человеческого сознания, возвращая его в доязыковое состояние мистериальной эмоции. А.Е. Кручёных: «Мысль и речь не успевают за переживанием вдохновенного, поэтому художник волен выражаться не только общим языком (понятия), но и личным (творец индивидуален), и языком, не имеющим определённого значения (не застывшим), заумным» («Декларация заумного языка», 1921), – лингвологизмы. «Изначальное опоздание» при чревовещании (вентрологии⁴⁹): самообман для внутренней речи? Ксеноглоссия⁵⁰ как метод языкознания: ксеноглоссия, связанная с говорением на «неизвестных ранее языках и наречиях древних цивилизаций», может быть признана антиязыковой, если её случаи остаются лингвистически не освидетельствованными (либо неизвестный язык не опознаётся как таковой, либо вовсе аффицируется в одиночестве; ксенологизмы⁵¹).

27

Внутреннее речение. Слова внутренней речи в отличие от слов внешней речи меньше подвержены «изначальному опозданию», поскольку экономят на активном артикулировании (во внутренней речи связь между означаемым и означающим настолько неразличима, насколько неартикулируема посредством активных органов речи: по – видимому, внутриречевые слова непригодны для телепатической коммуникации, будучи зависимыми от означающих, артикуляция которых полностью неустранима, служа водоразделом между вербальным и невербальным мышлениями). Акустика внутренней речи фиксируется электромиограчески, выявляя пассивный регистр работы активных речевых органов; таким образом, инстру – ментальность мышления, зависящая от работы речевых органов, является определяющей в понимании сознания: всё, что не подпадает под юрисдикцию внутренней речи, может быть вербализовано и воязыковлено для её нужд; автономное существование внутренней речи, для которой характерна экономия на «изначальном опоздании», приводит к тому, что внешняя речь оказывается избыточной, будучи перенасыщенной следами «изначального опоздания».

Вербальное мышление во внутренней речи не исключает «изначальное опоздание», а предполагает его в качестве обязательного, ставя под вопрос «изначального опоздания» невербальное мышление и в целом сознание: наличие отсрочки между смыслом и его выражением препятствует автоматическому различению бытия и сущего (в виде феноменологической языковой игры), отсылая к синхронизированному языку предустановленной гармонии, приметы которого могут иногда встречаться в естественном языке, поскольку невозможно гарантировать абсолютную дисгармонию между означаемым и означающим во всех контекстах словоупотребления, несмотря на то, что «изначальное опоздание» умеет работать вхолостую (например, для звукоподражательных слов⁵²). Постулируя то, что «отсрочка от что–бытия как раз не позволяет задержать вопрос о бытии, делая онтологию излишней»⁵³, выскажем презумпцию о небытии как сумме отсрочек и о модусе его небывания – бремени, чуждого «изначального опоздания». Неотсрочиваемое бытие, существующее избыточным вне времени, является тем идеалом, чья отсрочка невозможна, а потому тавтологична небытию в его обременительном (убыточном) присутствии. Приключения «изначального опоздания» сквозь онтологию и вопрос забвения бытия могут так и не увенчаться вопросом о забвении небытия, которое пребывает в утопии ex definitio: «изначальное опоздание» в отношении небытия преждевременно не потому, что не к чему опаздывать (в том числе в варианте «изначального опережения»), а потому, что невозможно выйти за пределы измерения скорости как таковой⁵⁴.

Критика интенционального разума может спровоцировать философию на естественную смерть, заключающуюся в достижении такого уровня дискурсии, благодаря которому смыслы не будут поспевать за средствами выражения, пребывающими в неизвлечённом режиме: синхронизация интенционального потока может быть простимулирована усовершенствованием человеческой перцепции – ускорением обработки информации на киборг–основе. С увеличением скорости присутствия в бытии виртуальная реальность покажется детской сказкой по сравнению с теми синхроническими возможностями, которые откроют перспективу со – бытия, то есть созерцание континуальности означаемого и означающего. Величина «изначального опоздания» при скорости света замедляется наравне с процессами мышления и речи, в то время как решением проблемы является синхронизация между адресантом и адресатом либо компромисс в виде разноскоростных режимов (например, при замедленном или ускоренном восприятии информации; с другой стороны, ускорение передачи информации с целью избежать «изначального опоздания» может стать глобальным экспериментом, посредством которого следы «изначального опоздания» передаются со скоростью, превышающей порог человеческого восприятия, результатом чего окажется техно-онтологический обман)⁵⁵.

28

Техноонтология. Экономия языка в затруднительные моменты мышления не может быть симулирована только плохим знанием натурального языка, поскольку невербальная информация рискует оказаться сверхскоростной разновидностью языка, не нуждающейся в материальном выражении как во внутренней, так и внешней речи⁵⁶. Чтобы устроить засаду «изначальному опозданию» накануне воязыковления, недостаточно вооружиться сверхчувствительной аппаратурой: задержка при воязыковлении объясняется временем на выбор адекватного средства выражения, поскольку новая мысль вынуждена пробегать старый комбинаторный набор, лишь изредка отваживаясь на неологизацию. Если полностью исключить неязыковое мышление из жизни человека, частью которого является невербальное мышление, то словотворчество не будет входить в противоречие с мышлением, став по преимуществу языковым, а не столько вербальным. Отождествление воображения до языкового гармонично вписывается в незамкнутый характер языковой системы, способной порождать бесконечное количество комбинаций, но языковое воображение может существенным образом сузить неязыковое воображение, проигнорировав всё невоязыковляемое, которое является референтной областью антиязыка. Несмотря на то, что П. Вирилио констатировал смерть географии и расцвет метагеофизики, техника сохраняет нейтралитет в отношении бытия, которое рискует стать частью техноонтологии, основанной на укрощении скорости и нейтрализации «изначального опоздания»⁵⁷.

Если технософия сменит философию, так и не разжаловав её в служанки, бытие подвергнется такой информационной инфляции, что различие между ним и сущим может навсегда исчезнуть: пока сохраняется феноменологическое различие между бытием и сущим, техника остаётся под телеологическим вопросом, ответ на который зависит от подчинения технонауки – техноантропологии. Мифология, существующая во имя отсрочки между означаемым и означающим, должна быть переинтерпретирована в пользу «изначального опережения» в качестве заместителя различания, забегающего за семиотический горизонт: Вселенной от момента Большого Взрыв (Big Bang) до схлопывания Большой Чёрной Дыры (Big Black Hole) свойственно именно «изначальное опережение», которое, будучи ограниченным скоростью света и бессмысленностью принципа дальнодействия, является самым аутентичным средством космической номинации (всё, что окружает нас в космосе, представляет собой ретроспективу, поименованную при помощи «изначального опережения», то есть в виде отсрочки означаемого от означающего, а референта от означаемого (при номинации того или иного референта, означающее не может опоздать к означаемому, а означаемое – к референту, поскольку условием для номинации является прошлое состояние референта, которое влечёт за собой сверхопоздание, если «онтологическая константность» референта не принимается в расчёт).

Невозможно опоздать к тому, что само по определению просрочено, иначе теряется смысл всякого опоздания: футурономинация – номинация, полагающаяся на будущее состояние референта, отвечает принципу «изначального опережения» (синхронизация по результату, но сверхопережение по процедуре, и опережение по результату и опережение по процедуре). Номинация в парадигме лингвистической футурохронии не ограничивается одним антисловным классом футурологизмов, а включает в себя перформативную номинацию (возникновение референта в акте именования), пассивную неологизацию (когда футурологизм (в терминологии Эпштейна) ожидает своего референта, сохраняя «изначальное опоздание» между означающим и означаемым) и футурономинацию, согласно которой имя референта изменяется в соответствии с будущим модусом референта, постоянно опережая как сам референт, так и его означаемое). «Изначальное опережение» при глоссолалии не нуждается в подстраховке со стороны «изначального опоздания», выражая манифестацию означающего над означаемым и его референтом (именование на опережение с целью избежать «изначальное опоздание» является эксклюзивной немотивированностью языкового знака⁵⁸, выбор которого зависит от существенного признака, полагаемого ad hoc в основу номинации. Конкретная процедура номинации может быть описана в соответствии с прецедентной номинацией, в то время как номинация вещей по признаку автонимности остаётся недостаточно деконструктивной: этимологическая номинация, претендующая на приоритет, признана антиязыковой, а потому неподвластной «изначальному опозданию». Если праформологизмы поименованы на основании своего существенного признака – функциональной реконструкции, то нет методологических оснований растождествлять их антисловные названия с их именами на языке бытия.

29

Цифровая номинация. На уровне математического язык бытия заменяет существенный признак наименования на универсальный код, свободный от конвенционализма (например, голографическая оцифровка); следовательно, всю онтологию присутствия/отсутствия, базирующуюся на принципе «изначального опоздания», можно смело сдать в архив, сосредоточившись на проблематизации «изначального опережения». «Изначальное опережение» – это оборотная сторона «изначального опоздания», характеризующаяся тем, что онтологический статус референта (а также означаемого) нельзя констатировать на присутствие/отсутствие для означающего: например, свет от самой далёкой звезды может идти до потенциального наблюдателя несколько десятков и сотен тысяч лет, финишируя в качестве следа уже не существующего источника⁵⁹ (правда, излучатель-ной способностью звёзды наделены на миллиарды лет, поэтому, по–видимому, не существует звёзд, которые уже не светят, а свет их всё ещё идёт к нам⁶⁰; с другой стороны, не одни звёзды могут являться источниками сигнала: при космической коммуникации сигнал может дойти до потенциального адресата тогда, когда аффицирующий источник уже не существует, а его номинация по принципу «изначального опоздания» будет тавтологична принципу «изначального опережения»). Оперируя именами вещей, поименованных из их прошлого, можно пренебречь «изначальным опережением», поскольку синхронизация настоящего на парсековых расстояниях неноминабельна; с иной стороны, несмотря на приоритет принципа близкодействия, принцип «изначального опоздания» обезоруживается перед размерами Вселенной, ничего не знача для неконъюнктурных нужд номинации при космической коммуникации;

(фальстартовая) передача артефактов «изначального опоздания» на космические дистанции накладывается на траекторию «изначального опережения», а на финише фиксируется как сверхопоздание, увеличенное самой дистанцией, которое может оказаться предопережением до получения нового сигнала. Манипулирование означающим в отсутствие или при неопределённости референта не сводится к тому, что означающему не к чему опаздывать, а потому нет смысла настаивать на «изначальном опоздании»; проблема заключается в том, что означающее предпосылается потенциальному отсутствию референта, выдавая его за присутствие, а в космических пределах (макромир) подменяя бытие и сущее – феноменологическим небытием.

В микромире «изначальное опережение» действует на уровне номинации элементарных частиц, существующих на грани экспериментальной (не)номинабельности. Принцип «изначального опережения» характеризует онтологию антиязыка как везде–сущую – вплоть до неденоминабельности (то, что невозможно лишить имени), благодаря которой вещи больше не нуждаются в статусе «в – себе», а доступны для аутентичного аффицирования (вызывание вещи по её автониму с помощью антиязыка означает такие артикуляцию и аудирование, при которой означающее как произносимо, но нерасслышываемо, так и непроизносимо, но расслышываемо). Если антислово нельзя произнести, чтобы расслышать, то его можно произносить, чтобы не расслышать. Восполнение «изначального опоздания» при слуховом восприятии до аутентичного аффицирования той или иной вещи представляет собой расширение аудиодиапазона до интенциональной настройки на интенционирование каждой конкретной вещи – например, на частоту соответствующего излучения. Если артикуляция является источником «изначального опоздания», накладываясь на десинхронизацию между языком и антиязыком, то становится очевидным, почему непонимание предопределено слуховым восприятием: даже во внутренней речи мы понимаем благодаря тому, что слышим себя, оставляя в неприкосновенности антисловный запас. Использование антиязыка вне аудиальной перцепции означает артикуляцию на общем фоне интенциональности, работающей или по инерции (например, при ментальном автоматизме), или вхолостую (например, при направленности сознания на прерывности между интенциональными актами, то есть на ничто).

30

Дефилософизация. Для того чтобы услышать антислово в его аутентичной артикуляции, необходимо говорить, не слыша самого себя в своём произношении, то есть прибегая к акустической редукции собственного модуса номинации, при которой слышимое выдаётся за неслышимое, облекаясь в форму «изначального опоздания». Для того чтобы произнести антислово на антиязыке, следует услышать его в акустике собственного класса, пребывая в состоянии темпоральной синхронизации с ним. Космическая коммуникация, основанная на «изначальном опоздании», использует «изначальное опережение» в качестве компенсации отсрочки между референтом и означаемым и означаемым и означающим: содержание сигнала может обладать свойством синхронизации с адресатом или опережения его. Верификация следов «изначального опоздания»: «"Изначальное опоздание" – это временнóе опоздание к онтологической сличённости бытующего к моменту до онтологического различия бытия и бытующего в мире. В этом смысле этот момент сугубо мыслительный, исторически такого времени не было и, как думается – поскольку всегда существует мир – исторически он нефиксируем» (Богатов)⁶¹. Остенсивно – автореферентативный пример герменевтического круга в определении: «тавтология – тавтология», – слово «существительное» само является именем существительным, представляя собой гомологическое слово, или гомоним (в отличие от гетерологического слова, или гетеронима)⁶², а также автореференцию, которая может быть присуща всем словам, в то время как свойство гомологичности лишь некоторым. Степень «изначального опоздания» снижена у перформативов⁶³ – высказываний – действий/поступков, поскольку между референтом, означаемым и означающим отсутствует отставание, а рассинхронизованность сведена к статистической погрешности⁶⁴. Верифицируемость употреблением является для пер-форматива критерием истинности, правда, не в случае с перформативный парадоксом (например, «Я сейчас высказываю перформатив» или «Это перформативный парадокс»). Несмотря на то, что глаголы, обозначающие предосудительные коммуникативные цели, не допускают перформативного употребления (З. Вендлер), нормативистская лингвистика подлежит критике как с левых (либеральных), так и правых (консервативных) позиций, не брезгуя пейоративной коммуникативностью (например, «Я оскорбляю вас!», «Мы ненавидим их!», «Я нагло лгу вам!», «Мы хотим вашей смерти!» и т. п.), а, например, Дж. Росс вообще выдвинул так называемую перформативную гипотезу, согласно которой «в глубинной структуре любого повествовательного предложения содержится перформативная формула "Я говорю тебе, что …"»⁶⁵.

Онтологические пределы номинации от микро– до макромира представляют собой деструкцию онтологического статуса модуса онтологического статуса, а именно: разграничение номинативных субординаций между номинабельными и неноминабельными уровнями – например, пределы номинабельности зависят от возможности ввести индивидуальные различия для микрочастиц⁶⁶. Физикализация свойства (не)номинабельности может привести к дефилософизации.

31

Апофатическая семантика. Лосев о языке бытия: «А.Ф. Лосев в своей работе "Имяславие" отмечал, что в этом учении имеется научно–аналитический уровень – «который выражается прежде всего в определённом ряду математических конструкций». Неожиданно идея имяславия о том, что имя должно понимать не как присвоенное объекту обозначение, а как нечто онтологически данное, оказалась полезна при определении статуса так называемого нестандартного анализа» (Полуян)⁶⁷. Весь философский потенциал может стать аффективным средством порабощения человека и сведения свободы воли к солипсистской виртуальной реальности, в которой каждый индивид будет погружён в глубокий самообман, подобно автогипнозу, стирающему границы по сю и по ту стороны онтологического статуса существования в соответствии с девизом: «Я буду защищать всех от своей экзистенции и сделаю всё возможное, чтобы защитить каждого от экзистенции другого».

Античеловеческий пафос философии не сводится к критике антропоцентризма в поле притяжения бинарной оппозиции, а тщеславен по отношению к автореферентности самой философии, чьим референтом всегда является прогресс в осознании свободы; если философия бессильна против утопии счастливого будущего человечества, по крайней мере в своей интелли – гибельности, то её уделом должна стать антиутопия, построенная на зле и отчуждении, истины которых атеистически не сокрыты; пропаганда смерти во всех её проявлениях – от мортализма до сатанизма – необходима для усиления экзистенциального запанибратства между людьми: homo mortem не нуждается в суицидальном оправдании, отчуждаясь в смерти аутентичней, чем в самоубийстве, фактичность которого не означает спасения от сострадания живущим. Подлинная бессмысленность человеческой жизни заключается в том, чтобы не осознавать онтологической бессмысленности, основанной на произволе семиотического знака: чем осознанней бессмысленность существования, тем бессмысленней несуществование, похищающее смысл даже у смерти. Если философия становится пристанищем риторических вопросов, ответы на которые тавтологичны, то как ей избежать риторических ответов, вопрошание о которых сверхтавтологично? Только расширяя возможности языка по номинации ранее не поддававшегося номинации, можно расширить горизонт самого неязыкового в соответствии с аналогией кругов Анаксимена⁶⁸. Мистика дословности, как её понимает Гиренок, есть не что иное, как свойство антисловности, входящее в фундамент антиязыковости, одним из аспектов которой является проект грамматологии (Деррида). Являются ли особенности голосового и артикуляционного порядка показателем «изначального опоздания» для индивидуального языка, который вопреки Витгенштейну и его последователям, возможен не столько у аутиста, сколько у солипсиста?

Слуховое восприятие читаемого про себя: разговор аутиста наедине с самим собой. Проблематизация этимона как момента спайки означаемого и означающего при пуске нового слова, а также при выявлении природы идеи в ноэме (в трактовке Лосева) как такой «момент в слове, который бы исключал не только индивидуальную, но и всякую другую инаковость понимания и который бы говорил о полной адеквации понимания и понимаемого»⁶⁹. «Филосеф» А.Ф. Лосев для «изначального опоздания»: «b) То особое значение, которым обладает живое слово в живом звуке, подчиняет фонему себе, заставляя отдельные моменты её служить тем или другим своим собственным моментам. Семема наделяет фонему особыми значениями, уже не имеющими никакого отношения к фонеме как таковой. И вот получается в слове особый 7) этимологический, вернее, этимный момент, момент этимона, «корня», как это обычно говорится, слова. В этимоне мы имеем первоначальный зародыш слова уже как именно слова, а не просто звука. Что бы там ни говорили языковеды о корне слова, с логической точки зрения это – основной и центральный момент в слове. Это та элементарная звуковая группа, которая наделена уже определённым значением, выходящим за пределы звукового значения как такого. Этимон – начало и действительно «корень», если хотите. Но жизнь слова только тогда и совершается, когда этот этимон начинает варьировать в своих значениях, приобретая всё новые и новые как фонематические, так и семематические формы»⁷⁰.

32

Фальфиниш. Слова, обозначающие слова, которые являются названиями эйдетимонов (в отличие от названий этимонов, то есть праформологизмов), то есть общих значений слов, in potentia содержащих в себе все возможные и мыслимые отдельные значения этих слов в разнообразные и, быть может, бесчисленные (в соответствии с принципом бесконечного варьирования значения слова), но по характеру своему всё же вполне определённые моменты времени и места (перифраза цитаты Лосева), – эйдетимонологизмы⁷¹. Редукция онтологии к математике (например, в случае Бадью) представляет собой очередную отчаянную попытку (особенно после Гуссерля) придать философии строгий научный характер, беря на саморазоружение слова Канта: «Во всех дисциплинах содержится лишь столько истинной науки, сколько в каждой из них имеется чистой математики», несмотря на то, что существует философия математики, или метаматематика, как раздел философии о сущности математического знания и о базовых принципах математических доказательств; редукция онтологии к естественному (анти)языку в качестве эксперимента над самим естественным (анти)языком, который оказывается соразмерным языку бытия, а одной из его разновидностей является трансцендентальная математика, свидетельствует о том, что с лингвистическим поворотом в философии закончено так же, как с аналитической традицией вмешательства в философию там, где меньше всего философического: смена основного тренда – философии языка – на философию антиязыка необходимо для того, чтобы апология метафизики не затянулась на время, для которого «вечное возвращение» оборачивается вечным цейтнотом, или бременем, а бытие отсрочено в небытие – по направлению к фальфинишу, обессмысливающему различание как дурную антилингвистическую бесконечность, поскольку за отсрочкой отсутствует Трансцендентальное Означаемое (развитие философии в духе антиизма – вопреки Эрику Фёгелину – становится частью общего плана по сворачиванию с языкового мейнстрима на новый тип движения, порывающий с привычной философской гравитацией; какой бы перформативной ни была смерть философии языка, за её носителями всегда остаётся право вырвать свой языковой орган, чтобы кастрировать двуликого посредника, сохранив чутьё к истине, которая безъязыка до права на несуществования; философия антиязыка ответственна не столько за смену самого способа философского телодвижения, сколько за воспитание антиязыкового инстинкта, заключающегося в ноуменологическом проекте, который скомпрометирован вместе с феноменологией – гуссерлианой.

33

Антиязык числа. Антиязыковая граница бытия означает такое положение вещей, согласно которому вещи не могут быть поименованы в соответствии с их аутентичным статусом, то есть на основании различительного признака, полагаемого в основу (аутентичной) номинации. То, что не может быть поименовано несобственным способом, представляет собой особый класс антислов (солипсизмологизмы), чем – то напоминающий индивидуальный язык в трактовке Витгенштейна или натуральный солипсический язык, недешифрабельный par excellence. Антиязыковая философия даёт пример философского (анти)языка, благодаря которому имя вещи не изменяет самой вещи, являясь не семиотическим знаком, а аффицирующим лейблом в виде антислова, которое называет вещь неконтекстуальным образом, то есть в режиме синхронизации с константой «изначального опоздания», равной отсутствию прерывности между интенциональными актами (другими словами, на период небытия–бремени (пространственно–временное соответствие)). Несмотря на то, что помимо классического принципа «изначального опоздания» существует сугубо интенциональное «изначальное опоздание», выражающееся в отсутствии прерывности (наличии непрерывности) между интенциями, то есть тем, что перечисляет интенциональные акты, не увязая в бесконечной делимости времени (по Сартру), последнее обстоятельство содержит в себе следы отсутствия прерывности (наличия непрерывности) между интенциями, подтверждаемое категорией дискретности интенций в потоке сознания, которые не образуют дыр в бытии именно потому, что компенсируются присутствием «изначального опоздания» как априорной формы номинации. Таким образом, принцип «изначального опоздания» указывает на то, что существование отсрочки между референтом и означаемым и означаемым и означающим конституирует язык бытия как семиотическую панацею. Наличие непрерывности между интенциями означает проблематизацию небытия в качестве антиязыковой номинации, а также присутствие дискретности в потоке непрерывности. Если интенциональный поток как непрерывность синхронизован с дискретностью референтов интенций, то закономерен вопрос о том, каков механизм дискретизации внутри континуальности сознания: вещи, поименованные вопреки принципу «изначального опоздания», являются солипсично–семиотическими, находящими своё единственное пристанище в антиязыке. Антиязыковое философствование призвано размышлению над вещами, названными своими именами (антисловами): не столько на основании аутентики, сколько посредством антиязыка – спонтанных автодескрипций). Слова, обозначающие слова, которые являются названиями референтов, чья номинация зависит от соответствующего контекста – наиболее благоприятного момента для номинации, который предопределяет судьбу референта, – контекстологизмы. Антиязыковая философия понимает вещь как номинацию от начала и до конца существования вещи, то есть в качестве (авто) номинации, синхронной постоянному изменению субстрата вещи. Если вещь не может быть лишена неноминабельности (в том числе невоантиязыковлённости), то она должна быть исключена из рассмотрения антиязыкового топоса в пользу его достаточного основания, находящего выражение в эзотерике числа.

Философский антиязык претендует на универсальный язык номинации вещей именами чисел, приминая во внимание риторическую теорию числа Шилова: если числовой ряд представляет собой самостоятельный язык, то имя числа эквивалентно антислову, фиксация которого может быть частичной или предельно отсутствующей внутри антиязыка (теория апофатических операторов). Если окажется, что имя числа как антислово недостаточно с точки зрения числового ряда вещи, то естественному антиязыку можно противопоставить антиязык числа – то, что, следуя трактовке Шилова, является цифровым пределом внутри числовой последовательности (нищета средств оцифровки), а также числовым пределом понимания самого числового ряда как языка природы. Антиязык числа – это средство выражения таких чисел, которые не могут быть оцифрованы с помощью естественного языка числа как языка числовой последовательности. Антиязык числа существует наряду с естественным антиязыком как система дескрипций для оцифровки антислов, но, с другой стороны, входит в состав естественного антиязыка на правах невоантиязыковляемых алгоритмов. Антиязык числа предназначен для дескрипции неочисляемого, в том числе в цифре, которое может быть скалькировано в антиязык в качестве числовой характеристики антислов (речь идёт о контекстуальном понимании числа подобно тому, как числовой ряд является аналогией лексикона естественного языка: античисла могут быть соотнесены с антисловами по соответствующим классам; например, античисла означают безвозвратно исчезнувшие числа, эксклюзивность которых не компенсируется комбинаторикой числового ряда). Если числом выражается тот или иной референт (язык математики как язык природы), то номинация невоязыковляемых референтов посредством естественного антиязыка предполагает синхронную актуализацию числового субстрата референта в виде античисла, субстратная корреляция которого с антисловом отнюдь не очевидна. Следовательно, антиязык числа является спутником естественного антиязыка, а в лучшем случае —его неотъемлемую формализацию для решения внутрианти языковых парадоксов.

Семиотическая интрига антиязыка числа состоит в том, исчерпывается ли естественный антиязык, или антиязык антислова, античислом или античисло способно отбросить антисловный горизонт до внеантиязыковых широт: контекстуальная трактовка числа, согласно которой значение числа есть его употребление (например, оцифровка), является калькой с контекстуальной гипотезы значения слова (Витгенштейн). Если числа подвержены исчезновению так же, как и слова, то числовой ряд всегда оказывается неполным, то есть копиеобразным (как известно, Платон наряду с миром идей постулировал мир чисел, бесконечность которых не дискретируется в числовой последовательности, доступной человеку), подводной частью которого является антиязык числа как максимум числового представительства, включая античисловую субстратность. Например, некоторые числа, существующие в потенции числового ряда, могут являться как антисловами, так и античислами, правда, пока номинируемыми посредством антиязыка: если за числовой ряд взять набор не только целых натуральных чисел, а мозаику числовой распределённости, то окажется, что многие члены такого числового ряда не охвачены презентацией в математике, а существуют в естественном антиязыке в пределах антисловности. Если инвариантность числового ряда не нуждается в учёте каждого элемента (бес)конечной последовательности, то контекстуальная теория числа может быть отброшена словно витгенштейновская лестница. Гамбургский счёт числа означает такую бухгалтерию эзотерического в математике, о которой в среде математиков известно крайне мало, но следы которой выдает изначальный математический платонизм: по Шилову, язык числа – это совокупность правил и исключений описания числового ряда с целью максимального приближения к его полноте, под которой понимается не формальная счётность, а символическая счисляемость, или риторичность.

Иными словами, язык числа – это набор алгоритмов для контекстуальной трактовки числовой последовательности, не ограниченной бесконечностью, но соблюдающей аутентичность каждого элемента, именуемого (анти)числом. Если числовой ряд исчерпаем с точки зрения оцифровки в математике, то с точки зрения естественного антиязыка он может дать фору самой искушённой (риторической) дефиниции числа, упускающей из виду то, что онтологический статус числа фундирован именем. Именем античисла может быть как антислово, так и нечто, подлежащее воантиязыковлению: если античисло не находит адекватного имени в антиязыке, оно оказывается (бес) пределом для антиязыковой материи, онтологический смысл которой сводится к семиотической панацее, или панноминации. Математическая оцифровка чисел в степени, приближающей к (бес)конечности числового ряда, представляет угрозу не только для антиязыка числа, но и для естественного антиязыка, беря на вооружение категорию невоантиязыковляемости: например, существование того или иного (бес)конечно большого числа может оказаться нериторическим для самого антиязыка числа, а для естественного антиязыка – соответствовать признаку неденоминабельности, согласно которому античисло, нецифрабельное ни в одной системе семиотических координат, невозможно лишить (оператора) имени.

Тщета антиязыковой материи перед тем, что всегда существует как слово, не обладая отсрочками ни в происхождение, ни в исчезновение, говорит о том, что, возможно, существует такое антислово, к которому восходит весь антиязык, но которое доминанатней, чем само невоантиязыковляемое: бесконечный числовой ряд как гипостазированная конструкция, не референтная реальной числовой последовательности, свидетельствует о том, что математический идеализм представляет собой метод фальсификации для (анти)языковой комбинаторики, пытающейся догнать и перегнать следы числового различания. Экстраполяция категории différance на числовую последовательность в качестве следов числовых значений, которые ускользают от константной дискретности набора в дурную числовую бесконечность, может оказаться весьма продуктивной для деконструкции конвенциональной математики в пользу риторической математики. Деконструкция математической материи означает выявление, с одной стороны, подлинного языка числа, в чём – то подобного естественному языку, а с другой – обнаружение в процессе чтения числового текста ложных оцифровок, выражающих цифрой то, что кодируется числовым паллиативом. Антиязык числа рассматривает не столько недочисловое, сколько дочисловое/доцифровое как пребывающее в операторе имени, но не характеризующееся антисловностью: если доантисловное наполняет содержанием категорию антиязыковой неденоминабельности (невозможность лишить референт его антислова), то доантичисловое определяет категорию антиязыковой неденумеризации как невозможность лишить референт его античисла, то есть оператора имени дочислового. Дочисловое – это то, что предшествует антисловному как не подлежащее оцифровке.