Kitobni o'qish: «Они были первыми»

Часть первая. Накануне

Москва. Кремль. 19 июня 1941 года…

В приемной генерального секретаря ВКП(б) и по совместительству председателя правительства Советского Союза всегда было тихо и немного сумрачно. В маленькой, уставленной кожаными креслами комнате, днем и ночью горел свет и, приходившие сюда на прием посетители, словно ожидая чего-то важного и судьбоносного, предпочитали, молча дожидаться своей очереди войти в кабинет. Ранним утром девятнадцатого июня тысяча девятьсот сорок первого года в приемной сидели два человека. Оба в военной форме и оба в звании – «генерал-лейтенант». Одним из них был заместитель наркома внутренних дел СССР Иван Иванович Масленников, возглавлявший пограничные и внутренние войска наркомата. А другим – генерал-лейтенант Филипп Иванович Голиков, руководитель Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной армии. Несмотря на то, что генералы давно и хорошо знали друг друга, они сидели, молча, и старались не встречаться взглядами. Наконец, сидевший в углу комнаты секретарь, немного привстав с кресла, сказал: «Товарищи генералы, можете входить. Товарищ Сталин, ждет вас!»

Масленников и Голиков встали и, поправив на себе увешанные орденами кители, пошли к дубовым дверям кабинета. Когда они открывали дверь, секретарь в полголоса добавил: «Коба сегодня не в духе! Вечером будет заседать Политбюро по поводу заявления немецкого посла графа фон Шуленбурга». Генералы со значением переглянулись и, не сказав ничего в ответ, один за другим вошли в кабинет. Встав по стойке «смирно», они доложили: «Товарищ Сталин, генерал-лейтенант Масленников по вашему вызову прибыл! Товарищ Сталин, генерал-лейтенант Голиков по вашему вызову прибыл!»

Хозяин кабинета, казалось, не замечал вошедших… Он сидел за большим письменным столом и неотрывно глядел на, лежащий перед ним перекидной календарь. С минуту в кабинете стояла тишина. Затем раздался негромкий голос Сталина: «Здравствуйте товарищи! Я пригласил вас вот по какому вопросу…» Сталин сделал паузу, встал с кресла и через кабинет направился к, стоящим у дверей Голикову и Масленникову. Скользнув по их лицам сумрачным взглядом, он продолжил: «Сегодня вечером собирается Политбюро для обсуждения положения на нашей западной границе. Есть информация о том, что в ночь с субботы на воскресенье Германия объявит нам войну. Я хочу знать ваше мнение по этому вопросу. Есть ли дополнительные сведения от нашей заграничной агентуры?» Генералы обменялись встревоженными взглядами и, не решаясь отвечать, застыли в напряженном ожидании. Видя их нерешительность, Сталин требовательным голосом произнёс: «Вначале я хочу услышать мнение Генерального штаба…» Генерал-лейтенант Голиков, щелкнул каблуками и, с трудом подбирая слова, ответил:

– Товарищ Сталин, как я вам уже докладывал ранее… наша заграничная агентура сообщает, что Германия вот уже полгода ведет активные приготовления к войне против СССР… – генерал Голиков сделал паузу, пытаясь по выражению лица Сталина понять его отношение к сказанным им словам. Лицо Сталина чуть потемнело, и он взмахом руки, дал понять, чтобы Голиков продолжал дальше. – Мнение Генерального штаба, по этому вопросу следующее… – продолжил, повысив голос и более уверенно, Голиков. – Мы считаем, что эти сведения дезинформация, которую нам специально подбрасывают, чтобы замаскировать операцию по вторжению в Англию!

Сталин нахмурился, в раздумье прошелся по кабинету, затем остановился перед Голиковым и спросил его:

Это мнение у Генштаба возникло на основании полученных вами разведданных или по каким-то другим причинам?

Лицо Голикова побледнело и покрылось капельками пота. Он поднял на Сталина растерянные глаза и быстро ответил:

– Наши разведданные, товарищ Сталин, полностью подтверждают ваше мнение о том, что в этом году Гитлер на нас не нападет.

Сталин поморщился, снова прошелся по кабинету и затем остановился рядом с генералом Масленниковым.

– Вы, товарищ Масленников, командуете пограничными и внутренними войсками. Какая информация есть у вас. Спокойно ли на границе с Германией?

Масленников бросил косой взгляд на Голикова и затем твердым голосом ответил:

– Товарищ Сталин, на границе неспокойно. Есть все основания полагать, что Германия действительно в ближайшее время нападет на СССР.

Сталин пристально взглянул на Масленникова.

– И что же это за основания, товарищ генерал-лейтенант? – после долгой паузы, приглушенным голосом спросил он.

– Пограничные и внутренние войска, пользуясь пунктом договора с Германией о возможности перехода через границу лиц, у которых в оккупированной немцами Польше есть родственники, создали в приграничных районах разветвленную агентурную сеть. – ответил Масленников. – Мы постоянно получаем от неё информацию, о ходе приготовлений Германии к войне против СССР. В районе границы с немецкой стороны концентрируется большое количество войск. В основном пехоты и танков…

– Пехота может располагаться в этих районах на отдыхе после операций по захвату Греции и Югославии. – прервал Масленникова Сталин. – Так нам этот факт объясняют немецкие дипломаты.

Масленников утвердительно кивнул.

– Я с вами согласен, товарищ Сталин, – ответил он. – Но неделю назад у нас появилась информация о том, что немцы строят артиллерийские позиции, и аэродромы вдоль нашей границы. Около артиллерийских позиций складируется большое количество боеприпасов, а на аэродромы привозятся цистерны с горючим. Вряд ли это делается с мирной целью.

Сталин бросил вопросительный взгляд на Голикова.

– Располагает ли такой информацией Генштаб? – спросил он.

Глаза Голикова растерянно забегали под припухшими веками. После долгой паузы он ответил.

– Извините, товарищ Сталин, Генеральный штаб такой информацией не располагает.

– Почему?.. – удивленно спросил Сталин, пронзая Голикова недовольным взглядом. – Это ваша главная обязанность, отслеживать военные приготовления в государствах, с которыми граничит Советский Союз.

Голиков неуверенно пожал плечами.

– Наша агентура находится в крупных городах Германии, товарищ Сталин. Агентуры в приграничной полосе у Генштаба нет.

Сталин недовольно покачал головой.

– Из Берлина, товарищ Голиков, не все увидишь. К тому же, ваших агентов там могут дезинформировать. А приготовления войск у границы не спрячешь. Я считаю, что Генштаб в этом вопросе допустил серьезную ошибку. Хорошо, что такую же ошибку не допустил наркомат внутренних дел.

Сталин подошел к столу и уже оттуда спросил.

– А может ли ваша агентура, товарищ Масленников, в случае начала войны с Германии провести диверсии на её территории?

– Да, может, товарищ Сталин! – ответил Масленников. – В мирное время наши агенты ведут разведку. Но в случае начала военных действий, они готовы к проведению диверсий. Среди них есть люди, получившие необходимую подготовку. Основными объектами диверсий будут мосты, а также железнодорожные и шоссейные дороги на территории Польши.

Это хорошо, товарищ Масленников, – ответил Сталин.

Он взглянул на, лежащий на столе календарь. Затем нашел в нем страницу с цифрой двадцать два и красным карандашом обвёл её. – Будем надеяться, что планы немцев и на этот раз окажутся блефом… – чуть слышно, словно самому себе, сказал он. Затем посмотрел на генерал-лейтенанта Масленникова и добавил. – Приведите вашу разведывательную сеть, товарищ Масленников, в боевую готовность. Если война все же начнется, ваши диверсанты будут поддерживать наши войска. – Сталин перевел взгляд на генерал-лейтенанта Голикова и затем, подавив вздох, чуть слышно произнес. – Я думаю, что в этой войне Красной Армии придется очень нелегко.

Западная Белоруссия. Гродно. 20 июня 1941 года…

Небольшой белорусский город Гродно летом тысяча девятьсот сорок первого года занимал важное стратегическое положение на границе между Советским Союзом и Германией. Граница проходила всего в тридцати километрах от Гродно и через него вели несколько крупных железнодорожных и шоссейных дорог. Город пересекала широкая и полноводная река Неман и единственной переправой через неё, были мосты, находящиеся в центре города. Поздним вечером двадцатого июня Гродно жил своей обычной мирной жизнью. По улицам проносились покрытые черным лаком легковые автомашины. Большие угловатые грузовики-фургоны развозили по магазинам продукты и товары ширпотреба. У городского театра и на бульварах собирались толпы празднично одетых горожан. В толпе был слышан: русский, украинский, белорусский, польский и еврейский говор.

Недалеко от католического собора, на улице Пилсудского, переименованной после присоединения Гродно к СССР в улицу Калинина, стоял неприметный трехэтажный домик. Окна первого этажа домика были закрыты решетками, а на крыльце всегда дежурил часовой с винтовкой. На стене рядом с часовым висела ярко-красная табличка с надписью: «Городское управление НКВД». В этот поздний час здание управления было уже безлюдным, и только на третьем этаже в угловой комнате всё ещё горел свет.

В комнате находились двое… Молодой человек с волевым, упрямым лицом и густой шевелюрой черных, как смоль волос, в форме капитана государственной безопасности, и человек средних лет, рано поседевший, с лицом, покрытым глубокими морщинами, с неприметной внешностью типичного городского обывателя. Несмотря на очевидную разницу в возрасте и занимаемом положении, разговаривали они вполне дружески.

– Вы, Павел Владимирович, на той стороне понапрасну не рискуйте, – говорил капитан. – Как задание выполните, сразу возвращайтесь. Сами знаете, какая сейчас обстановка на границе. Не сегодня – завтра, война может начаться.

Пожилой мужчина поправил на себе старый потрепанный пиджак и, хлопнув по колену выцветшим картузом, ответил:

– Ни мартв си, пан капитан! Взайцко беджи добже!

– Говорите, все хорошо будет… – усмехнулся капитан.

– Риск, конечно, есть, – уже по-русски, добавил мужчина. – «Абвер», наверняка, взял меня на заметку. Но я их приемы за этот год тоже хорошо изучил.

Капитан с усилием потер ладонями усталое лицо и поглядел на часы.

– Скоро десять, – сказал он. – Вам пора идти. Давайте еще раз повторите задание.

Пожилой мужчина надел картуз. Его лицо стало серьезным и он, приглушив голос, ответил:

– Перехожу границу. В Балинке сажусь на поезд и доезжаю до Сувалок. Во время поездки наблюдаю за тем, что перевозится по железной дороге. В городе встречаюсь с сестрой. Затем ищу «Жана» и «Малыша». Передаю им сообщение. Сажусь на обратный поезд и возвращаюсь, но уже через Липск. По дороге опять контролирую железную дорогу. В Липске выясняю, что происходит на станции. Затем через пограничный пункт в Млынове возвращаюсь в Гродно.

– Все правильно, – кивнул капитан. – Вчера пограничники слышали в районе Липска шум танковых моторов. Они говорят, что по звуку их было более сотни. Надо выяснить – правда, это или нет… – капитан поднялся со стула и протянул пожилому мужчине руку. – Ну, Павел Владимирович, вам пора. Желаю удачи. Жду вас здесь… – капитан бросил взгляд на лежащий на столе перекидной календарь. Затем нашел листок с цифрой двадцать два и обвел цифру красным карандашом. – Через два дня в воскресенье двадцать второго июня.

Варшава. Сулеювек. 20 июня 1941 года…

– Господин подполковник, разрешите доложить? – затянутый в серо-зеленый, парадный мундир, лейтенант вытянулся перед, сидящим за письменным столом, грузным подполковником. Руководитель штаба «Валли», одного из подразделений немецкой военной разведки «Абвер», действующего на территории оккупированной Германией Польши, подполковник Шмальцшлегер вопросительно взглянул на лейтенанта.

– Докладывайте! – разрешил он.

– Господин подполковник, Скавронский опять хочет поехать к сестре в Сувалки. – быстро ответил лейтенант и протянул подполковнику папку с документами.

Шмальцшлегер взял её и, раскрыв, положил перед собой.

– Опять?.. – озадаченно спросил он, разглядывая фотографию пожилого мужчины, приклеенную на первом листе. – Он же навещал её всего две недели назад.

Шмальцшлегер откинулся на спинку кресла и надолго задумался. Лейтенант словно изваяние застыл перед ним. Наконец, Шмальцшлегер поморщился, словно думая о чем-то неприятном, и затем спросил лейтенанта. – Какой маршрут он указал в заявлении?

Лейтенант поднял глаза к потолку и после секундной паузы ответил.

– В Балинке он садится на поезд и доезжает до Сувалок. Обратно возвращается через Липск.

– Через Липск? – удивленно переспросил Шмальцшлегер.

– Так точно, господин подполковник! – ответил лейтенант. – Через Липск.

– Вчера в этот район прибыла девятнадцатая танковая дивизия… – задумчиво сказал Шмальцшлегер. – Не этим ли обстоятельством вызвана эта срочная поездка?

Шмальцшлегер пролистал несколько документов в папке.

Значит, его настоящая фамилия… Горбенко Павел Владимирович. – сказал он. – Лейтенант госбезопасности.

– Так точно, господин подполковник! – ответил лейтенант. – В тысяча девятьсот тридцать седьмом году Горбенко был арестован. Два года находился в заключении. Затем его выпустили. Сейчас он опять служит в НКВД.

– Откуда у вас эта информация, лейтенант? – спросил Шмальцшлегер.

– От перебежчиков, бывших троцкистов, – ответил лейтенант. – По вашему приказу месяц назад мы послали его фотографию в Берлин в штаб-квартиру «Абвера» для проверки. Вскоре пришло сообщение о том, что его опознали бежавшие из СССР в Германию бывшие соратники господина Троцкого: Борислав Мечик и Андрей Козловский. Горбенко вел их следственные дела, когда те еще жили в Белоруссии в Минске.

– Очень странно, что такой человек подвергся репрессиям? – удивился Шмальцшлегер.

Лейтенант пожал плечами.

– Россия – непредсказуемая страна, господин подполковник! – философски ответил он. – Горбенко еще повезло! Он остался жив и продолжает служить в НКВД. Почти всех его сослуживцев по Минску расстреляли или отправили в сибирские лагеря.

– Интересно, что ему так срочно понадобилось на территории генерал-губернаторства? – спросил Шмальцшлегер.

Лейтенант наклонился к подполковнику.

– Может быть, русские что-то узнали про сигналы «Дортмунд» и «Альтона»? – приглушив голос, спросил он.

Шмальцшлегер бросил на лейтенанта недовольный взгляд.

– Если это так, то тогда нас с вами, в лучшем случае, ждет разжалование и передовая, – проворчал он. – «Абвер» делает все возможное, чтобы скрыть подготовку к нападению на Россию.

Шмальцшлегер еще какое-то время раздумывал и затем приказал лейтенанту.

– Ладно, Бауэр разрешите Горбенко въехать на территорию генерал-губернаторства, но не спускайте с него глаз. Попробуйте все же выяснить с кем он встречается. Я имею в виду не его мнимую сестру пани Зосю Скавронскую, а тех поляков, кто сотрудничает с советской разведкой. Вы уже полгода не можете их обнаружить. – Шмальцшлегер с раздражением посмотрел на лейтенанта.

Тот побледнел, встал по стойке «смирно» и, вскинув руку в нацистском приветствии, ответил:

– Хайль Гитлер! Слушаюсь, господин подполковник. Я вам обещаю, что на этот раз Горбенко будет пойман с поличным.

– Хайль! – вяло вскинув руку, ответил Шмальцшлегер. – Я это слышу от вас лейтенант каждый раз, когда этот человек пересекает нашу границу. Идите Бауэр и докажите, наконец, что вы не зря носите форму лейтенанта «Абвера».

Берлин. Рейхсканцелярия. 20 июня 1941 года…

Шеф немецкой военной разведки «Абвер» адмирал Вильгельм Канарис пребывал не в лучшем расположении духа. Он стоял на широких ступеньках входа в резиденцию рейхсканцлера Германии и ждал, когда подъедет его машина. Только что закончилось совещание, на котором окончательно решался вопрос – нападать ли на СССР или нет? Несмотря на все сомнения и тревоги, которые высказывались участниками совещания, рейхсканцлер Адольф Гитлер все же решил начать эту авантюру. Завтра в час дня войска, расположенные на границе с Советским Союзом, получат радиограмму с одним единственным словом – «Дортмунд», что означало начало вторжения в Россию двадцать второго июня в три часа тридцать минут утра. Если бы в радиограмме было слово – «Альтона», то вторжение переносилось бы на другой день.

Рядом с Канарисом стояли еще несколько высших руководителей Третьего рейха. Около непомерно толстого командующего Люфтваффе фельдмаршала Геринга, Канарис заметил высокую худощавую фигуру руководителя нацистской службы безопасности группен-фюрера СС Рейнхарда Гейдриха. Лицо шефа «Абвера» еще больше помрачнело. Именно Гейдрих, на прошедшем в рейхсканцелярии совещании, поставил Канариса в крайне неловкое положение. Когда обсуждался вопрос о внезапности нападения на СССР, Гейдрих сказал, что по попустительству военных властей русские разведчики свободно разгуливают в районах сосредоточения немецких войск в Польше. На недоуменный вопрос Гитлера – как такое возможно? Канарис растерянно ответил, что согласно договору между Германией и Советским Союзом режим в приграничной полосе допускает кратковременные визиты на территорию Польши граждан СССР, имеющих там родственников. Жители Польши также могут посещать территорию Советского Союза. Канарис заверил Гитлера, что все пребывающие в Польшу советские граждане тщательно контролируются и не допускаются в районы, где сосредотачиваются войска вермахта. Его ответ вызвал скептическую усмешку Гейдриха, который заметил, что под носом у «Абвера» русские создали в приграничной полосе генерал-губернаторства отличную разведывательную сеть, и он теперь не уверен, что им ничего не известно о приготовлениях к операции «Барбаросса».

После этих слов, Гитлер пришел в бешенство, и Канарису пришлось долго заверять его, что никакой сети нет и, что «Абвер» держит всё под полным контролем. Наконец, Гитлер успокоился и приказал Канарису в кратчайшие сроки ликвидировать разведывательную сеть русских, если та все-таки существует. Гитлер, вполне резонно заметил, что в случае начала боевых действий русские диверсанты и разведчики могут доставить наступающим войскам вермахта немало хлопот.

Канарис там же на совещании мысленно наметил несколько мероприятий, которые помогли бы выявить русских агентов-нелегалов, но основную надежду он возлагал на то, что в случае начала войны, стремительно наступающие немецкие войска смогут захватить, как и в Польше, архивы русских спецслужб. Информация об агентах наверняка хранится где-то в приграничных районах и если их быстро занять, то в руки «Абвера» попадет полный список, находящейся на территории Польши русской агентуры. Канарис решил немедленно переговорить об этом с заместителем начальника второго управления «Абвера», полковником Штольце, который отвечал за диверсии в тылу советских войск, расположенных в Западной Белоруссии.

Польша. Балинка. 20 июня 1941 года…

До железнодорожной станции в местечке Балинка Павел Владимирович Горбенко добрался только к вечеру. Предъявив дежурившим на перроне жандармам свои документы и разрешение на въезд на территорию генерал-губернаторства, так в Германии стали называть оккупированную в тысяча девятьсот тридцать девятом году Польшу, он, в ожидании поезда, зашел в станционный буфет. Ведущееся за собой наблюдение, Горбенко выявил почти сразу после пересечения границы и регистрации в немецкой пограничной комендатуре. Полицейский чиновник вначале долго рассматривал его советский паспорт. Затем последовала длинная череда вопросов, на которые Горбенко дал вежливые и исчерпывающие ответы. И только спустя полчаса он получил от чиновника разрешение на въезд на территорию Германии. Разрешение действовало в течение двух последующих дней. Выйдя из комендатуры, Горбенко незаметно оглядел стоящих рядом с ним людей. Скорее всего, кого-то из них он увидит по дороге в Сувалки.

Добравшись на попутной машине до Балинки, он зашел в буфет и заказал себе кружку темного баварского пива. После трех лет, проведенных в торгпредстве в Германии в конце двадцатых годов, он полюбил немецкое пиво, и, когда оказывался в Польше, всегда предпочитал заказывать его. Как и ожидал Горбенко, в буфете вместе с ним сидели два человека, которых он видел у комендатуры. Одним из них был железнодорожный рабочий лет сорока, в промасленном комбинезоне и форменной, черной фуражке с польским орлом вместо кокарды. А другим – толстый чиновник, средних лет, одетый в дорогой вельветовый костюм с портфелем и зонтиком. Чиновник всё время поправлял на жирном, мясистом носу очки и то и дело доставал из портфеля и просматривал какие-то журналы. Горбенко не спеша пил пиво, исподволь наблюдая за своими попутчиками. «Кто-то из них…» – решил он.

Прослужив более десяти лет в НКВД, Горбенко хорошо понимал, что за год, в течение которого он регулярно посещал территорию Польши, он не мог не примелькаться немецкой контрразведке. Летом тысяча девятьсот сорокового года после разгрома Франции, когда появились первые признаки начала подготовки Германией агрессии против СССР, пограничные войска и территориальные органы НКВД, расположенные рядом с советско-германской границей, резко усилили разведывательную работу на ней. Используя, заключенный в августе тысяча девятьсот тридцать девятого года договор между Германией и СССР, в приграничных районах была создана сеть разведчиков-нелегалов, которые под видом репатриантов возвращались на территорию Польши из Западной Белоруссии. Для связи с ними использовались их родственники, которые остались жить на советской территории. Именно тогда Горбенко познакомился с жителем Гродно учителем Анджеем Скавронским. Поляк по национальности, убежденный противник фашизма Скавронский согласился помочь органам НКВД. Его родная сестра Зося Скавронская, тоже учительница, проживала в городе Сувалки, находящемся на территории генерал-губернаторства. Брат и сестра подали заявление в репатриационную комиссию и спустя некоторое время им разрешили встречаться. Под видом Анджея Скавронского на эти встречи стал ездить внешне похожий на него Павел Горбенко.

Допив пиво, Горбенко вышел на перрон вокзала, и стал неторопливо прохаживаться мимо, стоящих на путях железнодорожных составов. Выбор станции Балинка для посадки на поезд, следующий в Сувалки, был сделан не случайно. Здесь находился крупный железнодорожный узел, через который следовали грузы для всего приграничного района Белостокского выступа, глубоко вдающегося на территорию Германии. Поэтому даже беглого взгляда, брошенного на станцию, было достаточно, чтобы понять, что интенсивность грузоперевозок в этом районе за последнее время резко возросла. Горбенко видел, что станционные пути были забиты грузовыми вагонами, среди которых преобладали цистерны и длинные большегрузные платформы. Четырехосные с низкими бортами платформы были предназначены для перевозки тяжелых грузов, которыми вполне могли быть танки или другая бронетехника. Причем, согласно маркировке, прибыли они сюда с территории Германии и Франции.

Горбенко несколько раз сфотографировал станцию фотоаппаратом, который висел у него на груди. Делая это, он наблюдал за поведением людей, на которых обратил внимание в буфете. Чиновник и рабочий, также как и он, вышли на платформу, и если чиновник, к фотосъемке Горбенко отнесся с полным безразличием, то рабочий почему-то стал бросать на него долгие подозрительные взгляды. Вскоре рабочий куда-то исчез и спустя минуту появился в сопровождении одетого в серо-зеленый мундир и металлическую каску полицейского. Он что-то тихо шептал полицейскому на ухо и показывал на Горбенко пальцем. Окинув Горбенко внимательным взглядом, полицейский быстрым шагом направился к нему. Приложив кончики пальцев к черно-золотистой каске, он потребовал от него предъявить документы. Горбенко вытащил из кармана разрешение, выданное ему в пограничной комендатуре. Полицейский прочитал его и затем спросил:

– Господин Скавронский, вас инструктировали при пересечении границы, о правилах поведения на территории Третьего рейха?

Горбенко утвердительно кивнул головой.

– Конечно, пан полицейский, – ответил он, стараясь придать своему голосу смятение и растерянность.

– Вы только что сфотографировали территорию станции. – строго сказал полицейский. – По инструкции делать это запрещено!

Горбенко с недоумением огляделся вокруг.

– Господин полицейский, – ответил он. – Но я не вижу здесь объявления для пассажиров, запрещающего фотографировать. И к тому же… – улыбнулся Горбенко. – Меня заинтересовала отнюдь не станция, а прекрасный вид заходящего солнца! – Горбенко указал рукой на, озаренное ярко-красными, солнечными лучами, нескошенное поле клевера, начинающееся сразу за железнодорожными путями.

Полицейский смерил Горбенко неприязненным взглядом, полез в карман и вытащил оттуда металлические наручники.

– Господин вахмистр! – вдруг раздался у него за спиной повелительный голос.

Полицейский повернулся и увидел стоящего рядом с собой толстого чиновника, которого Горбенко видел в буфете. Тот снял шляпу и, обмахивал ею покрытое капельками пота лицо.

– Я представляю министерство торговли рейха, – продолжил чиновник. – Занимаюсь приемкой грузов, поступающих в Германию из Советского Союза, – чиновник вытащил из кармана и показал полицейскому темно-коричневую книжечку. – Я знаю, что этот господин является гражданином этой страны и мне бы не хотелось, чтобы у него возникли неприятности. Это может негативно отразиться на наших взаимоотношениях с Советами. Надеюсь, вы меня хорошо понимаете, господин вахмистр…

Заглянув в темно-коричневую книжечку, полицейский вдруг побледнел. Затем он вежливо козырнул Горбенко и, повернувшись, быстро пошел прочь. Толстый чиновник подошел к Горбенко.

– Анджей Скавронский! – представился тот. – Большое спасибо за то, что выручили меня. Извините, не знаю, с кем имею честь говорить?

Чиновник радушно улыбнулся.

– Клаус Визенталь… – назвал себя он. – Очень рад, господин Скавронский, с вами познакомиться. Надеюсь, что эта поездка в Сувалки оставит у вас только хорошие воспоминания.

Берлин. Штаб-квартира «Абвер». 20 июня 1941 года…

Приехав в штаб-квартиру «Абвера» на улицу Тирпицуфер, адмирал Канарис приказал вызвать к себе заместителя начальника второго управления, отвечающего за организацию диверсий и саботажа в тылу противника, полковник Штольце. Штольце застал своего шефа нервно ходящим из одного угла кабинета в другой. Канарис жестом руки попросил его подойти к, висящей на стене, большой карте Европы.

– Добрый день, полковник! – поздоровался он.

– Добрый день, господин адмирал! – ответил встревоженный Штольце. – Что-то случилось? – спросил он.

На лице Канариса появилась кислая мина.

– Опять этот несносный Гейдрих выставил меня полным идиотом на совещании у фюрера. – раздраженно ответил он.

Канарис кратко рассказал Штольце о том, что произошло на совещание в рейхсканцелярии.

– Теперь Штольце, у фюрера сложилось мнение, что если русская компания будет неудачной, то в этом будет виноват «Абвер». – закончил свой рассказ Канарис. – Оказывается, мы просмотрели у себя под носом разведывательную сеть русских в Польше.

Штольце пожал плечами.

– Но, господин адмирал, – возразил он. – Даже если группен-фюрер Гейдрих в чем-то и прав, то мы также с успехом использовали договор с Советами и внедрили в Белоруссию нашу агентуру. Когда наши войска войдут в неё, она окажет им всю необходимую помощь.

– Это-то я и постарался объяснить фюреру… – воскликнул Канарис. – Но он закатил истерику и в категорической форме потребовал, чтобы мы, как можно быстрее ликвидировали разведывательную сеть русских. Если война затянется, то она действительно может создать нашим войскам проблемы. Достаточно, русским диверсантам взорвать несколько мостов на Немане, Буге или Висле, и снабжение наших войск будет парализовано.

Штольце согласно кивнул головой.

– Вы правы, господин адмирал. – ответил он. – Но как это сделать? Чтобы ликвидировать такую сеть понадобится очень много усилий и времени.

Канарис с лукавой усмешкой поглядел на Штольце.

– И, тем не менее, я пообещал фюреру сделать это в течение нескольких недель! – самодовольно сказал он.

– Но как, господин адмирал? – удивился Штольце.

– Нам надо использовать опыт польской компании, – пояснил Канарис. – Помните, как в Варшаве в наши руки попали архивы польской разведки и службы безопасности.

– Конечно, помню! – ответил Штольце. – Хм… – покачал головой он. – Возможно, вы и правы, господин адмирал. Вы предлагаете захватить такие же архивы в России? – задал вопрос Штольце.

– Конечно же, полковник! – убеждённо воскликнул Канарис. – Если мы получим в свои руки архивы русских спецслужб, то сможем одним ударом разгромить их сеть. Именно поэтому я вас и вызвал к себе…

Канарис взял в руки увеличительное стекло, поднес его к карте и навел на территорию Советского Союза.

– Как вы думаете, где могут храниться эти архивы? – спросил он.

Штольце указал на Москву.

– В Москве, – ответил он.

– Согласен, – кивнул головой Канарис. – А ещё где?

– Возможно где-то в приграничной зоне… – вслух стал размышлять Штольце. – Офицеры, работающие с агентурой, должны иметь под рукой их личные дела.

Вот и я так думаю Штольце. – согласился с ним Канарис.

– Но приграничная зона велика, – засомневался Штольце. – Как узнать в каком городе находится архив?

– Очень просто, – ответил Канарис. – С агентами надо связываться, – продолжил свою мысль Канарис. – Передавать им приказы. Получать от них сообщения. В мирное время это проще всего сделать через посольство. Но в генерал-губернаторстве русского посольства нет. Работу радиостанций там мы тоже не зафиксировали. Значит, всю эту работу выполняют связники, которые переходят через границу. Вот их-то мы и должны найти. Узнав, откуда они прибывают на территорию генерал-губернаторства, мы тем самым узнаем, где находится нужный нам архив.

– Господин адмирал! – вдруг воскликнул Штольце. – Одного такого связного, я думаю, мы уже нашли!

Канарис бросил на Штольце вопросительный взгляд.

– И кто же это? – спросил он.

– Некто, Анджей Скавронский… – ответил Штольце. – Месяц назад подполковник Шмальцшлегер из штаба «Валли» прислал нам на него запрос. Он попросил проверить его личность. Мы показали его фотографию представителям русской эмиграции в Париже и Берлине и те вдруг опознали в нём сотрудника НКВД Павла Владимировича Горбенко. Бежавшие четыре года назад из Карелии в Финляндию господа Борислав Мечик и Андрей Козловский встречались с ним в Минске в начале тридцатых. Он вел их следственные дела по обвинению в терроризме и антисоветской деятельности. Начиная с лета прошлого года, Горбенко под видом брата, проживающей в Сувалках Зоси Скавронской, постоянно навещает её. Именно этим он и заинтересовал Шмальцшлегера. Он хотел завербовать его и, поэтому, стал наводить о нем справки.

Канарис в задумчивости прошелся по кабинету.

– Очень интересная информация. – сказал он. – И откуда ездит господин Скавронский к своей сестре? – спросил Канарис.

– Из Гродно… – ответил Штольце.

Канарис снова подошел к карте, долго рассматривал её и затем спросил:

– Неужели русские настолько не профессиональны, что не знают азов разведки? Связников надо, как можно чаще менять, чтобы те не примелькались противнику!

– Возможно, после репрессий, в НКВД осталось слишком мало опытных сотрудников, – ответил Штольце. – Наверное, поэтому Горбенко продолжает ездить к своей сестре.

Значит, наша цель – Гродно! – убеждённо сказал Канарис. Он повернулся к Штольце. – Срочно свяжитесь со штабом «Валли». – приказал он. – Пусть готовят диверсионную группу для захвата архива. Я уверен, что он находится в городе. И передайте подполковнику Шмальцшлегеру, что это личный приказ фюрера.

– Слушаюсь, господин адмирал! – вытянувшись, ответил Штольце.

Польша. Сувалки. 20 июня 1941 года…

Поезд из Балинки прибыл в Сувалки поздно ночью. Ехавшие в одном купе Анджей Скавронский и Клаус Визенталь сошли на перрон и дружески попрощались. Изобразив на лице улыбку, Горбенко пожал руку Визенталю и, пожелав ему счастливого пути, быстрым шагом направился к пролеткам, стоящим на площади перед вокзалом. Выбрав среди них самую старую и, значит самую дешевую, Горбенко сел в нее и приказал кучеру отвезти его на Госпитальную улицу. Здесь в доме номер семь жила Зося Скавронская. Он был рад, что, наконец-то, отделался от назойливого немца, который всю дорогу до Сувалок рассказывал ему анекдоты и разные смешные истории из жизни руководителей Третьего рейха.

По дороге на Госпитальную улицу Горбенко незаметно оглядывался, чтобы проверить – следят ли за ним или нет? Пока слежки не было, и он позволил себе немного расслабиться, чтобы обдумать план дальнейших действий. Встреча с Зосей была отвлекающим маневром для немецких контрразведчиков, если те всё же охотятся за ним. Такой вариант Горбенко не исключал, хорошо понимая, что слишком долго находился в поле зрения «Абвера» и СД. Но на все его предложения послать в Польшу кого-то другого, руководство отвечало, что такого человека сейчас нет и, что его легализация потребует слишком много времени. Это хорошо понимал и сам Горбенко. После тысяча девятьсот тридцать седьмого года практически весь состав белорусского НКВД сменился, и теперь в управлении работали лишь молодые сотрудники, не имевшие опыта оперативной работы. Несмотря на то, что Горбенко был полностью реабилитирован после двухлетнего заключения, только настойчивость его начальника капитана Матвеева смогла убедить руководителей республиканского НКВД разрешить ему выезжать за границу.

Отношения между Германией и СССР стремительно ухудшались. Обстановка на границе накалялась с каждым днём и из Москвы постоянно запрашивали, собранную приграничной агентурой информацию. В этот визит Горбенко надо было встретиться с руководителями сети – «Жаном» и «Малышом» и передать им пришедшее из Москвы сообщение особой важности. Весь прошедший день в Гродно постоянно звонили из центрального аппарата НКВД и настоятельно требовали, чтобы сообщение было передано, как можно быстрее. Именно поэтому, несмотря на всё возрастающую опасность провала, Горбенко снова пришлось поехать в Сувалки. Он потер ладонями утомленное бессонницей лицо и посмотрел на часы. Было половина десятого вечера. Связь с «Жаном» и «Малышом» была назначена на утро следующего дня. «Надо успеть выспаться, чтобы завтра чувствовать себя бодрым. – подумал Горбенко. – Малейшая ошибка во время встречи может погубить всё».

Варшава. Сулеювек. 20 июня 1941 года…

Телефонный звонок из штаб-квартиры «Абвера» застал подполковника Шмальцшлегер в ночном казино за игрой в карты. Он держал банк и уже прикидывал в уме сумму выигрыша, когда подошедший официант протянул ему листок бумаги, на котором была написана просьба дежурного офицера штаба «Валли» срочно позвонить в Берлин. Уединившись в одной из комнат казино, Шмальцшлегер набрал указанный в сообщении номер телефона. К своему величайшему удивлению, он услышал на другом конце провода голос адмирала Канариса.

– Доброй ночи, подполковник! – поздоровался тот с ним.

– Доброй ночи, господин адмирал! – ответил растерянным голосом Шмальцшлегер.

– Вы откуда звоните? – поинтересовался Канарис.

Шмальцшлегер на секунду задумался, но затем все же решил не кривить душой со своим шефом.

– Я звоню вам, господин адмирал, из ночного казино… – смущенно ответил он.

– Так я и думал! – усмехнулся Канарис. – Ладно, подполковник, гуляйте, – успокоил его он. – Эта ночь у вас будет последней, когда вы сможете это делать. – Канарис сделал паузу. В телефонной трубке было отчетливо слышно тяжелое дыхание Шмальцшлегера. – Почему, хотите спросить вы? – задал вопрос Канарис и затем сам же ответил на него. – Сегодня фюрер принял окончательное решение напасть на Россию. Завтра ровно в час дня в войска будет передан условный сигнал – «Дортмунд»!

Шмальцшлегер продолжал молчать, словно не осознавая, услышанное им. Наконец, он оправился от волнения и сказал:

– Господин адмирал, штаб «Валли» готов выполнить любой ваш приказ!

Это хорошо, подполковник, – ответил Канарис. – Но сейчас вам предстоит выполнить не мой приказ, а приказ фюрера!

– Я вас внимательно слушаю, господин адмирал! – насторожился Шмальцшлегер.

– Сегодня на совещании фюрер приказал мне, как можно быстрее ликвидировать разведывательную сеть русских на территории генерал-губернаторства. – сказал Канарис. – Когда начнутся боевые действия, она может затруднить нашим войскам продвижение на восток. Чтобы сделать это без особых хлопот, я решил воспользоваться опытом Польши. Надо захватить в Гродно архивы НКВД, в которых наверняка есть сведения об агентах на территории генерал-губернаторства.

– А почему именно в Гродно? – удивленно спросил Шмальцшлегер.

– По вашим сообщениям, подполковник, получается, что именно оттуда приезжают связные. – пояснил Канарис.

– Вы имеете в виду Горбенко? – спросил Шмальцшлегер.

– Да, именно Горбенко! – ответил Канарис. – Вряд ли человек с таким опытом будет регулярно приезжать в Сувалки только для того, чтобы посмотреть, что там происходит. Для такой задачи не нужен кадровый сотрудник НКВД. Достаточно обыкновенного осведомителя. К тому же он всегда едет по одному и тому же маршруту. Значит, сам разведкой не занимается, а получает информацию от кого-то другого. И раз конечный пункт его маршрута – Гродно, значит там и надо искать картотеку русских.

– А вы знаете, господин адмирал… – вдруг вспомнил Шмальцшлегер. – Именно сегодня Горбенко приезжает в Сувалки!

Значит, само провидение за нас! – радостно воскликнул Канарис. – Видимо подполковник вам не удастся сегодня ночью закончить партию в «бридж». Когда он уезжает обратно? – поинтересовался адмирал.

Шмальцшлегер напряг память и затем ответил.

– Разрешение у него заканчивается завтра ровно в полночь.

– Горбенко ни в коем случае не должен вернуться в Россию. – приказал Канарис. – Задержите его завтра на нашей территории. Война начнется двадцать второго июня в три часа тридцать минут. Я думаю, что арестовать его можно будет уже часов в восемь вечера. Все равно официальные русские власти за оставшееся время ничего не смогут предпринять для его защиты. К тому же он находится на нашей территории с документами не на свое имя, а на имя Анджея Скавронского. То есть с фальшивыми. После ареста, срочно доставьте Горбенко в Берлин. Наши специалисты по допросам заставят его заговорить. Все, подполковник. Жду от вас завтра хороших новостей.

Шмальцшлегер услышал в телефонной трубке короткие частые гудки.

Польша. Сувалки. 21 июня 1941 года…

Последний мирный июньский день выдался в Польше на редкость тихим и солнечным. Рано утром, попрощавшись с Зосей Скавронской, Горбенко взял пролетку и на ней поехал обратно на вокзал. По дороге он несколько раз останавливался у хозяйственных и галантерейных магазинов и почти в каждом из них что-нибудь покупал. Наконец, нагруженный свертками и пакетами он добрался до вокзала. Расплатившись с извозчиком Горбенко, попросил его помочь ему отнести покупки в поезд. Тот уже стоял у перрона.

Зайдя в вагон, Горбенко столкнулся в узком проходе с одним из кондукторов, обслуживающих вагон. При столкновении из кармана кондуктора случайно выпало несколько старых проездных билетов, один, из которых Горбенко оставил у себя. Горбенко же во время этой неожиданной встречи лишился наручных часов, которые оказались в кармане пиджака кондуктора. Недовольно буркнув себе что-то под нос, кондуктор быстро пошел дальше по коридору и исчез за дверью, ведущей в соседний вагон.

Эта встреча произошла настолько быстро, что садящиеся в поезд пассажиры не обратили на неё внимание. Когда же Горбенко расположился в купе, то вдруг обнаружил, что извозчик, который вез его на вокзал, забыл отдать ему одну из его покупок, но зато вместо неё Горбенко нашел в своем багаже рекламный буклет какой-то немецкой парфюмерной фирмы. Спрятав его вместе со старым билетом во внутренний карман пиджака, Горбенко с облегчением откинулся на спинку дивана. Встречи с «Жаном» и «Малышом» состоялись, и теперь ему осталось, сойдя с поезда в Липске, выяснить, что происходит на этой железнодорожной станции. Затем через немецкий пограничный пункт он вернется обратно в Гродно.

Бросив взгляд в окно Горбенко, вдруг увидел толстого чиновника, с которым он ехал на поезде из Балинки в Сувалки. Рядом с чиновником стояли несколько немецких офицеров в черной эсесовской форме. Вдруг чиновник тоже заметил Горбенко и приветливо помахал ему рукой. Горбенко в ответ вежливо кивнул. Попрощавшись с толстым чиновником, офицеры направились к его вагону. Горбенко почувствовал какую-то смутную, необъяснимую тревогу. Он находился в купе один. Быстро осмотрев его, он вытащил из кармана пиджака брошюру и билет и засунул их в вентиляционное отверстие, находящегося под столиком обогревателя. Едва он успел это сделать, как дверь купе распахнулась, и на его пороге появились офицеры-эсэсовцы.

– Вы, господин Анджей Скавронский? – на ломанном польском языке спросил один из них.

Горбенко встал и, изобразив на лице удивление, ответил.

– Да, это я, господа!

– Пройдемте с нами! – смерив его враждебным взглядом, сказал офицер.

– Но я подданный Советского Союза… – с недоумением ответил Горбенко, чувствуя, как его ноги и голова начинают наливаться свинцом.

Он вытащил из кармана разрешение, выданное ему на пограничном пункте, и протянул офицеру. Тот даже не взглянул на него.

– Пройдемте с нами! – чуть повысив голос, повторил офицер.

Видя, что Горбенко не двигается с места, офицер взял его за левую руку и надел на её запястье кольцо наручников. Второе кольцо наручников он застегнул на его правой руке.

– Вы не имеете права меня задерживать! – стараясь говорить, как можно громче, сказал Горбенко. – Я советский гражданин! Я требую отпустить меня!

Горбенко грубо вытолкали в коридор, и повели к выходу из вагона. Двери купе стали приоткрываться, и любопытные пассажиры начали выглядывать в коридор. Горбенко продолжал громко возмущаться и уже в дверях вагона заметил лицо кондуктора, с которым случайно столкнулся в коридоре. Тот, не отрываясь, смотрел в его сторону.

Варшава. Сулеювек. 21 июня 1941 года…

Бледный испуганный лейтенант в забрызганном пятнами грязи мундире вытянулся перед, сидящим за письменным столом, подполковником Шмальцшлегером. Лицо последнего напоминало готовый вот-вот лопнуть перезрелый помидор. Брызгая слюной, Шмальцшлегер, не сдерживаясь, громко кричал на лейтенанта.

– Как так исчез! Да вы хоть понимаете, что говорите! Как вы умудрились потерять Горбенко? За это вас надо разжаловать и послать рядовым в самый захолустный и спившийся гарнизон!

Лицо лейтенанта стало мраморно белым.

– Так точно, г-господин п-подполковник… – дрожащим голосом отвечал он. – Наружное наблюдение контролировало Горбенко от квартиры Зоси Скавронской до вокзала. Наши люди видели, как он сел в поезд. Затем наблюдение за ним должна была вести другая группа сотрудников. Но когда поезд тронулся, вдруг выяснилось, что в купе Горбенко нет. Допрос проводника позволил установить, что пассажир из этого купе был арестован офицерами в форме СС. Его посадили в машину и куда-то увезли. Куда – неизвестно…

Подполковник Шмальцшлегер, не сдержавшись, громко выругался.

– Чёрт бы вас побрал, лейтенант! Вы не должны были спускать глаз с Горбенко! – продолжал кричать он. – Как могло случиться, что он оказался без наблюдения? Одна группа прекратила за ним наблюдать, а другая еще не начала…

Лейтенант, двигая большим кадыком, судорожно проглотил скопившуюся во рту слюну.

– Извините, господин подполковник, – поникшим голосом ответил он. – Вторая группа задержалась в привокзальном буфете. Они завтракали и не успели вовремя сесть в поезд.

– Так вот оно в чём дело! – ещё громче закричал Шмальцшлегер. – Вместо того чтобы нести службу, ваши люди пьют пиво в кабаках и ведут себя, словно на курорте. А всего через сутки начнется война с Советами!

Шмальцшлегер бросил на лейтенанта негодующий взгляд.

– Ладно, идите… – приказал он лейтенанту, немного успокоившись. – Но учтите, еще одна такая ошибка и вы Бауэр отправитесь на будущую войну рядовым.

– Слушаюсь, г-господин п-подполковник! – лейтенант с трудом повернулся на, негнущихся ногах, и вышел из кабинета.

Шмальцшлегер откинулся на спинку кресла и надолго задумался. Затем он снял трубку телефона и, припомнив личный номер адмирала Канариса, набрал его. Прижав трубку к уху, Шмальцшлегер затаил дыхание. На звонок долго не отвечали. Наконец, на том конце провода послышался голос адмирала.

– Канарис у телефона…

– Извините, господин адмирал… – заискивающим голосом сказал Шмальцшлегер.

– А это вы подполковник! – прервал его Канарис. – Почему вы звоните? У вас что-то случилось?

Шмальцшлегер откашлялся.

– Господин адмирал, я не хотел связываться с вами через адъютанта, – сказал Шмальцшлегер. – И решил позвонить напрямую. Ситуация требует вашего немедленного вмешательства.

– Я это уже понял… – ответил Канарис. – Ближе к делу, подполковник!

Шмальцшлегер секунду молчал и затем подавлено сказал.

– Операция с Горбенко, господин адмирал, к сожалению, провалилась!

В трубке надолго повисло молчание, и затем раздался встревоженный голос Канариса.

– Почему? – спросил он. – Вы что-то сделали не так?

– Нет, господин адмирал, – поспешно ответил Шмальцшлегер. – Мы всё сделали правильно, но… – Шмальцшлегер умолк, не решаясь продолжать.

– Ну-ну, смелее подполковник… Говорите! – приказал Канарис.

– В поезде Горбенко был арестован сотрудниками имперской службы безопасности. – сказал Шмальцшлегер. – И видимо они уже начали его допрашивать.

Канарис надолго замолчал. Шмальцшлегеру было слышно его учащенное дыхание. Наконец, в трубке послышался спокойный голос адмирала.

– Ну, это подполковник не провал, а всего лишь досадное недоразумение. Видимо группен-фюрер Гейдрих решил первым доложить фюреру о выполнении его задания. Что ж, это в его правилах. Я давно знаю этого молодчика. Еще по службе на крейсере «Берлин», где он был курсантом, а я командиром корабля. Он уже тогда не брезговал ничем, ради личной карьеры. Но я не люблю, когда кто-то, даже такой влиятельный в Рейхе человек, как Гейдрих вставляет «Абверу» палки в колеса. Вы правильно сделали, что позвонили прямо мне. Не надо, чтобы наш с вами разговор слушали чужие уши. Как мы и договаривались, готовьте группу диверсантов для заброски в Гродно. А судьбой Горбенко я займусь сам.

Польша. Ледницы. 21 июня 1941 года…

Где он находится вот уже несколько часов, Горбенко не знал даже приблизительно. После того, как его около вокзала посадили в легковой автомобиль, ему завязали глаза и очень долго куда-то везли, постоянно петляя и делая короткие остановки. Судя по доносящимся снаружи звукам, он догадался, что его везут за город. Несколько раз ему был хорошо слышен шум проносящегося мимо поезда. Очевидно, дорогу, по которой они проезжали, пересекало железнодорожное полотно. Да и сама дорога становилась все более неровной и ухабистой, что тоже говорило о том, что они все дальше удалялись от благоустроенных и комфортабельных немецких «автобанов». Когда автомобиль, наконец, остановился, Горбенко, не снимая повязки, провели в какой-то дом и по узкой, с кривыми и обвалившимися ступеньками лестнице спустили в подвал.

Когда повязку с глаз сняли, Горбенко увидел, что оказался в маленькой комнате без окон, в центре которой стоял старый устланный рваной клеенкой деревянный стол. В углу комнаты валялось несколько пыльных табуреток. Крошечная лампочка на потолке едва освещала покрытые зеленоватым налетом сырые бетонные стены. В комнате было невыносимо душно, и стоял тяжелый застоявшийся запах сигаретного дыма. Посадив Горбенко на табурет около стены, эсесовцы сняли с него пиджак и пристегнули наручниками к вбитым в стену металлическим кольцам. Затем обыскали одежду и, взяв с собой все найденные документы, не говоря ни слова, вышли в коридор.

«Что же будет дальше?» – щурясь от света, подумал Горбенко после нескольких безуспешных попыток освободиться от сжимающих руки металлических браслетов. Его немного мутило от духоты и нервного напряжения. Он оглядел комнату. «Крепко пристегнули, сволочи! Отсюда не убежишь. – подумал он. – И гадать, что будет дальше, бессмысленно. Надо посмотреть, как станут развиваться события. Арест гражданина СССР на территории Германии без предъявления каких-либо серьёзных обвинений нарушает все существующие международные нормы. Это вызовет громкий дипломатический скандал. И на такое могут пойти только в одном случае… – Горбенко все яснее начинал это осознавать. – Если в ближайшее время произойдет нападение Германии на СССР!» Через неплотно прикрытую дверь, выходящую в коридор, до него донесся шум подъезжающей к дому автомашины. «Вот и начинается!» – подумал Горбенко и вдруг почувствовал, как в груди у него тяжело и тревожно забилось сердце.

Берлин. Штаб-квартира «Абвер». 20 июня 1941 года…

Закончив телефонный разговор с подполковником Шмальцшлегером, адмирал Канарис срочно вызвал к себе полковника Штольце. Когда тот вошел в кабинет, Канарис указал ему глазами на кресло напротив своего письменного стола. Штольце сел и приготовился слушать своего шефа. Но Канарис продолжал молчать, опустив голову и сцепив перед собой пальцы рук. Эта немая сцена продолжалась довольно долго, пока Канарис раздраженным голосом не произнес:

– Наш с вами коллега Гейдрих, полковник, видимо очень сильно захотел отличиться перед фюрером!

Брови на худощавом лице полковника Штольце удивленно приподнялись вверх. По выражению его лица, Канарис понял вопрос, который тот захотел ему задать, и тут же сам на него ответил.

– Я вам рассказывал Штольце о вчерашнем совещании в рейхсканцелярии. Фюрер поручил «Абверу» ликвидировать русскую разведывательную сеть в Польше. Я пообещал ему это сделать в самый короткий срок. Мы с вами полковник разработали прекрасный план действий, – Канарис сделал паузу и взглянул на Штольце. Тот согласно кивнул. – И вот теперь, – продолжил Канарис. – Этому плану хотят помешать!

– Кто? – удивленно спросил Штольце.

Канарис поморщился и затем ответил.

– Имперская служба безопасности! Сегодня утром люди Гейдриха арестовали Горбенко и, видимо, захотят его с пристрастием допросить.

Штольце в растерянности покачал головой.

– М-да… неожиданный поворот событий, – сказал он. – И откуда только они узнали о Горбенко?

Канарис с безнадежностью махнул рукой.

– Я думаю, в этом здании у СД достаточно глаз и ушей. Теперь я понимаю, почему Гейдрих поднял тему русских разведчиков в Польше на вчерашнем совещании у фюрера. Видимо, он получил информацию о Горбенко.

– И что же нам теперь делать, господин адмирал? – спросил Штольце. – Если Горбенко заговорит, люди Гейдриха смогут ликвидировать русскую сеть первыми. Тогда вся наша многомесячная работа пойдет насмарку. Все-таки Горбенко нашли и разоблачили мы. Может быть, вам стоит обратиться к фюреру? Пусть он запретит СД вмешиваться в дела «Абвера».

Канарис отрицательно покачал головой.

Это, я сделаю только в крайнем случае, – ответил он. – Фюрер благосклонен к СД. В случае конфликта между СД и «Абвером», он наверняка встанет на сторону своей партийной службы безопасности.

Канарис в задумчивости посмотрел в окно и затем, прищурив глаза, перевел их на Штольце.

– Ситуация, действительно, сложилась очень неприятная. – сказал он. – Но я думаю, полковник, что из неё у нас есть прекрасный выход.

Брови Штольце удивленно приподнялись вверх.

– Какой, господин адмирал? – растерянно спросил он.

Канарис выдержал долгую паузу и затем сказал.

– Отправить Горбенко обратно в Россию!

Штольце неопределенно пожал плечами.

– И что это нам даст? – спросил он.

Канарис откинулся на спинку кресла.

– Что это нам даст, Штольце? – перепросил он. – Во-первых, мы помешаем Гейдриху доложить фюреру о ликвидации русской сети в Польше и во-вторых, не исключено, что мы сможем завербовать этого Горбенко. – уверенно сказал Канарис.

Штольце с сомнением покачал головой.

– Вы зря сомневаетесь… – нахмурился Канарис. – Конечно, чекист Горбенко вряд ли будет сотрудничать с нами по идейным соображениям, но он уже один раз побывал в сталинской тюрьме и, вряд ли захочет попасть туда снова. А после возвращения на территорию СССР, он там вполне может оказаться.

– Почему вы так думаете, господин адмирал? – спросил Штольце.

– А поставьте себя на место его руководителей, – предложил Штольце Канарис. – Он возвращается в Россию после ареста. Я сомневаюсь, что они хотя бы одному его слову поверят. Тем более, что он уже был когда-то «врагом народа». Оказавшись в такой ситуации, Горбенко может изменить своим принципам и согласиться на сотрудничество с нами. А уж мы поможем ему оправдаться перед своими начальниками.

– Вы, как всегда правы, господин адмирал. – согласился с Канарисом Штольце. – Но сейчас Горбенко находится в руках СД. Я не думаю, что господин Гейдрих так просто отдаст его.

Канарис в знак согласия кивнул головой.

– Я тоже так думаю, Штольце. – ответил он. – Поэтому Горбенко надо освободить так, чтобы «Абвер» был здесь не причем. Пусть этим займется штаб «Вали».

Польша. Ледницы. 21 июня 1941 года…

Дверь в комнату, в которой сидел Горбенко, распахнулась, и в неё вошли два эсесовских офицера. Один из них, низенький и толстый, щелкнув выключателем, зажег в комнате свет, а второй, высокий и плечистый, подойдя к столу, положил на него резиновую дубинку и моток электрического провода. Вытащив из кармана брюк зажигалку, он закурил сигарету и, затем с нескрываемой издевкой, посмотрев на Горбенко, спросил его на плохом польском языке:

– Вы, пан Анджей Скавронский?

Горбенко утвердительно кивнул головой.

– Да, это я! – ответил он по-польски и затем, перейдя на немецкий язык, возмущенным голосом добавил. – Господа, я не понимаю, за что меня арестовали. Я подданный Советского Союза и нахожусь на территории Германии на законных основаниях. Я ездил к своей сестре. У меня есть разрешение вашей пограничной комендатуры.

Слова Горбенко не произвели на эсесовцев никакого впечатления.

– А вы находитесь не под арестом, пан Скавронский, – криво улыбнувшись, ответил ему толстяк.

Горбенко поднял на эсесовцев удивленные глаза.

– Тогда почему меня держат в этой комнате в наручниках? – спросил он.

Высокий эсесовец стряхнул пепел с сигареты на пол и затем ответил:

– Мы хотим получить от вас, пан Скавронский, некоторую информацию… – эсесовец сделал паузу и со значением посмотрел на Горбенко. – Если вы нам её сообщите, то вас немедленно отпустят. – добавил он.

Горбенко в недоумении пожал плечами.

– Я работаю простым учителем в Гродно и вряд ли располагаю информацией, которая может вас интересовать. – ответил он.

– А вот это уже позвольте решать нам… – с угрозой в голосе заметил эсесовец.

Сделав вид, что раздумывает, Горбенко некоторое время молчал и затем нехотя кивнул головой.

– Пожалуйста, так как у меня все равно нет выбора, я готов ответить на ваши вопросы, господа, но право же не знаю, чем могу быть вам полезен.

Эсесовцы обменялись взглядами.

– А вопрос у нас такой… – спросил высокий эсесовец. – Мы хотели бы знать, с кем вы, пан Скавронский, кроме вашей сестры, еще встречаетесь в Сувалках?

Эсесовцы впились глазами в лицо Горбенко. Тот пожал плечами, и, после недолгих размышлений, спокойно ответил:

– Да ни с кем. Вот только вчера в поезде познакомился с неким господином Клаусом Визенталем из министерства торговли Рейха. Может быть, вас интересует именно он?

Высокий эсесовец вытащил из уголка рта сигарету и покрутил головой.

– Нет, этот добропорядочный гражданин Рейха нас не интересует, пан Скавронский.

Горбенко пожал плечами.

– Тогда больше ни с кем, господа, – ответил он. – Я всю ночь провел с сестрой, а рано утром взял пролетку и поехал на вокзал. Можете спросить об этом у Зоси.

Это, все, что вы хотите нам сказать? – бросая сигарету на пол, спросил высокий эсесовец.

Горбенко выдавил на своем лице подобие улыбки.

– К сожалению, все…

Значит вы не поняли нашего вопроса, пан Скавронский! – с нажимом в голосе произнес эсесовец. По его голосу было видно, что он начинает нервничать. – Придется освежить вашу память.

Эсесовец вытащил из нагрудного кармана френча несколько фотографий и поднес их к глазам Горбенко.

– Вам знакомы эти господа? – спросил он и заглянул Горбенко в глаза.

Взглянув на фотографии, Горбенко ощутил мгновенную сухость во рту. На одной из фотографий он узнал бывшего руководителя минского городского банка Борислава Мечика. А с другой, на него смотрело лицо главного бухгалтера этого же банка Андрея Козловского. Горбенко познакомился с этими людьми в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, когда работал в центральном аппарате НКВД в Минске и вел их дело по обвинению в организации подпольной террористической группы. Как выяснилось на следствии, никакой группы обвиняемые не создавали, а занимались обыкновенным разворовыванием государственных средств. Тем не менее, каждый из них был осужден на десять лет по статье пятьдесят семь и отправился отбывать наказание куда-то в Карелию. Глядя на фотографии, Горбенко молчал, не зная, что говорить, а эсесовец с нескрываемой иронией разглядывал его растерянное лицо. Подождав еще несколько секунд, он медленно, как бы взвешивая каждое слово, спросил:

– Так вам знакомы эти люди, пан Скавронский?

Горбенко отрицательно покачал головой.

– Нет, эти люди мне не знакомы, господа. – оправившись от удивления, ответил он.

Эсесовец подошел к столу и вытащил из пачки новую сигарету.

– А вот они вас очень хорошо помнят, пан Скавронский, – возвращаясь к табурету, на котором сидел Горбенко, сказал он. – Только не под этой фамилией, а под другой… – эсесовец наклонился к уху Горбенко и шепнул. – Павел Владимирович Горбенко…

На лице Горбенко не дрогнул не один мускул. Эсесовец презрительно усмехнулся.

– И место вашей работы они запомнили, – добавил он. – Н.К.В.Д. – чеканя каждую букву, громко сказал он.

– Я еще раз повторяю, – все также спокойно ответил Горбенко. – Этих людей я впервые вижу. Видимо, они спутали меня с кем-то другим.

Эсесовец недовольно нахмурился и затем с угрозой процедил:

Значит, вы не хотите быть с нами откровенным, товарищ Горбенко. Боюсь, об этом вам скоро придется сильно пожалеть!

При этих словах толстый эсесовец вышел из комнаты.

– Вы о «сыворотке правды», конечно, слышали? – разминая в пальцах сигарету, спросил Горбенко высокий.

Тот отрицательно покачал головой.

– Нет, не слышал, – ответил он.

– Очень хорошо! – эсесовец, показав неровные желтые зубы, улыбнулся. – Это такой химический препарат, от которого человек становится очень болтливым. Помимо своей воли… – пояснил он. – Сейчас сюда придет врач и сделает вам укол. Предупреждаю заранее… – эсесовец поднял вверх, украшенный золотым перстнем, указательный палец. – Доза будет на пределе допустимой. В вашем возрасте это уже опасно. Можете и не выдержать.

Не успел эсесовец закончить говорить, как дверь в комнату распахнулась, и в нее вошел невысокий человек в белом помятом халате и такой же мятой белой шапочке. Опустив на лицо марлевую повязку, он положил на стол небольшой чемоданчик, раскрыл его и, вытащив из него ампулу, уверенным движением наполнил большой стеклянный шприц.

– Я готов, – тихо и даже как-то буднично сказал он, подходя к Горбенко.

– Спрашиваю последний раз! – голос эсэсовца изменился и стал резким и угрожающим. – Или вы начинаете говорить то, что нас интересует или за дело примется он, – и эсесовец кивнул на человека в белом халате.

– Давайте, валяйте, – стараясь сохранять спокойствие, через силу улыбнулся Горбенко.

Его лицо оставалось бесстрастным, но он чувствовал, что нервы, напряженные до предела, вот-вот выйдут из его повиновения. «Главное, не думать о «Жане» и «Малыше». Главное, не думать… – лихорадочно приказывал он сам себе, наблюдая, как врач, перетянув его руку тонким резиновым жгутом, медленно вводит иглу в вену. – Надо найти какую-нибудь приятную мне тему и думать только о ней, – вспомнил он рекомендации своих бывших коллег-разведчиков, работавших когда-то вместе с ним в торгпредстве в Берлине. Вдруг, перед его глазами возникло лицо Зоси Скавронской. – А почему бы и нет?» – мысленно усмехнулся он, представив реакцию эсэсовцев после того, как у него закончится действие наркотика.

Почувствовав легкий укол в руку, Горбенко закрыл глаза и начал мысленно отсчитывать удары собственного сердца. На цифре «десять» его голова начала наливаться тяжестью. Он приподнял веки и вдруг увидел, как лица окружающих его людей поплыли куда-то в сторону и стали постепенно уменьшаться в размерах, словно удаляясь от него. Их голоса зазвучали глуше, как в тумане, и он начал проваливаться в липкую, тягучую, чернеющую ночным мраком темноту.

Польша. Млыно. 21 июня 1941 года…

У края небольшой дубовой рощи на покрытом травой косогоре сидело человек двадцать вооруженных людей. По внешнему виду было трудно определить – кто они? На ком-то из них был старый немецкий мундир со споротыми нашивками и погонами. Кто-то был одет в поношенную гражданскую одежду. На ком-то были грязные, закопченные робы заключенных концлагеря. Люди лениво нежились на горячем июньском солнце и изредка перебрасывались ничего не значащими словами. Наконец, один из них, видимо старший, дал короткую отрывистую команду на немецком языке. Люди поспешно вскочили с земли и выстроились в шеренгу.

Вдалеке на проселочной дороге появилось небольшое облачко пыли. Постепенно оно стало расти и вскоре превратилось в сверкающий полированными боками легковой автомобиль. Скрипнув тормозами, он остановился рядом с шеренгой. Дверь автомобиля распахнулась, и из него вышел немецкий офицер. Стоящий перед шеренгой человек в вельветовой куртке и старых польских армейских брюках с немецким автоматом на плече громко крикнул: «Смирно!» и, повернувшись кругом, подошел к офицеру.

– Господин лейтенант! – доложил он. – Группа по вашему приказу построена. Командир группы, фельдфебель Ульрих.

Офицер, не отвечая на приветствие, обошел строй и, затем, остановившись рядом с фельдфебелем, торжественным голосом сказал:

– Солдаты, сегодня вам предстоит выполнить важное задание, порученное нам, лично адмиралом Канарисом. Не удивляйтесь тому, что вы будете делать. Вы должны знать только одно – все, что вы делаете, служит интересам Германии и нашего фюрера Адольфа Гитлера!

Строй безмолвно выслушал слова офицера. Тот обратился к фельдфебелю:

– Вы узнали, куда увезли Скавронского?

– Так точно, господин лейтенант, – ответил фельдфебель. – Его держат в деревне Ледницы. Рядом с ней находится большой концентрационный лагерь, куда свозят поляков и евреев со всей восточной Польши. Именно поэтому я переодел часть своих людей в одежду заключенных.

– Каков ваш план, фельдфебель? – поинтересовался лейтенант.

– Мы разыграем нападение на лагерь польских партизан. – ответил фельдфебель. – После этого ворвемся в дом, в, котором держат Скавронского, и освободим его.

– Хорошо! – согласился лейтенант. – Постарайтесь обойтись без жертв. Но если вам окажут вооруженное сопротивление, не задумываясь, применяйте оружие. Я на машине буду ждать вас на окраине деревни.

– Слушаюсь, господин лейтенант!

Польша. Ледницы. 21 июня 1941 года…

Когда Горбенко открыл глаза, то ему показалось, что он сейчас умрет. Все его тело нестерпимо болело, а в голове беспорядочным хороводом мелькали несвязанные обрывки мыслей. От сильного головокружения его немного подташнивало, и он никак не мог сосредоточиться и понять, что происходит вокруг. Он с трудом напряг память. Попытался ухватиться за одну мысль, другую… Вначале ему это не удавалось. Но он делал это снова и снова и, наконец, ценой неимоверных усилий смог заставить свой разум вновь подчиниться телу. Скосив глаза в бок, Горбенко увидел сидящего на табурете высокого эсэсовца.

– Как самочувствие? – нагловато осклабился тот и, нагнувшись, похлопал Горбенко рукой по плечу. – Никогда бы не подумал, что у вас такие буйные эротические фантазии. Да еще и о вашей родной сестре. Просто до неприличия.

Эсесовец выпрямился и, запрокинув голову, громко захохотал.

– Вы ей, над-еюсь, нич-его не скаж-ете? – с трудом ворочая непослушным языком, прошептал Горбенко.

– Да уж придется! – эсесовец оборвал смех и потянулся к, лежащей на столе, пачке сигарет.

Он закурил и, выпустив перед собой облачко дыма, с недовольным видом посмотрел на Горбенко.

– К сожалению, вы не сказали с каким заданием прибыли сюда. А колоть вас еще раз врач запретил. Сердце может не выдержать, – эсесовец сделал паузу и вновь выпустил изо рта облачко дыма, на этот раз прямо в лицо Горбенко. – Придется использовать более простые способы добывания информации, – с угрожающей интонацией в голосе сказал он. – Вы пока посидите, придите в себя, а мы сейчас приведем сюда вашу мнимую сестру. Возможно, она поможет развязать вам язык.

Через полчаса эсесовцы втолкнул в комнату, дрожащую от холода и страха Зосю Скавронскую – высокую молодую девушку с копной густых длинных черных волос. Девушка была одета в пеструю домотканую юбку и выцветшую на солнце сиреневую блузку. Увидев, сидящего на табурете Горбенко, она тихо вскрикнула и, закрыв рот рукой, попятилась к двери. Эсесовец взял девушку за руку и, придвинув табурет, посадил напротив Горбенко, так что их колени почти соприкоснулись. Затем принес другой табурет и со скорбным выражением на лице сел рядом.

– К сожалению, ваш мнимый брат, пани Скавронская, никак не хочет нас понять, – грустным голосом сказал он. – Может быть, вы поможете ему это сделать?

С трудом подняв тяжелую, как бы налитую свинцом голову, Горбенко посмотрел в испуганное лицо Зоси. «Похоже, ей тоже сильно досталось. Вон, какие круги под глазами» – подумал он, заметив, как та вдруг побледнела и, пошатнувшись, схватилась руками за край табурета. Эсесовец поднялся с табурета, встал сзади Зоси и положил ей на плечи свои ладони. Выждав несколько секунд, он наклонился к ее уху и ласковым голосом заговорил.

– Я думаю, вам, пани, будет неприятно, если этот человек умрет. Причем умрет из-за своего и вашего упрямства. Я прошу сказать мне только одно… – он сделал паузу и, вдруг повысив голос, почти крикнул: – Как давно ты грязная польская шлюха сотрудничаешь с русскими, и какие задания ты выполняла?

Жалобно глядя на Горбенко, Зося пожала плечами.

– Я уже говорила вам, пан офицер. Этот человек действительно мой родной брат Анджей Скавронский, который живет в Гродно.

Эсесовец повернул голову девушки лицом к себе и заглянул ей в глаза.

– Я еще раз повторяю. Если ты не ответишь на мои вопросы, я забью его до смерти, – эсесовец кивнул на бессильно свесившегося со стула Горбенко. – Подумай хорошенько. Даю тебе минуту на размышление.

Зося растерянно посмотрела на эсэсовца.

– Вы не можете так поступить. Вы же человек, а не зверь.

– В первую очередь я солдат, – чеканя каждое слово, ответил тот. – И имею приказ получить от тебя эту информации. У тебя еще осталось десять секунд, пять…

Эсэсовец взглянул на часы и вдруг тыльной стороной ладони почти без замаха ударил девушку по лицу. Вскрикнув от неожиданности, та, закрыла рукой рот и, не удержавшись, упала на пол. Эсэсовец взял Зосю под руки и, легко подняв, посадил обратно на табурет.

– Не заставляй меня делать тебе больно, – его голос зазвучал почти дружески.

Зося, опустив голову, всхлипнула и кончиками пальцев осторожно потрогала распухшую губу.

– Я повторяю, этот человек мой брат Анджей, – упрямо ответила она, откинув рукой сползшие на лоб волосы.

На этот раз эсесовец ударил её изо всей силы. Девушка, опрокинув табурет, рухнула на пол и замерла не двигаясь. Увидев, что она потеряла сознание, эсесовец взял со стола дубинку и подошел к Горбенко.

– Если не хочешь, чтобы я продолжил с ней развлекаться, готов тебя внимательно выслушать, – небрежно поигрывая дубинкой, спросил он.

Горбенко облизнул запекшиеся губы.

– Мразь фашистская! – с ненавистью сказал он.

– Ничего, – эсесовец презрительно усмехнулся. – Сейчас она придет в себя, и я у неё на глазах займусь тобой.

Внезапно за дверью в коридоре возник какой-то шум. Эсесовец с удивлением посмотрел на дверь. Та вдруг с треском распахнулась, и в комнату ворвалось несколько, вооруженных автоматами людей. Горбенко успел заметить на них гражданскую одежду и двухцветные красно-белые повязки на рукавах. Затем перед глазами у него все поплыло, и он, свалившись на пол, потерял сознание.

Польша. Балинка. 21 июня 1941 года…

Горбенко с трудом открыл глаза и вдруг почувствовал, что ему очень холодно. Приподняв голову, он осмотрелся вокруг. В колющей глаз ночной темноте он рассмотрел, засеянное клевером поле, несколько деревьев, растущих на его краю и серебристую рябь реки, которая текла за полем. Всмотревшись в её изгибы, он вдруг понял, что это Неман, на другом берегу, которого была территория СССР. Горбенко с трудом встал с земли и вдруг увидел, что рядом с ним лежит бесчувственное тело Зоси Скавронской. Он осторожно поднял её и, не разбирая дороги, понес через поле к реке.

Часть вторая. Первый день войны

Гродно. Управление НКВД. 22 июня 1941 года…

Через маленькое зарешеченное окошко начали пробиваться первые еще робкие солнечные лучи. Горбенко посмотрел в окно и понял, что скоро, всего через несколько минут, наступит рассвет. Он бросил взгляд на ручные часы. Было половина четвёртого ночи двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года. Тяжело вздохнув, Горбенко опустился на деревянную койку. Он сидел в крошечной, всего три на три метра, камере предварительного заключения городского управления НКВД Гродно. В соседней с ним камере сидела Зося Скавронская. Сразу после перехода границы, поздно вечером в субботу, они оба были арестованы пограничниками и под усиленной охраной доставлены в пограничную комендатуру, находящуюся в городе Осовец, километрах в ста от Гродно. Горбенко попросил, как можно быстрее связать его по телефону с капитаном Матвеевым, который возглавлял управление НКВД в Гродно и который отправлял его с заданием на территорию Германии. Но ему ответили, что капитан Матвеев сейчас очень занят, и говорить с ним не может, так как по приказу наркома обороны в гарнизоне города объявлена боевая тревога.

Через час в комендатуру приехала машина, на которой Горбенко и Зося Скавронская были доставлены в Гродно и без объяснения причин посажены в камеры внутренней тюрьмы при городском управлении НКВД. Чуть позже начальник караула, который охранял внутреннюю тюрьму, сказал Горбенко, что распоряжение об его аресте получено из Минска и, что завтра утром он вместе с Зосей Скавронской будет отправлен туда. Пожав плечами, Горбенко смирился со своей участью, прилег на койку и постарался заснуть. Но сон не шел к нему. Тяжелые мысли одолевали его, и он снова и снова пытался понять, что же с ним произошло за последние два дня – кто его освободил из эсесовского застенка и, как он попал на пограничный берег Немана? Все произошедшее с ним было настолько нереальным, что даже сам Горбенко с трудом верил в случившееся. Что же тогда говорить о других… И самое неприятное было то, что с момента своего освобождения из камеры пыток до того, как он очнулся на клеверном поле, Горбенко почти ничего не помнил. Не могла ему ничем помочь и Зося Скавронская, так как тоже была без сознания и очнулась только тогда, когда Горбенко переплыл вместе с ней Неман. По своим коротким, отрывочным воспоминаниям Горбенко предположил, что его и Зосю освободили польские партизаны. Он видел на рукавах людей, ворвавшихся в камеру, где их допрашивали эсэсовцы, бело-красные повязки. Скорее, всего, они напали на концентрационный лагерь, находящийся где-то поблизости, так среди партизан были люди в лагерной одежде. Но зачем они отвезли его и Зосю на границу? Словно они знали, кто он такой.

Чем больше размышлял Горбенко над случившимся, тем меньше верил в то, что его освобождение, было случайностью. Не давало ему покоя также одно воспоминание, которое ему самому иногда казалось сном или бредом. Он помнил, как открыл глаза и увидел, что едет на заднем сиденье легковой автомашины. Рядом с ним сидела, опустив голову Зося. А на переднем сиденье Горбенко увидел людей в немецкой военной форме. Один из них, лейтенант повернулся к нему и, увидев, что Горбенко пришел в себя, вдруг с силой ударил его ладонь по лицу, после чего Горбенко вновь потерял сознание. Лицо этого лейтенанта накрепко врезалось Горбенко в память. Но происходило ли с ним это в действительности или это всего лишь плод его фантазии, решить Горбенко не мог. Поворочавшись на койке Горбенко, снова поднес руку с часами к глазам. Прошло сорок минут.

Вдруг пол в его камере содрогнулся, и он чуть было не упал с койки на пол. Он приподнял голову и стал внимательно прислушиваться. С улицы доносились звуки, похожие на далекие взрывы. Вдруг что-то громыхнуло почти рядом с домом, в котором находилось городское управление НКВД. С потолка камеры на Горбенко посыпалась штукатурка. Он слез с койки и лег на пол. Затем до него донесся вой проносящегося над домом самолета и звуки пулеметных очередей. С улицы послышались громкие испуганные крики людей. Горбенко вскочил с пола, подбежал к зарешеченному окошку и посмотрел в него. Окошко находилось почти на уровне земли, но ему были хорошо видны несколько разрушенных домов на противоположной стороне улицы и громадный пожар, разгорающийся над находящимся чуть дальше бензохранилищем. «Что это?.. – с ужасом подумал Горбенко. – Неужели диверсия?.. Но откуда тогда самолеты?..» Вдруг он понял, что происходит… «Это война!.. – молнией промелькнуло у него в голове. – Конечно война!.. Поэтому его и арестовали на территории Германии, не боясь дипломатического скандала. Война все спишет…» Горбенко бросился к двери и изо всех сил застучал в неё кулаком. «Откройте!» – громко закричал он, но за дверью не было слышно ни одного звука.

Варшава. Сулеювек. 22 июня 1941 года…

В середине дня двадцать второго июня подполковник Шмальцшлегер связался по телефону с адмиралом Канарисом.

– Докладывайте, подполковник! – приказал ему тот.

– Господин адмирал! – в голосе Шмальцшлегера звучали торжествующие нотки. – Я могу сообщить вам только приятные новости. События разворачиваются на удивление удачно. Наши войска сломили упорное сопротивление советских пограничников и быстро продвигаются вглубь Западной Белоруссии и Литвы. Танки генерала Гота подходят к Гродно, а авиация фельдмаршала Кессельринга полностью господствует в воздухе.

– Спокойнее, подполковник, спокойнее! – усмехнувшись, ответил Канарис. – Меньше эмоций, больше дела. Оставьте эмоции министру пропаганды доктору Геббельсу. Как продвигается операция по захвату архивов НКВД в Гродно?

– Тоже прекрасно! – ответил Шмальцшлегер. – Вчера вечером группа лейтенанта Бауэра, переодетая в форму советских пограничников, незаметно пересекла границу, и сегодня утром передала по радио, что находится уже в Гродно. С минуты на минуту я жду от него сообщения о захвате здания городского управления НКВД, в котором, скорее всего, и находится интересующий нас архив.

– Вы уверены, что группе Бауэра это удастся? – спросил Канарис. – Здание наверняка хорошо охраняется.

– Абсолютно уверен! – заверил Канариса Шмальцшлегер. – В городе сейчас паника. Его бомбит наша авиация. По сообщению Бауэра рано утром, как только началась бомбежка города, от здания городского управления НКВД отъехало несколько грузовиков с его сотрудниками. Грузовики поехали по направлению к границе. Сейчас здание охраняют лишь несколько солдат во главе с сержантом. Бауэр сообщил, что легко справится с ними.

– Рад это слышать! – с облегчением вздохнув, сказал Канарис. – Передайте Бауэру, что в подвале здания он может встретить Горбенко. Тот наверняка уже сидит там, в одной из камер. Посмотрим, что Горбенко скажет теперь. Он оказался крепким орешком, не по зубам молодчикам Гейдриха. Но я не исключаю, что, оказавшись между молотом и наковальней, то есть между нами и своим начальством в НКВД, он пойдет на сотрудничество с «Абвером». Я прощаюсь с вами Шмальцшлегер. Держите меня в курсе событий.

– Обязательно, господин адмирал! – заверил Канариса Шмальцшлегер.

Гродно. Управление НКВД. 22 июня 1941 года…

Только в полдень дверь камеры, в которой сидел Горбенко, открылась, и на её пороге он увидел начальника караула, охраняющего внутреннюю тюрьму управления, сержанта Николая Миронова. Лицо сержанта выражало растерянность. Горбенко хорошо знал Миронова. Тот командовал взводом в роте внутренних войск, приданных городскому управлению. Вместе им довелось участвовать в ряде операций по ликвидации бандитских формирований в городе и его окрестностях.

– Войну объявили, товарищ лейтенант! – взволнованным голосом сказал Миронов. – Только что по радио выступил товарищ Молотов. Сказал, что на нас вероломно, без объявления войны Германия напала!

Лицо Горбенко помрачнело и затем, прейдя в себя от этой новости, он с ненавистью сказал:

– От фашистов другого ждать и не стоило! На той стороне я уже видел их истинное лицо.

Миронов несколько секунд молчал и затем сказал.

– Я, товарищ лейтенант, понимаю, что вы под арестом. Но сейчас в управлении кроме вас из офицеров никого не осталось.

– А где же все?.. – удивленно спросил Горбенко.

– Рано утром, как только началась бомбежка города, начальник управления капитан Матвеев посадил всех сотрудников управления в грузовики, роздал им оружие, и они поехали в сторону границы, – ответил Миронов. – В управлении осталась только дежурная смена караула – четыре человека вместе со мной. Телефонная связь с утра не работает.

– А где сейчас ваша рота, сержант? – спросил Горбенко. – Свяжитесь с её командиром старшим лейтенантом Назаровым.

– Роты тоже нет, товарищ лейтенант… – опустив глаза, ответил Миронов. – Я послал связного в её расположение. Он только что вернулся и сказал, что здание казармы, в котором размещалась рота, разрушено бомбами. Командир роты и замполит погибли. Очень много раненых. Сейчас там пожарные завалы разбирают.

– А начальник гарнизона? – спросил Горбенко. – Свяжитесь с ним. В крайнем случае, направьте связного в штаб третьей армии. Штаб расположен здесь в городе.

– Помощника начальника гарнизона я час назад встретил на улице. – ответил Миронов. – Он пожар на бензохранилище приехал тушить. Так он сказал, что получен приказ командующего третьей армией генерала Кузнецова, начать эвакуацию города. Немецкие танки уже подошли к его окраинам, а севернее немцы переправляются через Неман, отрезая пути отхода на восток.

Горбенко опустился на кушетку и, обхватив голову руками, задумался. Миронов продолжал.

– Я его спросил, а что мне делать? Он ответил, что у меня свое начальство. Пусть оно распоряжения и отдает. Но сегодня к вечеру город будет оставлен нашими войсками.

В камере надолго повисло молчание. Вдруг с улицы донесся треск мотоциклетного мотора и затем послышался голос часового, стоящего перед входом в управление. Сержант Миронов подбежал к окошку и, взглянув в него, радостно воскликнул:

– Ну, наконец-то и о нас вспомнили! Какой-то офицер-пограничник на мотоцикле приехал. Приказ, наверное, привез. Побегу встречать…

Горбенко тоже выглянул в окошко и вдруг от удивления вздрогнул. Лицо офицера-пограничника, стоящего рядом с часовым, показалось ему знакомым. Он напряг свою память и вдруг вспомнил… Себя, сидящим на заднем сиденье легкового автомобиля… двух немцев впереди… лицо офицера, ударившего его… Лицо этого офицера, и лицо пограничника были удивительно похожи. «Неужели немецкие диверсанты?» – подумал Горбенко, холодея от ужаса. Он понял, что прямо сейчас и здесь должен принять решение, от которого будет зависеть его дальнейшая судьба и жизнь. Взгляд Горбенко на мгновение задержался на сырых стенах камеры и зарешеченном окне, и затем он без колебаний быстро сказал:

– Подожди, сержант…

Услышав его, сержант Миронов остановился в дверях. Горбенко подошел к нему. Их глаза встретились, и Горбенко твёрдым голосом сказал.

– Можешь мне верить или нет, но я лицо этого человека видел на той стороне границы. Это немец. Диверсант!

Миронов оторопело, с недоверием смотрел на Горбенко.

– Видимо их интересуют архивы управления… – продолжил говорить Горбенко. – В них есть личные дела людей, которые сотрудничают с нами. В том числе и в Польше. Если эти архивы попадут к немцам, то всем им грозит смерть.

– А может вам показалось, товарищ лейтенант? – с сомнением спросил Миронов. – Капитан Матвеев, перед тем как уехать, предупредил меня, чтобы я был с вами поосторожнее. Сегодня вас должны в Минск отправить в республиканскую прокуратуру.

Горбенко тяжело вздохнул.

– Послушай, Миронов, – сказал он. – Я не враг. Если надо, пускай со мной прокуратура разбирается. Дело не во мне. Но ты видишь, что происходит. Война началась! И сейчас надо в первую очередь спасти архивы управления.

Миронов, опустив голову, молчал и лишь его глаза из-под нависших бровей изредка поднимались на Горбенко. Затем он поправил на груди автомат и, ничего не говоря, вышел из камеры. Горбенко подбежал к окошку. Он увидел, как Миронов спустился по ступенькам крыльца и подошел к часовому. Рядом с часовым стояли офицер-пограничник и два рослых, увешанных оружием, сержанта, приехавшие вместе с ним на мотоцикле. Миронов подошел к офицеру и, вскинув руку к козырьку фуражки, представился. Офицер протянул ему облепленный сургучными печатями пакет. Миронов вскрыл пакет и, вытащив листок бумаги, начал его читать.

В этот момент, стоящий рядом с часовым сержант-пограничник вдруг с размаху ударил его ножом в грудь. Часовой беззвучно упал на землю. Миронов словно ждал этого… Он резко присел и нож, которым его хотел ударить второй сержант, пронесся у него над головой. «Огонь!» – громко крикнул Миронов, падая на землю. Из окон первого этажа раздались очереди из автоматов. Оба сержанта пронзенные пулями упали на землю, а офицер, схватившись за левую руку, вскочил на мотоцикл и, оглушительно треща, в облаке фиолетового дыма, понесся по улице. Через несколько секунд он скрылся за ближайшим поворотом.

Все это произошло настолько быстро, что Горбенко только сейчас пришел в себя. Спустя минуту дверь его камеры распахнулась, и на её пороге появился сержант Миронов. Его гимнастерка была разорвана, по щеке стекала струйка крови. Он с благодарностью посмотрел на Горбенко и, отступив в сторону, сказал:

– Выходите, товарищ лейтенант, принимайте командование. Вы мне жизнь спасли. Это действительно были немецкие диверсанты.

Берлин. Штаб-квартира «Абвер». 22 июня 1941 года…

Поздно вечером на стол адмирала Канариса легло срочное сообщение из штаба «Валли». Прочитав его, он раздраженно выругался. Текст сообщения гласил: «Нападение на здание управления НКВД в Гродно закончилось неудачей. Два наших диверсанта погибли. Лейтенант Бауэр легко ранен. По сообщениям наблюдателей, солдаты, охраняющие управление, начали загружать в автомобиль сейфы с документами. Видимо в них находится архив. Остальные документы жгут прямо во дворе. Наблюдатели утверждают, что эвакуацией архива руководит Горбенко».

Гродно. Управление НКВД. 22 июня 1941 года…

Поздно вечером закончив погрузку сейфов с архивами управления в грузовик, Горбенко подозвал к себе сержанта Миронова.

– От капитана Матвеева сообщений нет? – спросил он.

Сержант отрицательно покачал головой.

– Нет, товарищ лейтенант. И я думаю, что он уже не вернется. На окраинах города слышна сильная стрельба.

Горбенко согласно кивнул головой.

– Видимо завтра утром в Гродно уже будут немцы. – подавленно сказал он.

Вместе с сержантом, Горбенко спустился в подвал здания управления и зашел в комнату, в которой хранился архив. Все сейфы архива были пусты, а на полу дымилась большая куча пепла. Разворошив её ногой, Горбенко еще раз проверил, не осталось ли что-нибудь в сейфах и, затем спросил Миронова:

– Девушку накормили?

Миронов улыбнулся.

– Так точно, товарищ лейтенант, – ответил он. – Пол сухого пайка ей отдали.

– Она мне жизнь спасла, – с теплотой в голосе, сказал Горбенко. – На допросе у немцев ничего не сказала.

Он прошелся в задумчивости по комнате и затем приказал Миронову:

– Пошли-ка сержант одного бойца к железнодорожному вокзалу. Там недалеко на Припятской улице в доме номер двенадцать живет её брат Анджей Скавронский. Пусть он срочно придет сюда. А другого связного направь в штаб третьей армии. Надо поставить их в известность, что на управление было совершено нападение и, попросить помочь эвакуировать архивы. Так как капитана Матвеева в городе нет, за их сохранность сейчас отвечает начальник гарнизона.

– Слушаюсь! – сержант Миронов козырнул и вышел из комнаты.

Спустя полчаса в здание управления вбежал взволнованный молодой человек внешне очень похожий на Горбенко. Их различало лишь то, что на лице молодого человека были очки, и его волосы не были такими седыми.

– Где Зося? – с порога крикнул он.

Сидевшая в коридоре на скамейке Зося Скавронская, увидев молодого человека, кинулась к нему на шею.

– Здравствуй, Анджей! – радостно воскликнула она.

Брат и сестра обнялись. Горбенко подошел к ним. Он протянул Анджею Скавронскому руку и, когда тот, выпустив сестру из своих объятий, пожал её, сказал:

– Не думал, что вам придется встретиться в такой обстановке. Кругом смерть и разрушения. Этой ночью наши войска оставят Гродно, и завтра утром в него войдут немцы. Вам обоим опасно оставаться в городе. Немцы обязательно станут вас искать.

Анджей и Зося растерянно переглянулись.

– И что же нам делать? – спросил Анджей у Горбенко.

Тот вытащил из кармана два потрепанных советских паспорта.

– Вы можете поехать вместе с нами, – сказал он, со значением посмотрев на Анджея и Зосю. – Но… – Горбенко сделал паузу. – Но мне бы очень хотелось, чтобы вы остались здесь, – после паузы добавил он.

– Остаться здесь? – удивленно переспросила Зося. – Но вы же сами только что сказали, товарищ Горбенко, что фашисты завтра займут Гродно. Я не хочу снова попасть к ним в лапы!

– Подожди, Зося, – прервал сестру Анджей.

Он пристально посмотрел на Горбенко и затем спросил:

– Вы хотите оставить нас на подпольной работе?

Горбенко кивнул головой.

– Да, хочу…– ответил он. – Я понимаю, что это очень опасно. Теперь идет война и, попадись вы в руки немцев, они не будут с вами церемониться. Зося уже видела, на что они способны. Но сейчас очень важно продолжить то, чем мы с вами занимались в течение этого года. Особенно важно именно сейчас, когда началась война… – повторил со значением Горбенко. – Трудно сказать, сколько она продлиться. Фашистская Германия очень сильна. Но я уверен, что победа будет за нами. И чтобы эта победа наступила, как можно быстрее, нам нужна ваша помощь.

Анджей и Зося переглянулись. Несколько секунд они молчали и затем Зося сказала:

– Мы согласны, товарищ Горбенко. Говорите, что надо делать?

Горбенко крепко пожал Анджею и Зосе руки.

– Я в вас не сомневался! – сказал он.

Затем Горбенко передал им паспорта и пояснил.

– Отныне вы… Мария и Станислав Зелевские. Родились в Силезии. Затем переехали в Белоруссию. Имеете в Германии дальних родственников. Сегодня же уезжайте из Гродно и постарайтесь добраться до Белостока. Найдите там парикмахера пани Элеонору Зелевскую. Она живет в центре города. Это ваша родная тетя. Она скажет вам, что делать дальше. Если Белосток оккупируют немцы, постарайтесь устроиться на работу в какое-нибудь немецкое учреждение, лучше всего на железную дорогу. Ну а теперь идите! Только не через парадный вход. За зданием могут наблюдать. Уходите через запасной выход.

Горенко еще раз крепко пожал Анджею и Зосе руки. Когда те ушли он с теплотой сказал Миронову:

– Надежные ребята. Я с ними больше года работаю и ни разу они меня не подвели. Ну а теперь, сержант, давай архивом займемся.

Горбенко и Миронов вышли во двор. Грузовой автомобиль, на который были погружены сейфы, тихо урчал мотором на холостых оборотах. Горбенко взял у Миронова карту и стал её изучать.

– Куда же нам направиться? – задумчиво произнес он. – Документы надо как можно быстрее доставить в Минск. Путь на восток через Лиду нам отрезают немцы. Остается единственная дорога на юго-восток – через Лунну, Мосты и Новогрудок. Но дорога туда, я думаю, уже забита беженцами. Как бы нам не застрять где-нибудь…

В этот момент к Горбенко и Миронову подбежал второй посыльный, которого Миронов отправлял в штаб третьей армии. Рядом с ним Горбенко увидел обсыпанного кирпичной пылью невысокого майора с полевой сумкой через плечо. Майор вскинул руку к козырьку фуражки и представился:

– Майор Верховой, порученец начальника штаба армии! Начштаба приказал мне, помочь вам вывезти архив управления из города.

Горбенко вопросительно взглянул на связного. Тот в ответ кивнул головой, подтверждая слова майора.

– Я вас слушаю, товарищ майор. Какую, вы, нам можете оказать помощь? – спросил у майора Горбенко.

Майор подошел к Горбенко ближе и перешел на шёпот.

– Сегодня ночью с гродненского аэродрома должны вылететь на восток два транспортных самолета. – сказал он. – На них будут эвакуироваться документы штаба армии и ряд штабных работников. Если к двадцати четырем часам вы доставите свой архив на аэродром, то сможете отправить его вместе с ними.

– Где находится аэродром? – спросил Горбенко, разворачивая карту.

Майор пальцем указал на карте точку юго-западнее Гродно.

Вот, здесь… Но вам надо торопиться, товарищ лейтенант. – добавил он. – Немецкие танки уже подошли вплотную к аэродрому. Их пока сдерживает артиллерийский заслон, но они в любой момент могут прорваться на летное поле.

– Я вас понял, товарищ майор, – ответил Горбенко. – Вы сможете показать дорогу? – спросил он.

– Конечно, начштаба для этого меня и прислал к вам. – ответил майор. – Сейчас… – майор бросил взгляд на часы. – Девять вечера. Если у вас всё готово, то надо выезжать немедленно. В полночь мы будем на аэродроме. Но учтите, что в городе активно действуют немецкие диверсанты. Они уже убили нескольких офицеров штаба и делегатов связи, посланных штабом армии в войска. Именно поэтому в Гродно сейчас такая неразбериха. Телефонная связь с утра не работает. Штаб армии не может связаться с войсками на границе. Развертывание вторых эшелонов армии тоже задерживается из-за постоянных налетов вражеской авиации. От удара немецких бомбардировщиков погиб и ваш начальник – капитан Матвеев. – опустив глаза, тихо сказал майор. – Утром он выехал с личным составом управления на помощь пограничникам. Согласно полученной вчера вечером из Генерального штаба директиве, в штабе армии вначале решили, что артобстрел и бомбежка, это всего лишь пограничная провокация, а не начало войны. Колонна Матвеева остановилась для дозаправки в небольшой рощице. Её обнаружили немецкие диверсанты и навели на неё свои бомбардировщики. Те за несколько минут сравняли рощицу с землей. По нашей информации из колонны никто не уцелел. Все погибли!

Горбенко и Миронов молча сняли головные уборы.

– Отличным командиром был капитан Матвеев, хоть и горяч не в меру, – с грустью сказал Горбенко. – Но ему простительно. Ему ещё и тридцати лет не исполнилось. Это он вернул меня на оперативную работу.

Горбенко надел на голову кепку и, обратившись к майору, сказал:

– Сейфы с архивом, товарищ майор, погружены в машину. Другие документы мы сожгли. Можем выезжать прямо сейчас. Вы садитесь в кабину рядом с шофером и показывайте ему дорогу, а я с бойцами поеду в кузове.

Спустя минуту, грузовик, не зажигая фар, выехал на тихую безлюдную улицу и, минуя кирпичные завалы и воронки от бомб, направился к юго-западной окраине города.

Варшава. Сулеювек. 22 июня 1941 года…

Поздно ночью между адмиралом Канарисом и подполковником Шмальцшлегером состоялся короткий телефонный разговор. Говорил по телефону только Канарис, а Шмальцшлегер лишь изредка произносил отрывистые фразы – «Слушаюсь!» и «Будет исполнено, господин адмирал!» Закончив разговор, Шмальцшлегер дрожащей рукой вытер платком со лба пот и вызвал к себе шифровальщика. В его присутствии тот написал текст радиограммы: «Лейтенанту Бауэру. Примите все возможные меры к захвату архива НКВД в Гродно. Вам в помощь направляется еще одна группа диверсантов в количестве двадцати человек. Если захватить архив не удастся, то задержите его эвакуацию из города до завтрашнего утра. Завтра утром в Гродно войдут наши танки. Горбенко должен быть ликвидирован или захвачен живым. Если порученная вам задача не будет выполнена, вы будете отданы под суд военного трибунала». Подписав радиограмму, Шмальцшлегер поднял глаза вверх и набожно перекрестился.

Гродно. Мост через Неман. 22 июня 1941 года…

Темные и безлюдные улицы Гродно лишь изредка освещались вспышками сигнальных ракет. Несколько секунд, пока ракета горела в воздухе, дома начинали светиться белым призрачным светом и затем их опять покрывала, наполненная дымом и запахом гари, ночная темнота. Прямо посреди улиц стояли брошенные автомобили и повозки. На перекрёстках дорогу преграждали пустые трамвайные вагоны. Грузовик, в котором ехал Горбенко, не зажигая фар, с трудом объезжал эти препятствия. Миновав, покрытую воронками, центральную площадь города, он по полуразрушенному мосту перебрался на другую сторону Немана и здесь остановился у, перегородившего дорогу, полосатого шлагбаума. Перед шлагбаумом стояли ещё несколько грузовиков. Горбенко с трудом различил в ночной темноте, стоящих у шлагбаума, людей в военной форме.

– Предъявите, пожалуйста, ваши документы! – приказал один из них, подойдя к грузовику Горбенко.

Майор высунулся из кабины и протянул ему своё удостоверение.

– По приказу начальника штаба армии, – объяснил он. – Мы везём очень важный груз. Мы спешим. Прошу пропустить нас, товарищ старшина.

Старшина-пограничник, небрежно козырнув в ответ, ответил.

– Сейчас кузов проверю, и можете ехать…

Он подошел к борту машины и заглянул в кузов. Взгляд старшины задержался на, стоящих в углу кузова, сейфах.

Это, что ли ваш важный груз? – спросил он.

Горбенко молча кивнул в ответ. Старшина, не спуская глаз с сейфов, поманил кого-то рукой. К грузовику подошел офицер в форме капитана погранвойск. Старшина показал ему рукой на сейфы. Офицер обратился к майору:

– Откуда и к-куда слэдуете, товар-рищ майор? – спросил он.

Офицер говорил с явным акцентом. Майор с удивлением посмотрел на него.

– Я, как старший по званию не обязан вам отвечать, товарищ капитан. – ответил он. – Мои документы в порядке. Прошу не чинить нашей машине препятствий.

Капитан, словно не слыша ответа майора, повторил свой вопрос.

– Откуда и к-куда слэдует груз, товар-рищ майор?..

Майор почти по пояс высунулся из окна кабины и нервным голосом ответил:

– Откуда и куда следует груз, товарищ капитан, это военная тайна. И, при всём желании, я не могу вам её открыть.

Горбенко, внимательно слушавший этот разговор начал подозревать что-то неладное. Он положил указательный палец на спусковой крючок автомата и взглядом приказал сержанту Миронову сделать тоже самое. На Горбенко была гражданская одежда, и поэтому он не решался вступить в разговор между майором и капитаном. Те продолжали пререкаться и, наконец, не выдержав, майор вылез из кабины, подошел к капитану и встал рядом с ним.

Видимо он что-то хотел ему сказать, но вдруг слабо вскрикнув, стал оседать на землю. В туже секунду старшина, стоявший рядом с Горбенко, щелкнув затвором, направил на него свой автомат. Горбенко словно в тумане увидел наведенный на него черный ребристый ствол. Он даже не успел осознать, что произошло, как вдруг в воздухе просвистел брошенный сержантом Мироновым нож и рука старшины, держащая автомат, окрасилась кровью. Автомат упал на землю, а старшина согнулся пополам и натужено захрипел от боли. Горбенко дал по нему короткую очередь из автомата и через борт кузова спрыгнул на дорогу. Вслед за ним на дорогу выпрыгнули сержант Миронов и еще один боец.

Горбенко громко крикнул: «Руки вверх!» Военные, стоящие около шлагбаума, вдруг побежали в разные стороны. Один из них, широко размахнувшись, бросил в сторону Горбенко гранату. Она ребристым комком закрутилась у его ног. Горбенко оттолкнул, стоящего рядом Миронова, схватил гранату за длинную рукоятку и отбросил её далеко в сторону. Яркая вспышка взрыва, словно молния, осветила дорогу и окружающие её дома. Горбенко пригнулся. Он с усилием всматривался в ночную темноту, пытаясь разглядеть в ней капитана-пограничника. Миронов, стреляя из автомата, побежал к шлагбауму.

Наконец, Горбенко увидел капитана, лежащего у обочины дороги. Он подбежал к нему, и с силой ткнул автоматом в спину. «Встать!» – приказал он. Капитан не шевелился и Горбенко, пытаясь понять – жив он или нет, наклонился над ним. Вдруг что-то тяжелое ударило его по ногам. Горбенко потерял равновесие и, выронив автомат, упал на дорогу. Падая, он увидел, как капитан вскочил на ноги и, выхватив из-за пояса нож, бросился на него. Перед глазами Горбенко мелькнуло его перекошенное злобой и ненавистью лицо. Капитан прижал Горбенко коленом к земле и, занес над ним руку с ножом. «Смерть тебе, р-русская свинья!» – услышал Горбенко его хриплый, прерываемый тяжелым дыханием, голос.

Сердце Горбенко бешено стучало и ему казалось, что оно вот-вот вырвется из груди. Защищаясь, он поднял вверх левую руку и когда капитан попытался вонзить в него нож, ловким движением перекинул его через себя. Два сплетенных вместе тела покатились по дороге, через лежащие на ней кирпичи и битое стекло. Капитан был явно сильнее Горбенко, но тот все же сумел отбросить его ногами в сторону. Они вскочили с земли почти одновременно. Горбенко, не дав, капитану опомнится, бросился на него и, обхватив обеими руками за ноги, повалил на землю. Увидев лежащий рядом нож, он схватил его и с силой вонзил капитану в шею.

Когда к Горбенко подбежал сержант Миронов, то всё уже было кончено. Немецкий диверсант, а в том, что это был именно он, Горбенко теперь не сомневался, в луже разлившейся крови неподвижно лежал на дороге. Миронов смахнул со лба капли пота и, задыхающимся голосом, доложил:

– Товарищ лейтенант, пятерых я убил, остальные разбежались. Я вместе с бойцами прочесал окрестные дома. В одном из них мы обнаружили убитых в форме войск НКВД. Я узнал их… Это ребята из нашей роты. Видимо диверсанты под видом комендантского патруля проверяли машины, которые проезжали через этот пост.

– Они охотятся за нами, – убежденно сказал Горбенко, вытирая о колено окровавленный нож. – Хотят захватить архив управления.

Вместе с Мироновым он подошел к, лежащему неподвижно майору. Тот был мертв. Горбенко вытащил из его окровавленной груди кинжал. На рукоятке кинжала была выгравирована по-немецки надпись: «Твоя честь в верности…» Горбенко вслух перевёл её.

Это, эсэсовский кинжал, – сказал он Миронову. – Видимо, за нами охотятся гиммлеровские головорезы.

Миронов взял кинжал в руки, рассмотрел его и затем, отбросив далеко в сторону, с ненавистью сказал:

– «Эсэс», не «эсэс». Какая разница. Всех в могилу рано или поздно отправим. Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет!

Горбенко согласно кивнул головой.

– Правильно мыслишь сержант. – сказал он. – Майора жалко… – добавил он. – Надо бы в штаб армии о нём сообщить. – Горбенко огляделся вокруг. – Вот только как? Наверное, мы из города последними отступаем.

Горбенко вытащил из нагрудного кармана майора документы, а из полевой сумки топографическую карту. Осветив её лучом карманного фонарика, он задумчиво произнес:

– Где же искать аэродром? Майор, говорил, что он находится юго-западнее Гродно. Но где именно не уточнил.

Сержант Миронов тоже заглянул в карту.

– Товарищ лейтенант, – вдруг сказал он. – Я, кажется, знаю, где находится аэродром. Несколько дней назад капитан Матвеев посылал одного из караульных с донесением на аэродром, который находится как раз на юго-западе от города. На поле у железнодорожного разъезда. Когда посыльный вернулся, то рассказал, что на аэродроме видел много наших транспортных самолетов.

Горбенко облегченно вздохнул.

– Спасибо, сержант, – сказал он. – Будем надеяться, что ты не ошибся.

Горбенко накрыл лицо майора фуражкой и вместе с сержантом Мироновым и двумя другими бойцами забрался в кузов грузовика.

Нагнувшись к окну водителя, он сказал:

– Поедешь прямо по дороге. На третьем перекрестке свернешь направо и затем по шоссе на Белосток надо проехать еще километров пять.

Берлин. Штаб-квартира «Абвер». 22 июня 1941 года…

В кабинет Канариса без стука вошел полковник Штольце.

– Господин адмирал! – встав по стойке «смирно», доложил он. – Срочная радиограмма из штаба «Валли».

Лицо Штольце выражало тревогу. Канарис взял у него листок с текстом радиограммы и углубился в чтение. В кабинете несколько минут стояла тишина. Затем Канарис, не отрывая глаз от текста радиограммы, спросил:

– Вы что-нибудь понимаете, полковник?

Штольце после короткой паузы ответил:

– Откровенно говоря, господин адмирал, ничего не понимаю!

Канарис криво усмехнулся.

– А я начинаю понимать… – сказал он, переводя взгляд с радиограммы на Штольце. – Без всякого сомнения, это дело рук группен-фюрера Гейдриха. Он все ещё хочет первым доложить фюреру о ликвидации русской сети в Польше.

– Почему вы так считаете, господин адмирал? – спросил Штольце.

– А вы проанализируйте то, что пишет Шмальцшлегер… – ответил Канарис. – Наши диверсанты, во главе с лейтенантом Бауэром, преследуют грузовик, на котором увозят сейфы, с архивом. Вдруг они слышат у моста через Неман звуки боя. Когда они оказываются на том месте, то находят несколько трупов в советской форме без документов, а также труп майора, который вместе с Горбенко руководил эвакуацией архива. Кроме этого, Бауэр обнаруживает рядом с капитаном в форме пограничника эсесовский кортик, – Канарис с усмешкой посмотрел на Штольце. – На такую авантюру способен лишь Гейдрих! Послать в тыл к русским своих людей без всяких документов, да еще с эсесовскими кортиками.

После небольшого раздумья Канарис приказал:

– Передайте лейтенанту Бауэру, чтобы тот заканчивал играть в прятки с русским. Как только грузовик с архивом выедет из Гродно, пусть он атакует и захватит его.

Шоссе «Гродно – Белосток». 22 июня 1941 года…

Когда грузовик выехал из Гродно и проехал два километра по шоссе, ведущему на Белосток, Горбенко приказал водителю остановиться. Выйдя из машины, он огляделся вокруг. Сзади него, то появляясь, то исчезая, вспыхивали, похожие на разноцветные гирлянды, огоньки и слышались звуки далекого боя. А впереди на шоссе, затянутым серебристо-белым ночным туманом, было тихо, и безлюдно.

– Не нравится мне эта тишина, – сказал Горбенко, вылезшему вслед за ним, Миронову.

Горбенко постоял несколько минут на шоссе и затем подошел к стоящим на обочине брошенным грузовикам. Один из них был той же марки, что и грузовик, на котором они ехали. Проверив его исправность Горбенко, подозвал к себе Миронова.

– За нами может быть погоня, – сказал он. – А что впереди, мы не знаем. Можем попасть в капкан. Поэтому надо отвлечь преследователей. Прикажи бойцам поменять номерные знаки у нашего грузовика и у этого. Он на ходу. Я на нём поеду впереди вас по шоссе. Через три километра вы свернете с шоссе на проселок, ведущий к аэродрому, а я поеду прямо. Пусть те, кто за нами охотятся, думают, что грузовик идет в Белосток.

Сменив номерные знаки, Миронов подошел к Горбенко и спросил:

– Товарищ лейтенант, может быть, я на этой машине поеду? Я умею водить. До службы работал в колхозе трактористом.

Горбенко отрицательно покачал головой.

– Нет, сержант, – ответил он. – Архив на аэродром должен доставить ты. Ты начальник караула, а я, как ты помнишь, нахожусь под арестом. Если с архивом что-нибудь случиться, тебе первому отвечать. А с арестанта, какой спрос… – невесело улыбнулся Горбенко. Он сел за руль грузовика. – Когда будете на аэродроме, – сказал он. – Дайте мне знать выстрелом из ракетницы, что архив в безопасности. Тогда я тоже поеду на аэродром. – Горбенко бросил взгляд на ручные часы. – Сейчас половина одиннадцатого, – сказал он. – Езды до аэродрома не более получаса. Я думаю, что смогу успеть к вылету самолетов. Но если со мной что-нибудь случиться, не поминай меня лихом, сержант.

Миронов крепко пожал руку Горбенко.

– Желаю вам удачи, товарищ лейтенант! – дрогнувшим голосом, попрощался он.

Москва. Лубянка. Здание НКВД. 22 июня 1941 года…

Поздно ночью в кабинете генерал-лейтенанта Масленникова зазвонил телефон. «Вертушка» – подумал он, беря трубку. Это означало, что ему звонил кто-то из руководителей страны.

– Здравствуйте, генерал-лейтенант Масленников у аппарата! – поздоровался он.

В трубке он услышал легкое покашливание, и затем знакомый хрипловатый голос с акцентом произнес.

– Добрый вечер, товарищ Масленников! Вы сейчас не очень заняты?

Масленников сразу понял, кто ему звонит. Он внутренне напрягся, и затем спокойно ответил.

– Нет, не занят, товарищ Сталин! Я вас внимательно слушаю…

Его собеседник некоторое время молчал и затем спросил:

– Товарищ Масленников, вы помните наш разговор у меня в кабинете четыре дня назад?

– Да, товарищ Сталин, – ответил Масленников. – Хорошо помню. Вы приказали привести нашу разведывательную сеть в приграничных районах Польши и Западной Белоруссии в боевую готовность.

Из трубки послышалось.

– Я хотел бы знать, товарищ Масленников, как обстоят дела сейчас. Готова ли ваша сеть к проведению диверсий? Генеральный штаб сообщает, что наши войска в Белоруссии попали в крайне тяжелое положение. Немецкие механизированные части продолжают быстро продвигаться вглубь нашей территории. В этой ситуации, пока подтягиваются резервы из глубины страны, надо всеми силами постараться затормозить немецкое наступление.

Масленников, собираясь с мыслями, несколько секунд молчал и затем ответил:

– Я хорошо понимаю сложившуюся в Белоруссии обстановку, товарищ Сталин. Позавчера наш связной передал приказ руководителям сети – в случае начала войны между СССР и Германией приступить к диверсиям на транспортных коммуникациях немецких войск. Но затем связного по непонятным причинам арестовала немецкая служба безопасности, а позже его освободили, как он утверждает, польские партизаны. Связной утверждает, что встреча с руководителями сети прошла успешно, а его арест связан с тем, что его опознали перебежавшие к немцам бывшие троцкисты. Он расследовал их деятельность ещё в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. До окончательного выяснения всех обстоятельств его ареста и освобождения я распорядился задержать связного.

– Вы, что же, товарищ Масленников, не уверены в своем связном? – поинтересовался у Масленникова его собеседник.

– Уверен, товарищ Сталин! – твердо ответил Масленников. – Я считаю, его арест случайностью или провокацией немецких спецслужб и уверен, что на допросе в СД он никого не выдал. Но на его задержании настояло мое руководство. Этот сотрудник четыре года назад был репрессирован и отсидел два года в тюрьме. У нас не хватает опытных кадров, товарищ Сталин, и поэтому было принято решение использовать его на оперативной работе в Польше.

Собеседник Масленникова после паузы снова спросил его.

– Я повторяю свой вопрос, товарищ Масленников. Вы уверены в этом человеке? Вы можете поручиться за него?

– Да, товарищ Сталин! – чуть повысив голос, ответил Масленников. – Я абсолютно уверен в этом человеке и могу поручиться за него! В противном случае я бы не стал просить наркома товарища Берию освободить его два года назад. Я лично знаю лейтенанта Горбенко много лет. Познакомился с ним еще в Туркестане в двадцатых годах. Мы вместе громили банды «басмачей».

– Хорошо, товарищ Масленников, – послышалось из телефонной трубки. – Оставьте этого человека на оперативной работе. Но учтите, что вы несете за него личную ответственность.

– Я вас понял, товарищ Сталин, – ответил Масленников. – Я уверен, что наша агентурная сеть в Польше в безопасности и хотел бы использовать лейтенанта Горбенко для связи с ней. Он лично знает её руководителей. Кроме этого, на базе подразделений пограничных и внутренних войск, расквартированных на территории Западной Белоруссии, я предлагаю создать разведывательно-диверсионные отряды, которые будут наносить удары по тылам немецких войск. Это окажет существенную помощь нашей армии.

Собеседник Масленникова удовлетворенно сказал:

– Очень хорошо, товарищ Масленников! Это как раз то, что сейчас крайне необходимо нашей армии. Я попрошу наркома обороны маршала Тимошенко оказать вам всю необходимую помощь. Если вам что-то понадобиться, звоните мне в любое время.

– Слушаюсь, товарищ Сталин! – ответил Масленников.

Шоссе «Гродно – Белосток». 22 июня 1941 года…

Проехав три километра по шоссе, Горбенко остановил машину. Вслед за ним остановился грузовик, в котором ехали сержант Миронов с бойцами караула. Посмотрев на карту, Горбенко указал им рукой на примыкающий к шоссе небольшой проселок, заросший по обочине бурьяном и чертополохом. Грузовик Миронова свернул на него и, проваливаясь в заполненные водой ямы и рытвины, вскоре исчез в ночной темноте. Горбенко выключил двигатель своей машины и, забравшись в кузов, стал в бинокль внимательно осматривать шоссе, как в сторону Гродно, так и в сторону Белостока. Вскоре он заметил в темноте несколько светящихся точек, приближающихся к нему со стороны Гродно. В ночной тишине Горбенко различил звук мотоциклетных двигателей. Он лег в кузов и снял с предохранителя автомат. «Если мотоциклисты проедут мимо, – подумал он. – То это, скорее всего, наши. А если остановятся, то наверняка диверсанты.» Головной мотоцикл, не доезжая метров триста до грузовика Горбенко, вдруг остановился. В его коляске Горбенко различил, уже знакомого ему офицера-пограничника, которого он видел в Гродно у здания городского управления НКВД. Левая рука офицера была перевязана бинтом. Вслед за ним, остановились и другие мотоциклы. Горбенко насчитал их всего пять. В них сидели человек десять красноармейцев, вооруженных автоматами и ручными пулеметами. «Это диверсанты. – понял Горбенко. – В бой с ними мне вступать нельзя, так как из пулеметов они из меня за несколько секунд решето сделают».

Офицер-пограничник вылез из коляски и, поднеся бинокль к глазам, стал внимательно рассматривать грузовик Горбенко. Горбенко незаметно выбрался из кузова и сел на место шофера. «Надо их подальше увести отсюда» – решил он. Он уже хотел нажать на педаль стартера, как вдруг увидел впереди на дороге еще одну колону мотоциклистов. Их тоже было пять или шесть, но на этот раз они ехали со стороны Белостока. «Может быть наши!» – с облегчением подумал Горбенко. Он поднес к глазам бинокль. То, что он увидел в нем, заставило его вздрогнуть. Он ясно различил – выкрашенные в серый цвет мотоциклы, незнакомых марок и, одетых в такую же форму, солдат в глубоких, как ночной горшок, касках. «Немцы!» – понял он. Горбенко неподвижно застыл на месте, не зная, что предпринять.

Вдруг у него мелькнула спасительная мысль. Он еще раз прикинул расстояние, до приближающейся со стороны Белостока немецкой мотоколоны, и, плавно отпустив сцепление, нажал на педаль стартера. Двигатель грузовика глухо заревел. Горбенко включил первую передачу и тронулся с места. Его грузовик, петляя между брошенными на дороге повозками, понесся навстречу немецким мотоциклистам. В зеркале заднего вида Горбенко увидел, как офицер-пограничник сел в коляску своего мотоцикла и махнул рукой. Обгоняя его мотоцикл, за машиной Горбенко устремились другие мотоциклисты. По губам Горбенко скользнула злорадная усмешка. Он видел, как немецкая мотоколона остановилась, и солдаты стали соскакивать с мотоциклов и ложиться на землю. Поднятый грузовиком Горбенко столб пыли закрывал им его преследователей.

Когда, до лежащих на дороге немецких мотоциклистов, осталось не более ста метров, Горбенко резко крутанул руль вправо. Его машина свернула с дороги, перепрыгнула через кювет и с заглохнувшим мотором остановилась среди поля нескошенной ржи. Сзади себя Горбенко услышал автоматные и пулеметные очереди. Он распахнул дверцу кабины и спрыгнул на землю. Над ними огненными светлячками пронеслось несколько пуль. Горбенко, раздвигая толстые стебли ржи, пополз от дороги. За спиной у него продолжал бушевать огненный смерч. Видимо бой на дороге разыгрался нешуточный.

Когда поле ржи осталось позади, Горбенко встал на колени и оглянулся назад. На дороге он увидел несколько горящих мотоциклов. Стрельба к этому времени уже прекратилась. По дороге метались тени людей, и слышалась громкая немецкая речь. Горбенко вытащил из кармана компас и, определив направление на аэродром, заспешил в ту сторону.

Берлин. Штаб объединенного командования Вермахта. 22 июня 1941 года…

Из сообщения командира танковой дивизии «Дас Райх»:

«Сегодня в двадцать три часа пятнадцать минут головной дозор дивизии, двигавшийся по шоссе «Белосток – Гродно» был атакован неизвестными мотоциклистами вооруженными пулеметами и автоматическим оружием. В результате боя есть потери с обеих сторон. Как выяснилось позже, неизвестными мотоциклистами оказались переодетые в советскую военную форму военнослужащие отдельного полка «Бранденбург – 800», подчиненного второму управлению «Абвера». Сообщение о данном инциденте направлено также руководителю «Абвера» адмиралу Канарису…»

Гродно. Аэродром. 22 июня 1941 года…

Поздно ночью на гродненском аэродроме готовились к вылету два транспортных самолета. Взлетная полоса аэродрома была освещена заревом горящего недалеко бензохранилища и окружена обломками разбитого оборудования и авиатехники. Весь день двадцать второго июня немецкая авиация бомбила летное поле аэродрома и на нём были уничтожены почти все истребители и бомбардировщики, располагавшиеся здесь накануне войны. Целыми остались лишь два транспортника «Ли-2», стоящие в закрытых капонирах и принадлежащие штабу третьей армии.

Когда, к концу первого дня войны командующему армией генералу Кузнецову стало ясно, что немецкие танки, прорвавшиеся через границу, остановить не удастся, и армии предстоят бои в окружении, он приказал отправить на уцелевших самолетах в Минск штабные документы и офицеров, временно прикомандированных к штабу армии. Среди последних, был и генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев, прибывший в штаб третьей армии в середине июня для инспектирования оборонительных сооружений, построенных в районе города Осовец. Здесь еще в Первую мировую войну находился укрепленный лагерь русской армии, который несмотря на жестокий артиллерийский огонь и газовые атаки выдержал многомесячную осаду превосходящих сил кайзеровской Германии.

Начало войны застало генерала Карбышева у самой границы. Добравшись под бомбежками до Гродно, он, получив приказ командующего армией вылететь в Минск, категорически отказался его выполнять. Несмотря на все уговоры, генерал остался непреклонен и приехал на аэродром, чтобы проводить своих подчиненных, инспектировавших вместе с ним оборонительные сооружения в Осовце.

Горбенко удалось добраться до аэродрома за полчаса до полуночи. Увидев стоящего у шлагбаума часового, он подошел к нему и попросил отвести его к начальнику караула. Часовой отвел Горбенко в полуразрушенное здание авиационного штаба. Здесь их встретил подполковник-летчик в порванной и обгоревшей гимнастерке. Смерив Горбенко недобрым взглядом, он приказал:

– Отведите его в подвал. Утром будем разбираться кто он такой.

Горбенко отрицательно покачал головой.

– Утром разбираться уже будет поздно, товарищ подполковник. – сказал он. – Утром здесь будут немцы. На шоссе в двух километрах от аэродрома я видел колону немецких мотоциклистов.

Подполковник с недоверием посмотрел на Горбенко.

– А ты сам случайно не из этой колоны? – спросил он. – Выправка у тебя военная, а одет в гражданское. Мы уже четырёх диверсантов сегодня поймали. Они ракетами немецкие бомбардировщики на аэродром наводили.

– Я, нет, – твердо ответил Горбенко. – Я прибыл сюда с командой сержанта Миронова, который должен был доставить на аэродром архив управления НКВД из Гродно. Моя фамилия Горбенко.

Подполковник ещё раз окинул Горбенко пристальным взглядом и, не сказав ни слова, ушел. Вскоре он вернулся с майором, одетым в форму НКВД.

– Вы лейтенант Горбенко? – спросил майор у Горбенко.

– Так точно, товарищ майор! – ответил тот.

– Следуйте за мной! – приказал майор и повел Горбенко по темным коридорам штаба.

Они остановились перед металлической дверью. Майор постучал в неё и затем, распахнув, шагнул в сторону.

– Проходите, товарищ Горбенко! – сказал он. – Вас ждут…

Горбенко снял кепку и вошел в комнату. За столом он увидел двух человек. Один из них, армейский полковник, Горбенко был незнаком. А в другом, он с удивлением узнал генерал-лейтенанта Дмитрия Михайловича Карбышева. Горбенко был знаком с Карбышевым ещё с середины тридцатых годов, когда тот вместе с полковником Стариновым читал курс лекций по минно-взрывному делу слушателям специальной диверсионной школы Белорусского военного округа. Горбенко был слушателем этой школы. Карбышев вместе с полковником сидели за столом над картой и что-то горячо обсуждали. Когда в комнату вошел Горбенко разговор прекратился. Увидев его, полковник встал и спросил:

– Вы, лейтенант Горбенко из гродненского управления НКВД?

Горбенко вытянул руки по швам.

– Так точно, товарищ полковник, – ответил он. – Я лейтенант Горбенко. Документов удостоверяющих личность у меня нет, так как в настоящий момент я арестован и нахожусь под следствием. Но мои слова может подтвердить сержант Миронов – начальник караула, дежурившего вчера в здании управления.

– Я начальник особого отдела штаба третье армии полковник Первухин. – представился полковник. – Расскажите подробнее, за что вас арестовали? – приказал он.

– Я выполнял разведывательное задание на территории Польши. – пояснил Горбенко. – Вечером двадцать первого июня был незаконно арестован немецкими властями. После налета на концлагерь польских партизан мне удалось бежать. Вчера вечером меня арестовали сотрудники НКВД в Гродно и хотели отправить в Минск для расследования обстоятельств моего побега. Этому помешала война. После того, как немецкие диверсанты попытались захватить здание управления в Гродно, я помог сержанту Миронову вывести из города, хранящийся в управлении архив. Нас сопровождал майор – порученец начальника штаба армии, но, к сожалению, во время нападения на наш грузовик немецких диверсантов он погиб. Вот его документы.

Горбенко вынул из кармана красную книжечку и положил её на стол. Полковник раскрыл удостоверение и, прочитав его, спросил:

– Как выглядел этот майор? Можете его описать, товарищ лейтенант?

– Конечно, – ответил Горбенко. – Среднего роста. Полноватый. Черные курчавые волосы. Немного картавит.

Полковник кивнул головой.

– Все правильно, – сказал он. Затем, подняв глаза на Горбенко, добавил. – Приходится всех тщательно проверять. Я вас лично не знаю. Фотографии вашей у меня тоже нет. А сержант Миронов дал только ваш словесный портрет. Но теперь я вижу, что всё в порядке.

– А где сержант Миронов? – спросил с тревогой Горбенко. – И где находится архив управления?

Полковник сел за стол.

– Архив управления погружен на самолет, – ответил он. – А с сержантом Мироновым вы капитан скоро встретитесь.

– Извините, товарищ полковник, – сказал Горбенко. – Вы ошиблись. По званию я не капитан, а лейтенант.

Полковник, наклонившись над картой, ответил:

– Я не ошибся, товарищ Горбенко. Приказом командующего внутренними и пограничными войсками вы восстановлены в звании, в котором были в тысяча девятьсот тридцать седьмом году до вашего ареста. В Минск вы не полетите, а останетесь здесь. Вам поручено очень важное задание. Садитесь, пожалуйста, за стол!

Горбенко присел на стул около стола.

Это, генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев! – представил полковник сидящего за столом генерала. – По приказу наркома обороны он возглавлял группу инспекторов, которая накануне войны проверяла готовность оборонительных сооружений у границы. Несмотря на приказ командующего армией, Дмитрий Михайлович решил остаться здесь, чтобы помочь штабу армии организовать прочную оборону.

– Я знаком с товарищем генералом, – ответил Горбенко. – Он читал нам минно-взрывное дело, когда я учился в диверсионной школе Белорусского военного округа.

– Так вот откуда я вас знаю! – вдруг воскликнул генерал Карбышев. – А то я гляжу, лицо мне ваше знакомо капитан, но вот где я вас встречал, не могу вспомнить. Теперь припоминаю…

– Эта, одна из причин, – сказал полковник Первухин. – Почему вас товарищ Горбенко и выбрали для выполнения этого задания. Вы назначаетесь командиром разведывательно-диверсионного отряда, который будет действовать на нашей временно оккупированной территории. Посмотрите на карту…

Горбенко вместе с полковником Первухиным и генералом Карбышевым склонился над картой. Первухин показал на ней город Белосток.

– Первый день войны показал, что удержать немецко-фашистские войска на границе, нашей армии, скорее всего, не удастся. Командующий армией приказал, сегодня ночью оставить Гродно, и отступить на юго-восток к переправам через Неман. Попытка наших механизированных корпусов задержать немецкие танки на подступах к Гродно из-за нехватки боеприпасов и горючего не увенчалась успехом. В воздухе полностью господствует немецкая авиация. В штабе армии считают, что белостокский выступ будет нами в ближайшее время потерян. Основные бои развернутся в глубине Белоруссии на старой государственной границе и в районе Минска. Сегодня мною получена телеграмма из наркомата внутренних дел с приказом приступить к созданию на территории, которая будет временно оставлена нашими войсками специальных диверсионных отрядов из сотрудников НКВД. Приказ подписан командующим пограничными и внутренними войсками НКВД генерал-лейтенантом Маслениковым. – полковник Первухин бросил требовательный взгляд на Горбенко. – Командиром одного из таких отрядов назначаетесь вы капитан Горбенко. Вашим заместителем назначается сержант Миронов. Действовать вы будете в районе Белосток – Гродно, а также на территории Польши. Вам подчиняется сеть наших агентов-нелегалов, находящаяся там. Основная задача отряда – организация диверсий на транспортных коммуникациях и важнейших объектах немецкой армии. Необходимо максимально затормозить темп продвижения немецких войск. Для этого надо нарушить их снабжение. Поэтому в первую очередь взрывайте склады с боеприпасами и горючим, а также железнодорожные и шоссейные мосты. Мы с генералом Карбышевым подготовили для вас их перечень, – полковник Первухин передал Горбенко запечатанный конверт. – В настоящий момент ваша диверсионная группа, капитан, находится в десяти километра от аэродрома на хуторе Михайловском. Сейчас её возглавляет сержант Миронов. Вы должны немедленно отправиться туда и принять командование группой. Связь со штабом армии вы будете поддерживать через радиста, прикрепленного к вашему отряду. В ближайшем сеансе радиосвязи вам сообщать явки и пароли для связи с нашими агентами-нелегалами на территории Польши. – полковник Первухин встал. Вслед за ним встал и Горбенко. – Желаю вам успеха, товарищ капитан! – сказал Первухин и крепко пожал Горбенко руку.

Берлин. Шлахтензее. 23 июня 1941 года…

Ранним утром в тенистой аллее пригорода Берлина – Шлахтензее встретились два всадника. Один из них, высокий и худой был одет в парадный черно-белый эсесовский мундир и управлял гнедым в яблоках жеребцом-баварцем. Другой – низкорослый и сутулый, в жилетке и шляпе с пером, сидел на темно-серой кобыле явно арабских кровей. Всадники обменялись приветствиями и дальше, поехали рядом друг с другом. В этот ранний час аллея была пуста, и между всадниками завязался негромкий разговор.

– Как ваше здоровье, господин адмирал?

– Спасибо, неплохо, группен-фюрер. А как ваше?

– Превосходно! Победы на восточном фронте вливают в меня бодрость и энергию! Я все больше убеждаюсь в божественном даре нашего фюрера. Ведь только за первый день войны мы уничтожили почти всю русскую авиацию.

– Ну, до окончательной победы нам ещё далеко. Русские войска, несмотря на внезапность нападения и понесенные ими потери, дерутся до последнего человека. Особенно пограничники! Сегодня я получил сообщение, что в районе Бреста ожесточенное сопротивление нашим войскам оказывает гарнизон крепости, состоящий в основном из пограничников и бойцов войск НКВД. Наши части несут там большие потери.

– Кстати о войсках НКВД… Я слышал, что под носом у «Абвера» из Гродно был вывезен архив, в котором находились очень важные для нас документы, включая картотеку русской агентуры в генерал-губернаторстве. И сделали это всего четыре солдата, охранявшие архив. Ваши люди, адмирал, с треском провалились и не выполнили личный приказ фюрера!

– Но помешали им в этом ваши сотрудники, группен-фюрер! Вначале они упустили Горбенко, которому удалось бежать после нападения польских партизан. А затем, в Гродно у моста через Неман сорвали операцию «Абвера», когда мы хотели перехватить грузовик, везший архив. Ваши сотрудники, группен-фюрер действовали на редкость безграмотно и как зайцы разбежались после первых же выстрелов, которые по ним сделала охрана грузовика. Хотя они численно превосходили её втрое. Об этом позорном факте я буду вынужден доложить лично фюреру.

– Возможно это и так, господин адмирал. Моим людям пока не хватает опыта. Но ваш хваленый «Бранденбург» тоже отличился, устроив перестрелку со своими же мотоциклистами. Я слышал, что в ней погибло более десяти человек. И я считаю своим долгом тоже проинформировать об этом фюрера.

– М-да… Возможно, группен-фюрер, нам не стоит так горячиться, и выносить на суд руководства ошибки наших спецслужб. Как я понимаю, и «Абвер» и СД выглядят в этой истории не с лучшей стороны.

– Что ж… Я с вами согласен, господин адмирал. Ошибки случаются у всех, и информировать о каждой из них фюрера и отвлекать его от решения более важных судьбоносных для Германии задач не стоит.

– Тогда я прощаюсь с вами, группен-фюрер. Обязательно заеду к вам на днях. Вы обещали угостить меня старым рейнским вином.

– Буду вас ждать, господин адмирал…

Всадники вежливо поклонились друг другу и разъехались в разные стороны.

Москва. Лубянка. Здание НКВД. 25 июня 1941 года…

Из сообщения особого отдела третьей армии Западного фронта:

«Сегодня в районе города Белосток диверсионным отрядом, возглавляемым капитаном Горбенко, был уничтожен большой склад с горючим. Продвижение немецких танков на Минск задержано на двое суток. Это позволило подтянуть к городу части тринадцатой армии и создать вокруг него устойчивую оборону. Полковник Первухин»

Часть третья. Салон пани Зелевской

Берлин. Шлахтензее

Особняки руководителя имперской службы безопасности группен-фюрера СС Рейхарда Гейдриха и шефа немецкой военной разведки «Абвер» адмирала Вильгельма Канариса находились в берлинском пригороде Шлахтензее. Укрытые густыми тенистыми садами, они как-бы олицетворяли собой две идеологии нацистского режима Германии. С одной стороны, старые кайзеровские традиции, заложенные еще в период колониальных войн девятнадцатого века. С другой новая национал-социалистская доктрина, ставшая знаменем крестового похода против Советского Союза. Особняк шефа «Абвера» представлял собой массивное угловатое здание, выполненное в стиле «ампир», в котором чувствовалось желание его хозяина, следовать нормам градостроительства, принятым еще во времена Вильгельма второго. Особняк же руководителя СД был построен по проекту придворного архитектора Гитлера Альберта Шпеера и отличался излишней помпезностью и строгостью линий, что являлось непременным атрибутом любой новостройки Третьего рейха.

Так же, как и особняки, разительно отличались образ мысли, а также повадки и нравы их обитателей. Вильгельм Канарис, прошедший долгий и трудный путь от мичмана кайзеровского флота до адмирала «кригсмарине», слыл скептиком и педантом, тщательно выверяющим каждый сделанный им шаг или принятое решение. Рейхард Гейдрих, совершивший головокружительную карьеру в нацистской партии, от рядового штурмовика до руководителя имперской службы безопасности, отличался диким, необузданным нравом, часто толкавшим его к импульсивным решениям и крайне рискованным авантюрам.

В начале августа тысяча девятьсот сорок первого года обитатели особняков в очередной раз встретились во время верховой езды на одной из аллей Шлахтензее. Увидев скачущего навстречу адмирала, Гейдрих приветливо помахал ему рукой и знаком попросил остановиться. Всегда настороженное лицо Канариса расплылось в любезной улыбке.

– Добрый день, группен-фюрер! – сказал он, останавливая свою лошадь рядом со скакуном Гейдриха. – Как ваше здоровье и как поживает ваша очаровательная супруга фрау Луиза?

– Отлично адмирал! – Гейдрих поприветствовал Канариса взмахом руки. – Сегодня вечером мы с ней устраиваем прием и будем рады видеть вас и ваше семейство у себя. Вас ждет чудесное исполнение Луизой сонет Вагнера и Бетховена.

– Обязательно буду! – Канарис в знак согласия кивнул головой. – И я думаю эта прекрасная музыка не помешает нам с вами, – продолжил он. – обсудить ряд вопросов, беспокоящих меня последнее время.

Лицо Гейдриха недовольно скривилось.

– Адмирал, давайте отложим это разговор на другой день! – ответил он, нервно перебирая поводья лошади. – Я не привык смешивать высокое искусство и те дела, которыми мы с вами занимаемся.

Адмирал Канарис вздохнул.

– Группен-фюрер, я полностью с вами согласен, но сейчас идет война и видимо нам придется изменить наши привычки. Сводки с восточного фронта приносят неутешительные вести.

– Да здесь вы правы, адмирал, – лицо Гейдриха перекосила гримаса уныния. – Похоже блицкриг в России нам не удастся и предстоит долгая и тяжелая война на истощение. По плану «Барбаросса» в это время наши доблестные войска уже должны были захватить Москву и Петербург, а они все еще стоят под Смоленском.

– И вы знаете главную причину этого? – задал вопрос Канарис, искоса взглянув на Гейдриха.

Гейдрих пожал плечами.

– Верховное командование Вермахта все время ссылается на плохие дороги, которые тормозят движение наших войск. – не скрывая иронии в голосе, ответил Гейдрих.

Канарис громко рассмеялся.

– Ну, в этом они не оригинальны, – сказал он, взмахом кнута успокаивая лошадь, тронувшуюся было с места. – Вспомните слова Наполеона, о том, что его победили русские дороги и «генерал Мороз».

– В словах Наполеона заключен глубокий смысл, – заметил Гейдрих. – Именно поэтому фюрер хочет закончить русскую компанию до наступления холодов. И я молю бога, чтобы ему это удалось.

Канарис скептически покачал головой.

– При таких темпах наступления это вряд ли возможно, – сказал он. – И мне кажется, группен-фюрер, что вы не видите главную причину медленного продвижения наших войск.

– И что же это за причина? – спросил Гейдрих.

– Русские дороги действительно очень плохи! – со значением ответил Канарис. – Но мы не можем обеспечить нормальное снабжение наших войск, не только из-за их малой пропускной способности, но и из-за того, что на них постоянно происходят диверсии.

– Ах, вот вы о чем, адмирал! – поморщившись, воскликнул Гейдрих. – Ваши генералы постоянно жалуются на это фюреру.

– И правильно делают! – заметил Канарис. – Ваши айнзацкоманды группен-фюрер не в состоянии уничтожить партизанские отряды русских, а смело воюют лишь с мирным населением.

Гейдрих с кислой миной на лице несколько минут молчали затем недовольно произнес:

– Да, адмирал, вы в чем-то правы. Методы устрашения, которые мы используем в нашей работе, не всегда приводят к нужным результатам.

Вот, об этом я и хочу с вами поговорить, группен-фюрер! – воскликнул Канарис. – Я считаю, что к борьбе с партизанами и большевистским подпольем надо привлечь силы «Абвер»а и постараться парализовать их изнутри. Так мы сможем в кратчайший срок решить задачу, которую поставил перед нами фюрер – обеспечить безопасность тыла наших войск.

Гейдрих в задумчивости потрепал холку своей лошади.

– Хорошо, адмирал, я готов выслушать ваши предложения, – спустя некоторое время сказал он. – Жду вас сегодня вечером у себя.

Всадники вежливо поклонились и поехали каждый в свою сторону.

Западная Белоруссия. Белосток

Штурмбанфюрер СС Отто Кунст был высоким статным мужчиной средних лет с холеным продолговатым лицом и аккуратно причесанными на пробор черными как смоль волосами. В иерархии Третьего рейха он занимал довольно высокое положение и возглавлял айнзацкоманду номер четырнадцать, штаб которой в жаркие августовские дни тысяча девятьсот сорок первого года находился в тылу группы армий «Центр» в городе Белосток. В задачу команды входило подавление всякого сопротивления в тылу наступающих немецких войск, а также выполнение тех пунктов плана «Ост» по освоению захваченных территорий Советского Союза, которые относились к этническим чисткам, то есть полному уничтожению на этих территориях коммунистов и им сочувствующих, а также расово неполноценных народов, таких как евреев и цыган.

Сегодня после личного звонка группен-фюрера СС Рейнхарда Гейдриха Кунст ожидал у себя в кабинете представителей военной разведки «Абвер», с которыми Гейдрих приказал ему встретится. По тону разговора Кунст понял, что этой встрече Гейдрих придает очень важное значение и это было для него полной неожиданностью, так как он знал о той непримиримой вражде, которая существовала между «Абвером» и СД.

В середине дня на пороге его кабинета появились два человека. Пригласив их зайти и занять находящиеся в кабинете кресла, Кунст сел за стол и приготовился их внимательно слушать. Один из абверовцев в чине подполковника вытащил из своего портфеля увесистую папку с документами и привстав с кресла представился:

– Я командир штаба «Валли» подполковник Шмальшлегер! А это, – подполковник указал на другого вошедшего. – Мой помощник обер-лейтенант Бауэр.

Кунст в знак приветствия кивнул головой.

Откашлявшись, Шмальшлегер продолжил:

– Господин штурмбанфюрер, вы, наверное, знаете, что несколько дней назад, на прошедшем в Берлине совещании, между «Абвером» и СД было достигнуто соглашение, согласно которому наши ведомства должны объединить свои усилия, чтобы как можно быстрее покончить с бандитскими формированиями, которые в большом количестве возникли на, захваченной нами, территории Белоруссии.

Лицо штурмбанфюрера Кунста скривилось как от зубной боли.

– Да, господин подполковник, – прервал он Шмальшлегера. – в этом вы абсолютно правы. Мы никак не ожидали такого развития событий. Практически вся Белоруссия охвачена партизанским движением. Под нами в прямом и переносном смысле горит земля.

– И вот, чтобы это огонь как можно быстрее погасить, мы и попросили вас об этой встрече. – продолжил свою речь Шмальшлегер. – Он передал Кунсту папку с документами. – Это, штурмбанфюрер, разработанный нами план, который с одной стороны поможет вам быстрее справится с партизанами, а с другой позволит «Абверу» и СД выполнить личный приказ фюрера – ликвидировать в Польше сеть разведчиков-нелегалов, которую большевики создали там перед началом войны.

Кунст с интересом прочитал название папки – «Салон пани Зелевской».

Москва. Лубянка. Здание НКВД

На столе генерал-лейтенанта Масленникова громко и настойчиво зазвонил телефон. Масленников приложил трубку к уху и услышал в ней голос майора Судоплатова, недавно назначенного начальником четвертого управления НКВД, ответственного за диверсионную работу в тылу немецко-фашистских войск. Тот просил о срочной встрече. Разрешив зайти к нему через двадцать минут, Масленников снова склонился над толстой папкой, на обложке которой было написано «Товарищу Сталину». Ровно через двадцать минут майор Судоплатов доложил Масленникову о своем прибытии. Рядом с ним Масленников увидел молодую женщину в форме лейтенанта госбезопасности. Он обратил внимание на ее явно европейскую внешность – густые черные волосы и немного угловатые черты смуглого довольно симпатичного лица. Попросив вошедших садиться, Масленников вопросительно взглянул на Судоплатова. Тот откашлялся и чуть хрипловатым голосом сказал:

– Товарищ генерал-лейтенант, извините, что беспокою вас, но срочно нужна ваша консультация.

Масленников в недоумении пожал плечами.

– Готов ее дать, но, откровенно говоря, не знаю, чем могу быть вам полезен. – сказал он. – Вы же знаете майор, к вашим дела я сейчас отношения не имею. Занимаюсь формированием новых дивизий войск НКВД. Они срочно нужны на фронте. Враг упорно рвется к Москве.

Судоплатов утвердительно кивнул.

– Я это знаю, – сказал он. – но мы сейчас разрабатываем операцию в Западной Белоруссии. Там действует несколько наших разведывательно-диверсионных отрядов. И вот один из них, которым командует капитан Горбенко, должен сыграть в планируемой операции ключевую роль.

– Ах, вот вы о чем! – покачал головой Масленников. Он в задумчивости посмотрел в окно кабинета и затем, переведя взгляд на Судоплатова, спросил. – Вам что-то не нравится в биографии капитана Горбенко? Я ему полностью доверяю и лично поручился за него товарищу Сталину. Именно он разрешил оставить Горбенко на оперативной работе.

Брови на лице Судоплатова слегка дрогнули.

– Вы меня не так поняли, товарищ генерал-лейтенант, – чуть помедлив ответил он. – Я тоже не сомневаюсь в капитане Горбенко. Но из-за особой важности этой операции и из-за того, что отряд капитана Горбенко может попасть в очень сложную ситуацию, мне бы хотелось знать, как он себя в ней поведет. А вы Горбенко знаете лично и поэтому я решил обратится к вам.

– Что ж, вы правильно сделали, товарищ майор, – произнес Масленников и откинулся на спинку кресла. – Я знаком с капитаном Горбенко еще с двадцатых годов… – начал рассказывать он. – Мы вместе громили банды басмачей в Средней Азии. За мужество и героизм, проявленные в этих боях Горбенко награжден двумя орденами Боевого красного Знамени и личным именным оружием. Затем он несколько лет жил в Германии. Работал в нашем торговом представительстве. Так что боевого и оперативного опыта ему не занимать. Он хорошо знает повадки немецких спецслужб. Да и то, что он с четырьмя военнослужащими войск НКВД двадцать второго июня смог вывести из Гродно наш архив говорит само за себя.

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратится! – вдруг сказала, сидящая рядом с Судоплатовым женщина. – Я лейтенант госбезопасности, Ольховская.

Масленников с интересом взглянул на женщину и согласно кивнул.

– Извините, товарищ генерал-лейтенант! – вдруг спохватился майор Судоплатов. – Забыл представить вам товарища лейтенанта. Это, – Судоплатов знаком попросил женщину встать. – Ольховская Мария Станиславовна. По национальности – полька. Родственница одного из соратников Феликса Эдмундовича Дзержинского. Работает в НКВД, с 1937 года. Собственно говоря, она и попросила меня, организовать встречу с вами. Лейтенант Ольховская направляется на подпольную работу в Западную Белоруссию и именно ей придется работать с капитаном Горбенко.

Масленников окинул Ольховскую внимательным взглядом.

– Сколько языков вы знаете? – спросил он.

– Четыре, – ответила Ольховская, продолжая стоять. – Русский, немецкий, польский и украинский.

– Да вы садитесь! – Масленников махнул рукой. Когда Ольховская села он спросил ее. – Так что вас интересует товарищ лейтенант?

Ольховская поправила на лице сползшие на лоб волосы и приглушив голос сказала:

– По заданию наркомата, товарищ генерал-лейтенант, я должна наладить связь с нашими агентами-нелегалами, которые были заброшены на территорию Польши перед началом войны. Вы, наверное, знаете, что недавно между правительством Советского Союза и эмигрантским правительством Польши был подписан договор о сотрудничестве. На территории Польши сейчас активно создаются партизанские отряды. Это отряды армии «Крайовы». Они подчиняются правительству Польши в изгнании. И отряды армии «Людовой». Они находятся под влиянием коммунистов и социал-демократов. Принято решение постараться объединить усилия этих отрядов, чтобы нанести удар по транспортным коммуникациям немцев. Этим мы окажем неоценимую помощь нашей сражающейся армии. В этом мне и должен помочь капитан Горбенко. Он лично знает многих агентов и поможет мне их опознать.

Масленников с недоумением посмотрел вначале на Судоплатова, а затем на Ольховскую.

– То есть он будет вместе с вами ездить по территории генерал-губернаторства? – удивленно спросил он. – Но вы же знаете, что перед началом войны он был арестован Гестапо и значит они его хорошо знают. Как только он появится в Польше его могут разоблачить и арестовать. Оставляя его на подпольной работе, я назначил его руководителем разведывательно-диверсионного отряда. Горбенко имеет соответствующую подготовку. Но он не при каких условиях не должен сам заниматься разведкой. Риск для него слишком велик.

Судоплатов и Ольховская переглянулись. Затем Судоплатов, немного помедлив, сказал:

Это мы хорошо понимаем, товарищ генерал-лейтенант! Но, к сожалению, другого выхода у нас нет. Во-первых, как уже сказала вам лейтенант Ольховская, Горбенко лично знает многих агентов и, что самое важное они знают его. Неизвестно, как они поведут себя если с ними в контакт, вступит незнакомый им человек. И, во-вторых. По информации, полученной от Горбенко у него в военной комендатуре Белостока, работает свой человек. Через которого он может оформить документы на свободное перемещение по территории генерал-губернаторства. А без таких документов лейтенант Ольховская не выполнить свое задание.

Масленников несколько томительных секунд молчал и затем подавленно сказал:

– Опять мы, товарищ майор, повторяем совершенные ранее ошибки. Я докладывал руководству, что с моей точки зрения арест Горбенко, произошел из-за того, что он слишком долго работал связным и тем самым обратил на себя внимание немецких спецслужб. И сейчас мы опять подвергаем его неоправданному риску. Я знаю, что вы захотите мне сказать… – чуть повысив голос, добавил Масленников, увидев, как Судоплатов сделал протестующий жест рукой. – Что сейчас идет война. И все средства хороши для достижения победы. Но и о понесенных потерях мы тоже должны думать. Советский народ нам не простит, если мы победим, завалив врага нашими собственными трупами.

Губы майора Судоплатова недовольно дрогнули, но он не проронил не слова.

– Ну что ж, товарищ лейтенант! – сказал Масленников, вставая и протягивая руку лейтенанту Ольховской. – Желаю вам успеха. А что касается Горбенко, то от себя скажу, что в нем можете не сомневаться. Он до конца выполнит свой долг. И не так просто будет немцам его разоблачить. – в глазах генерал-лейтенанта Масленникова вдруг блеснули веселые искорки. – В полковой самодеятельности он у нас солистом был и ему лучше всего удавались роли умудренных жизненным опытом старцев.

Западная Белоруссия. Белосток

Зося Скавронская вставила в пишущую машинку новый лист бумаги и, отведя в лево каретку, быстро застучала своими тонкими доведенными до совершенства маникюром и лучшим французским лаком ногтями по кнопкам с изображением латинских букв. Изредка бросая взгляд на лежащий перед ней текст приказа, она старалась как можно лучше его запомнить и не упустить из памяти не одну фамилию, которые в нем упоминались. Рядом с ней стоял затянутый в серо-зеленый мундир уже пожилой майор и с нетерпением ждал, когда она закончит печатать. Выхватив из рук девушки еще не просохший лист, майор бросил на Зосю благодарный взгляд, и сделав несколько шагов по комнате исчез за большой дубовой дверью, на которой висела украшенная одноглавым орлом и свастикой табличка с надписью «Военный комендант города полковник Шмунд Г.Г».

Зося с тоской посмотрела на стенные часы и увидев, что до обеда осталось еще полчаса, встала из-за стола и, взяв в руки графин с водой, подошла к окну и стала поливать стоящие на подоконнике цветы. Ее шеф полковник Шмунд был к ним не равнодушен и по несколько раз в день напоминал Зосе, что та должна постоянно ухаживать за ними. Наконец, часы звонко пробили полдень и Зося, облегченно вздохнув, взяла со стола маленькую изящную сумочку и дробно стуча каблучками модных туфель вышла из комнаты в коридор. Затем она спустилась по лестнице на первый этаж и, показав автоматчику у входной двери пропуск, вышла на улицу.

Яркое летнее солнце сразу обдало ее жаром полуденного зноя. Поправив на себе пестрое платье, оставляющее открытыми ее руки и шею, она, беззаботно помахивая сумочкой направилась к центру города. Белосток жил своей обыденной жизнью. Если, конечно, можно было назвать жизнью – строгий и кровавый оккупационный режим. То и дело навстречу Зосе попадались патрули автоматчиков в черных эсэсовских мундирах. На перекрестках улиц стояли группы вооруженных винтовками полицаев, которые почти у каждого, идущего мимо них жителя города, проверяли документы. Зосе тоже пришлось несколько раз вынимать из сумочки свой пропуск. Она миновала главную площадь города, прошла мимо средневекового костёла с, раздающимися из окон заунывными молитвами, и, посматривая на маленькие ручные часики, заспешила к вокзалу.

– Фройлян Мария! – вдруг раздалось у нее за спиной.

Зося вначале не остановилась, и лишь спустя несколько секунд поняла, что зовут именно ее. «Черт! – про себя выругалась она. – Ника не могу привыкнуть к своему новому имени». Зося состроила на лице приветливую улыбку и обернулась. Перед ней стоял новый адъютант полковника Шмунда обер-лейтенант Бауэр.

– О, господин обер-лейтенант! Извините, я вас не узнала! – радостно воскликнула Зося, в душе проклиная эту встречу.

Через десять минут она должна была встретиться со связным из отряда, а теперь придется развлекать о обхаживать этого холеного и заносчивого молодчика. Обер-лейтенант снисходительно улыбнулся.

– Красивым девушкам это простительно! – широко раскрыв рот, изрек он. – Вы куда-то спешите, фройлян?

– Да нет! – Зося снова посмотрела на часы. – Хотела до окончания обеда в парикмахерскую заскочить, а то прическа растрепалась. – Зося указала рукой на свои развевающиеся на ветру длинные густые волосы.

Обер-лейтенант Бауэр снова улыбнулся.

– Тогда для вас, фройлян, у меня хорошая новость! – сказал он, поднимая вверх указательный палец. – Полковник Шмунд уехал к бургомистру и ближайшие два часа вы можете посвятить своему внешнему виду. Скажу вам по секрету… – Бауэр наклонился к Зосе и перешел на шепот. – Он просто без ума от вас!

Бросив на обер-лейтенанта благодарный взгляд, Зося повернулась и теперь уже неспешным шагом направилась к, находящейся на противоположной стороне улицы, парикмахерской над которой была прикреплена вывеска «Салон пани Зелевской».

Западная Белоруссия. Хутор Михайловский

К северо-западу от Белостока вблизи городка Сокулка находится густой и обширный лесной массив. Его пересекает несколько мелководных речек, образуя в центре леса большое, заросшее камышом и осокой, почти непроходимое болото. В этих местах издавна, еще с шестнадцатого века селились русские староверы, бежавшие в эти глухие места от барщины и податей московского царя Алексей Михайловича и притеснений иерархов русской православной церкви.

Этот глухой и малолюдный район избрал для дислокации своего разведывательно-диверсионного отряда капитан Горбенко. За прошедшие с начала войны два месяца, его отряд из небольшой группы численностью двенадцать человек, вооруженных лишь стрелковым оружием, превратился в многочисленное, хорошо оснащенное, подразделение, насчитывающее сто восемьдесят пять бойцов, вооруженных помимо автоматов и винтовок – пулеметами, противотанковыми ружьями и минометами. Пополнение в отряд пришло из, блуждающих по белорусским лесам окруженцев третьей армии, а оружие бойцы Горбенко, насобирали по лесным дорогам, которые в летние месяцы сорок первого года превратились в склад брошенной при отступлении советской техники и вооружения.

Все это время отряд не сидел без дела. Буквально на третий день, после того как Белосток был захвачен немецко-фашистскими войсками, отряд Горбенко пользуясь ночной темнотой и беспечностью охраны, взорвал большой склад с горючим, которое предназначалось дивизиям третьей танковой группы Гудериана. Уничтожив при этом с полсотни гитлеровцев, отряд без потерь отступил и, оторвавшись от погони, вернулся на свою базу. После этого удалось совершить еще с десяток крупных диверсий, одна из которых – взрыв моста через реку Неман почти на неделю парализовала железнодорожное движение на участке «Белосток – Гродно» и нарушило снабжение ударных частей группы армий Центр.

В один из жарких августовских дней Горбенко ждал прихода в отряд связной из Белостока, которая должна была принести вести от живущих в городе Анджея и Зоси Скавронских. Помимо диверсий отряд Горбенко вел активную разведку в районе Белостока, тщательно фиксируя все проходящие через город подразделения немецкой армии. С этой целью из местных жителей была создана сеть наблюдателей, которые контролировали все шоссейные и железные дроги, ведущие как в город, так и из него. Вся собранная информация тут же передавалась по радиопередатчику в Москву. Наиболее ценную информацию Горбенко получал от Анджея и Зоси Скавронских. Анджей сумел устроится кассиром на городском железнодорожном вокзале, а Зося, к величайшему удивлению Горбенко, стала личным секретарем и переводчицей военного коменданта города полковника Шмунда.

Взглянув в окно, Горбенко увидел, идущих по деревенской улице – высокую стройную девушку, одетую в простенькое ситцевое платье и повязанный на голове синий платок и сержанта Николая Миронова, который занимал в отряде должность начальника разведки. Девушка и Миронов о чем-то оживленно беседовали. Войдя в дом, в котором жил Горбенко, девушка первым делом подошла к накрытому вышитым полотенцем ведру и с жадностью выпила две кружки воды. Затем вытерла рот краем платка и, повернувшись в Горбенко, весело сказала:

– Еле добралась до вас, товарищ Горбенко! Полицаи все дороги перекрыли. Не пройти не проехать.

Девушку звали Олесей, и она была племянницей лесника, который жил на хуторе Михайловском. С согласия своего деда, Олеся стала связной между Горбенко и Зосей Скавронской, доставляя с риском для жизни сообщения из Белостока. Горбенко жестом руки пригласил Олесю и Миронова сесть за стол и затем, положив перед собой блокнот присел рядом. Олеся сняла с себя платок, зубами разорвала его край и вытащила из него несколько тонких листков папиросной бумаги.

Это, от Анджея, – сказала она, передавая листки Горбенко. – Перечень грузовых составов, которые прошли через Белосток за последнюю неделю и описание грузов. А Зося на словах просила передать, – девушка наморщила лоб, видимо что-то вспоминая и затем заученной скороговоркой произнесла. – В Белосток прибыла зондеркоманда СС с задачей уничтожить партизанские отряды вокруг города. Командует ею штурмбанфюрер Отто Кунст. Полковник Шмунд его боится и лебезит перед ним. Несколько раз ездил к нему на доклад в Гестапо. – Олеся замолчала на несколько секунд и затем с усмешкой продолжила. – У полковника появился новый адъютант. Некий обер-лейтенант Ганс Бауэр. Старого адъютанта за какие-то грехи отправили на фронт. Бауэр начал ухаживать за Зосей. Вечером провожает ее домой. Дарит духи. Пока мы с Зосей в парикмахерской беседовали, ждал ее на улице, – Олеся прыснула в кулак. – Видимо совсем немчура голову потерял.

Горбенко нахмурился, некоторое время молчал и затем сказал:

– Этого нам еще не хватало. Зосе надо быть поосторожнее, не давать повода для ухаживаний. Еле-ели от этого полковника отделалась. Хотя, – Горбенко в раздумье потрогал пальцами подборок. – Может это сейчас и к лучшему. – Он наклонился к Олесе и понизив голос, сказал. – Когда вернешься в город и встретишься с Зосей, предупреди ее. В ближайшее время может понадобится пропуск на свободное перемещение по территории генерал-губернаторства.

Услышав слова Горбенко, Олеся покачала головой и присвистнула. Горбенко усмехнулся.

– Я понимаю, задание не из легких. – сказал он и, погасив на губах улыбку, добавил. – Такой пропуск сейчас не каждый немец имеет. Но достать его надо обязательно. Вот для этого, Зосе этот обер-лейтенант может и пригодится.

Горбенко потер ладонью утомленное лицо и взглянул на часы.

– Ну все Олеся, тебе пора обратно в город возвращаться. – сказал он, протягивая девушке ладонь. – До наступления комендантского часа осталось совсем немного времени. А то нарвешься на патруль, еще в Гестапо угодишь. Желаю тебе удачи!

Олеся крепко пожала Горбенко ладонь, встала, повязала голову платком и пошла к входной двери. Сержант Миронов тоже поднялся, собираясь проводить девушку. Но Горбенко знаком попросил его остаться. Когда за Олесей закрылась дверь он вытащил из кармана гимнастерки сложенный в четверо лист бумаги, развернул его и передал сержанту Миронову.

– Читай! Только что получили из Москвы.

Миронов пробежал глазами строчки текста.

«В ближайшее время к вам прибудет ответственный представитель наркомата для выполнения специального задания. Вам необходимо оформить для него пропуск на свободное перемещение по территории генерал-губернаторства» – вслух повторил он текст шифровки.

Западная Белоруссия. Белосток

Городское отделение Гестапо находилось на окраине Белостока, недалеко от старого заброшенного кладбища. Так было удобно его сотрудникам, так как трупы убитых и замученных ими людей не надо было далеко возить, а ночью на тележке они отправлялись в общую могилу, выкопанную рядом с кладбищенским костелом. Здесь же на кладбище после облав эсэсовцы расстреливали попавших, к ним в руки, коммунистов, евреев и цыган. Жители города старались обходить этот район стороной, со страхом прислушиваясь, к раздающимся в ночной тишине выстрелам и леденящим кровь предсмертным крикам людей.

Руководитель штаба «Валли» подполковник Шмальшлегер тоже не любил без крайней необходимости приезжать в Гестапо. С детства он не переносил запах человеческого тлена и несмотря на то, что работа в ««Абвере» приучила его быть циничным и жестоким, он никак не мог избавиться от этой, как он считал недостойной немецкого офицера привычки. Но сегодня Шмальшлегер был вынужден нанести визит штурмбанфюреру Кунсту. Тот пожаловался на «Абвер» в Берлин и, позвонивший Шмальшлегеру адмирал Канарис, попросил подполковника уладить этот конфликт. Поднимаясь по лестнице в кабинет штурмбанфюрера, Шмальшлегер, в душе ругал его последними словами, обзывая «ослом» и «дилетантом». Поприветствовав Шмальшлегера нацистским приветствием и, не предложив ему сесть, Кунст раздраженно сказал:

– Послушайте, подполковник, я, конечно, уважаю методы работы вашего шефа адмирала Канариса, но мне кажется, что «Абвер» в проводимой нами совместно операции действует слишком осторожно, а я привык действовать быстро и решительно.

– Господин штурмбанфюрер! – Шмальшлегер тяжело дыша, вытер платком, выступивший на лбу пот. – Но методы Гестапо хороши на фронте. Когда вы видите перед собой врага и в этой схватке победит тот, кто первый выстрелит. Мы же с вами ведем особую войну, в которой очень важны выдержка и осмотрительность. Как гласит русская пословица – «Тише едешь, дальше будешь…»

Кунст недовольно сдвинул брови.

– И все же я не понимаю, – чуть повысив голос, спросил он. – Почему вы не хотите, чтобы я арестовал этих польских шлюшек – Зося Скавронскую и Олесю Кебич и не вытряс из них всю информацию, которой они располагают? Поверьте мне, познакомившись с моими людьми они быстро заговорят. А затем мы ликвидируем партизанский отряд, руководству которого они передают собранные сведения. Авиаразведка установила, что его база находится где-то в лесу недалеко от населенного пункта Сокулка. Группен-фюрер Гейдрих наверняка одобрит такой план действий.

Шмальшлегер скривил в усмешке уголки губ.

– Я в этом не сомневаюсь, господин штурмбанфюрер! – ответил он. – Но что это даст. Даже если вы уничтожите эту бандитскую шайку, завтра на ее месте появится другая. Вы же знаете, не хуже меня что партизанские отряды в Белоруссии растут и множатся, как грибы после дождя. – Шмальшлегер сделал паузу и затем, нравоучительным тоном, продолжил. – А мы с адмиралом Канарисом хотим решить более масштабную задачу – ликвидировать нелегальную сеть русских на территории генерал-губернаторства. После нападения на Советскую Россию партизанское движение там, существенно выросло и если отряды армии «Крайовы» занимают скорее выжидательную позицию, то отряды армии «Людовой» с каждым днем усиливают свою активность. Русские через своих нелегалов наверняка попробуют вступить с ними в контакт, чтобы снабжать их оружием и координировать действия. Этого допустить ни в коем случае нельзя.

Штурмбанфюрер в недоумении пожал плечами.

– Откровенно говоря не вижу связи между сетью русских нелегалов в генерал-губернаторстве и этими польскими шлюхами – Скавронской и Кебич? – с удивлением спросил он.

– Связь прямая и непосредственная, – ответил Шмальшлегер и снова про себя обозвал Кунста «ослом». – Вы же знакомились с материалами папки «Салон пани Зелевской». В них сказано, что до войны Скавронская работала вместе с сотрудником НКВД Павлом Горбенко, который по нашим данным осуществлял связь с руководителями нелегальной сети в генерал-губернаторстве. Сейчас Скавронская живет в Белостоке под именем Марии Зелевской, уроженки Силезии. Как вы считаете, откуда у нее эти документы? Скорее всего она их получила от того же Горбенко. И я не исключаю, что Горбенко поддерживает с ней контакт. Возможно, он и возглавляет тот партизанский отряд, в который Скавронская передает свои сведения. Через Скавронскую мы выйдем на Горбенко, а через него на нелегальную сеть русских в генерал-губернаторстве.

Шмальшлегер замолчал, искоса поглядывая на Кунста. Тот в раздумье разглядывал носки своих до блеска начищенных сапог. Спустя какое-то время он сказал:

– «Абверу» не откажешь в проведении хитроумных комбинаций, – Кунст перевел взгляд на Шмальшлегера. – Но где гарантия, что ваш план удастся. Может быть лучше арестовать Скавронскую и Кебич, пока они еще не поняли, что раскрыты и не сбежали. Как говорит другая русская пословица – «Лучше синица в руках, чем журавль в небе…»

Шмальшлегер сделал протестующий жест рукой.

– Этого делать ни в коем случае нельзя! – громко с раздражением сказал он. – Хвала всевышнему, что наш сотрудник в Варшаве смог опознать по фотографии Скавронскую. Он старый полицейский служака, случайно обратил внимание на ее личное дело и, хотя та сильно изменила свою внешность, узнал в Марии Зелевской – Зосю Скавронскую. До войны он заведовал архивом «Абвера» в Варшаве и через него проходили материалы на Горбенко и Скавронскую. Нам сказочно повезло и было бы полной глупостью не воспользоваться этим шансом. За арест Скавронской и Кебич вы штурмбанфюрер в лучшем случае получите благодарность вашего начальства, а вот если «Абвер» и СД ликвидируют сеть нелегалов в генерал-губернаторстве, железный крест и чин полковника вам гарантированы.

Взгляды Шмальшлегера и Кунста встретились и Шмальшлегер понял, что штурмбанфюрер Кунст больше не буде жаловаться на него в Берлин.

Западная Белоруссия. Хутор Михайловский

В последних числах августа Горбенко получил из Москвы шифровку, в которой говорилось, что представитель центра будет сброшен ближайшей ночью на парашюте недалеко от хутора Михайловского. Взяв с собой сержанта Миронова и еще с десяток бойцов отряда, Горбенко отправился в указанный в шифровке район. Приказав развести на большой, поросшей кустарником поляне четыре костра Горбенко с нетерпением стал ожидать прилета самолета. Спустя два часа в небе послышался еле различимый звук мотора и вскоре на фоне туч и звездного неба промелькнул силуэт, в котором Горбенко без труда узнал двухмоторный транспортник «Ли-2». Самолет низко пролетел над поляной, затем сделал разворот и снова появился над ней. Горбенко выстрелил в небо из ракетницы. Поляну и росшие вокруг нее березовые рощицы осветил мерцающий ярко-розовый свет. Почти сразу от самолета отделился человек. Стал стремительно падать и над самыми верхушками деревьев над ним с громким хлопком раскрылся купол, такого же розового, как и окружающие поляну березы, парашюта. Горбенко побежал к парашютисту. Тот катался по траве и пытался погасить надуваемый порывами ветра купол парашюта. Наконец, с помощью Горбенко ему это удалось. Парашютист сбросил с себя лямки парашюта, стянул с рук перчатки-краги и, повернувшись к Горбенко, спросил:

– Вы, капитан Горбенко?

Горбенко ответил утвердительным кивком. Тогда парашютист расстегнул защелку летного шлема, стянул его с головы и растрепав по плечам густые черные волосы сказал:

– Я представитель центра, лейтенант Ольховская!

Западная Белоруссия. Белосток

Громкий ночной звонок поднял штурмбанфюрера Кунста с постели. Он долго искал в темноте трубку телефона и, наконец, найдя ее, услышал в ней радостный голос подполковника Шмальшлегера. Не поздоровавшись, тот почти прокричал:

– Поздравляю вас, штурмбанфюрер, кажется, началось!

– Что началось? – спросил Кунст, сонно глядя на часы. Было три часа ночи. – Говорите яснее подполковник, – недовольно буркнул он.

Шмальшлегер, понизив голос, быстро заговорил.

– Мне только что сообщили, что наш пост воздушного наблюдения зафиксировал пролет в районе Белостока неизвестного самолета. По звуку двигателей это был «Дуглас», который используется в Красной Армии для транспортировки грузов и выброски парашютистов. Самолет долетел до поселка Сокулки, развернулся над ним и затем полетел обратно к линии фронта.

– И ради этой новости вы подполковник разбудили меня среди ночи! – зло бросил в трубку Кунст, наливаясь гневом. – Этот самолет Гестапо не интересует. Позвоните зенитчикам, чтобы они его сбили.

Кунст услышал в трубке, как Шмальшлегер что-то невнятно сказал, затем его голос зазвучал громче.

– Ну как вы не понимаете, штурмбанфюрер, русский самолет доставил в район Сокулок какой-то груз и скорее всего это были парашютисты. Как вы знаете в этом районе находится партизанский отряд, с которым связана Зося Скавронская. А вчера я вам сообщил, что она попросила полковника Шмунда оформить для ее родственника пропуск на территорию генерал-губернаторства. Вы разве не видите, что эти события напрямую связаны друг с другом?

– А ведь вы правы, подполковник! – воскликнул Кунст и его лицо озарила радостная улыбка. – Похоже, что ваша ловушка скоро захлопнется и в нее попадет крупная дичь. Я сейчас же подниму на ноги всех моих людей.

Кунст положил трубку на рычаги телефона и стал торопливо одеваться.

Западная Белоруссия. Хутор Михайловский

Когда Горбенко, Ольховская, Миронов и другие бойцы отряда добрались до хутора, уже почти рассвело. Над верхушками сосен появился розоватый краешек солнца и ночной туман заблестел его мерцающим золотистым светом. Ольховская шагала широкими мужскими шагами по тропинке рядом с Горбенко и с интересом оглядывалась по сторонам. Когда вдалеке показались дома хутора, она вдруг знаком попросила Горбенко остановится. Дождавшись пока Миронов и другие бойцы отряда прошли мимо она, понизив голос сказала:

– Давайте обговорим наши с вами взаимоотношения.

Горбенко пожал плечам.

– Вы считаете этот вопрос сейчас самым важным? – спросил он.

Ольховская недовольно сдвинула брови.

– Да, считаю! – ответила она с вызовом.

– Ну хорошо, – согласился с ней Горбенко. – Я готов его обсудить.

– Я выполняю специальное задание наркомата и не являюсь бойцом вашего отряда. – сказала Ольховская. – По общим вопросам я подчиняюсь вам, но что касается моего задания, то тут я старший и вы обязаны выполнять мои приказы. Так решил руководитель четвертого управления наркомата майор Судоплатов.

После небольшой паузы Горбенко ответил.

– В полученной мною вчера шифровке говорится, что вы будете действовать самостоятельно. Мне поручено оказать вам всю необходимую помощь. Но я отвечаю за безопасность моих людей. Вы пока плохо знаете местную обстановку. Не получится ли так, что, выполняя свое задание, вы подставите под удар отряд. Давайте, пока вы не освоитесь здесь, все решения мы будем принимать вместе.

Лицо Ольховской порозовело от гнева.

– Вы считаете, что я не справлюсь? – спросила она, бросив на Горбенко недовольный взгляд.

– Отнюдь, – Горбенко интонацией голоса постарался смягчить возникшую в разговоре напряженность. – Я уверен, что для выполнения этого задания руководство выбрало достойную кандидатуру. Последнее слово остается за вами. Но перед этим я предлагаю совместно обсуждать те аспекты вашего задания, которые будут касаться безопасности нашего отряда.

Некоторое время Ольховская размышляла и затем обиженно произнесла. – Хорошо, товарищ капитан, я подумаю над вашими словами. Но учтите следующее, – Ольховская бросила на Горбенко долгий пронизывающий взгляд. – Из нас двоих майор Судоплатов, обязательно поддержит меня. – Ольховская недобро усмехнулась. – Ведь в Москве не забыли то, что с вами произошло четыре года назад.

Западная Белоруссия. Белосток

Зося Скавронская уже собиралась уходить домой, когда в приемную полковника Шмунда вошел его адъютант – обер-лейтенант Ганс Бауэр.

– О фройлян Мария! – воскликнул он, увидев сидящую за столом девушку. – Как хорошо, что я вас застал. У меня к вам есть небольшое дело.

Обер-лейтенант подошел к Зосе и поставил перед ней на стол флакончик с французскими духами.

– Прошу принять от меня этот маленький подарок! – галантно целуя девушке руку, сказал он.

– Ну что вы, господин обер-лейтенант, – смущенно ответила Зося, и опустила ярко накрашенные ресницы. – Мне так неудобно принимать от вас подарки. Я право не знаю, чем заслужила такое внимание с вашей стороны.

Чуть заметно вздохнув, Зося открыла верхний ящик стола и взяв флакончик с духами поставила его рядом с десятком других флаконов и перевязанных цветными ленточкам коробочек. Закрыв ящик, она с благодарностью взглянула на обер-лейтенанта. «Опять этот Ганс будет меня до дома провожать… Вот привязался немчура проклятый» – с раздражением подумала она, стараясь не показывать на лице обуревающие ее чувства.

Зося встала, взяла со стола сумочку и затем подойдя к висевшему в углу комнаты зеркалу поправила в нем свои густые, уложенные по последней парижской моде волосы. Все это время обер-лейтенант не сводил с нее восхищенных глаз. Когда Зося пошла к входной двери Бауэр предупредительно распахнул ее перед ней. Выйдя в сопровождении Бауэра из комендатуры, Зося остановилась, словно решая куда дальше пойти.

– Вы разве не домой? – спросил ее Бауэр, надевая перчатки. – Я готов вас проводить.

– Даже не знаю… – в раздумье ответила Зося, пожимая плечами. – Погода сегодня уж больно хорошая. Начало сентября, а так тепло.

– Ну что ж, – Бауэр усмехнулся. – Тогда пойдемте гулять в городской парк. Он как раз находится по пути к вашему дому.

– В парк, так в парк… – согласилась Зося и помахивая сумочкой неторопливо пошла к, виднеющимся вдалеке, большим чугунным воротам городского парка.

Когда Зося и Бауэр углубились в тенистые аллеи парка, обер-лейтенант вдруг что-то вспомнив, сказал:

– Кстати, фройлян, помните я вам говорил, что у меня к вам есть небольшое дело.

Зося рассеянно кивнула головой.

– Да помню, – ответила она. – Я вас слушаю.

Бауэр остановился и вынул из нагрудного кармана френча две картонные карточки. Показав их Зосе, он сказал:

Вот пропуска в генерал-губернаторство, о которых вы просили полковника Шмунда. В них осталось вписать лишь фамилии владельцев.

Сердце у Зоси тревожно сжалось. Она растерянно смотрела на Бауэра.

– И вы их получите, фройлян Мария… – заговорщицким тоном продолжил Бауэр. – Если выполните одно мое условие.

Щеки Зоси стал заливать румянец смущения. Увидев его Бауэр весело рассмеялся.

– Нет, нет… – сказал он, прервав смех. – Вы фройлян подумали совсем не о том.

Лицо Бауэра вдруг стало серьезным и озабоченны. Зося впервые видела обер-лейтенанта таким.

– Вы получите эти пропуска фройлян Мария… – повторил Бауэр. – Если познакомите меня с людьми, имена которых надо в них вписать.

Зося растерянно посмотрела на Бауэра.

– А зачем вам это? – удивленно спросила она. – Меня попросила достать этот пропуск моя родная тетка Элеонора Зелевская. – пояснила Зося. – Она владелица парикмахерской, расположенной на улице Святого Патрика. Я часто захожу в нее. Сейчас она хочет расширить свой бизнес и открыть парикмахерские в Гродно и еще в нескольких городах Западной Белоруссии и Польши. На это у нее есть разрешение бургомистра города. Она подыскала себе компаньонку, которая сейчас живет где-то в провинции. По национальности она полька. Кстати, весьма состоятельная. Родственница какого-то польского графа. Та согласилась помочь тетке в открытии парикмахерских в генерал-губернаторстве и дала на это деньги. Вот для нее и нужны эти пропуска. Ими будет пользоваться она и ее муж. Я все это рассказала еще неделю назад господину полковнику.

Закончив свою речь Зося, перевела дух и посмотрела на Бауэра. На его лице она увидела скептическую усмешку.

– Я все это знаю, фройлян, – после долгой паузы сказал Бауэр. – Господин полковник попросил меня заняться этим вопросом. Выдачу такого пропуска надо согласовать в Гестапо. Поэтому я направил в Варшаву запрос на ваше имя. И вот что я оттуда вчера получил…

Бауэр неспеша расстегнул карман френча и вытащил из него сложенный вдвое лист бумаги.

– Прочтите это… – сказал он, передавая листок Зосе.

Зося взяла листок, развернула его и начала читать. По мере того, как до нее стал доходить смысл прочитанного, ее лицо стало бледнеть и покрываться капельками пота. Она увидела на украшенном печатью бланке свою еще довоенную фотографию, а в графе «Имя» прочитала – «Скавронская Зося Карловна».

Зося с испугом посмотрела на Бауэра. Тот уже не улыбался, а в упор пристально смотрел на нее.

– Как видите, – сказал он, беря из рук Зоси бланк. – Никакой Марии Зелевской нет. Есть Зося Скавронская. Проживавшая на территории генерал-губернаторства в городе Сувалки на Госпитальной улице, в доме номер семь.

Стараясь унять дрожь в руках, Зося некоторое время молчала и затем неуверенно произнесла хриплым от волнения голосом:

– Может быть это ошибка…

Обер-лейтенант Бауэр отрицательно покачал головой.

Это, исключено, – сказал он. – Племянница Элеоноры Зелевской, Мария умерла в прошлом году от туберкулеза. Об этом есть запись в отделе ЗАГСа города Минска. А вас, фройлян, опознали ваши соседи по Госпитальной улице, хотя вы сделали себе другую прическу. И не буду скрывать – обер-лейтенант Бауэр снова улыбнулся. – стали просто красавицей!

Зося, опустив руки, стояла, боясь пошевелится. Сумочка вдруг выпала из ее вспотевшей ладони. Обер-лейтенант Бауэр поднял ее и протянул Зосе.

– Не надо так расстраиваться, пани, – вдруг сказал он дружеским голосом. – Для меня нет никакой разницы кто вы… Зося Скавронская или Мария Зелевская.

Зося подняла на Бауэра растерянные глаза. Его лицо из озабоченного и серьезного стало опять добродушным и дружелюбным.

– Этот документ я получил в неофициальном порядке, – сказал он, небрежно пряча бланк в карман френча. – И не стал докладывать о нем ни полковнику Шмунду, ни в Гестапо. У них и без вас хватает работы. Мало ли по какой причине вы сменили свою фамилию. Может быть, вы прячетесь от назойливых любовников! – Бауэр громко рассмеялся.

Зося после некоторой заминки согласно кивнула головой. На ее бледное лицо стал возвращаться румянец.

– И, кроме того, – Бауэр со значением посмотрел на Зосю. – Я тоже хотел бы принять участие в коммерческом проекте пани Элеоноры. Она толковый коммерсант и я верю в успех ее мероприятия. Именно поэтому я и хочу встретится с ее компаньонкой. Возможно, мои связи в генерал-губернаторстве ей могут пригодится.

– Я вас поняла, господин обер-лейтенант, – с трудом ворочая непослушным языком ответила Зося, лихорадочно думая, как ей теперь себя вести с Бауэром. – Не буду скрывать, – она на секунду запнулась и потом продолжила говорить, медленно выговаривая слова. – Мне действительно пришлось сменить фамилию, по причине того, что я отказалась стать любовницей одного влиятельного человека. Он пообещал донести на меня в Гестапо. Я испугалась и когда началась война срочно уехала из Сувалок и перебралась сюда в Белосток. Познакомилась с Элеонорой Зелевской. Та пообещала мне помочь и дала эти документы, оставшиеся у нее от умершей племянницы.

Зося подняла на Бауэра просящие глаза.

– Я прошу вас, господин обер-лейтенант, на выдавайте меня! – сказала она с мольбой в голосе. Затем всхлипнула и вытерла ладонью слезу на щеке.

– Ну, ну… пани, не надо плакать! – сказал Бауэр и дружески похлопал Зосю по плечу. – Все будет хорошо! Если я останусь довольным сотрудничеством с пани Элеонорой, то вы можете не беспокоится за свою безопасность. Но если меня попытаются обмануть… – в голосе Бауэра засквозили угрожающие нотки. – Тогда этот листок я сразу передам в Гестапо. – Бауэр вытащил из кармана краешек бланка. – А теперь продолжим нашу прогулку. Как вы правильно заметили, погода сегодня вечером на удивление прекрасная.

Бауэр взял Зосю под руку и повел по аллее парка.

Западная Белоруссия. Хутор Михайловский

Неожиданное появление на хуторе Олеси Кебич встревожило и озадачило Горбенко. По плану, девушка должна была прийти только через три дня. Лицо Олеси выглядело уставшим и было видно, что ее гнетут какие-то неприятные, тяжелые мысли. Без своих обычных шуток она в сопровождении Миронова зашла в дом и почти с порога взволнованно сказала:

– У нас «чэпэ», товарищ Горбенко!

Олеся без приглашения села за стол и взглядом пригласила Горбенко сесть рядом. Тот последовал ее совету и, положив Олесе руку на плечо, сказал:

– Успокойся, Олеся, и расскажи, что произошло?

Пока Олеся рассказывала, Горбенко все яснее стал ощущать сухость во рту и внутренний озноб. Когда девушка закончила говорить Горбенко повернулся к Миронову и спросил его:

– Твое мнение сержант?

Лицо Миронова выражало растерянность. После долгой паузы он неуверенно сказал:

– В то, что рассказала Олеся трудно поверить! Странно, что Бауэр не доложил о Скавронской своему шефу – полковнику Шмунду.

– Да странно, – повторил в задумчивости вслед за Мироновым Горбенко. – Очень странно ведет себя обер-лейтенант Бауэр.

– Может быть ему действительно деньги понадобились? – спросила с сомнением в голосе Олеся. – Проигрался в карты дурачок и решил на Зосе и ее тетке заработать.

Горбенко пожал плечами.

– Может быть и так… – продолжал вслух размышлять он. – Такой вариант исключать нельзя. Но скорее всего, это провокация Гестапо. Если Бауэр знает кто такая Зося Скавронская, то странно, что он не знает, почему ее арестовало Гестапо 21 июня этого года. А если он это знает, то вряд ли будет так рисковать и скрывать от своих начальников ее настоящее имя. Иначе сам может поплатится жизнью.

– Может быть он хочет вначале заработать, а уже потом Зосю с теткой в Гестапо сдать? – предположила Олеся.

– Или кроме Зоси, Гестапо хочет еще кого-нибудь в свои сети поймать? – воскликнул Миронов. – Рыбу покрупнее…

– Все эти предположения, лишь наши догадки, – покачав головой, сказал Горбенко. Затем он решительно хлопнул ладонь по столу. – Хорошо! Давайте сделаем так… Ты Олеся пока посиди здесь с сержантом Мироновым, а я пойду поговорю еще с одним человеком. Возможно, тебе придется остаться в отряде. Если Гестапо разоблачило Зосю Скавронскую, тебе возвращаться в город нельзя. Не исключено, что им известно и о тебе. Надо также срочно предупредить об опасности и брата Зоси Анджея.

Горбенко встал и, надевая фуражку, направился к входной двери. Выйдя на улицу, он пошел к, стоящему на самом краю хутора, флигелю, в котором жила лейтенант Ольховская. Громко, постучав в дверь, и услышав из-за нее: «Войдите!», Горбенко вошел в комнату. Ольховская в халате и тапочках сидела на диване и читала какую-то книгу. Она вопросительно взглянула на Горбенко. Тот остановился у двери и напряженным голосом сказал:

– На хутор из Белостока пришла связная Олеся Кебич. Я с ней сейчас беседовал, и вот что она рассказала…

Горбенко кратко повторил рассказ девушки. Ольховская, отложив книгу, внимательно его слушала. Когда Горбенко закончил говорить, она некоторое время молчала и затем с досадой произнесла.

– Как все не вовремя! Я только что сообщила в Москву, что операция развивается успешно. – Ольховская кивнула на, стоящий в углу комнаты, радиопередатчик. – И тут приходит эта девица и такое рассказывает…

– Так сообщите, что обстановка изменилась! – требовательно попросил Горбенко. – Вы же видите, что ситуация критическая!

Ольховская бросила на Горбенко недовольный взгляд. Затем поднялась с кровати и стала размеренными шагами ходить по комнате. Горбенко в молчании следил за ней. Остановившись рядом с ним, Ольховская тихим голосом спросила:

– Вы предлагаете отменить операцию?

– Не отменить, а приостановить, – поправил ее Горбенко. – До выяснения всех обстоятельств случившегося.

Ольховская поморщилась.

– Такое решение не одобрят в наркомате, – после долгой паузы сказала она. – Мне сообщили, что нарком уже доложил о ней товарищу Сталину. Отменить или приостановить операцию мы уже не в силах.

В комнате повисло тягостное молчание.

– И что же нам теперь делать? – растерянно спросил Горбенко.

Ольховская тяжело вздохнула.

– Продолжим действовать по утвержденному раннее плану, – сказала она. – Другого выхода у нас нет.

– Но это может поставить под удар отряд и подполье в Белостоке! – с возмущением воскликнул Горбенко.

– Ничего не поделаешь, товарищ капитан, – холодно ответила Ольховская. – На войне как на войне! Придется кем-то пожертвовать.

Горбенко с трудом опустился на стоящий в комнате стул. Ольховская подошла к нему.

– Вам лучше согласиться с моим предложением, товарищ капитан, – тихо, но настойчиво сказала она. – А то можете попасть в такую ситуацию, что вам и генерал Масленников не поможет. Если я доложу в Москву, что вы срываете выполнение этого задания, то вам обязательно припомнят ваш арест четыре года назад и тогда ваша судьба будет окончательно решена.

После почти минутного молчания Горбенко угрюмо кивнул.

– Хорошо, я согласен, – с трудом, как бы через силу, сказал он.

Ольховская снова стала в раздумье ходить по комнате, затем остановилась и сказала:

– Я считаю нам надо встретится с этим обер-лейтенантом. Мы пока не знаем, он действует по своей инициативе или по инициативе своего руководства. На встрече я думаю, это выяснится.

– А если обер-лейтенант Бауэр действует по инициативе Гестапо? – хмуро возразил Горбенко. – Тогда нас арестуют и через пару дней наши обезображенные труппы закопают на городском кладбище.

– Риск, конечно, есть, – прищурив глаза, ответила Ольховская. – Но если бы Гестапо хотело нас арестовать, то Бауэр вряд ли рассказал Скавронской о полученном им сообщении из Варшавы. Гестапо подождало пока мы получим пропуска и затем нас арестовали. А так получается, они нас предупредили об опасности. Нелогично как-то все это…

– Возможно вы и правы, – согласился с Ольховской Горбенко. Он встал со стула. – Я попрошу связную Олесю Кебич возвратиться в Белосток и передать Зосе Скавронской, чтобы та готовила встречу с Бауэром. – надевая фуражку, сказал он.

Когда Горбенко пошел к двери Ольховская спросила его:

– Вы еще не разучились носить фрак?

Горбенко с удивлением посмотрел на нее.

– Надеюсь, что нет! – после некоторой заминки ответил он.

Ольховская окинула Горбенко оценивающим взглядом.

– Я с собой привезла несколько штук. Один из них вам наверняка подойдет. Я буду играть роль знатной польской дамы, а вы моего распутного мужа. А что касается Гестапо, – Ольховская подошла к столу и, раскрыв лежащую на ней сумочку, вытащила из нее две размером с горошину стеклянные капсулы. – Это цианистый калий. – пояснила она. – Живой попадать в Гестапо я не намерена и, надеюсь вы тоже.

Западная Белоруссия. Белосток

Зося Скавронская, стараясь скрыть волнение, прохаживалась перед зданием военной комендатуры. Висящие на фонарном столбе часы показывали уже семь часов вечера, а обер-лейтенант Бауэр все не появлялся. Прошло три дня после их разговора в городском парке. За это время Зося не почувствовала каких-то изменений в отношении к себе, со стороны сотрудников комендатуры. Полковник Шмунд также был с ней вежлив и обходителен. Несколько раз в коридоре и в приемной полковника Зося встречала обер-лейтенанта Бауэра. Тот по-прежнему дарил ей подарки, шутил и говорил комплименты, но в его глазах Зося иногда замечала стальной блеск, от которого ей становилось не по себе. Но сильнее всего Зосю смутил и расстроил разговор с Олесей Кебич.

Зося была абсолютно уверена, что больше ее не увидит и сама уже готовилась, как можно скорее покинуть город. Но Олеся, вернувшись с хутора Михайловского, передала ей приказ капитана Горбенко – продолжить свою работу в комендатуре и вести себя с обер-лейтенантом Бауэром, так будто ничего не произошло. Более того, Олеся попросила Зосю организовать встречу Бауэра с компаньонкой пани Элеоноры. Для чего это было нужно Олеся так и не объяснила, но поколебавшись, от себя добавила, что вначале Горбенко был против того, чтобы Зося продолжила работать в комендатуре и хотел, чтобы она, Анджей и Олеся срочно перебрались в отряд. Но после разговора с каким-то человеком, он пришел сам не свой и изменил свое решение. Сержант Миронов, когда провожал Олесю обратно в Белосток, по секрету сказал ей, что несколько дней назад в отряде действительно появился человек, который может приказывать капитану Горбенко и тот обязан его приказы выполнять.

Сегодня днем Олеся позвонила Зосе в комендатуру и предупредила, что компаньонка пани Элеоноры и ее муж будут ждать обер-лейтенанта Бауэра в семь часов вечера в ресторане «Савой». Их столик будет третьим от окна. В обеденный перерыв Зося нашла обер-лейтенанта Бауэра и предложила ему встретится с ними. Тот после долгого раздумья согласился. Но вот уже семь вечера, а Бауэра все нет и нет. Наконец, у входа в комендатуру Зося увидела длинную нескладную фигуру обер-лейтенанта. Тот крутил во все стороны головой, видимо разыскивая ее. Зося помахала ему рукой. Бауэр подошел к ней, взял под руку, и они быстрым шагом пошли к ресторану.

В большом и просторном зале лучшего в Белостоке ресторана «Савой» почти не было посетителей. Найдя глазами третий от окна столик, Зося направилась к нему. За столиком сидели мужчина и женщина. В мужчине, к своему удивлению, Зося узнала капитана Горбенко. Он был одет в элегантный черный фрак, галстук-бабочку и крахмальную манишку. Женщину Зося видела впервые. Ее черты лица сразу выдавали в ней польку, а длинное вечернее платье с открытыми плечами и руками подчеркивало стройную хорошо сложенную фигуру. Женщина курила тонкую длинную сигарету и с интересом смотрела на, подходивших к столику, Зосю и Бауэра. Скользнув равнодушно по девушке, глаза женщины впились в лицо обер-лейтенанта. Зося остановилась у стола и, стараясь скрыть волнение, сказала:

– Господин обер-лейтенант, вот те люди, для которых я просила оформить пропуска в генерал-губернаторство.

Обер-лейтенант Бауэр с восхищением уставился на женщину.

– С кем имею честь говорить? – спросил он.

– Пани Мария Ольховская, племянница графа Владимира Ольховского, – на почти идеальном немецком языке, ответила женщина, слегка наклонив голову. – А это мой муж, – небрежно кивнула она на сидевшего за столом мужчину. – Господин обер-лейтенант не составит нам компанию?

– О!.. С удовольствием! – воскликнул Бауэр, присаживаясь на свободный стул.

– А вашу провожатую мы, наверное, отпустим, – с холодной усмешкой, добавила женщина.

Увидев согласный жест Бауэра, Зося попрощалась и быстрым шагом направилась к выходу из зала. Несколько секунд Бауэр и женщина бесцеремонно рассматривали друг друга. Затем, Бауэр, покачивая головой, сказал:

– Никогда не думал, что в таком захолустье… – Бауэр показал рукой на, виднеющиеся в окне, черепичные крыши зданий. – Можно встретить настоящую светскую даму!

– А где вы ее здесь увидели? – оглядываясь вокруг, игриво воскликнула женщина.

Лицо Бауэра расплылось в притворной улыбке.

– О, не скромничайте, пани! – сказал он. – Чтобы ее найти, достаточно взглянуть на вас!

– Вы мне льстите, господин обер-лейтенант! – в голосе женщины послышалась благодарность. – Сейчас так редко можно встретить настоящих кавалеров. Мой муж, к сожалению, к ним не относится. – женщина бросила неприязненный взгляд, на сидевшего рядом с ней мужчину.

Тот поправил на шее галстук-бабочку и тоже на немецком языке спросил:

– Может быть, от взаимных комплиментов мы перейдем к деловой части нашей беседы?

– Ну вот видите, господин обер-лейтенант, – с грустью в голосе посетовала женщина. – Стоит мне встретить настоящего мужчину, как появляется он и все переводит на деловые рельсы. Но я, к сожалению, вынуждена ему подчиняться, – женщина шумно вздохнула. – Он слишком хорошо ведет мои запутанные финансовые дела.

– Но я тоже не против того, чтобы перейти к деловой части нашей встречи. – поспешно сказал Бауэр. – Фрау Зося передала вам мои предложения?

– Да, передала, – с плохо скрытым недовольством ответил мужчина. – Как я понял из ее слов, вы хотите поучаствовать в нашем с пани Зелевской предприятии. Но я не понял в качестве кого?

– Ну, это вы сами решите, – со значением произнес Бауэр. – Я являюсь адъютантом военного коменданта города и от меня многое зависит. Например, – Бауэр вытащил из кармана мундира две картонные карточки. – Я оформил для вас эти пропуска на территорию генерал-губернаторства.

– То есть вы предлагаете нам свое покровительство? – спросил, глядя в упор на Бауэра мужчина. – И сколько, по-вашему, оно может стоить?

– Вы хотите узнать конкретную сумму? – поигрывая пропусками в руке, спросил Бауэр.

– Конечно. – ответил мужчина, не сводя с Бауэра своего взгляда.

– Пять тысяч марок, – приглушив голос, чтобы его не было слышно, сидевшим за соседними столиками посетителям, ответил Бауэр. – Причем рейхсмарок, а не оккупационных, – уточнил он.

Женщина и мужчина переглянулись.

– А вам не кажется, господин обер-лейтенант, что это просто грабеж! – произнес мужчина, нервно поправляя на шее галстук-бабочку.

– Ну как хотите, – Бауэр демонстративно спрятал пропуска в карман.

Женщина и мужчина снова обменялись взглядами.

– Ладно, – чуть помедлив с досадой сказала женщина. – Ваша взяла…

Она достала из, лежащей на коленях сумочки, толстую пачку денег. Отсчитала пять тысяч рейхсмарок и отдала их Бауэру. При виде денег лицо Бауэра вытянулось, а в глазах загорелся алчный блеск. Он вытащил пропуска из кармана, взял в руки авторучку и спросил женщину.

– Какие имена в них вписать?

– Ольховская Мария Станиславовна и Ольховский Казимир Францевич. – продиктовала ему женщина.

Бауэр аккуратным почерком вписал имена в нужные графы пропусков и дождавшись, когда высохнут чернила, передал их женщине. На его лице сияла довольная улыбка. Он встал со стула и щелкнув каблуками сказал.

– Вынужден с вами попрощаться, господа! Извините, служба…

Насвистывая веселый мотивчик, Бауэр повернулся и неспеша направился к выходу из ресторана.

Западная Белоруссия. Хутор Михайловский

Поздно ночью капитан Горбенко и лейтенант Ольховская вернулись на хутор. Переодевшись в военную форму, Горбенко первым делом решил зайти к Ольховской и узнать, какое сообщение она будет передавать в Москву. Ольховская сидела за столом, в ватных брюках и наброшенной на гимнастерку телогрейке и что-то быстро писала в шифр-блокнот. Присев рядом, Горбенко спросил ее:

– Вы уже решили, о чем будете информировать Москву?

Ольховская, не отрываясь от блокнота, молча кивнула головой.

– А мое мнение вам интересно? – спросил Горбенко.

Ольховская, продолжая писать, отрицательно покрутила головой из стороны в сторону. Горбенко недовольно нахмурился.

– Мы с вами все-таки муж и жена, а у супругов не должно быть тайн друг от друга. – усмехнувшись сказал он.

Прекратив писать, Ольховская повернула к Горбенко голову и ледяным голосом ответила:

Это по легенде, товарищ капитан! А на службе я ваш начальник, а вы мой подчиненный. И я не обязана информировать вас о своих решениях. Почитайте на досуге устав Красной Армии.

– И все же Мария Станиславовна, – Горбенко взял Ольховскую за руку. – Что вы будете сообщать в Москву?

Резким движением, Ольховская отбросила руку Горбенко в сторону. Затем повернулась к нему на стуле всем телом. Горбенко видел, как под гимнастеркой Ольховской то поднималась, то опускалась грудь. Перехватив его взгляд, она сильнее натянула на себя ватник. Так в молчании они просидели несколько минут. Затем Ольховская взяла со стола шифр-блокнот и протянула его Горбенко.

– Читайте! – раздраженно сказала она.

Горбенко внимательно прочитал текст в шифр-блокноте. Затем положил его на стол.

Значит вы хотите, чтобы наша с вами поездка в Сувалки все-таки состоялась? – удивленно спросил он. – Несмотря на то, что встреча с обер-лейтенантом Бауэром подтвердила тот факт, что он является сотрудником немецких спецслужб. Я же вам сказал, что видел этого типа перед началом войны на территории Польши, а затем он во главе группы диверсантов пытался захватить архив управления НКВД в Гродно. А это означает, что Гестапо и «Абвер» знают про нас все: кто мы, куда едем и зачем… И вы в такой ситуации надеетесь выполнить задание наркомата. По-моему, это безумие. Мы провалимся сами и провалим наших людей в генерал-губернаторстве.

– Но он, как я поняла, не догадывается, что вы его узнали… – с горячностью возразила Горбенко Ольховская. – На этом и можно сыграть. Я думаю, именно поэтому нас не арестовали в Белостоке. Немцы считают, что мы ничего не подозреваем.

Горбенко пожал плечами.

– Даже если вы правы, – ответил он. – Нас тут же арестуют если заподозрят, что мы в курсе планов Гестапо. Это очень опасная игра. И что будет с нашими людьми в Белостоке? Они стали заложниками в этой ситуации. Их не арестовали до сих пор лишь потому, что Гестапо хочет, чтобы мы привели ищеек штурмбанфюрера Кунста к нашим нелегалам в Польше. Повторяю это очень опасная игра.

Ольховская несколько секунд молчала. Горбенко видел, как на ее лице, сменяя друг друга проносились мысли и чувства, владевшие ею. Затем она посмотрела Горбенко прямо в глаза.

– Я все понимаю, Павел Владимирович, – тихим голосом, в котором чувствовались нотки сожаления, сказала она. – Но у нас нет другого выхода. Повторяю, в сложившейся ситуации другого выхода у нас нет. Мы, либо выполним задание наркомата, либо… – Ольховская тяжело вздохнула, повернулась на стуле и взяв в руки карандаш опять склонилась над блокнотом. – И что это вы так переживаете за эту красотку Зосю Скавронскую? – спросила она, бросив на Горбенко насмешливый взгляд. – Влюбились что ли?

Губы Горбенко обиженно дрогнули.

Это мое личное дело, – ответил он, отводя глаза в сторону. – А переживаю так, потому что сам втянул ее в эти мужские игры. Если с ней что-нибудь случится… – Горбенко сделал паузу, затем встал со стула и глухим от волнения голосом добавил. – Хорошо, давайте попробуем обмануть Гестапо. Но после того, как мы выполним задание наркомата, я сделаю все от меня зависящее, чтобы Зося и Анджей Скавронские и Олеся Кебич не попали в руки штурмбанфюрера Кунста, и вы мне в этом поможете.

Увидев, согласный жест Ольховской, Горбенко, на ходу надевая фуражку вышел из комнаты.

Западная Белоруссия. Белосток

Примерно в это же время в Белостоке между штурмбанфюрером Кунстом и подполковником Шмальшлегером произошел телефонный разговор. Инициатором его был Шмальшлегер. Он радостно кричал в телефонную трубку:

– Доброй ночи, штурмбанфюрер! Хочу с вами обсудить план наших дальнейших действий. Вы знаете, что сегодня вечером мой помощник обер-лейтенант Бауэр наконец-то встретился, как вы любите выражаться, с крупной дичью. Одной из них, как мы и ожидали оказался Горбенко, а вторая – знатная польская аристократка – нам пока неизвестна. И похоже, посланцы Москвы ничего не подозревают. Во время встречи они вели себя очень уверенно. А после нее, гуляя по городу не проверялись от слежки.

В телефонной трубке послышался недовольный голос Кунста.

– Очень жаль, подполковник, что группен-фюрер Гейдрих не разрешил мне их арестовать и допросить. Уже этой ночью мы бы знали все о русских нелегалах в генерал-губернаторстве и еще о многом другом.

– Ну опять вы о своем, штурмбанфюрер… – недовольным голосом возразил Шмальшлегер. – Почему вы так уверены в том, что ваши парни сломают их. Русские знают кому доверять секреты. Горбенко и эта Ольховская скорее умрут, чем станут предателями. Да и сейчас в этом нет никакой необходимости. Эта парочка сама приведет нас к русским агентам. Они же теперь, как на ладони. И куда бы они не поехали мы будем знать о них все… маршрут передвижения, встречи, телефонные звонки… Нам остается только терпеливо ждать. А когда Горбенко и Ольховская сыграют свою партию, в поставленной нами пьесе, мы выйдем из-за кулис и тогда у ваших парней действительно появится много работы.

Часть четвертая. Смертельная ловушка

Москва. Лубянка. Здание НКВД

Получив сообщение из Западной Белоруссии, майор Судоплатов, после недолгого раздумья позвонил наркому внутренних дел Лаврентию Берии и сообщил ему, что в операции, которую проводит лейтенант Ольховская, возникли серьезные проблемы. Берия приказал Судоплатову прийти к нему через полчаса. После Берии Судоплатов позвонил в управление кадров НКВД и попросил принести ему личное дело капитана Горбенко, который возглавляет разведывательно-диверсионный отряд, действующий в районе Белостока. Спустя полчаса Судоплатов зашел в кабинет Берии и доложил ему о своем прибытии. Берия молча указал ему на стул.

– Ну, что там произошло? – снимая с носа пенсне, недовольно спросил он.

Судоплатов положил перед Берией текст шифровки, полученной от лейтенанта Ольховской. Берия внимательно прочитал его и затем красным карандашом подчеркнул в шифровке несколько предложений.

– Ольховская пишет, – цепляя на нос пенсне, сказал Берия. – Что немецкие спецслужбы скорее всего догадываются о цели проводимой ею операции. Она объясняет это тем, что на встрече с адъютантом военного коменданта Белостока, Горбенко опознал в нем диверсанта, который руководил нападением на управление НКВД в Гродно и который участвовал в освобождении его и Скавронской из гестаповской тюрьмы вечером двадцать первого июня этого года. А это означает, что немцы знают, кто такая Скавронская. Они наверняка уже взяли под контроль подпольную организацию в Белостоке. А теперь получили информацию и об Ольховской. Вам не кажется, товарищ Судоплатов, что это полный провал?

Майор Судоплатов понуро кивнул головой.

– Да, товарищ нарком, ситуация действительно критическая, – ответил он, стараясь скрыть волнение.

– И тем не менее Ольховская предлагает разрешить ей и Горбенко поездку в Сувалки! – с возмущением воскликнул Берия. – Она что, не в себе!

Берия снова снял пенсне и с раздражением бросил его на стол.

– Видимо она надеется переиграть Гестапо, – взглянув на Берию, сказал Судоплатов. – И в ее предложении есть здравый смысл. Раз немецкие спецслужбы задействовали в этой операции диверсанта, который освобождал Горбенко и затем участвовал в нападении на здание НКВД в Гродно, они уверены в том, что Горбенко его не видел и значит ничего не подозревает.

– Но, это крайне опасная игра! – снова воскликнул Берия. – Малейшая ошибка Ольховской и вся сеть наших нелегалов в Польше окажется под ударом.

– Да, риск очень велик, – согласился с Берией Судоплатов. – Но лейтенант Ольховская опытный и бывалый разведчик. Она всегда трезво оценивает ситуацию. Я бы ей поверил.

Берия в раздумье сложил руки на груди и откинулся на спинку кресла. С минуту в кабинете стояла тишина. Затем Берия, надевая на нос пенсне, произнес:

– Неделю назад я доложил товарищу Сталину об этой операции и заверил его, что мы наладим связь с польскими партизанами. Он придает этому вопросу очень большое значение. Из живущих на территории СССР поляком будут формироваться воинские части. Если наша операция провалиться…

Берия бросил долгий тяжелый взгляд на Судоплатова. Тот под взглядом Берии заерзал на стуле и затем положил перед ним личное дело капитана Горбенко.

– Я проанализировал возможные причины того, как немецкие спецслужбы вышли на Скавронскую, – сказал он. – Их две. Первая причина это случайность. Вторая причина утечка информации.

– Если немецкие спецслужбы вышли на Скавронскую случайно, – прервал Судоплатова Берия. – Это наша с вами вина. Значит мы что-то не учли при планировании операции.

– Но, если причиной провала Скавронской была утечка информации… – продолжил говорить Судоплатов. – То она могла произойти только в отряде, которым командует капитан Горбенко.

– И, за которого перед товарищем Сталиным поручился генерал Масленников. – добавил Берия.

В кабинете снова надолго повисла тишина. Затем Берия взял авторучку и в углу текста шифровки написал – «Разрешаю лейтенанту Ольховской поездку в Сувалки…» Поставив рядом свою подпись и дату он передал шифровку Судоплатову, а личное дело капитана Горбенко отложил в сторону.

– У этого Горбенко, насколько я помню темное прошлое, – не предвещающим ничего хорошего голосом, сказал он. – пусть этим делом займутся следователи прокуратуры.

Польша. Сувалки

Небольшой польский городок Сувалки встретил Ольховскую и Горбенко моросящим осенним дождем. Небо над городом затянули свинцово-серые тучи, а кривые узкие улицы покрылись опавшей от порывов ветра пожелтевшей листвой. Выйдя из вагона поезда, они в сопровождении носильщика направились к привокзальной площади, на которой можно было нанять пролетку. Узнав, где находится лучшая гостиница города, Ольховская приказала кучеру отвезти их в нее. Спустя полчаса она сидела в прекрасно обставленном номере гостиницы перед трюмо и расчесывала свои густые черные волосы. В дверь номера постучали, затем она приоткрылась и в образовавшемся проеме показалась голова метрдотеля.

– Извините, пани Ольховская, – сказал он с любезной улыбкой. – Вы будете обедать в ресторане или обед вам принести в номер?

Ольховская в задумчивости посмотрела в окно и затем небрежно бросила:

– Мы с мужем пойдем в ресторан.

Голова метрдотеля исчезла, затем дверь распахнулась и в номер вошел Горбенко. Он был одет в пестрый турецкий халат, а в руках держал свернутую полоской газету.

– Ты уже готова, дорогая? – спросил он у Ольховской. – Я попросил метрдотеля накрыть нам столик у окна. Люблю во время еды смотреть на прохожих.

По губам Ольховской скользнула едкая усмешка.

– Ищешь кого бы подцепить! – сказала она и, чуть помедлив, добавила. – Не одной юбки мимо себя не пропустишь.

– Ну что ты дорогая! – с возмущением воскликнул Горбенко, подходя к трюмо. – Я буду верен тебе до гроба!

Тяжело вздохнув, Ольховская встала и пошла к ванной комнате.

– Я сейчас приму ванну, а потом мы пойдем в ресторан… – на ходу сказала она.

Войдя в ванную комнату, Ольховская включила воду и, приоткрыв дверь, поманила Горбенко пальцем. Тот стоял у трюмо и просматривал газету. Горбенко зашел в ванную и закрыл за собой дверь. Стараясь говорить, как можно тише, Ольховская спросила:

– Что-нибудь узнал?

Горбенко отрицательно покачал головой.

– Купил в киоске газету с расписанием поездов, – прошептал он Ольховской на ухо. – Но поезда, на котором работал «Жан» в ней не нашел.

– А где он живет знаешь? – спросила Ольховская.

– Нет, – ответил Горбенко, прислушиваясь к доносящимся из-за двери звукам. – Я с ним всегда в вагоне поезда встречался.

– М-да… – уныло протянула Ольховская, присаживаясь на край ванны. – Где же теперь искать этого «Жана»?

Она в задумчивости смотрела на льющуюся из крана воду.

– Что будем делать? – подняв глаза на Горбенко, спросила она.

Тот пожал плечами.

– Ты начальник, ты и решай! – улыбнувшись, ответил он.

Ольховская скривила уголки губ.

– Какой ты оказывается, товарищ Горбенко, бюрократ. – опуская руку в воду, сказала она.

Несколько секунд Ольховская размышляла и затем предложила.

– Давай поступим так… Чтобы навести справки о «Жане» нам надо попасть на вокзал. Я скажу, что в купе поезда оставила очень дорогую меховую жакетку. Мы вначале обратимся в городскую полицию, но полицейские вряд ли будут этим заниматься и пошлют нас к железнодорожным властям. А нам это и надо… Попадем на вокзал, а там видно будет.

– Отличная мысль! – согласился с Ольховской Горбенко. – Давай принимай ванну. Я буду ждать тебя в ресторане.

Западная Белоруссия. Белосток

В кабинете штурмбанфюрера Кунста третий час шло совещание, на котором присутствовали важные чины из Гестапо, «Абвера» и полевой полиции, которая контролировала все дороги на территории оккупированной Белоруссии, а также Польши и Литвы. У стола, на котором лежала карта Европы, с отмеченными на ней городами: Белосток, Гродно, Сувалки стоял, затянутый в эсэсовский мундир гауптштурмфюрер и постоянно сверяясь с картой докладывал, штурмбанфюреру Кунсту:

– Ольховская и Горбенко выехали из Белостока три дня назад на поезде, следующим в Гродно, через Сокулку, Кузницу и Коробчицы. Их вели четыре группы наблюдения. Подозрительных контактов замечено не было. В тот же день они прибыли в Гродно. Зарегистрировались в городской комендатуре и поселились в гостинице. В соседнем с ними номере расположились наши сотрудники и вели за ними круглосуточное наблюдение…

Доклад гауптштурмфюрера прервал, сидевший за столом, подполковник Шмальшлегер.

– Ольховская и Горбенко могли заметить за собой слежку? – спросил он, закуривая сигарету.

Это исключено, господин подполковник! – уверенным голосом ответил гауптштурмфюрер. – В операции участвуют наиболее опытные сотрудники Гестапо. Часть из них прибыла из Берлина.

– Хорошо, продолжайте, – попросил гауптштурмфюрера Кунст.

– В Гродно Ольховская и Горбенко посетили три адреса, – гауптштурмфюрер взял со стола лист бумаги и, глядя в него, прочитал. – Магазин модной одежды на Вильнюсской улице, парикмахерскую, принадлежащую господину Коломийцу и ресторан на улице Пролетарской. Все люди, с которыми они общались взяты в разработку местным отделением Гестапо. Через день Ольховская и Горбенко на поезде выехали в город Сувалки.

Штурмбанфюрер Кунст обратился к, сидевшему рядом с подполковником Шмальшлегером, обер-лейтенанту Бауэру.

– Как ведет себя Скавронская? – спросил он.

Обер-лейтенант Бауэр встал по стойке «смирно» и доложил.

– Продолжает работать в комендатуре, господин штурмбанфюрер. Полковник Шмунд ею очень доволен.

На губах штурмбанфюрера Кунста промелькнула злорадная ухмылка.

– Интересно будет посмотреть на физиономию этого полковника, когда он узнает, чем занималась Скавронская, работая у него секретарем. – в пол голоса сказал он и затем, бросив грозный взгляд на Бауэра, приказал. – Не спускайте с нее глаз обер-лейтенант. За эту девицу вы отвечаете головой.

Повернувшись к стоящему у стола гауптштурмфюреру, Кунст поинтересовался:

– Как ведется наблюдение за другими подпольщиками?

– Контролируем все их перемещения, – доложил гауптштурмфюрер.

– Смотрите, не упустите их, – предупредил гауптштурмфюрера Кунст. – Как только Ольховская и Горбенко выведут нас на нелегалов в Польше, сразу начинайте аресты подпольщиков в Белостоке. Не один из них не должен скрыться.

Гауптштурмфюрер вытянулся и вскинул вверх правую руку.

– Слушаюсь, господин штурмбанфюрер! – отчеканил он.

Внезапно на столе у Кунста зазвонил телефон. Штурмбанфюрер поднял трубку. Его лицо стало меняться. Брови поползли вверх. Он бросил в трубку отрывистое: «Я все понял!» и, оглядев присутствующих на совещании, сказал:

– Из Сувалок докладывают. Ольховская и Горбенко вышли на связь с сетью русских нелегалов.

Польша. Сувалки

Как и предвидела Ольховская, ее и Горбенко из полицейского управления направили на железнодорожный вокзал. После долгого блуждания по разным кабинетам они, наконец, попали на прием к начальнику вокзала. Толстый седоусый старик лет семидесяти, мундир которого был увешан какими-то медалями и значками, мерно покачивая головой, выслушал плаксивую речь Ольховской и затем пообещал сделать все возможное, чтобы найти пропавшую жакетку.

– Ох, пани Ольховская! – говорил он, хриплым старческим голосом. – Вы не представляете с кем мне приходится работать. Вор на воре. Совсем люди стыд потеряли. То ли дело раньше… – старик поднял мечтательные глаза к потолку.

– И не говорите, пан начальник, – вступил в разговор Горбенко. – Я помню, как обслуживали пассажиров в поездах, которые ходили через Сувалки на Варшаву и Кенигсберг.

– Да, да пан Ольховский… – согласился с Горбенко начальник вокзала. – Это были прекрасные времена! – он тяжело вздохнул. – А теперь, – начальник вокзала с безнадежным выражением на лице махнул рукой.

– Неужели все так плохо? – спросил его с сочувствием Горбенко.

– К сожалению хуже некуда, пан Ольховский, – ответил начальник вокзала. – Когда началась война с Россией, немецкие власти стали возить на этих первоклассных поездах своих солдат на фронт, а всех обслуживающих их проводников-поляков уволили.

Горбенко и Ольховская переглянулись.

– И где они теперь? – спросил, чуть помедлив Горбенко.

– Да кто где, – унылым голосом ответил начальник вокзала. – Кто-то уехал, кто-то продолжает работать здесь на железной дороге, – начальник вокзала повернул свое грузное тело в кресле и показал рукой на, виднеющиеся в окне, платформы и пакгаузы. – Многих проводников я пристроил на сортировочной станции. Она находится вон за тем перроном, около склада.

– А не могла ли моя жакетка попасть к ним? – спросила с надеждой в голосе Ольховская.

Начальник вокзала пожал плечами.

– В этой жизни все возможно уважаемая пани Ольховская. – ответил он. – Сходите, поговорите с ними

– Хорошо, мы так и сделаем, – сказала Ольховская, со значением взглянув на Горбенко.

Они попрощались с начальником станции и, выйдя из здания вокзала, направились к сортировочной станции.

– Я уверен, что «Жан» работает именно там. – чуть слышно сказал Горбенко, прикрывая рот газетой. – Грузовые составы сопровождают проводники. В том числе почтовые вагоны. А именно так «Жан» связывался со своими людьми, живущими в разных городах генерал-губернаторства.

– Но как нам организовать с ним встречу? – спросила Ольховская, внимательно оглядываясь вокруг, словно ища кого-то. – Надо, чтобы он тебя обязательно увидел, а за тем с ним в контакт вступлю я.

Горбенко согласно кивнул.

– Так и сделаем. – сказал он и тоже стал оглядываться по сторонам. – Нас ведут четыре человека, – чуть помедлив, шепнул он.

– Не четыре, а пять… – поправила его Ольховская. – Пятый – полицейский, который стоял около кабинета начальника вокзала. Он тоже идет за нами.

– Ты права. – согласился с Ольховской Горбенко. – Надо их как-то отвлечь…

Горбенко и Ольховская обошли стоящий на путях поезд и оказались на длинном узком перроне заставленном, ящиками, тюками и опечатанными сургучными печатями мешками. По перрону сновали люди в синих комбинезонах. Остановив одного из них, Ольховская спросила, как найти начальника сортировочной станции. Тот начал ей что-то объяснять, как вдруг Горбенко показал ей глазами на стоящего около ворот склада железнодорожника. Это был мужчина средних лет, в помятой форменной тужурке и фуражке с польским орлом. Он что-то записывал в тетрадь, которую держал в руках. Ольховская тут же узнала в нем «Жана» фотографии, которого ей показывали в Москве. Горбенко и Ольховская оглянулись. Четыре человека, одетые в одинаковые светло-серые плащи и фетровые шляпы, плотным кольцом окружали их. А в конце платформы стоял полицейский и тоже внимательно смотрел в их сторону. Вдруг Горбенко взял Ольховскую под руку и повел к воротам склада, рядом с которыми стоял железнодорожник.

– Пойдем дорогая. – громко сказал он. – Это кажется там…

Горбенко почувствовал, как напряглась рука Ольховской. Они, что-то обсуждая, медленно прошли мимо железнодорожника. Тот бросил на них рассеянный взгляд. Вдруг Горбенко заметил, как по лицу железнодорожника пробежала еле заметная тень. Он посмотрел на стоящих у края платформы мужчин в одинаковых плащах и шляпах и, спрятав в карман тужурки тетрадь, зашел в ворота склада. Спустя секунду его лицо появилось в открытом окне. Горбенко подвел Ольховскую к окну, что-то шепнул ей на ухо и затем быстро пошел по перрону в сторону вокзала. Ольховская увидела, как трое мужчин в плащах пошли вслед за ним. Четвертый, остался на месте, бросая растерянные взгляды то на Ольховскую, то на уходящего Горбенко. Ольховская повернулась к нему спиной, словно рассматривая висящую на стене афишу. Увидев краем глаза в окне лицо железнодорожника, она еле слышно произнесла первые слова пароля:

– Привет, Вацлав! Я привезла тебе посылку от тети Агаты…

Западная Белоруссия. Белосток

В кабинете штурмбанфюрера Кунста повисло молчание.

– Неужели нам удалось это сделать! – радостным возгласом прервал его подполковник Шмальшлегер. – Слава всевышнему! – Шмальшлегер набожно перекрестился.

– Славить всевышнего еще рано, подполковник, – прервал Шмальшлегера Кунст. – Мне позвонил начальник отделения Гестапо в Сувалках гауптштурмфюрер Мюллер и сказал, что его люди зафиксировали разговор Горбенко с носильщиком на вокзале. Горбенко передал ему большую сумму денег и какую-то записку. Сейчас этого носильщика арестовали, и Мюллер допрашивает его сам. Надеюсь, в ближайшее время мы будем знать о нем все.

– А зачем его арестовали? – спросил недовольно Шмальшлегер. – За ним надо было установить наблюдение и выявить его связи.

– Хватит с нас ваших методов, подполковник! – раздраженно ответил Кунст. – Я же вам говорил, что Гестапо действует быстро и решительно. Из-за ваших игр мы до сих пор не можем разгромить партизанское подполье в городе. Наши злейшие враги находятся на свободе и продолжают вредить нам.

Кунст обратился к гауптштурмфюреру.

– Как только подтвердится, что этот носильщик тот человек, которого мы ищем, сразу начинайте аресты. А секретаршу военного коменданта я поеду брать сам… – в глазах Кунста зажглись хищные огоньки.

Телефон на столе штурмбанфюрера издал длинную, переливистую трель. Тот торопливо взял трубку. Постепенно лицо Кунста стало меняться и из радостно-одухотворенного стало озабоченным и злым. Не сдержавшись, он громко выругался и затем, положив трубку, сказал:

Это была ложная тревога, господа. Горбенко попросил носильщика поискать среди вещей пассажиров меховой жакет, который в поезде забыла его жена. Дал ему за это денег. А на записке написал адрес гостиницы, в которой они с женой остановились.

Польша. Сувалки

Когда Ольховская и Горбенко вернулись в гостиницу уже стемнело. После вокзала они весь оставшийся день бродили по городу, посещая магазины, парикмахерские, кафе и рестораны. Необходимо было сбить гестаповцев со следа, чтобы визит на вокзал затерялся на фоне других встреч и событий. Закрывшись в ванной комнате, они открыли краны с водой и стали обмениваться мнениями о том, что произошло на перроне сортировочной станции. Говорить на эту тему в городе они не решались.

– Засекли гестаповцы мою беседу с «Жаном» или нет? – голосом полным тревоги спросила Ольховская Горбенко.

– Будем надеяться, что нет, – ответил тот. – Что ты успела ему сказать?

Ольховская наморщила лоб, вспоминая утренний разговор.

– Сообщила ему адрес радистов в Варшаве и пароль для связи с ними. – сказала она. – А также попросила его установить связь с представителями польских партизан для координации совместных действий. – Ольховская посмотрела на Горбенко. – Вот, пожалуй, и все…

– Тогда, будем считать, что первую часть задания мы выполнили, – успокоил ее Горбенко. – Теперь надо решить, как встретиться с «Малышом». – он в задумчивости потрогал пальцами подбородок. – Я надеюсь, что сделать это будет намного проще. «Малыш» – извозчик на пролетке и кажется его коляску я видел, когда мы сегодня днем выходили из здания вокзала. В любом случае искать его надо именно там.

– Завтра обязательно поищем. – согласилась с Горбенко Ольховская.

Она еще раз посмотрела на Горбенко.

– А здорово ты гестаповцев от меня на вокзале увел. – сказала она с благодарностью. – Я так растерялась. Стою и не знаю, что делать.

Горбенко ободряюще улыбнулся.

– Мы же с тобой тертые калачи! – сказал он. – И я уверен, что задание наркомата мы выполним. Ладно, я пойду спать, а то завтра вставать рано.

Польша. Варшава

Адмирал Канарис любил приезжать к своим подчиненным неожиданно. Он считал, что тем самым держит их в страхе, и значит его сотрудники лучше будут выполнять возложенные на них обязанности. Визит в штаб «Валли» не стал для Канариса исключением. Его адъютант позвонил подполковнику Шмальшлегеру и спустя час кортеж руководителя «Абвера» уже подъезжал к, выстроившимся на плацу, сотрудникам штаба. Подполковник Шмальшлегер доложил Канарису о построении личного состава и вместе с адмиралом обошел стройные шеренги абверовцев. По лицу Канариса блуждала загадочная улыбка и Шмальшлегер, видя ее, терялся в догадках о том, что ему ждать от этого внезапного приезда шефа. Наконец, все формальности были закончены и Канарис с сигарой в руках расположился в мягком кресле в кабинете Шмальшлегера. Тот с почтительным выражением на лице присел напротив. Раскурив сигару Канарис, выпустил изо рта колечко дыма и, посмотрев на Шмальшлегера, спросил:

– Размышляете, подполковник, зачем я приехал?

– Не буду скрывать господин адмирал… да! – ответил Шмальшлегер.

– Правильно делаете, – усмехнулся Канарис. – Внезапный приезд начальства редко заканчивается благодарностью или повышением по службе.

– Но, господин адмирал, – возразил Шмальшлегер. – Мне не в чем себя упрекнуть. Штаб «Валли» работает на пределе возможного. Насколько я знаю, серьезных проколов мы не допустили. Хотя, не буду скрывать больших успехов тоже не достигли.

Адмирал Канарис согласно кивнул.

– Очень хорошо подполковник, – сказал он. – что вы трезво оцениваете свою деятельность. Я читал отчеты, которые вы мне присылали. Но есть вопросы, которые можно обсуждать только при личной встрече. Вот именно такой вопрос, я и хочу сегодня с вами обсудить.

Подполковник Шмальшлегер пересел на край кресла и наклонился всем телом к Канарису.

– Я вас внимательно слушаю, господин адмирал, – сказал он.

Канарис сделал несколько затяжек сигарой и выпустив перед собой облачко дыма, спросил:

– Вы знакомы с последними директивами верховного командования Вермахта?

– Да, господин адмирал, я их внимательно читаю… – ответил Шмальшлегер. – К сожалению, ничего утешительного в них нет. Война с Советами принимает затяжной характер. Даже если наша армия возьмет Москву. Война на этом не закончится. Впереди нас ждут тяжелые времена.

– Вы абсолютно правы подполковник, – сказал со вздохом Канарис. – Это хорошо понимает командование вермахта. – Канарис сделал паузу и со значением посмотрел на Шмальшлегера. – И это хорошо понимает фюрер… – после паузы добавил он. – Сейчас он ищет виновных в провале блицкрига и грозится, что, если война не закончится до конца этого года, будет снята вся верхушка Вермахта.

Шмальшлегер с сочувствием покачал головой.

– Фюрер часто принимает импульсивные и непродуманные решения. – посетовал он. – Но я не вижу в том, что произошло вины наших генералов.

– Я тоже, – согласился с Шмальшлегером Канарис. – Но фюрер требует доказательств этого. Он считает наших генералов бездарностями, не способными одержать победу над толпами варваров, коими, по его мнению, являются русские. И мы с вами, подполковник, должны помочь нашим генералам выпутаться из этой неприятной истории.

Шмальшлегер с пониманием кивнул головой.

– Надо направить гнев фюрера на кого-то другого… – чуть помедлив, предложил он.

– Да, подполковник! – воскликнул Канарис. – Вы удивительно точно описали то, что нам предстоит с вами сделать. Именно для этого, я и приехал к вам.

Канарис бросил недокуренную сигару в пепельницу и приглушив голос, спросил:

– Как идут дела с операцией «Салон пани Зелевской»?

Подполковник Шмальшлегер бросил на адмирала Канариса проницательный взгляд.

– Я, господин адмирал, начинаю понимать к чему вы клоните… – покачивая головой, сказал он. – Пусть наших генералов победят: русские дороги, русские партизаны и «генерал Мороз».

– Именно это я и имею в виду, – усмехнувшись, сказал адмирал Канарис. – Наши генералы не могут отвечать за то, что в России плохие дороги и климат, а за борьбу с партизанами отвечает ведомство группен-фюрера СС Гейдриха. Пусть фюрер предъявляет претензии ему. Итак, подполковник, как идут дела с операцией «Салон пани Зелевской»?

– К сожалению, господин адмирал, похвастаться нам со штурмбанфюрером Кунстом нечем. – разочарованно ответил Шмальшлегер. – Посланцы Москвы уже вторую неделю колесят по городам генерал-губернаторства и Западной Белоруссии, но выявить их контакты с агентами-нелегалами мы пока не можем. Возможно, это произойдет позднее.

– Они уже давно наладили связь со своей агентурой, подполковник, – делая ударение на каждом слове, сказал Канарис. – А вас с штурмбанфюрером Кунстом они просто дурачат, заметая следы и, выбирая удобный момент, чтобы скрыться.

Канарис с удовольствием посмотрел на ошеломленное лицо подполковника Шмальшлегера.

– Не может этого быть! – упавшим голосом произнес тот.

– Вчера я получил сообщение из Лондона, – продолжил Канарис. – От моего агента из министерства иностранных дел. Он пишет, что русские еще неделю назад установили контакт с представителями армии «Людовой» в генерал-губернаторстве и договорились с ними о совместных действиях против наших войск.

Шмальшлегер в полной растерянности молча сидел на стуле.

– Не может этого быть! – повторил он еще раз. – Как же им это удалось? Ведь люди Кунста с них глаз не спускают.

– Сейчас, это уже не важно, подполковник, – сказал строгим голосом Канарис. – Нам надо решить, что делать дальше. Ведь именно «Абвер» был инициатором этой операции. За ее провал с нас спросят в первую очередь. А вы знаете мой принцип… Все победы мы берем себе, а все поражения отдаем нашим конкурентам.

– Можно, конечно, арестовать Горбенко и Ольховскую и попытаться выбить из них показания. – вслух стал размышлять Шмальшлегер. – Но где гарантия, что они заговорят. И самое главное… Это будет победой Гестапо, а не «Абвера». Ведь штурмбанфюрер Кунст с самого начала предлагал так сделать.

– Но можно сделать и по-другому… – предложил с лукавой усмешкой Канарис.

– Как? – поинтересовался Шмальшлегер.

– Так, как мы сделали с Горбенко и Скавронской перед войной… – пояснил Канарис. – Если они сбегут, из-под носа у Гестапо, «Абвер» останется в стороне, а отвечать за провал операции придется господину Гейдриху.

Это отличный выход, господин адмирал! – с довольной усмешкой сказал Шмальшлегер. – Я поручу этим заняться обер-лейтенанту Бауэру.

Москва. Лубянка. Здание НКВД

Поздно ночью из радиоцентра майору Судоплатову принесли бланк шифровки. Расписавшись в получении, он тут же позвонил наркому Берии и доложил, что связь с агентурной сетью, которую возглавляет резидент «Жан» восстановлена. От него получено сообщение, в котором говорится, что он встречался с представителями наиболее крупных партизанских отрядов армии «Людовой» и те готовы к проведению совместных операций с Красной Армией. Берия попросил Судоплатова принести шифровку ему лично. Он долго читал ее, делая отметки на полях и затем, сняв трубку телефона, попросил соединить его с товарищем Сталиным. Когда в трубке раздался его хрипловатый голос с характерным грузинским акцентом, он быстро сказал:

– Товарищ Сталин! Это нарком Берия. Хочу проинформировать вас о том, как обстоят дела в Западной Белоруссии, где проводится операция по установлению связи с польским партизанами.

Из трубки послышалось.

– А это ты Лаврентий! Слушаю тебя внимательно…

Прижав трубку плотнее к уху, Берия стал докладывать.

– Сегодня мы получили первую радиограмму от резидента сети наших нелегалов в генерал-губернаторстве. Она создавалась еще до войны силами пограничных и внутренних войск.

– Да, да… помню… – прервал Берию Сталин. – Мне говорил о ней генерал Масленников. Докладывай дальше…

Берия продолжил.

– С началом войны связь с этой сетью была утеряна, но сейчас мы перебросили в Западную Белоруссию нашего человека, и он смог эту связь восстановить.

– А кто этот человек? – спросил Сталин. – Я его знаю?

– Да, товарищ Сталин, знаете… – ответил Берия. – Это лейтенант госбезопасности Ольховская Мария Станиславовна. Вы должны помнить ее отца – Франца Ольховского. Он вместе с товарищем Дзержинским создавал ВЧК.

Берия умолк, ожидая реакцию Сталина. Тот несколько секунд молчал, затем в трубке послышался его голос.

– Да, хорошо помню этого чекиста. Нас Феликс как-то знакомил. Значит боевая у него дочка оказалась.

Сталин еще некоторое время молчал и затем спросил:

– Генерал Масленников два месяца назад мне докладывал еще об одном человеке. Его фамилия кажется Горбенко… Что можешь о нем сказать Лаврентий?

Берия в замешательстве бросил взгляд на майора Судоплатова. Тот сидел с бледным напряженным лицом.

– Ты, что мочишь, Лаврентий? – переспросил Сталин. – Язык проглотил?

Берия после долгой паузы спросил:

– А что вас интересует, товарищ Сталин?

– Он тоже участвовал в этой операции? – спросил Сталин.

– Да, – ответил Берия. – Но я не стал вам о нем докладывать.

– Почему? – удивленно спросил Сталин. – Генерал Маслеников говорил мне, что он боевой офицер, орденоносец.

Это все так… – замялся Берия. – Но при наркоме Ежове он был арестован и два года отсидел в заключении. Такой человек, по-моему, не достоин…

– Так вот ты о чем, Лаврентий! – прервал Берию, глухим голосом Сталин.

Телефонная трубка надолго замолчала и затем в ней вновь послышался голос Сталина.

– Сейчас, Лаврентий, идет война и старые грехи не в счет. – со значением сказал он. – Мне из колоний зеки письма пишут. Просят, чтобы их на фронт послали. Родину защищать. Теперь о человеке надо не по прошлым делам судить, а по тому, как он сейчас себя ведет. Если Горбенко вместе с Ольховской участвовал в операции, представь его к правительственной награде. Да не скупись. Эти люди, рискуя жизнью большое дело сделали!

– Слушаюсь, товарищ Сталин! – поникшим голосом ответил Берия.

Он положил трубку телефона и, взглянув на майора Судоплатова, сказал:

– Товарищ Сталин второй раз капитана Горбенко от смерти спасает…

Берия открыл сейф, взял оттуда личное дело Горбенко и отдал его майору Судоплатову.

– Сдайте это дело в управление кадров, товарищ майор! – приказал Берия. – И подготовьте приказ о награждении капитана Горбенко и лейтенанта Ольховской орденами Боевого Красного Знамени. Капитан Горбенко, несмотря на свое прошлое, его заслужил.

Западная Белоруссия. Белосток

В дождливый октябрьский день Зося Скавронская прикрываясь зонтом от бьющего в лицо холодного ветра торопливо шла по, засыпанным опавшей листвой, улицам города. Ее рабочий день в комендатуре начинался в девять утра. Сейчас было только восемь, и она решила немного прогуляться, чтобы окончательно стряхнуть с себя утреннюю сонливость. Каждый прожитый день теперь отнимал у нее столько сил и нервов, что Зосе иногда начинало казаться, что ее жизнь превратилась в бесконечную череду сомнений, испытаний и тревог.

После встречи в ресторане прошел месяц. Все это время Зося исправно ходила на службу в комендатуру, приветливо улыбалась полковнику Шмунду и слушала комплименты обер-лейтенанта Бауэра. Ее связная Олеся Кебич передала ей просьбу капитана Горбенко, вести себя так, словно ничего не произошло. Зося и Олеся по-прежнему встречались в парикмахерской Элеоноры Зелевской. Зося рассказывала последние новости комендатуры, приносила копии приказов, которые печатала на машинке и оттиски печатей. Все это Олеся брала с собой и относила на хутор Михайловский. Но вчера встреча с Олесей продлилась не более минуты. Олеся спрятала в карман, принесенные Зосей документы и, не став ее слушать, торопливо прошептала Зосе на ухо, чтобы та была готова в любое время покинуть город. На вопрос Зоси – «Что произошло?». Олеся ничего не ответила, и лишь добавила, что это приказ сержанта Миронова, который замещал капитана Горбенко на время его отсутствия в отряде.

Обогнув стоящие у тротуара немецкие грузовые машины, Зося вдруг увидела, идущего ей навстречу, обер-лейтенанта Бауэра. Зося с удивлением взглянула на часы. Бауэр обычно появлялся на работе не раньше двенадцати часов дня и что он делал в такое время на улице города, она понять не могла. Увидев ее, Бауэр жестом руки попросил Зосю остановится. Лицо обер-лейтенанта всегда веселое и беззаботное на этот раз было хмурым и озабоченным. Он подошел к девушке. Взял ее за руку и, оглянувшись по сторонам, повел за собой в примыкающий к улице переулок. Зося не сопротивлялась, растерянно глядя на Бауэра. Заведя Зосю в переулок, Бауэр остановился и тихим голосом сказал:

– Вам, фройлян Зося, сегодня нельзя появляться в комендатуре.

Зося бросила на Бауэра удивленный взгляд.

– Почему? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Вас хочет арестовать Гестапо! – ответил Бауэр. – Сегодня утром полковнику Шмунду позвонил штурмбанфюрер Кунст и предупредил его об этом. Я случайно присутствовал при их разговоре. Из разговора я так же понял, что будут арестованы некий Анджей Скавронский, а также Олеся Кебич и Элеонора Зелевская…

После слов Бауэра лицо Зоси стало белым как снег. Обер-лейтенант взял ее под руку.

– Вам знаком этот человек? – спросил ее Бауэр.

Зося слабо кивнула головой.

Это, мой брат, – чуть слышно прошептала она.

– Вам надо срочно уходить из города. – посоветовал Зосе Бауэр. – Патрулям роздана ваша фотография.

Зося бросила на обер-лейтенанта растерянный взгляд.

– Господин обер-лейтенант. – чуть помедлив, спросила она Бауэра. – А почему вы мне все это рассказываете?

Бауэр пожал плечами.

– Я был и остаюсь вашим противником, пани Скавронская, и верю в идеалы Третьего рейха. – ответил он, после небольшого раздумья. – Но я вам симпатизирую и не хочу, чтобы вы попали в Гестапо. Я знаю, что с вами там сделают. А вы своей красотой должны украшать этот мир.

После слов Бауэра лицо Зоси стало покрываться румянцем.

– Спасибо, господин обер-лейтенант… – смущенно ответила она.

– Ну, а теперь, я должен идти. – сказал Бауэр, пожимая Зосе руку. – Нас не должны видеть вместе. Прощайте! Желаю, вам удачи!

Бауэр повернулся и быстрыми шагами пошел по переулку. Зося смотрела ему вслед, пока фигура обер-лейтенанта не исчезла за углом.

Западная Белоруссия. Гродно

Горбенко и Ольховская снимали в Гродно самый лучший номер в гостинице «Палас», которая находилась недалеко от большого лесного массива, уходящего далеко на юг от города. Выбор именно этой гостиницы был обусловлен тем, что завтра заканчивалось их совместное путешествие по городам Польши и Западной Белоруссии. Именно завтра они должны были скрыться в этом лесу и снова перейти на нелегальное положение. Их дальнейший путь лежал на хутор Михайловский, где находилась база разведывательно-диверсионного отряда. Дальше Ольховская полетела бы в Москву, а Горбенко продолжил партизанить под Белостоком, взрывая склады с горючим и боеприпасами и пуская под откос вражеские поезда.

Гостиница «Палас» была выбрана и потому, что в ней горничной работала связная отряда Горбенко – Милена Стоянова. Она должна была помочь ему и Ольховской незаметно покинуть номер гостиницы и проводила бы их до лесничества, где дежурила, присланная сюда сержантом Мироновым, группа партизан. Одновременно с побегом Горбенко и Ольховской, разведчики Миронова должны были провести аналогичную операцию и в Белостоке. Зося и Анджей Скавронские, Олеся Кебич и Элеонора Зелевская, обманув бдительность Гестапо, покинули бы город и ушли на хутор Михайловский. Разведчики Миронова обнаружили в подвале дома, в котором находилась парикмахерская Элеоноры Зелевской ход в старую, уже не работающую канализацию. Спустившись туда, можно было попасть на территорию городского парка, а дальше минуя патрули и пункты проверки документов легко выбраться из города. На всякий случай парикмахерскую заминировали и оставили в ней небольшой склад оружия.

Вернувшись из ресторана в номер гостиницы Горбенко и Ольховская решили еще раз проверить, все ли готово к завтрашнему побегу. Неожиданно в номере зазвонил телефон. Горбенко снял трубку и вдруг услышал в нем голос сержанта Миронова.

– Я говорю с Казимиром Ольховским? – старческим дребезжащим голосом спросил он.

Горбенко, преодолев секундную растерянность, с безразличием ответил.

– Да, это я… С кем имею честь говорить?

– Я пан Стравинский, – ответил Миронов. – Вы заказали у меня партию мыла. Завтра я должен был вам ее отправить. Но сегодня у моего поставщика возникли проблемы. Ваш заказ я выполнить не смогу.

– И что вы мне посоветуете? – стараясь говорить, как можно спокойнее, спросил Горбенко.

Миронов после небольшой паузы ответил:

– Я бы вам посоветовал прямо сегодня постараться заказать мыло у пана Юзефа. Но торопитесь, а то этот товар может у него закончиться.

– Спасибо, я так и сделаю… – ответил Горбенко и повесил трубку телефона.

Несколько секунд он стоял в молчании и затем показал глазами Ольховской на дверь ванной комнаты. Зайдя в ванную, они под шум льющейся из крана воды, начали тихо разговаривать.

– Кто звонил? – спросила с тревогой Ольховская.

– Сержант Миронов! – ответил Горбенко. – Из его слов я понял, что в Белостоке что-то произошло и он нам посоветовал немедленно скрыться из города.

Горбенко и Ольховская обменялись взглядами.

– Просто так Миронов не стал бы звонить… – в раздумье произнесла Ольховская. – Неужели Гестапо приступило к арестам?

– Скорее всего, – согласился с ней Горбенко. – Мы уже две недели их за нос водим. Видимо Гестапо эта игра надоела.

– Тогда нам надо срочно бежать! – предложила Ольховская.

– И, как мы днем это сделаем? – спросил ее Горбенко. – По плану бежать мы должны были завтра рано утром, – начал вслух размышлять он. – Горничная Милена, связная нашего отряда в это время собирает по номерам грязное белье и отвозит его в прачечную на первом этаже гостиницы. Там в это время никого нет. Я бы спрятался в мешке, а ты, переодевшись горничной вместе с Миленой отвезла бы меня туда. Из прачечной мы легко попадем на задний двор гостиницы и дальше на соседнюю улицу.

– Сейчас этот план не сработает, – грустным голосом сказала Ольховская.

– Сейчас не сработает… – повторил вслед за ней Горбенко и бросил на Ольховскую долгий задумчивый взгляд. – Но из-под удара я должен вывести прежде всего тебя, – решительно произнес он. – и поэтому я кое-что придумал… -

Горбенко наклонился к уху Ольховской и что-то ей прошептал. Та согласно кивнула.

Они вышли из ванной, и Ольховская стала быстро переодеваться в костюм горничной. Повязав на груди белоснежный передник, она встала рядом с входной дверью. Горбенко подошел к телефону и позвонил портье.

– Пусть ко мне в номер поднимется горничная Милена. – попросил он.

Спустя минуту в дверь номера постучали и на его пороге появилась женщина средних лет, одетая в синее платье и белоснежный передник. Из-под ее чепчика выбивались густые пряди черных волос.

– Вы меня звали, пан Ольховский? – спросила она, Горбенко на ломаном польском языке.

– Да, пани, – ответил ей Горбенко и поманил к себе рукой.

Когда горничная зашла в номер, Горбенко шепнул ей на ухо.

– Слушай меня внимательно Милена. Ситуация изменилась и нам с женой придется бежать прямо сейчас. Мы разыграем с тобой небольшой спектакль. Наша задача – отвлечь внимание гестаповцев от нее… – Горенко показал глазами на стоящую у двери Ольховскую. – Она, пользуясь суматохой выйдет незаметно из номера и затем ты отведешь ее в лесничество. Ты все поняла?

Горничная кивнула головой.

– А как же вы? – спросила она.

– Обо мне не беспокойся. – ответил Горбенко. – Главное спасти эту женщину!

Спустя минуту в номере раздался истошный женский крик. Затем дверь номера распахнулась и в коридор выбежала полураздетая Милена, на ходу прикрывая себя передником. Она громко кричала: «Ратуйте! Ратуйте!» Сидящий у окна на стуле мужчина в светло-сером костюме вскочил с места. Двери номеров начали приоткрываться и оттуда стали выглядывать любопытные лица постояльцев. Вскоре в коридоре собралась толпа. Милена, размазывая по щекам слезы показывала на стоящего в окружении жильцов Горбенко и что-то с возмущением рассказывала портье. Красный от смущения Горбенко крутил во все стороны головой и когда его о чем-то спрашивали в растерянности разводил руками. Ольховская осторожно выглянула в коридор. Увидев, что на нее никто не обращает внимания, она быстро пошла к лестнице ведущей в холл гостиницы.

Западная Белоруссия. Белосток

Проводив взглядом обер-лейтенанта Бауэра, Зося Скавронская прижалась спиной к стене дома и постаралась успокоиться. Мысли беспорядочным хороводом крутились у нее в голове. «Что же делать?» – думала она и все яснее понимала в какой безвыходной ситуации оказалась. Зося оглянулась по сторонам. Теперь в каждом проходящим мимо прохожем и проезжающем автомобиле она видела опасность. Наконец, она почувствовала в себе прежнюю уверенность и решила первым делом спасти близких себе людей. Припомнив, где живет Олеся Кебич, она, стараясь обходить перекрестки и людные улицы, пошла к ней домой. Затем, решила Зося, они пойдут в парикмахерскую Элеоноры Зелевской. Позвонят оттуда Анджею на вокзал. И дождавшись его прихода, все вместе будут выбираться из города.

Западная Белоруссия. Лесничество

Белорусские леса всегда славились своей непроходимостью и безлюдьем. Даже в самый жаркий день под вечнозеленым покрывалом елей и сосен здесь было сыро и сумрачно. В осеннюю непогоду леса покрывались бесчисленным количеством болот и озер, и редкий путник рисковал тогда заходить вглубь, простирающейся на сотни километров лесной чащобы. Холодной октябрьской ночью по лесной тропинке шли две закутанные в плащи женщины. Одна из них, видимо хорошо знала эти места. Несмотря на ночную темноту, она уверенно обходила заросшие осокой топкие болотца и то и дело по каким-то знакомым только ей приметам находила проходы в обступающем тропинку густом ельнике.

Внезапно перед женщинами возникла темно-серая фигура с винтовкой наперевес. «Стой!.. Кто идет?» – послышался хрипловатый мужской бас. Одна из женщин стянула с себя капюшон плаща и с облегчением произнесла: «Слава богу! Дошли…». Женщина вытерла ладонью катящийся по лицу пот и переведя дыхание сказала: «Я к Юзефу… А это со мной.» «Проходите…» – сказал мужчина и шагну в сторону. Женщины продолжили свой путь и через несколько минут увидели в ночной темноте светящиеся огоньки окон и услышали ржание лошадей.

Через полчаса Мария Ольховская и Милена Стоянова уже сидели в бревенчатом, покрытом соломой домике и пили из металлических кружек обжигающий язык и губы горячий чай. Напротив них сидел военный с двумя лейтенантскими кубиками в петлицах и внимательно слушал рассказ женщин. Говорила в основном Милена, а Ольховская лишь изредка кивала головой.

– Павел мне велел, – говорила, стараясь унять бьющую ее нервную дрожь, Милена. – Как только полицаи отпустят, тут же найти Марию и отвести ее к вам. Я так и сделала. Марию я нашла на заднем дворе гостиницы, и мы вместе с ней пошли ко мне домой. Там переоделись. И ближе к вечеру, пока не наступил комендантский час я ее вывела из города, и мы пошли в лесничество.

Это понятно, – прервал рассказ Милены лейтенант. – А что произошло с капитаном Горбенко?

– Его полицаи из гостиницы куда-то увели, – ответила Милена. – Портье вызвал полицию. Те пришли. Я им рассказала, то, что мне велел Павел говорить. Меня они отпустили, а его из гостиницы куда-то увели. Куда. Не знаю. И портье тоже не знает. Он все ругался, что жильцы из этого номера деньги не заплатили.

Лейтенант в задумчивости прошелся взглядом по бревенчатым стенам домика.

– Тебе Милена обратно в город возвращаться нельзя. Слишком опасно – сказал он. – Я тебя вместе с ней… – лейтенант кивнул на Ольховскую в отряд отправлю. Отогреетесь. Отоспитесь. А утром на телеге и поедете. А я пока здесь, в лесничестве останусь. Вдруг капитан Горбенко вернется.

Западная Белоруссия. Гродно

«Куда же меня ведут…» – думал Горбенко, с унылым и растерянным видом шагая между двух, старающихся идти в ногу, полицаев. Они отошли от гостиницы уже на два квартала и свернули на какую-то узкую малолюдную улицу. Попытка заговорить с полицаями закончилась для Горбенко ударом приклада винтовки по спине и поэтому он предпочитал теперь молчать. Горбенко незаметно оглянулся и увидел двух идущих сзади мужчин в одинаковых серых плащах и шляпах. «Похоже на арест!» – с тревогой подумал он. Глаза Горбенко быстро скользили по идущим мимо прохожим, окнам домов, стоящим у тротуара автомобилям. «Бежать… Бежать… Надо бежать…» – напряженно думал он, оглядываясь вокруг. Вдруг он увидел, как впереди метрах в ста от него к тротуару подъехал легковой автомобиль. Из него не заглушив двигатель вышел водитель в военной форме и, перебежав улицу, зашел в магазин. Горбенко словно зачарованный не сводил глаз с автомобиля. Когда до него осталось метров десять, он вдруг споткнулся и чуть было не упал. Один из полицаев поддержал его за руку. Неожиданно Горбенко ловким движением сбил полицая с ног и, широко размахнувшись ударил, второго кулаком в лицо. Тот беззвучно упал на тротуар. Горбенко в несколько прыжков добежал до автомобиля. Распахнул дверцу и сел на сиденье водителя. С хрустом включив первую передачу, Горбенко тронулся с места. В зеркале заднего вида он увидел, как к лежащим на тротуаре полицаям подбежали мужчины в серых плащах. Автомобиль, набирая скорость помчался по улице. Последнее что услышал Горбенко был длинный и пронзительный полицейский свисток.

Западная Белоруссия. Белосток

Зося Скавронская в который уже раз посмотрела на часы. Было половина двенадцатого. Она сидела в одном из кресел в салоне Элеоноры Зелевской. Напротив нее в таких же креслах сидели с бледными напряженными лицами владелица салона пани Зелевская и Олеся Кебич. Час назад Зося позвонила Анджею. Тот пообещал сразу же прийти. Но прошел час, а его все не было. Парикмахерская была закрыта. На ее дверях висела табличка – «Закрыто на учет» и многочисленные посетители, постояв у дверей салона, в растерянности шли дальше. Наконец, Зося увидела в окне фигуру Анджея. Тот, оглядываясь по сторонам, быстрыми шагами шел по улице. Открыв ему дверь, Зося поцеловала брата и повела его в комнату. По лицу Анджея стекали капельки пота. Он тяжело дышал.

– Еле к вам пробрался, – сдавленным голосом сказал он. – Все соседние улицы оцеплены полицией. Кругом солдаты стоят.

– Как же мы отсюда выберемся? – растерянно спросила Зося.

Словно в подтверждении слов Анджея, напротив салона остановился грузовик и из него выпрыгнуло десятка два солдат в черных эсэсовских мундирах. Солдаты выстроились цепью у входа в салон. Затем подъехала легковая автомашина. Из нее вылез офицер тоже в эсэсовской форме. Присмотревшись, Зося узнала в нем штурмбанфюрера Кунста, который несколько раз приезжал на совещания к полковнику Шмунду. Лицо Зоси побледнело.

– Нам конец! – еле слышно прошептала она.

Олеся Кебич, Элеонора Зелевская и Анджей Скавронский растерянно переглянулись.

Штурмбанфюрер Кунст расставив ноги в начищенных сапогах встал перед строем эсэсовцев и закурил сигарету. К нему подошел солдат с громкоговорителем.

«Русские партизаны, выходите!» – услышала Зося голос с улицы. Она бессильно опустилась в кресло и закрыла лицо ладонями.

Внезапно до Зоси донеслись звуки выстрелов. Она выглянула в окно. Около салона стояли уже не одна, а две легковые автомашины. Из окна второй торчал ствол автомата. Несколько эсэсовцев упали на мостовую, другие стали разбегаться. Там же на мостовой лежал штурмбанфюрер Кунст и корчился в предсмертной агонии. Из легковушки выскочил человек и пригибаясь побежал к салону. Зося узнала в нем капитана Горбенко. Она бросилась к двери и открыла ее. Горбенко вбежал в салон и, прижавшись к стене, выпустил из автомата несколько очередей по эсэсовцам. Рядом с его головой брызнули осколки штукатурки от ответных выстрелов.

– Быстро спускайтесь в подвал! – крикнул он, стараясь перекричать грохот выстрелов.

Олеся, Элеонора Зелевская, Анджей и Зося торопливо стали спускаться по лестнице в подвал дома. Здесь они в растерянности остановились, не зная, что делать дальше. Наверху снова прогремели выстрелы и затем в подвал вбежал обсыпанный кирпичной пылью Горбенко. Он стал сдвигать в сторону ящики и старую мебель, что-то разыскивая. Наконец, Горбенко радостно воскликнул – «Нашел!» Зося увидела в полу металлический люк. Горбенка с трудом открыл его. Из темного жерла колодца потянуло сыростью и холодом.

– Лезьте туда! – приказал Горбенко. – Эта старая канализация. Идите по ней все время прямо, никуда не сворачивая. Она вас выведет в городской парк. Оттуда легко уйти из города.

Олеся, Элеонора Зелевская и Анджей стали спускаться по одному в колодец. Зося задержалась и подойдя к Горбенко, спросила его:

– А как же вы?

Горбенко стер с лица кирпичную пыль и чуть помедлив ответил:

– Я буду вас прикрывать, а потом взорву дом. Он заминирован.

Зося непроизвольно всхлипнула. Взглянув на нее, Горбенко нахмурился и слегка подтолкнул ее к колодцу.

– Тебе надо торопиться, Зося, – сказал он. – Спускайся, а затем я за вами закрою люк.

– Прощайте! – прошептала Зося и стала быстро спускаться в канализацию.

Как и обещал Горбенко через полчаса Олеся, Элеонора Зелевская, Анджей и Зося оказались в городском парке. Издалека были слышны частые автоматные и пулеметные выстрелы. Затем наступила тишина. И через несколько минут небо над лесом осветила яркая вспышка пламени. Зося прикладывая платок к распухшим от слез глазам, еще долго стояла на опушке леса. Затем повернулась и пошла по еле заметной тропинке, которая терялась в густых еловых зарослях.

Москва. Лубянка. Здание НКВД

Генерал-лейтенант Масленников посмотрел в окно и увидел, как в воздухе то опускаясь, то взмывая вверх кружил рой ослепительно белых снежинок. Ноябрь сорок первого года начинался студеными по истине февральскими холодами. По утрам оконные стекла покрывались узорами инея и воздух становился настолько прозрачным и невесомым, что иногда казалось будто его и вовсе нет. Дверь в кабинет Масленникова приоткрылась и в образовавшемся проеме появилась голова адъютанта.

– Товарищ генерал-лейтенант, – спросил он. – Тут к вам по личному вопросу просятся на прием. Примете?

Масленников взглянул на часы. До совещания в Генеральном штабе еще оставалось тридцать минут. Масленников согласно кивнул головой.

Дверь распахнулась, и адъютант пропустил мимо себя женщину, одетую в форму старшего лейтенанта госбезопасности. Маслеников узнал в женщине Ольховскую, и вспомнил их разговор в этом кабинете три месяца назад.

Женщина подошла к столу, за которым сидел Масленников и встав по стойке «смирно» доложила:

– Товарищ генерал-лейтенант, я старший лейтенант Ольховская. Разрешите обратится по личному вопросу?

– Да, пожалуйста, – ответил Масленников. – Садитесь пожалуйста. – указал он на стоящий перед столом стул.

Ольховская села на стул и, не решаясь начать разговор, опустила глаза.

– А я вас помню, товарищ Ольховская, – решил первым прервать молчание Масленников. – Вы приходили ко мне в начале августа с майором Судоплатовым. И разговор наш касался, если память мне не изменяет капитана Горбенко.

Ольховская подняла на Масленникова широко открытые глаза.

– Вы абсолютно правы, товарищ генерал-лейтенант. – сказала она тихим голосом. – Вот по поводу этого человека я и хочу с вами поговорить.

Лицо Масленникова посуровело.

– Я читал Указ Президиума Верховного Совета о награждении его посмертно орденом Боевого Красного Знамени. – сказал он с грустью в голосе. – Очень сожалею о его гибели.

– Капитан Горбенко пожертвовал собой, ради спасения многих людей, – сказала Ольховская. – В том числе и меня. Мы все скорбим об этой потере. Я бы хотела вас вот о чем спросить товарищ генерал-лейтенант… – Ольховская вновь опустила глаза. – Во время выполнения задания мы с капитаном Горбенко очень сблизились, и я хочу навестить его родных и рассказать им как он погиб. После возвращения из-за линии фронта мне дали месячный отпуск. Вы лучше всех знали капитана Горбенко, не подскажите, где я могу их найти?

Масленников в задумчивости посмотрел в окно.

– Насколько я помню, – сказал он, после долгой паузы. – Родители его еще в Гражданскую войну погибли. А жена с детьми от него ушла, когда его в тысяча девятьсот тридцать седьмом году арестовали. Потом она повторно вышла замуж и детей переписана на фамилию своего нового мужа. Вряд ли ей после этого интересна судьба капитана Горбенко.

– Я вас поняла, товарищ генерал-лейтенант, – ответила Ольховская и встала со стула. – Разрешите я тогда пойду?

– Да, пожалуйста, товарищ Ольховская! – ответил, вставая Масленников, и протянул Ольховской руку. – Желаю вам удачи!

Ольховская пожала Масленникову руку, повернулась и пошла к двери. Уже у самой двери она вдруг остановилась и повернувшись к Масленикову произнесла:

– А вы были тогда правы, товарищ генерал-лейтенант. Капитану Горбенко можно было доверять, и он до конца выполнил свой долг.

Берлин. Шлахтензее

Вечер в особняке группен-фюрера СС Рейнхарда Гейдриха был в полном разгаре. Сюда съехались наиболее известные представители богемы Третьего рейха. Столы были завалены деликатесами, присланными в Германию из всех оккупированных ею стран Европы. Рядом с лучшим французским вином, соседствовала краковская колбаса и сосиски, а голландский сыр и греческие оливки были гарниром для польских свиных окорочков. Гейдрих с бокалом шампанского обходил самых именитых гостей вечера. Настроение у них было приподнятое. Приехавший последним, министр пропаганды Рейха Йозеф Геббельс громогласно объявил о скором взятии Москвы. Единственный гость вечера, который не разделял всеобщего веселья был шеф «Абвера» адмирал Канарис. Он в задумчивости сидел в кресле возле камина, и со скучающим выражением на лице просматривал лежащие на журнальном столике газеты. Гейдрих присел в кресло напротив Канариса и, подняв в руке бокал с шампанским, предложил.

– Не хотите ли выпить за нашу победу, господин адмирал?

Адмирал Канарис кисло улыбнулся.

– Господин группен-фюрер, – ответил он, подзывая к себе официанта. – Если бы наша победа зависела от количества выпитого на этом вечере спиртного, то я бы первый напился до чертиков. Увы, победа над Россией зависит совсем от другого

Канарис взял с подноса бокал с шампанским и тоже поднял его вверх.

– Прозит! – сказал он.

– Прозит! – поддержал его Гейдрих.

Канарис и Гейдрих выпили шампанское и поставили пустые бокалы на поднос.

– Ну откуда у вас, господин адмирал, такие мрачные мысли! – вытирая рот салфеткой, спросил Канариса Гейдрих. – Наши дела идут, как нельзя лучше. Еще один удар и Москва падет к ногам нашей доблестной армии. Вы же слышали, что сказал доктор Геббельс.

– К сожалению, – ответил, хмурясь Канарис. – Из действующей армии я получаю иную, чем доктор Геббельс информацию. Наши войска на грани истощения. В частях не хватает боеприпасов, одежды, продовольствия. Их не успевают подвозить, так как наши коммуникации находятся под ударом советских, а теперь уже и польских партизан.

Гейдрих поморщился.

– Опять вы, господин адмирал, о провале операции «Салон пани Зелевской». – с раздражением сказал он. – Вы теперь на каждом совещании у фюрера напоминаете ему об этом.

Это мой долг, группен-фюрер, – с чуть заметной усмешкой ответил Канарис. – Информировать фюрера об истинных причинах неудач наших войск.

– Но мне кажется, адмирал, – ответил в тон Канарису Гейдрих. – У фюрера уже сложилось мнение о причинах провала блицкрига. И провал операции «Салон пани Зелевской» к их числу не относится. Он скорее готов винить в этом ваших генералов, которые не прислушиваются к его гениальным пророчествам, а ведут войну по давно устаревшим учебникам и наставлениям.

Гейдрих поднялся с кресла и, поклонившись Канарису, пошел к другим гостям вечера.

Часть пятая. У войны не женское лицо

Москва. Лубянка. Здание НКВД

Ранним июльским утром тысяча девятьсот сорок второго года к главному подъезду здания наркомата внутренних дел на Лубянской площади подъехала выкрашенная в желто-зеленый камуфляжный цвет легковая автомашина. Из нее вышла женщина в форме старшего лейтенанта госбезопасности и, предъявив часовому на входе документы, поднялась на третий этаж. В приемной начальника четвертого управления НКВД майора госбезопасности Судоплатова ее уже ждали. Адъютант торопливо раскрыл дверь кабинета и сделал женщине приглашающий жест рукой. Женщина поправила на себе ремень и гимнастерку и строевым шагом вошла в кабинет. Встав по стойке «смирно», она доложила:

– Товарищ майор, старший лейтенант Ольховская по вашему вызову явилась!

В кабинете, помимо женщины находились еще два человека. Майор Судоплатов сидел за большим письменным столом, а в кресле, стоящим у стены, женщина увидела одетого в армейскую форму грузноватого полковника. Тот, поставив на колени кожаный портфель, просматривал папки с документами.

– Ну вот наконец, и вы! – вместо приветствия сказал Судоплатов, вставая с кресла и протягивая Ольховской руку. – Как доехали Мария Станиславовна? – поинтересовался он.

Ольховская, пожимая руку Судоплатову, ответила:

– Два раза под бомбежку попадала, товарищ майор, а так все в порядке.

– Ну раз все в порядке… – улыбнулся Судоплатов и указал рукой на один из стоящих у стола стульев. – Тогда присаживайтесь! Разговор у нас будет долгим…

Ольховская села на стул и положила руки на колени. Ее лицо стало строгим и сосредоточенным.

Судоплатов повернулся к, сидящему в кресле, полковнику.

– Давайте, я вас сразу представлю, товарищ полковник, – предложил он.

Полковник согласно кивнул, затем встал с кресла и подошел к столу.

Это полковник Новиков, – указывая на полковника, сказал Судоплатов. – Он работает в Генеральном штабе и отвечает за планирование наших операций на западном направлении.

– Калининский, Западный и Брянский фронты… – уточнил полковник, присаживаясь на стул рядом с Ольховской. – Я обобщаю разведданные, собранные этими фронтами, и прогнозирую возможные действия немецких войск.

– Ну а это, – указал Судоплатов на Ольховскую. – Старший лейтенант госбезопасности Ольховская. В настоящий момент товарищ Ольховская исполняет обязанности заместителя начальника одной из наших разведывательно-диверсионных школ.

– Очень приятно с вами познакомиться! – Новиков протянул Ольховской руку. – Вы тот самый человек, который нам сейчас крайне необходим.

Пожимая полковнику Новикову руку, Ольховская бросила на Судоплатова удивленный взгляд.

– Товарищ майор! – с недоумением спросила она. – Понятия не имею чем могу быть полезна Генеральному штабу. Вы же знаете, что я сейчас занимаюсь подготовкой новых кадров для разведывательно-диверсионных отрядов. Веду уроки иностранных языков: немецкого, украинского, польского…

– Ваши ученики нам тоже могут пригодится, – заметил полковник Новиков, поправляя на лице очки, и доставая из портфеля объемистую папку с документами.

– Сейчас полковник Новиков вам все объяснит, товарищ Ольховская! – успокоил Ольховскую Судоплатов.

Раскрыв папку с документами, полковник Новиков вытащил из нее один из них. Передавая его Ольховской, он сказал:

Это рапорт начальника штаба одной из дивизий войск НКВД, которая действует на Калининском фронте, недалеко от Ржева. Несколько дней назад бойцы этой дивизии обезвредили группу немецких диверсантов. Командира группы удалось взять в плен. Им оказался некий фельдфебель Клаус Ульрих. На допросе он показал, что служит в одном из подразделений «Абвера», которое ведет разведывательную работу против наших армий, защищающих Москву. Штаб этого подразделения находится в Минске. А возглавляет его капитан Ганс Бауэр…

– Кто?.. Кто?.. – удивленно переспросила Ольховская. – Извините, товарищ полковник, что перебила вас. – смущенно добавила она.

– Капитан Ганс Бауэр! – чуть повысив голос, повторил полковник Новиков. – Вам знакомо это имя, товарищ старший лейтенант? – спросил он.

Судоплатов и Ольховская обменялись многозначительными взглядами.

– Очень хорошо знакомо, товарищ полковник, – чуть помедлив, ответила Ольховская. – Я знаю капитана Ганса Бауэра лично.

– Даже так… – полковник Новиков, бросил на Ольховскую заинтересованный взгляд.

– Мы познакомились в октябре прошлого года в одном из ресторанов города Белосток в оккупированной немцами Белоруссии. – пояснила Ольховская. – Я выполняла специальное задание наркомата. Тогда Бауэр был еще обер-лейтенантом. Он помог мне получить пропуск на территорию Польши.

Старший майор Судоплатов в знак согласия со словами Ольховской кивнул головой.

– Ну тогда понятно, почему для разговора со мной, товарищ Судоплатов пригласил именно вас! – воскликнул полковник Новиков. – Надеюсь теперь вы понимаете цель нашей беседы? – задал он вопрос Ольховской.

– Откровенно говоря нет, товарищ полковник, – покачав головой, ответила та. – Капитан Бауэр скорее интересен органам военной контрразведки, а не Генеральному штабу.

Это не совсем так, товарищ старший лейтенант, – со значением ответил полковник Новиков, поправляя на носу очки. – Во время допроса фельдфебель Ульрих показал, что подразделение, которое возглавляет капитан Бауэр, подчиняется непосредственно командующему группой армий «Центр» фельдмаршалу Клюге. А это означает, что капитан Бауэр в курсе всех оперативных планов немецкого командования на московском направлении. Для Генерального штаба эта информация сейчас очень нужна. Мы должны знать – будут ли этим летом наступать немецкие войска на Москву или нет? Сейчас они рвутся к Сталинграду и на Кавказ. Чтобы укрепить эти направления Генеральный штаб хочет перебросить часть войск с Западного фронта. Но чтобы это сделать, мы должны быть уверены в том, что удара немецких армий на Москву этим летом не будет. И я думаю, что такой информацией наверняка располагает капитан Бауэр.

– В этом и будет заключаться ваше новое задание, товарищ старший лейтенант! – вставая, сказал Судоплатов. – Сейчас же выезжайте на Калининский фронт вместе с полковником Новиковым и через пять дней представьте мне план проведения этой операции. Желаю вам успеха!

Калининский фронт. Ржев

Летом тысяча девятьсот сорок второго года на Калининском фронте стояло относительное затишье. Основные бои гремели южнее на Западном фронте, где войска под руководством генерала армии Жукова пытались взять штурмом город Ржев. В этих боях Калининский фронт выполнял второстепенную задачу, оттягивая на себя части противника и не давая им возможность контратаковать ударные соединения Жукова с севера. Но если войска Калининского фронта и, противостоящего им шестого армейского корпуса Вермахта, уже много месяцев сидели в окопах и блиндажах, немецкая авиация и немецкие диверсионные группы действовали чрезвычайно активно. Они постоянно наносили удары по тыловым коммуникациям советских войск, мешая их снабжению, нарушая связь и уничтожая склады с боеприпасами и горючим. Успешным действиям немецких диверсантов способствовала лесисто-болотистая местность, по которой проходила линия фронта. В некоторых местах линия фронта существовала только на картах. И через эти бреши в обороне могли свободно проходить не только советские партизанские отряды, действующие против немецкой группы армий «Центр», но и подразделения немецких диверсантов, направляющиеся в тыл советской армии.

Для борьбы с диверсантами и охраны наиболее важных военных объектов, в тылу войск Калининского фронта разместились подразделения отдельной дивизии войск НКВД. На всех дорогах были организованы контрольно-пропускные пункты. Мосты, склады с горючим, аэродромы и узлы связи окружили несколькими рядами заграждений из колючей проволоки и наблюдательными постами. Разведывательные подразделения дивизии начали прочесывать наиболее глухие лесные массивы и устраивали засады на возможных путях движения немецких диверсионных групп. Вскоре эти действия стали приносить первые результаты. Были уничтожены несколько групп диверсантов, а также выявлена сеть немецких агентов, которые были оставлены «Абвером» и СД на советской территории после того, как она была освобождена от немецкой оккупации.

Самой эффективной, среди разведывательных подразделений дивизии стала рота, возглавляемая лейтенантом Борисом Сандлером. Рота контролировала большой лесной массив около деревни Верхние ключи. Именно здесь немецкие диверсионные группы переходили линию фронта. Разведчики Сандлера организовали на лесных дорогах секреты и засады. В одну из таких засад и попала группа немецких диверсантов, возглавляемая фельдфебелем Ульрихом. В ходе недолгого боя восемь диверсантов были уничтожены, а двое, включая и самого Ульриха, попали в плен. На первом же допросе фельдфебель Ульрих стал давать очень ценные показания.

Полковник Новиков и старший лейтенант Ольховская приехали в штаб дивизии поздно ночью. Несмотря на это, в штабе никто не спал. В начале Новикова и Ольховскую принял командир дивизии, а затем в сопровождении адъютанта, они поехали в Верхние ключи, так как именно там сейчас находился фельдфебель Ульрих. Трясясь на заднем сиденье «эмки», Ольховская пыталась разглядеть в ночной темноте местность, по которой они проезжали. Кругом тянулись сожжённые и поваленные разрывами снарядов деревья, остовы сгоревших зданий и искореженные железнодорожные пути. Когда над верхушками деревьев появилась розоватая полоска света, «эмка» въехала на территорию железнодорожной станции. Она была забита санитарными поездами. Прямо на перронах лежали сотни носилок с ранеными. Увидев их, Ольховская с тревогой спросила адъютанта:

– Неужели в армии такие потери?

Тот тяжело вздохнул.

Это из-под Ржева везут, – ответил он, понизив голос. – В ударных частях Жукова большие потери, а результаты наступления очень скромные. Армия продвинулась всего на несколько десятков километров. За каждый километр нам приходится платить тысячами жизней солдат.

Полковник Новиков, который сидел рядом с водителем, повернулся к адъютанту и Ольховской и, тоже понизив голос, пояснил:

– Генеральный штаб был против этого наступления. Оно не обеспечено силами и средствами и всё равно не достигло бы успеха. Но командующий Западным фронтом генерал армии Жуков убедил товарища Сталина в его необходимости. Он считает, что таким образом против Западного фронта немцы вынуждены держать войска, которые им необходимы под Сталинградом. С одной стороны это правильно, но с другой этих же результатов можно было достичь без больших потерь. Например, с помощью дезинформации противника. Генеральный штаб предлагал именно такой вариант действий, но товарищ Сталин его отклонил.

В машине надолго повисло молчание. Когда «эмка» проехала станцию, Ольховская удрученно сказала:

– Я несколько лет жила в Германии. В немецкой армии командира, подразделение которого в бою понесло большие потери, даже если они были оправданы, могут понизить в звании, а то и уволить с военной службы. А у нас на потери никто не обращает внимания. Главное результат! А русские бабы еще солдат нарожают…

Полковник Новиков и адъютант командира дивизии молча переглянулись. Затем адъютант, видимо желая закончить разговор, посмотрел в окно и громко воскликнул:

– А вот и Верхние ключи! Мы уже приехали.

Действительно «эмка» подъехала к, перегородившему дорогу шлагбауму, у которого стоял, одетый в зелёный маскировочный комбинезон офицер. Он подошел к машине и, наклонившись к окну, обратился к адъютанту:

– Здравия желаю, товарищ майор! – поприветствовал его он.

Это, и есть лейтенант Сандлер! – вместо ответа сказал адъютант, повернувшись к Новикову и Ольховской.

Белоруссия. Минск

По странному стечению обстоятельств все органы немецкой оккупационной администрации столицы Белоруссии Минска размещались в тех же зданиях, в которых до войны находились советские учреждения. Резиденция гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе находилась в здании ЦК ВКП(б) Белоруссии. Хозяйственные учреждения администрации в здании Совета Министров Республики. А Гестапо в здании республиканского НКВД. Во время жестокой бомбежки Минска в конце июня тысяча девятьсот сорок первого года эти здания уцелели, хотя все постройки вокруг них превратились в груду развалин.

Шеф Минского Гестапо оберфюрер Отто Лемке любил в свободное время рассматривать в бинокль величественную, как он считал картину разрушенного города. Он, как и рейхсфюрер СC Генрих Гиммлер был мистиком и фаталистом. Верил в старинные легенды и любил участвовать в спиритических сеансах. Руины разрушенных зданий напоминали ему, захваченный крестоносцами Иерусалим, и вселял в него веру в могущество Третьего рейха и божественный дар его вождя Адольфа Гитлера. Несмотря на своё увлечение оккультизмом, в повседневной жизни Отто Лемке был прожженным циником, интриганом и карьеристом. Руководство имперской службы безопасности высоко ценила его, как профессионала, способного решить практически любую поставленную перед ним задачу. Когда в конце тысяча девятьсот сорок первого года на территории Белоруссии разгорелась партизанская война и оккупационная администрация стала терпеть в ней поражение, Отто Лемке был срочно командирован в Минск и возглавил в городе Гестапо.

Он имел богатый опыт борьбы с коммунистическим подпольем, так как служил в полиции ещё с двадцатых годов и прошел долгий путь от простого полицейского – «шутцмана», до статс- секретаря Берлинского полицай-президиума, то есть руководителя полиции в столице Веймарской республики. Лемке не стал повторять ошибки своих предшественников, которые на любые действия подпольщиков, отвечали усилением репрессий – массовыми расстрелами и депортацией жителей города. Первым делом Лемке выпустил из лагерей военнопленных несколько десятков тысяч коренных жителей Белоруссии, среди которых было много завербованных Гестапо осведомителей. Через некоторое время агенты Гестапо проникли во все подпольные организации города, что позволило в начале июля тысяча девятьсот сорок второго года провести массовые аресты подпольщиков. Шестеро руководителей подполья были повешены на центральной площади Минска, а все афишные тумбы города были обклеенный списками других участников подпольной организации, которые были или расстреляны или заключены в концлагеря.

Ранним утром двадцатого июля Лемке позвонил рейхсфюрер СС Гиммлер. Он поздравил его с успехом и сообщил, что его заслуги перед Рейхом не будут забыты и кроме награждения его железным крестом первой степени, он вскоре займет тёплое место в штаб-квартире Гестапо в Берлине. После разговора с Гиммлером Лемке позволил себе немного расслабиться и помечтать, ибо уже вторые сутки он не спал, участвуя в ночных допросах арестованных. Он полулежал в кресле, закрыв глаза, всё более погружаясь в мир своих фантазий. Внезапной телефонный звонок прервал его уединение. Приложив трубку к уху Лемке, выслушал своего собеседника и отрывисто бросил.

– Сейчас буду…

Он встал с кресла и, выйдя из кабинета в коридор, стал спускаться в подвал здания. Здесь находились камеры, в которых допрашивали арестованных. Зайдя в одну из них, Лемке увидел подвешенного за руки к потолку мужчину. С его изуродованного побоями и пытками лица стекали струйки воды. Сидящий за столом эсэсовец в форме шарфюрера, при появлении Лемке вскочил и, вскинув руку в нацистском приветствии отрапортовал:

– Господин оберфюрер, этого мы похожи сломали!

Лемке удовлетворённо кивнул головой. Висящий у потолка мужчина вдруг застонал и открыл глаза. Его лицо исказилось от сильной боли. Шарфюрер кивнул, сидящему в углу комнаты на стуле переводчику. Тот металлическим голосом спросил:

– Вы будете давать показания?

Висящие под потолком мужчина, молча переводил безумные глаза с шарфюрера на Лемке и обратно. Шарфюрер взял в руки резиновую дубинку и, подойдя к мужчине занёс её для удара. Из глаз мужчины вдруг потекли слёзы, и он еле слышно прохрипел:

– Да буду… Не бейте меня…

Верёвка, за которую был подвешен мужчина заскользила по блокам. Ноги мужчины коснулись залитого кровью пола. Он не устоял и упал на него. Лемке налил стакан воды, подошел к мужчине и протянул стакан ему. Тот с жадностью выпил воду и кончиком языка потрогал рассеченную губу. Лемке присел рядом с ним и знаком подозвал к себе переводчика.

– Я рад, что вы оказались более благоразумным чем ваши товарищи, – сказал он с сочувствием глядя, на лежащего на полу мужчину. – Если вы будете с нами сотрудничать, я гарантирую вам жизнь и безопасность. А теперь расскажите мне всё, что вы знаете про Минское подполье.

Калининский фронт. Ржев

Ольховская с интересом взглянула на лейтенанта. На вид ему можно было дать не более тридцати лет. Его по-юношески стройная, угловатая фигура тонула в объемистом маскхалате. На лице лейтенанта были очки, а из-под пилотки торчали непокорные вихры темно каштановых волос. Увидев сидящих в машине Новикова и Ольховскую, лейтенант поднес ладонь к пилотке и представился:

– Лейтенант Сандлер, командир разведывательной роты двадцать шестого полка войск НКВД!

Это полковник Новиков из Генерального штаба, – пояснил лейтенанту адъютант. – А это, он указал на Ольховскую, старший лейтенант госбезопасности Ольховская из Наркомата внутренних дел. Они прибыли специально для встречи с вами. Их очень интересует ваш пленный – фельдфебель Ульрих. По приказу командира дивизии я привёз их в расположении вашей роты и теперь должен вернуться в штаб.

Новиков и Ольховская вышли из машины и, в сопровождении Сандлера, пошли к, виднеющимся в глубине леса палаткам.

– Фельдфебель Ульрих сейчас находится вон в той палатке, – указал рукой на одну из них Сандлер. – Я попросил его нанести на карту маршруты движения немецких диверсионных групп и места схронов с оружием и взрывчаткой.

– А как вы с ним общаетесь? – спросила Сандлера Ольховская.

– Я немецкий неплохо знаю, – ответил лейтенант. – Я по образованию филолог. Когда жил в Минске, работал в городской библиотеке. Специализировался на германской и скандинавской литературе.

Ольховская с интересом взглянула на Сандлера.

– А как вы попали в войска НКВД? – спросила она.

– Из-за немецкого языка, – ответил Сандлер. – В начале был переводчиком при штабе дивизии. А когда в одном полку погибли все младшие командиры. Я стал командиром взвода, а затем командиром роты.

– А в разведку как попали? – снова поинтересовалась Ольховская, с всё возрастающим интересом поглядывая, на шагающего рядом с ней, Сандлера.

Тот улыбнулся.

– А это из-за того, что я шахматист… – ответил он. – Когда ловишь немецких диверсантов необходима логика и системное мышление. Надо уметь разгадывать их планы. Я именно так определил, в каких местах лучше всего засады делать и оказался прав. Моя рота ликвидировала четыре группы диверсантов. Одной из этих групп командовал фельдфебель Ульрих. Кстати, очень интересный тип, этот фельдфебель… Стопроцентный нацист, но почему-то сразу согласился с нами сотрудничать. Сообщил очень много ценной информации.

Вот, поэтому мы сюда и приехали, – пояснила Ольховская. Она некоторое время размышляла и затем предложила. – Знаете, что, товарищ лейтенант. Проведите допрос Ульриха вместе с нами. Он к вам уже привык. А как он с новыми людьми будет общаться трудно сказать.

– Как прикажете, товарищ старший лейтенант, – ответил Сандлер.

Новиков, Ольховская и Сандлер зашли в одну из палаток. В ней за столом сидел уже немолодой мужчина в поношенном немецком мундире и что-то старательно чертил на, разложенной на столе, карте. При появлении Сандлера, он встал по стойке «смирно» и вытянул руки по швам.

– Садитесь Ульрих. Эти люди, хотят с вами побеседовать. – сказал ему Сандлер, указывая на Новикова и Ольховскую. – Будьте с ними предельно откровенны.

– Слушаюсь, господин лейтенант! – ответил фельдфебель, бросая настороженные взгляды на вошедших.

Увидев форму, в которую была одета Ольховская, Ульрих немного побледнел. Новиков, Ольховская и Сандлер сели за стол напротив фельдфебеля. Его глаза испуганно бегали по их лицам. Ольховская несколько минут молчала, раздумывая, как лучше вести допрос и затем спросила:

– Скажите Ульрих, почему вы решили с нами сотрудничать? Вы говорите, что являетесь сотрудником «Абвера». Офицерская честь и принятая присяга требует от вас, чтобы на допросах вы молчали.

Глаза фельдфебеля застыли на мгновенье в одной точке. Видимо он обдумывал свой ответ. Затем он сказал:

– В «Абвере» со мной поступили нечестно, и я считаю, что этим поступком они освободили меня от необходимости выполнять присягу.

– Расскажите подробнее? – приказала Ольховская Ульриху.

Тот некоторое время размышлял и затем, волнуясь, ответил:

– Я подчиняюсь капитану Гансу Бауэру. Он возглавляет подразделение «Абвера», которое находится в Минске. Я считаю, что моя диверсионная группа была специально отправлена по тому же маршруту, по которому неделю назад двигалась другая наша группа. Она попала в засаду и была уничтожена. Капитан Бауэр это знал и, тем не менее, приказал мне идти вслед за ними. Именно, поэтому, моя группа также была уничтожена, а я попал в плен.

– У вас был конфликт с капитаном Бауэром? – вмешался в разговор лейтенант Сандлер.

– Конфликта у нас не было, – быстро ответил Ульрих. – Но я был единственным свидетелем того, как сам капитан Бауэр нарушил присягу. Он не сообщил своему руководству о совершенной им ошибке.

– И что это была за ошибка? – спросила Ульриха Ольховская.

– Двадцать первого июня прошлого года по приказу, тогда ещё лейтенанта Бауэра, – ответил с готовностью Ульрих. – Я участвовал в освобождении из гестаповской тюрьмы двух заключённых. Фамилии их я уже не помню. Одним из них, был мужчина приблизительно моего возраста, а другим – молодая девушка. Затем я и капитан Бауэр повезли их на машине к границе с Советским союзом. Они были без сознания. В машине мужчина вдруг очнулся. Капитан Бауэр ударил его по лицу, и мужчина снова потерял сознание. Но он видел лицо Бауэра, а этого нельзя было ни в коем случае допускать. Бауэр не стал докладывать об этом руководству и взял с меня слово, что я также буду молчать. Теперь он, видимо решил отделаться от меня. Такой свидетель, как я может помешать его карьере.

– Можете Ульрих дальше не продолжать, – прервала речь фельдфебеля Ольховская. – И я думаю на этом ваш допрос можно закончить.

Она посмотрела на удивленные лица Новикова и Сандлера и пояснила:

– Материалов для вербовки капитана Бауэра у нас теперь достаточно.

Москва. Кремль

Заседание Ставки Верховного главнокомандования обычно проходило в рабочем кабинете его председателя на втором этаже здания Сената в Кремле. Члены Ставки собирались ближе к вечеру, закончив многочисленные дела в, руководимых ими комиссариатах и ведомствах. На заседаниях присутствовали те люди, чьи портреты два раза в год в обязательном порядке проносили по брусчатой мостовой Красной площади – Молотов, Калинин, Ворошилов, Микоян, Маленков, Берия. Кроме них, за покрытым зеленой скатертью столом, сидели руководители Генерального штаба Красной Армии – Василевский и Антонов. Изредка в кабинет заходил секретарь председателя Ставки – Поскребышев, чтобы записать в блокнот очередное принятое Ставкой решение или вызвать на ее заседание нужного ей человека.

Заседание Ставки Верховного главнокомандования поздним вечером десятого августа тысяча девятьсот сорок второго года проходило особенно бурно. На нем обсуждалось положение на Южном и Юго-западном фронтах и вырабатывались экстренные решения, которые позволили бы остановить непрекращающееся наступление немецких войск на Сталинград и Кавказ. Спустя час после начала заседания, атмосфера в кабинете накалилась, и в нем зазвучали громкие рассерженные голоса. Как всегда, возникший за столом спор прекратил хозяин кабинета. Медленно прохаживаясь по ковровой дорожке, он, с кажущимся безразличием, слушал речи выступающих, но, когда спор за столом перерос во взаимные обвинения и упреки, остановился и поднял вверх руку с зажатой в ней потухшей курительной трубкой. Возбужденные голоса тут же стихли, а хозяин кабинета не спеша произнес:

– Насколько я понял из ваших выступлений, товарищи, единственной действенной мерой, способной остановить немцев на пути к Сталинграду и Бакинской нефти это, переброска на эти направления дополнительных сил нашей армии?

Стоящий у карты генерал армии Василевский, утвердительно кивнул головой.

Это так, товарищ Сталин. – ответил он. – Несмотря на замену командующих фронтами, ни маршал Буденный, ни генерал Еременко пока не могут остановить танковые клинья немцев. У них не хватает для этого сил. Наши резервы с московского направления должны быть срочно переброшены на юг.

Сидящий с краю стола, маршал Ворошилов, взволнованно возразил:

– А если немцы, как и в прошлом году ударят на Москву? Чем ее защищать будем?

– Подожди, Климент! – прервал Ворошилова человек с трубкой. – Твое мнение я уже слышал. Я хочу услышать мнения других участников заседания. Что скажет товарищ Берия?

– Товарищ Сталин! – нарком внутренних дел Лаврентий Берия нервно вытер платком вспотевший лоб. – Две недели назад на участке Калининского фронта бойцами дивизии войск НКВД был захвачен пленный, который дал очень ценную информацию. С помощью нее мы сможем завербовать высокопоставленного сотрудника «Абвера», который, по нашему мнению, в курсе планов немецкого командования на московском направлении.

– Надо его еще завербовать… – с сомнением проворчал Ворошилов.

– Сейчас мы срочно готовим операцию. Через два дня в Минск вылетает группа наших сотрудников. – продолжил Берия. – Мое мнение… Дождаться результатов этой операции. Я думаю, что уже к концу августа мы будем знать, планы немецкого командования и тогда можно принять окончательное решение о переброске наших резервов под Сталинград. – Берия бросил взгляд на Василевского и Антонова.

– Такая информация действительно позволит в короткие сроки перебросить наши стратегические резервы к Сталинграду, – подтвердил слова Берии Василевский.

Человек с трубкой расправил ею свои усы и снова заходил по кабинету. В кабинете надолго повисло молчание. Наконец, он остановился.

– У кого еще такое мнение, товарищи? – спросил он.

Над столом поднялся лес рук.

– Единогласно!.. – усмехнулся человек с трубкой.

Он вплотную подошел к Берии и заглянул ему в глаза.

– Надеюсь, что твои люди нас не подведут, товарищ Берия! – сказал он. – От их информации будет зависеть – выиграем мы эту войну или нет…

Подмосковье. Аэродром Монино

Двухмоторный транспортник «Ли-2», прогревая укутанные чехлами моторы, готовился к вылету с аэродрома недалеко от подмосковного городка Монино. Была середина августа и над летным полем стоял густой вечерний туман. Около самолета, на сложенных на земле мешках и баулах, сидело полтора десятка человек, одетых в пятнистые серо-зеленые комбинезоны и, затянутых в лямки, висевших за спиной, парашютов. По внешнему виду и манере поведения это были типичные военные, но погоны или иные знаки отличия на них отсутствовали. На земле было сложено оружие: карабины советского производства, автоматы «ППШ», ручные пулеметы Дегтярева, гранаты и ящики с патронами. Помимо этого, на каждом из парашютистов, висели кобура с пистолетом и финский нож. Увидев подходивших к самолету летчиков, парашютисты быстро поднялись и выстроились в две шеренги. Старший из них молодой и подвижный с копной густых темно-каштановых волос, вытянувшись перед офицером в летном комбинезоне, доложил:

– Товарищ капитан, я лейтенант Сандлер. Докладываю! Отдельная группа парашютистов к вылету готова. Командир группы старший лейтенант Ольховская в настоящий момент находится в штабе, где уточняет задание.

Офицер в летном комбинезоне молча козырнул и мимо строя парашютистов пошел к открытой дверце в фюзеляже самолета. Спустя минуту, к самолету подъехал легковой автомобиль, из которого вышла, одетая в такой же, как и другие парашютисты, комбинезон старший лейтенант Ольховская. Она подошел к строю десантников и, закрывшись планшетом от дувшего в лицо ветра, громко сказал:

– Товарищи, командование поручило нам важное задание, Я уверена, что мы его выполним и заверила в этом руководство наркомата. Я лично отбирала каждого из вас и поэтому несу за вас ответственность. Надеюсь, что вы не подведете меня и до конца выполните свой долг перед Родиной!

Приказав всем грузиться в «Ли-2», Ольховская подозвал к себе лейтенанта Сандлера. Они отошли от самолета, и Ольховская тихо сказал:

– Район нашей выброски… – Ольховская достала из планшета карту и развернула ее. – Лесной массив южнее Минска между железными дорогами на Слуцк и Бобруйск. – она обвела пальцем зеленый треугольник между двумя расходящимися черными линиями. – Далее мы пойдем на северо-восток до поселка Киржачи. Здесь дислоцируется крупный партизанский отряд. Он станет нашей базой. Через него мы будем связываться с минским подпольем. Связаться с подпольем сами мы можем только в крайнем случае. В прошлом месяце в Минске произошли массовые аресты подпольщиков. Некоторые из них остались на свободе, но можно ли им доверять никто не знает.

– Понятно товарищ старший лейтенант! – ответил лейтенант Сандлер.

Ольховская сложила карту и вместе с Сандлером пошла к самолету. Спустя минуту тяжело груженный «Ли-2» оторвался от взлетной полосы.

Москва. Лубянка. Здание НКВД

Поздно ночью, приехав с аэродрома, майор Судоплатов позвонил наркому Берии и доложил, что группа старшего лейтенанта Ольховской отправлена. Тот попросил Судоплатова зайти к нему. Судоплатов застал Берию нервно ходящим по кабинету.

– Ну что, майор, отправил своих баб?.. – грубовато спросил тот, поправляя на носу пенсне.

– Отправил, товарищ генеральный комиссар, – ответил Судоплатов. – Но в группе Ольховской не только женщины. – возразил он.

Берия раздраженно махнул рукой.

– Как я вождю об этом буду докладывать!.. – взвинченным голосом воскликнул он. – Он скажет – судьба страны решается, а у тебя мужиков не нашлось? Если операция провалится, он меня… – Берия не договорив, тяжело вздохнул.

Затем он сел за письменный стол и, сверкнув на Судоплатова стеклами пенсне, приказал:

– Дай-ка мне еще раз посмотреть список группы…

Судоплатов с готовностью вынул из, принесенной с собой папки, список. Берия взял его, положил перед собой и долго читал, делая отметки на полях.

– Зачем ей брат и сестра Скавронские понадобились? – спросил он Судоплатова.

– Капитан Бауэр был неравнодушен к Зосе Скавронской… – ответил Судоплатов. – Предупредил ее об аресте Гестапо. Фактически спас ей жизнь. Ольховская хочет это использовать.

– Ладно, с этим понятно. – согласился с Судоплатовым Берия. – А эта Кебич, что там делать будет? – снова спросил он.

– Олеся Кебич была связной Скавронской в Белостоке. Они обе учились в нашей разведывательно-диверсионной школе. Понимают друг друга с полуслова.

– Ну хорошо, – неопределенно хмыкнул Берия. – А лучше лейтенанта Сандлера в нашем наркомате никого не нашлось? – пристально взглянув сквозь стекла пенсне на Судоплатова, спросил Берия. – Он же не профессиональный разведчик. Нет ни опыта, ни соответствующей подготовки.

Судоплатов развел руками.

– На его кандидатуре настояла Ольховская… – ответил он, с растерянным выражением лица. – Уперлась и ни в какую. Вы же ее знаете, Лаврентий Павлович…

– Да уж знаю! – с досадой буркнул Берия. – И папаша ее таким же упрямым был. Говорят, постоянно с Дзержинским спорил.

Берия еще раз посмотрел на, лежащий перед ним список, и затем, сняв трубку телефона, попросил соединить его с товарищем Сталиным. Услышав в трубке его голос, он сказал:

– Товарищ Сталин, это нарком Берия. Хочу проинформировать вас об операции в Белоруссии.

Из трубки послышалось.

– А, это ты Лаврентий! Слушаю тебя внимательно…

Прижав трубку плотнее к уху, Берия стал докладывать:

– Час назад группа наших разведчиков вылетела в Минск. После приземления они должны передать сообщение о начале выполнения задания.

Сталин некоторое время молчал и затем спросил:

– А кто ими руководит? Он человек надежный?

Берия на секунду замялся и затем, вдруг охрипшим голосом, ответил:

Это, старший лейтенант госбезопасности Ольховская.

– Кто-кто? – переспросил Сталин.

Это, старший лейтенант госбезопасности Ольховская Мария Станиславовна. – чуть повысив голос повторил Берия.

Сталин снова на некоторое время замолчал и затем приглушенным голосом спросил:

– У тебя, Лаврентий мужиков для этого дела не нашлось?

Лоб Берии покрылся испариной, и он после секундной паузы ответил:

– Мы решили, что это лучшая кандидатура, товарищ Сталин.

Берия услышал, как Сталин, прикрыв трубку телефона рукой что-то говорит. Затем в динамике послышался далекий смех и снова возник голос Сталина.

Это я, Лаврентий… Молотову и Маленкову рассказал, что Советский Союз какая-то баба полетела спасать.

Лицо Берии побледнело.

– Товарищ Сталин, – сказал он, взволнованным голосом. – Ольховская профессиональный разведчик. Награждена тремя боевыми орденами. Несколько лет жила в Германии. В совершенстве знает немецкий язык.

– Ты, Лаврентий, об этом так не переживай! – вдруг прервал Берию, Сталин. – Мне Дзержинский как-то рассказывал, как ее отец в восемнадцатом году французскую контрразведку в Одессе вокруг пальца обвел. Я думаю, его дочка вся в него пошла. И если Феликс Францу Ольховскому, как себе доверял, то мы его дочке тоже можем поверить.

Берия услышал в трубке частые короткие гудки.

Белоруссия. Поселок Киржачи

Разведывательно-диверсионная группа старшего лейтенанта Ольховской приземлилась в лесу южнее Минска незадолго до полуночи. Собравшись на лесной поляне, разведчики вытащили из контейнеров оружие и боеприпасы и цепочкой, стараясь ступать след в след, направились на северо-восток в направлении поселка Киржачи. В два часа ночи они подошли к небольшому белорусскому селу и здесь расположились на привал. Ольховская и Сандлер решили разведать маршрут дальнейшего движения. Они подползли к окраине села и стали наблюдать, что в нем происходит. Несмотря на поздний час в некоторых домиках села еще горел свет. По улицам ходили люди. Слышалась громкая речь на немецком языке. Прислушавшись к доносившимся издалека голосам, Ольховская перевела:

Это каратели. Сгоняют жителей на центральную площадь. Ищут партизан.

Ольховская и Сандлер переглянулись. Губы Сандлера недобро сжались.

– Товарищ старший лейтенант, может быть, попугать их? – предложил он. – Покажемся на краю села. Дадим пару очередей из автомата. Начнется паника. Сейчас ночь и немцы не сразу разберутся, что происходит.

После секундного размышления Ольховская отрицательно качнул головой.

– Нет, делать это не стоит, – ответил он. – Жителей села мы все равно не спасем, а основную задачу отряда выполнить не сможем. Если сюда подтянут войска из-за паники, те начнут лес прочесывать. Могут наткнуться на нас. Завяжется бой.

Ольховская и Сандлер вернулись к, отдыхающим в лесу разведчикам. Через час группа продолжила свое движение. Село решено было обойти по дну мелкой болотистой речушки. Когда на горизонте стало светлеть, и среди облаков показался краешек восходящего солнца, разведчики достигли цели своего похода. Среди редеющих деревьев леса показались темно-свинцовые воды небольшого озера и вдалеке за, желтеющим неубранным полем, угловатые домики поселка Кержачи.

Ольховская приказал расположиться на отдых, а сама вместе с лейтенантом Сандлером поползла через поле к поселку. Их пятнисто-желтые комбинезоны практически сливались с пожелтевшей и поникшей ботвой редьки и картошки. Когда поле осталось позади, Ольховская и Сандлер спустились в небольшую лощину и, взобравшись на ее обратную сторону, через бинокли стали рассматривать, что происходит в поселке. Судя по выражению их лиц, увиденное привело их в полное замешательство.

– В поселке каратели! – растерянно сказала Ольховская, оторвав бинокль от глаз. – Видимо партизанский отряд погиб или ушел в другое место…

– И где же их теперь искать? – также растерянно спросил ее Сандлер.

Ольховская безмолвно пожала плечами. Сандлер еще раз в бинокль осмотрел поселок и затем сказал:

– В поселке не меньше роты солдат. Нам с таким противником не справиться. – он вопросительно взглянул на Ольховскую. – Товарищ старший лейтенант, надо срочно радировать командованию, что выполнить задание мы не сможем. Пусть высылают другую группу.

Ольховская надолго задумалась. По ее лицу было видно, что она решает какую-то сложную задачу. Наконец, ее лицо просветлело и по губам скользнула чуть заметная усмешка. Она еще раз осмотрела Киржачи в бинокль и затем сказал:

– Не будем торопиться лейтенант докладывать командованию о наших с вам наблюдениях. Мы с майором Судоплатовым на такой случай предусмотрели запасной вариант действий. – Ольховская перехватила удивленный взгляд Сандлера. – Какой хотите спросить вы?.. Пока на этот вопрос я вам ответить не могу. А теперь давайте возвращаться. У меня сегодня будет еще очень много дел.

Вернувшись к отряду, Ольховская сняла с себя комбинезон и надела кремовую блузку и отлично сшитый костюм из юбки и модного жакета, которые хранились в одном из сброшенных, вместе с разведчиками, контейнеров. На голову она натянула изящную дамскую шапочку с вуалью. В кармане ее жакета лежали документы на имя Ольховской Марии Станиславовны, родившейся в городе Познань, а также обшитая жемчугом барсетка, набитая немецкими марками, американскими долларами и английскими фунтами.

– Теперь я опять стала светской дамой, – сказал Ольховская.

Она посмотрела в зеркальце на свое лицо и, оставшись довольным его видом, сказал Сандлеру:

– Я направляюсь в Минск. До моего возвращения вы остаетесь командиром группы. В очередном сеансе радиосвязи передайте командованию, что я приступила к выполнению запасного варианта операции. Они все поймут.

Лейтенант Сандлер козырнул. – Слушаюсь!

Белоруссия. Минск

С незапамятных времен на центральной площади Минска находилось большое просторное кафе, которое славилось своим уютом, изысканными напитками и непревзойденным десертом. До революции оно принадлежало купцу первой гильдии Бронштейну. Во времена Советской власти входило в систему минского общепита. А с началом немецкой оккупации его хозяином стал фольксдойче Карл Раушенбах. Кафе размещалось в угловом доме, одна стена которого выходила на здание Рейхскомиссариата, в которой находилась резиденция верховного комиссара Белорусии Вильгельма Кубе, а вторая на бывшее здание Совета министров БССР, в которое вселились все хозяйственные учреждения оккупационной администрации Минска.

Просторный зал кафе всегда был заполнен посетителями. Здесь любили обедать сотрудники немецкой администрации, офицеры вермахта и богатые коммерсанты. Несколько раз кафе посещал и гауляйтер Вильгельм Кубе. Он был большим ловеласом и жизнелюбом и официантки кафе часто привлекали его внимание. Посетители кафе в непринужденной обстановке вели доверительные беседы, поэтому кафе вскоре заинтересовалось минское Гестапо. Оно внедрило туда своих осведомителей. Не остались в стороне и минские подпольщики. Одной из них, Марии Осиповой было поручено устроится на работу в кафе. Мария приходилась шеф-повару кафе дальней родственницей и, заручившись его протекцией, смогла устроится в кафе официанткой. Мария стала регулярно информировать руководителей подпольной организации о всех, услышанных ею разговорах. Вскоре Марию вызвали в Гестапо, и она с ведома подпольной организации дала согласие на сотрудничество с ним. Став информатором Гестапо, Мария получила пропуск на свободное перемещение по Минску и его окрестностям. Руководство подполья стало посылать ее в качестве связной в партизанские отряды, которые действовали вблизи Минска.

Однажды Марию пригласили в особняк Вильгельма Кубе, чтобы она прислуживала на званном обеде, который давал гауляйтер в честь дня рождения своей супруги. Видимо девушка приглянулась гауляйтеру. Она стала бывать в особняке Кубе все чаще и чаще. Затем он попросил ее подыскать для своей супруги горничную. Желательно коренную жительницу Белоруссии. Визитами Марии Осиповой в особняк гауляйтера заинтересовалось Гестапо. Ее вызвал к себе сам оберфюрер Лемке и приказал информировать его обо всем, что она узнает о жизни обитателей особняка.

После разгрома подпольной организации и ареста ее руководителей Мария ждала, что за ней тоже придут гестаповцы. Но проходили дни, а она оставалась на свободе. Вскоре Мария узнала, что Гестапо выпустило из тюрьмы несколько подпольщиков, включая двух его руководителей – бывшего второго секретаря горкома партии Льва Шестуна и бывшего директора совхоза «Путь коммунизма» Михаила Гудзенко. Через два дня после своего освобождения Шестун вдруг появился в кафе и предложил Марии продолжить борьбу с оккупантами. Мария уклонилась от прямого ответа, обещая подумать. Она не стала предателем или трусом, как сказал ей в лицо Шестун. Дело было в другом. Ни руководство подполья, ни шеф Гестапо оберфюрер Лемке не знали, что Мария Осипова была негласным сотрудником НКВД. На ее квартире была спрятана рация. И в любой момент с ней на связь могли выйти ее коллеги разведчики.

Жарким августовским днем Мария, как всегда, работала в кафе. Когда часы на стене пробили полдень, она увидела нового посетителя. Молодая, элегантно одетая женщина, снимая на ходу перчатки, вошла в кафе и в нерешительности остановилась. Заметив, что посетители одного из столиков собираются уходить, она направился к нему. Мария вытащила из кармана блокнот и, приветливо улыбаясь, направилась к, севшей за освободившийся столик, женщине.

– Что желаете заказать, мадам? – спросила она ее.

– Чашечку кофе и бисквит, пожалуйста, – ответила женщина, не сводя с Марии внимательных глаз. Она вынула из кармана жакета барсетку и спросила. – Я бы хотела сразу расплатиться. Сколько я вам должна?

– Три марки и десять пфеннигов, – ответила Мария, записывая заказ женщины в блокнот.

Женщина бросила на стол несколько денежных купюр.

– Сдачи не надо, – небрежно сказала она.

– Благодарю вас, мадам, – ответила Мария, беря со стола деньги. – Приятного аппетита!

Она спрятала деньги в карман передника и повернулась, чтобы пойти к буфетной стойке.

– Одну минуту… – женщина сделала повелительный жест рукой.

Она еще раз пристально посмотрела на Марию и затем, чуть понизив голос, спросила:

– Я первый раз в Минске. Не порекомендуете мне хорошую гостиницу, недалеко от центра.

Мария на мгновение замерла, затем словно очнувшись, быстро ответила:

– В них часто не бывает мест. Я бы порекомендовала вам гостинцу у городского ипподрома. Оттуда удобно наблюдать скачки лошадей.

Женщина разочарованно ответила:

Это мне не подходит. Я с детства не люблю этих животных.

Затем женщина чуть слышно спросила:

– Где мы можем поговорить?

Мария бросила взгляд на стенные часы.

– У меня через десять минут начнется обед. – ответила она. – Подождите меня в сквере у фонтана.

Женщина согласно кивнула головой. Мария принесла ей заказанные кофе и бисквит и пошла в подсобку переодеваться. Когда она снова появилась в зале, женщины за столиком уже не было. Мария вышла из кафе, и быстрым шагом направилась к, переливающемуся на солнце водяному столбу фонтана, у которого стояли несколько немецких офицеров и фотографировались. Женщину Мария увидела возле афишной тумбы. Та указала ей рукой на небольшой переулок, примыкающий к площади и, внимательно оглядываясь по сторонам, направилась туда. Когда Мария и женщина зашли в переулок, женщина остановилась и, повернувшись к Марии негромко сказала:

– Не ожидала вас здесь увидеть, Мария. Думала, что вы арестованы.

Мария подавленно ответила.

– Сама не понимаю почему меня не арестовали. Думаю, что…

Женщина прервала ее речь жестом руки.

– Ладно, об этом, потом поговорим. – сказала она и затем спросила. – Расскажите вначале, что происходит в городе и что с подпольем?

Мария быстро рассказала женщине все что знала.

Значит, Шестуна и Гудзенко они выпустили… – задумчиво произнесла женщина. – Это не похоже на Гестапо, – она в упор посмотрела на Марию. – Кто-то из них наверняка предатель! – с уверенностью сказала она. – На предложение Шестуна не соглашайтесь и вообще держитесь от него подальше. – требовательным голосом приказала она.

Мария согласно кивнула.

– Теперь о том, что вы должны делать дальше, – продолжила женщина, окинув Марию оценивающим взглядом. – Гестапо наверняка знает кто вы, но почему-то вас не арестовало. Значит, вы нужны им на свободе и это, скорее всего, связано с тем, что вы вхожи в дом гауляйтера Кубе. Насколько я знаю, между Кубе и Гиммлером сейчас сильная вражда. Это можно использовать, – женщина посмотрела Марии прямо в глаза. – Это очень опасно Мария. Гестапо в любой момент может вас арестовать. Хватит ли у вас сил и мужества действовать в таких условиях?

Лицо Марии побледнело, но она не отвела глаза и коротко ответила:

– Да, хватит…

Женщина ободряюще улыбнулась.

– Ваш бывший начальник, майор Николаев так мне вас и рекомендовал. Я с ним говорила три дня назад. Он помнит вас и гордится вами.

– Спасибо! – смущенно ответила Мария и смахнула с лица непрошенную слезинку.

– Теперь, вот еще что… – сказала женщина и ее лицо стало строгим и серьезным. – Вы сказали, что Кубе попросил вас подобрать его жене гувернантку из местных.

– Да, – ответила Мария.

– Завтра к вам в кафе придет девушка. – продолжила женщина. – Ее зовут Олеся Кебич. Порекомендуйте ее Кубе. Чем черт не шутит, вдруг она ему понравится. Вы все поняли?

– Да, – ответила Мария.

– И теперь последнее… – произнесла женщина и затем, немного помедлив, спросила. – Вы знаете где собираются офицеры местного гарнизона? Ну там ресторан, или казино…

– Конечно знаю, – ответила Мария. – Каждый вечер они кутят в ресторане «Богемия».

– А вход туда свободный? – спросила женщина.

Мария в раздумье наморщила лоб и затем ответила:

– Насколько я знаю, вход туда разрешен только немецким офицерам и чинам оккупационной администрации. Но вас, я думаю, туда точно пустят…

– Почему? – спросила женщина.

– Красивых женщин туда пускают свободно, – ответила Мария с усмешкой.

– Понятно, – также усмехнулась женщина.

Она взглянула на ручные часики и вдруг воскликнула:

– Уже полчаса прошло. Вам Мария пора возвращаться в кафе.

Женщина протянула Марии руку и, когда та пожала ее, сказала:

– Больше вы меня не увидите. Связь со мной будете поддерживать через Олесю Кебич. Прощайте!

Женщина крепко сжала Марии руку. Затем повернулась, быстро пошла по переулку и вскоре затерялась в толпе прохожих.

Москва. Лубянка. Здание НКВД

Сообщение из Белоруссии, заставило наркома внутренних дел Лаврентия Берию срочно созвать в своем кабинете совещание. На нем присутствовали сотрудники наркомата, которые готовили к заброске группу старшего лейтенанта Ольховской, а также представитель Генерального штаба полковник Новиков.

– Ну, что скажите, товарищи? – снимая с глаз пенсне, недовольно спросил Берия.

Майор Судоплатов положил перед собой текст шифровки, полученной от старшего лейтенанта Ольховской.

– Ольховская сообщает, – сказал он. – Что связаться с партизанским отрядом в поселке Кержачи она не смогла. Поэтому, она приступила к выполнению запасного варианта операции.

– Что это за вариант? Расскажите подробнее. – приказал Судоплатову Берия.

– Товарищ нарком, разрешите мне доложить? – обратился к Берия, сидевший рядом с Судоплатовым, майор Николаев, бывший начальник минского управления НКВД, а теперь заместитель Судоплатова, отвечающий за связь наркомата с партизанскими отрядами, действующими на территории Белоруссии. – Я готовил эту операцию и лучше всех знаю ее особенности.

– Докладывайте! – согласился Берия.

– Основной вариант операции, – начал свой доклад майор Николаев. – заключался в следующем. С руководством партизанского отряда, который находился в поселке Кержачи, связан лесник, живущий в деревне Лешницы. Она расположена на шоссе «Минск- Бобруйск» километрах в двадцати от города. По его информации в тех местах любят охотится немецкие офицеры. Среди них был начальник военного гарнизона Минска полковник Рихард фон Ширак и офицеры его штаба. Этот лесник немного знает немецкий язык и передал партизанам список с именами, приезжавших на охоту офицеров. Среди них упоминается и имя некоего майора Ганса Бауэра. Мы решили, что это и есть тот самый Бауэр, которого мы ищем. Но теперь его видимо повысили в звании. Лесник должен был сообщить партизанам, когда майор Бауэр снова приедет на охоту и тогда встречу с ним будет легко организовать. Причем, проходить она будет под полным контролем партизан.

– Эту встречу, как я понял, организовать уже не удастся. – перебил майора Николаева Берия. – А что за запасной вариант?

Майор Николаев нахмурился.

– Запасной вариант операции, товарищ нарком, – сказал он, тщательно подбирая слова. – Был предложен старшим лейтенантом Ольховской. Не буду скрывать… – майор Николаев бросил на Берию виноватый взгляд. – Я был против него. Но старший лейтенант Ольховская настояла на своем и взяла всю ответственность на себя.

– Говорите яснее, майор! – приказал Берия.

– Ольховская предложила спровоцировать свой арест «Абвером» и таким образом вступить в контакт с майором Бауэром. – ответил майор Николаев.

В кабинете повисло молчание. Затем Берия громко выругался и с силой ударил кулаком по столу.

– Она, что с ума сошла, чтобы такое предлагать! – воскликнул он и обвел всех присутствующих на совещании гневным взглядом.

Майор Судоплатов после некоторой заминки поднял руку. Увидев, разрешающий жест Берии, он сказал:

– Товарищ нарком, на первый взгляд предложение Ольховской действительно граничит с безумием, но в нем есть и рациональное зерно.

– Какое? – с удивлением спросил Берия.

– Майор Бауэр себя полностью скомпрометировал, – ответил Судоплатов. – Не доложив руководству «Абвера» о том, что капитан Горбенко видел его вечером двадцать первого июня прошлого года, он тем самым стал виновником провала двух операций «Абвера» – попытки захвата нашего архива в Гродно и разгрома сети наших нелегалов в Польше. За такое, его ждет только один приговор – смертная казнь. Ольховская взяла с собой в Минск копии свидетельских показаний фельдфебеля Ульриха. Этими показаниями легко заставить Бауэра работать на нас. У него будет лишь один выбор – или сотрудничество с нами или смерть. В такой ситуации, даже если Ольховская будет арестована «Абвером», ей ничто не угрожает. Бауэр легко организует ей побег.

– Я это, хорошо понимаю, – сказал Берия уже спокойным голосом. – А если Ольховскую арестует Гестапо, а не «Абвер»? Что будет, тогда? – спросил он.

– Ольховская хочет, чтобы вместе с ней была арестована и Зося Скавронская. – пояснил майор Николаев. – В прошлом году в Белостоке Бауэр предупредил Скавронскую об аресте Гестапо. Даже если он действовал при этом по приказу своих начальников, ему невыгодно, чтобы Скавронская попала в Гестапо и дала бы там на него показания. Такое предательство ему не простят.

Берия снова надолго задумался.

– Этот план смахивает на авантюру. – наконец, сказал он. – Но другого выхода у нас, к сожалению, нет. – Берия посмотрел на лежащий на столе календарь и затем продолжил. – Сегодня двадцатое августа. Я обещал товарищу Сталину доложить результаты операции до конца месяца. Будем надеяться, что наши с вами предположения окажутся верными. Я верю в мужество и находчивость старшего лейтенанта Ольховской!

Белоруссия. Поселок Киржачи

Старший лейтенант Ольховская вернулась из Минска только к вечеру. Сняв промокшие туфли, она присела у костра и попросила лейтенанта Сандлера вызвать к ней Зосю Скавронскую и Олесю Кебич.

– Присаживайтесь, – попросила она их, когда девушки пришли, и встав по стойке «смирно», доложили ей о своем прибытии.

Зося и Олеся присели рядом с Ольховской. В их широко открытых глазах плясали яркие огоньки пламени костра.

– Ну вот, и кончилась ваша учеба, – с грустной интонацией в голосе, сказала им Ольховская. – Завтра вы вступите в бой. И для победы в этом бою придется отдать все свои силы и, может быть, даже жизнь.

– Мы к этому готовы Мария Станиславовна, – тихим, но твердым голосом ответила Зося.

Олеся согласно кивнула головой.

– К этому никто не готов… – помедлив, ответила Ольховская. – Каждый человек цепляется за свою жизнь до последнего. Особенно, если он молод и красив, как вы.

Девушки переглянулись.

– Но я надеюсь, что вы будете выше этого, – продолжила Ольховская. – Вы должны понимать, что добытые нами сведения очень ценны для нашего командования и может быть именно они решат исход этой войны. А за победу ничего не жалко отдать, даже свою жизнь.

Зося и Олеся молчали, глядя на пляшущие в костре языки пламени.

– Ладно, не будем больше о грустном! – обняв их за плечи, сказала Ольховская. Она вытащила из кармана маленький блокнот, пролистала его и уже твердым и требовательным голосом продолжила. – Теперь о том, что вам придется делать завтра …

Лица девушек стали серьезными, и они стали внимательно слушать Ольховскую.

– Ты, Олеся, завтра пойдешь вот по этому адресу… – Ольховская написала на листке блокнота несколько строк, вырвала его и отдала девушке. – Это кафе на центральной площади Минска. – пояснила она. – Найдешь там официантку Марию Осипову. Она наш человек. Мария должна порекомендовать тебя на должность гувернантки жены гауляйтера Вальтера Кубе.

Брови на лице Олеси удивленно приподнялись. Ольховская улыбнулась.

– Да, да… Вальтера Кубе. Не удивляйся, – повторила она. – Если все пройдет нормально, и ты Кубе понравишься, то скорее всего ты останешься жить у него в особняке. Связь будешь поддерживать через Марию Осипову. Она будет передавать тебе задания из Москвы. Но учти, первые два-три месяца ты ничего не должна делать. Тебя, наверняка, будут проверять. И еще… – Ольховская со значением посмотрела на девушку. – Осипова сейчас сама находится в трудном положении. Она была связана с минским подпольем и Гестапо об этом знает. Но ее почему-то не арестовали. Видимо, для гестаповцев она очень ценный агент, так как часто бывает в особняке Кубе. Но сколько они будут с ней играть, неизвестно. Не исключено, что ты можешь остаться одна, без связи. Но помни, рано или поздно наши люди с тобой свяжутся.

– Теперь ты, Зося… – Ольховская повернулась к Зосе и улыбнувшись, подмигнула ей. – Завтра нам с тобой придется один вечер побыть в амплуа дам легкого поведения. Я узнала, что офицеры местного гарнизона развлекаются по ночам в ресторане «Богемия». Там наверняка бывает и твой бывший ухажер майор Ганс Бауэр. Твоя задача привлечь к себе его внимание… – Ольховская сделала паузу и взяла руку Зоси в свои ладони. – После этого нас с тобой могут арестовать, – выговаривая каждое слово, сказала она. – Ничего не поделаешь. Нам придется на это пойти, чтобы я смогла встретилась с Бауэром. Все аспекты его вербовки мы обговорили с тобой в Москве. К сожалению, другого способа встретится с ним в настоящий момент у нас нет. После ареста веди себя спокойно. «Абвер» не допрашивает арестованных, пытая их. Никакой информации ты сообщать не должна. Не исключено, что нас будут содержать в разных камерах. Как только майор Бауэр будет в моих руках, я организую побег, и мы вырвемся на свободу.

– Тебе, все понятно? – спросила Зосю Ольховская.

– Да… – тихим голосом ответила та.

Ольховская еще раз дружески обняла девушек за плечи и шепнула им.

– Ну а теперь идите и готовьтесь к вашему завтрашнему дебюту. Я уверена, что у вас все получится.

Белоруссия. Минск

– Извините, как мне найти господина Карла Раушенбаха? – высокая молодая блондинка подошла к, стоящей в дверях кафе, Марии Осиповой.

– А зачем он вам нужен? – грубовато спросила ее та. – Он сейчас занят и просил его не беспокоить.

Блондинка окинула Марию внимательным взглядом и затем тихо сказала:

– Меня зовут Олеся Кебич. А вы, насколько я знаю, Мария Осипова.

Мария с нескрываемым интересом посмотрела на блондинку. Та выглядела просто сногсшибательно. На ней было черное шелковое платье, подчеркивающее все достоинства ее стройной фигуры. На ногах блондинки были туфли на высоких каблуках-шпильках, а ее волосы были уложены по последней парижской моде.

– Идите за мной, – сказала ей Мария и повела за собой к стойке бара, за которой с важным видом стоял владелец кафе Карл Раушенбах.

Он пересчитывал толстую пачку денег.

– Господин Раушенбах! – обратилась к нему Мария. – Это моя знакомая, – Мария указала на, стоящую рядом блондинку. – Ее зовут Олеся Кебич. Вы помните, что господин гауляйтер просил подыскать его жене горничную. Я могу ее рекомендовать.

Лицо Раушенбаха расплылось в приветливой улыбке. Он с восхищением посмотрел на блондинку и затем сказал:

– Я сейчас же позвоню господину Кубе. Напишу вам записку, и вы с ней пойдете в особняк гауляйтера. Запомните его адрес: Театральная улица, дом номер шестнадцать. Я уверен, что вы получите это место. Такие девушки, как вы нравятся господину Кубе.

Блондинка, скромно опустив глаза, кивнула головой.

Белоруссия. Минск

Вечер в ресторане «Богемия» был в самом разгаре… Мария Ольховская, одетая в элегантное вечернее платье, стояла со скучающим видом в углу, уставленного столиками зала, и лениво разглядывала посетителей, которые неистово бесновалась под звуки, приехавшего на летние гастроли в Минск, берлинского джаз-оркестра. Они с Зосей Скавронской уже три часа сидели в ресторане, не зная, чем бы себя занять. Попасть в ресторан они смогли без особых проблем. Увидев их, швейцар предупредительно распахнул двери и они, снимая с себя плащи и шляпы, прошли в зал, предназначенный только для немецких офицеров. Подскочивший к ним метрдотель попытался их остановить, но несколько слов, сказанных Ольховский на немецком языке поубавили его пыл, а получив в придачу еще крупную денежную купюру, он проводил их к свободному столику.

Почти сразу к их столику подсели два немецких офицера. Высокий стройный обер-лейтенант в мундире люфтваффе и низкий и коренастый танкист, с, покрытым рубцами от ожогов, лицом. Узнав, что дамы хорошо говорят по-немецки, они тут же заказали ящик шампанского. Ольховской достался танкист и ей пришлось долго выслушивать его жалобы на то, как русские не по-джентельменски ведут войну. Танкист за время своего рассказа выпил пять рюмок коньяка, после чего заснул, положив Ольховской голову на плечо. Летчик с Зосей Скавронской не пропускали ни одного танца и их пара под одобрительные возгласы, сидевших за столиками посетителей, долго кружилась в вихре венского вальса.

Когда часы пробили полночь, Ольховская увидела, как в зал ресторана вошли еще несколько посетителей. Судя по реакции метрдотеля и официанток, вошедшие были важными персонами. Ольховская сразу узнала среди них Ганса Бауэра. С их прошлогодней встречи он почти не изменился. Но его лицо стало еще более надменным и заносчивым. Новые посетители сели за отдельный столик и вскоре оттуда послышались хлопки пробок от шампанского и громкие тосты. Видимо, приход Бауэра заметила и Зося. Она прекратила танцевать и вместе с обер-лейтенантом пошла к столику, за которым сидела Ольховская. Взгляды Ольховской и Зоси встретились. Ольховская видела, что Зося сильно волнуется. На ее лице то проступал, то исчезал легкий румянец. Обер-лейтенант подвел Зосю к столику и, извинившись куда-то отошел. Ольховская глазами показала Зосе на столик, за которым сидел майор Бауэр.

Зося глубоко вздохнула, поправила на голове волосы и, взяв со стола сумочку, неспеша пошла в ту сторону. Ольховская внимательно наблюдала за ней. Не доходя нескольких шагов до столика Бауэра, Зося вдруг выронила сумочку из рук. Она упала на пол. Сидящие за столом обернулись, и глаза Зоси и Бауэра встретились. Зося подняла сумочку, повернулась и пошла обратно к Ольховской. Глаза Бауэра неотрывно следили за ней. Зося села рядом с Ольховской и, взяв со стола бокал с шампанским, сделала из него несколько глотков. Ольховская увидела, как Бауэр что-то сказал, сидевшим вместе с ним офицерам, затем встал и быстро вышел из зала. Сердце у Ольховской тревожно сжалось. Она незаметно взяла холодную, как лед ладонь Зоси в свою ладонь и ободряюще улыбнулась. Та ответила ей такой же улыбкой.

Вдруг двери зала вдруг с шумом распахнулись и в него ворвались четыре человека, одетые в одинаковые серые костюмы и такого же цвета фетровые шляпы. Грубо расталкивая танцующие пары, они направились к столику, за которым сидели Ольховская и Скавронская. Подойдя к нему, они схватили их за руки, подняли со стульев и повели к выходу из ресторана. «Мы из Гестапо!» – на ходу сказал один из них. Ольховская увидела, как лицо Зоси стало мертвенно бледным. Ольховская сама шла, как в тумане, и в ее голове билась только одна мысль: «Это конец, неужели я в чем-то ошиблась?..»

Ее и Скавронскую вывели из ресторана и, не дав одеться, посадили в большую черную легковую автомашину. По дороге на их руки надели наручники. Машина сорвалась с места и, включив сирену, помчалась по темным улицам Минска. Она въехала во двор минского Гестапо и остановилась у одной из дверей. Ольховскую и Скавронскую повели по каким-то узким плохо освященным коридорам и втолкнули в комнату с зарешеченными окнами.

Белоруссия. Минск

Особняк гауляйтера Кубе Олеся Кебич нашла очень быстро. Большое трехэтажное здание из ярко-красного кирпича стояло в глубине густого яблоневого сада. Показав стоявшему у входа автоматчику записку, полученную от Карла Раушенбаха, Зося прошла по тенистым дорожкам сада и оказалась на, увитой побегами плюща, площадке, посредине которой, находился бассейн. У бассейна ее встретил, одетый в черный фрак, высокий худой старик, лицо которого обрамляли седые бакенбарды. Он внимательно прочитал записку Раушенбаха, затем окинул Олесю оценивающим взглядом и, видимо удовлетворенный своими наблюдениями, спросил ее с трудом подбирая русские слова:

– Вы говорите по-немецки, фройлян?

– Да, – ответила Олеся, но вспомнив совет, который дала ей Ольховская, торопливо добавила. – Но очень плохо.

– Очень хорошо! – сказал старик, переходя на немецкий язык. – Я мажордом. Меня зовут Карл Брюнер. Если вас, фройлян, примут на работу, то вы будете подчиняться мне. Вы все поняли?

– Да, – ответила Олеся.

– А теперь, – торжественным голосом сказал мажордом. – Я отведу вас к господину Кубе.

Мажордом повел Зосю не к центральному входу в здание, а к небольшой железной двери, выходящей на задний двор. Они вошли в здание и поднялись по лестнице на третий этаж. Перед, украшенной разноцветной мозаикой, дубовой дверью мажордом остановился, поправил на шее галстук-бабочку и, затем осторожно костяшками пальцев постучал в нее. Из-за двери раздалось – «Войдите!» Мажордом распахнул дверь и шагнул в сторону. Олеся глубоко вздохнула, поправила на себе платье и, стараясь идти, как можно грациознее, прошла мимо мажордома в комнату.

В лицо ей ударили яркие лучи солнца, и она не сразу разглядела, кто в ней находится. Она остановилась в замешательстве, но потом, присмотревшись, увидела, сидящих в углу комнаты в глубоких кожаных креслах мужчин. Одним из них, был низкий толстый здоровяк средних лет с почти лысой головой и нездоровыми чертами дряблого, опухшего лица. Другой, постарше и более худой, с седой шевелюрой, в очках на длинном крючковатом носе. Мужчины с интересом ее разглядывали.

– Подойдите сюда! – привыкшим повелевать голосом, обратился к ней толстяк.

Олеся подошла к мужчинам.

– А теперь повернитесь! – нетерпеливо приказал ей толстяк.

Олеся выполнила его просьбу.

– А теперь снимите платье… – вкрадчивым голосом, уже не приказал, а попросил ее толстяк.

Олеся увидела, как у него заблестели маленькие, утопающие в складках век глаза. Немного поколебавшись, Олеся стянула с себя платье и осталась в кружевных трусиках и лифчике. Мужчины довольно переглянулись и затем толстяк сказал:

– По-моему отменный экземпляр женской половины человеческого рода, доктор. Удивительно, как у неполноценных народов рождаются такие красотки?

– Вы считаете расовую теорию фюрера неверной? – спросил его другой мужчина.

– Ну что вы, доктор, – ответил толстяк. – Наш фюрер всегда и во всем прав. Ведь такие красотки, скорее не правило, а исключение. Так сказать, ошибки матери природы.

Мужчины весело рассмеялись.

– Можете одеваться, – приказал Олесе толстяк.

Он дождался, когда Олеся оделась и затем, показав на себя рукой, сказал:

– Я верховный комиссар Белоруссии Вильгельм Кубе, а это… – толстяк указал на, сидевшего в соседнем кресле, мужчину. – Мой заместитель и главный советник доктор Макс Заугель. Теперь вы можете идти милое дитя. И скажите мажордому Брюнеру, что вы приняты.

Олеся растерянно посмотрела на Кубе и затем неуверенно спросила:

– А разве ваша супруга не будет меня…

– В этом доме, – прервал ее Кубе, строгим голосом. – Все решения принимаю я. Запомните это на будущее. Кстати, как вас зовут? – поинтересовался он.

– Олеся Кебич – ответила Олеся.

– Вы белоруска? – спросил ее Кубе.

– Да, – ответила Олеся. – Я родилась под Белостоком.

– Очень хорошо! – воскликнул Кубе. – Общение с вами Олеся позволит мне лучше понять душу вашего народа. Фюрер поручил мне управлять Белоруссией, и я сделаю все, чтобы ваш народ поверил в идеалы великой Германии и стал ей преданно служить. А теперь идите…

Олеся вышла из комнаты. У дверей ее ждал мажордом.

– Ну что? – спросил он.

Олеся передала ему слова Кубе. Мажордом удовлетворенно кивнул головой.

– Я рад, что вас приняли, фройлян Олеся, – сказал он. – Не буду скрывать. Вы мне тоже очень понравились.

– А что мне теперь делать? – спросила мажордома Олеся.

Тот на секунду задумался и затем сказал:

– Супруги гауляйтера сейчас нет. Она гости у своих родственников в Германии. Приедет она после завтра. В этот день вы и начнете работать. Жить вы будете во флигеле вместе с другой прислугой. А пока вы свободны. Я жду вас послезавтра в семь часов утра.

Олеся попрощалась с мажордомом, вышла из особняка и решила до наступления комендантского часа прогуляться по городу. В Минске она никогда раньше не была. Беззаботно помахивая сумочкой, она перешла улицу. Вдруг рядом с ней, громко скрипнув тормозами, остановилась легковая автомашина. Из нее выскочили двое мужчин в одинаковых серых костюмах и фетровых шляпах. Они схватили Олесю за руки и посадили на заднее сидение машины. Затем мужчины сели рядом с ней. Один из них сказал: «Мы из Гестапо. С вами фройлян хочет встретится один человек. Мы вас к нему сейчас отвезем».

Белоруссия. Поселок Киржачи

В отсутствии старшего лейтенанта Ольховской разведывательно-диверсионным отрядом руководил лейтенант Сандлер. Помимо трех разведчиков – брата и сестры Скавронских и Олеси Кебич, и двух радистов, в отряд входили также десять диверсантов, которых Сандлер отобрал из бойцов своей роты. Они охраняли лагерь отряда и вели разведку в близлежащих селах. Любые другие действия Сандлер им категорически запрещал. Лагерь отряда находился в густом лесу, недалеко от шоссе, идущего на Минск. До города было всего десять километров и, поймав на шоссе попутную машину, в Минск можно было попасть за считанные минуты.

После того, как Ольховская, Кебич и Скавронские уехали, Сандлер на всякий случай усилил дозоры вокруг лагеря. В течение дня Москва дважды запрашивала о том, как идут дела, но сообщить им что-то новое Сандлер не мог. В томительном ожидании прошел день, затем наступил вечер, но никаких сведений из Минска не поступало. Ближе к полуночи Сандлер еще раз проверил посты вокруг лагеря и зашел в палатку к радистам.

– Ничего нового не получили? – спросил он их.

Те отрицательно покачали головами. Сандлер присел за сбитый из березовых досок стол и задумался. Отсутствие известий из Минска беспокоило его все больше и больше. Вдруг, в ночной тишине он различил еле слышные голоса. Затем полог палатки распахнулся, и в нее вошел Анджей Скавронский. По выражению его усталого, осунувшегося лица Сандлер понял, что в Минске что-то произошло. И произошло что-то серьезное… Анджей указал глазами на радистов.

– Идите погуляйте, – приказал им Сандлер.

Те, не говоря ни слова встали, и вышли из палатки. Сандлер жестом руки пригласил Анджея сесть за стол. Тот сел и снял с головы запыленную и пропитанную потом кепку.

– Рассказывай! – попросил его Сандлер.

– По приказу Ольховской я должен был контролировать ее, сестру и Олесю Кебич. – начал рассказывать Анджей. – Встреча Олеси с Осиповой прошла успешно. От нее Олеся пошла на Театральную улицу в особняк гауляйтера. Она там пробыла около часа. Затем вышла из особняка, перешла улицу и тут к ней подъехала легковая машина. Двое мужчин, очень смахивающих на гестаповцев, схватили ее, посадили в машину и куда-то увезли.

Анджей замолчал и посмотрел на Сандлера. Тот коротко бросил.

– Продолжай…

– Я решил сходить в гостиницу, в которой остановилась Олеся, – продолжил говорить Анджей. – Испуганная горничная мне рассказала, что туда приезжали гестаповцы. Перерыли весь номер, в котором жила Олеся. Взяли ее вещи и увезли с собой.

Сандлер в задумчивости потрогал пальцами подбородок и затем спросил:

Значит, Олеся Кебич арестована Гестапо?

– Получается, что так, – ответил Анджей.

– А что с Ольховской и твоей сестрой? – спросил его Сандлер.

Анджей нахмурился и затем подавлено ответил:

– Они тоже арестованы Гестапо!..

– Как, это произошло? – спросил его дрогнувшим голосом Сандлер.

– Я видел, как они в девять вечера вошли в ресторан «Богемия», – пояснил Анджей. – Где-то после полуночи туда подъехала машина с гестаповцами. Я ее узнал по сирене. Гестаповцы вывели из ресторана Ольховскую и мою сестру в наручниках, посадили в машину и увезли.

Это, все? – спросил Анджея Сандлер.

– Нет, – ответил тот. – Через десять минут после этого, к ресторану подъехала еще одна машина. Из нее вышли несколько офицеров. Ими руководил какой-то майор. По описанию очень похож на Ганса Бауэра. Они кого-то искали. Возможно, Ольховскую и мою сестру. Затем они сели в машину и уехали. Теперь у меня все…

Сандлер обхватил голову руками и надолго задумался.

– Мистика какая-то!.. – наконец, чуть слышно произнес он. – Неужели гестаповцы знали о нашей операции? Но откуда?..

– А в партизанском отряде могли что-нибудь про нее знать? – спросил Анджей.

– По основному плану операции, – начал вслух размышлять Сандлер. – Мы должны были выйти на Бауэра через лесника, который связан с руководством этого отряда. Но как мне рассказала Ольховская, партизан не предупреждали о нашем прилете. Они об этой операции ничего не знают и даже если кто-то из отряда попал к немцам, выдать нас он не сможет. Нет, партизаны здесь не причем…

– Но почему же тогда всех наших разведчиков арестовали?! – не сдержавшись, воскликнул Анджей. – Это не может быть простым совпадением.

– Криком делу не поможешь! – взглянув на Анджея, сухо сказал Сандлер. – Иди ложись спать. Я составлю подробную радиограмму в Москву. Пусть они решают, что нам делать дальше.

Белоруссия. Минск

В комнате куда привели Ольховскую и Скавронскую никого не было. В ней стоял большой письменный стол и несколько стульев. В углу комнаты на тумбочке Ольховская увидела сверкающий никелированными ручками сейф. Она уже немного успокоилась после их ареста и сейчас пыталась понять что-же произошло. Ей по-прежнему не давала покоя одна и таже мысль: «Неужели я что-то не учла?.. Где-то ошиблась?..» Ее размышления были прерваны скрипом открываемой двери и затем в комнату вошел офицер в эсесовской форме. Судя по знакам различия, это был оберфюрер, то есть генерал. «Наверное, важная шишка» – подумала про него Ольховская. Она посмотрела на Скавронскую и, заметив, что та также смотрит на нее, ободряюще улыбнулась.

– Вы находите в своем положении, что-то смешное? – вдруг раздался в тишине голос оберфюрера. – Я не советую вам так думать.

Оберфюрер говорил на немецком языке. Видимо он знал, что Ольховская и Скавронская его понимают.

– Нет, мы так не считаем, – ответила ему Ольховская, тоже по-немецки. – Мы просто не понимаем почему нас арестовали и привезли сюда.

– Сейчас я вам все объясню, – прищурив глаза, ответил оберфюрер. – Но вначале я хочу представиться, чтобы вы знали с кем говорите. Я оберфюрер Отто Лемке. Руководитель минского Гестапо. А теперь я хочу узнать кто вы такие?

– Я – Ольховская Мария Станиславовна, а это… – Ольховская кивнула на стоящую рядом с ней Скавронскую. – Моя компаньонка, Скавронская Зося Карловна. Мы живем в Силезии в Познани. Я племянница графа Владимира Ольховского. Наследница его состояния. Мы с моей компаньонкой привыкли весело проводить время в обществе немецких офицеров. Если в Минске за это сажают в Гестапо, то я приношу свои извинения. Мы этого не знали.

Оберфюрер Лемке сел за стол и положил перед собой, отобранные при аресте документы Ольховской и Скавронской.

– Хорошо, что вы помните свои фамилии, – с усмешкой сказал он. – А привезли вас в Гестапо не по этой причине… – Лемке сделал паузу и затем требовательным голосом спросил. – Откуда вы знаете майора Ганса Бауэра? Вернее, откуда он знает вас?

Ольховская и Скавронская переглянулись. Затем Ольховская, медленно подбирая слова, ответила:

– Господин оберфюрер, я по положению и по возрасту старше, чем моя компаньонка и поэтому разрешите мне отвечать на ваши вопросы?

Лемке небрежно кивнул.

– Ни я, ни моя компаньонка не знаем майора Ганса Бауэра! – ответила, делая ударение на каждом слове, Ольховская.

На губах Лемке появилась скептическая усмешка. Затем он откинулся на спинку стула и громко расхохотался. Резко оборвав смех, Лемке сказал:

– Гестапо записывает все телефонные разговоры в ресторане «Богемия». Майор Бауэр, видимо забыл об этом. Он имел неосторожность позвонить оттуда этой ночью и сказал своему собеседнику, что видел в ресторане вас. Он назвал ваши фамилии. И он сказал, что вы являетесь агентами НКВД.

Услышав слова Лемке, Ольховская почувствовала тяжесть в ногах. По ее спине пополз холодный, как лед озноб. Стараясь скрыть волнение, она несколько секунд молчала и затем глухим голосом произнесла:

– Я не знаю откуда у майора Бауэра, такая информация. Я могу сказать только одно. Никакого отношения к НКВД, ни я ни моя компаньонка не имеем. Мы законопослушные жители Силезии.

Лемке поморщился и затем тихим голосом сказал:

– Меня не интересует ваше мнение, пани Ольховская. В отличие от вас, я верю словам майора Ганса Бауэра. Он руководит одним из подразделений «Абвера». Сотрудники «Абвера» не будут просто так обвинять кого-то в связях со сталинской разведкой. Поэтому у вас и у вашей, как вы ее называете компаньонки есть два выхода… – Лемке сделал паузу и с нескрываемой угрозой посмотрел на Ольховскую и Скавронскую. – Или вы начинаете давать показания… или вас заставят это сделать мои люди. Выбирайте! На размышление я вам даю одну минуту.

Ольховская в полной растерянности посмотрела на Зосю. Та с побледневшим лицом стояла словно мраморная статуя, изредка проглатывая набегающую во рту слюну. В голове Ольховской словно хоровод кружились мысли, и она никак не могла сосредоточиться. «Похоже это конец. – обреченно подумала она. – Жалко, Зося пропадет. И попались мы из-за случайности. Хотя, в жизни всегда так бывает. Всего не предусмотришь. Теперь в муках придется умирать. Я хоть пожила уже. А Зося совсем еще молодая.» Ее мысли прервал голос оберфюрера Лемке.

– Минута прошла, и я жду вашего ответа, дамы?

Ольховская и Скавронская молчали.

– Ну что ж, очень жаль, – грустным голосом сказал Лемке. – Поверьте, мне жаль губить молодые жизни. Но вы сами сделали этот выбор.

Лемке поднял трубку телефона и сказал в нее несколько отрывистых слов. Почти сразу в комнату вошел эсесовец в форме шарфюрера.

– Эти дамы, Кригер, ваши, – сказал ему Лемке. – Утром на моем столе должны лежать их показания.

Шарфюрер взял Ольховскую и Скавронскую за руки и вывел из комнаты. Они прошли по длинному коридору со множеством дверей и затем стали спускаться по узкой лестнице. Вскоре они очутились в другом коридоре. В него выходили несколько обитых металлическими листами дверей. Открыв одну из них, шарфюрер втолкнул туда Зосю Скавронскую. А сам вместе с Ольховской зашел в соседнюю комнату.

Ольховская увидела, что стены и пол комнаты были забрызганы темно-бурыми пятнами. В углу комнаты с потолка свешивалась веревочная петля. В комнате стояли два стола. На одном из них была электрическая лампа, а на другом в беспорядке валялись, поблескивая никелированным покрытием, различные хирургические инструменты. У входной двери стояли несколько ведер, наполненных водой. За столом, рядом с электрической лампой сидела, одетая в эсесовскую форму женщина. Перед ней лежал раскрытый блокнот и несколько карандашей.

Шарфюрер поставил посредине комнаты табурет и знаком указал, чтобы Ольховская села на него. Та села и положила скованные наручниками руки на колени. Ее сердце отчаянно билось и, казалось, вот-вот выскочит из груди. Шарфюрер встал напротив Ольховской. Их глаза встретились. Несколько секунд эсесовец молчал и затем с угрозой спросил:

– Вы готовы дать показания?

Ольховская молчала. Тогда шарфюрер надел на руки кожаные перчатки. Подошел к столу, на котором лежали хирургические инструменты и выбрал среди них угрожающего вида щипцы. Он вернулся к Ольховской и поднес щипцы к ее лицу.

– Если вы, пани, не развяжите свой язык, я помогу вам это сделать с помощью этого… – шарфюрер показал глазами на сверкающие в лучах лампы острые зубья щипцов.

Ольховская с презрением посмотрела в глаза шарфюрера и чуть слышно сказала:

– Делайте со мной что хотите, но никаких показаний я давать не буду…

В следующее мгновение удар страшной силы обрушился на ее лицо, и она, опрокинувшись вместе с табуретом, упала на пол. На глазах у нее выступили слезы, в ушах она почувствовала саднящую боль и гул, а потом ощущение чего-то теплого. Кто-то схватил ее за волосы и с силой рванул с пола. Ольховская думала, что у нее срывается кожа с головы, и застонала от боли. Ее снова посадили на табурет. Она подняла глаза. Перед ней стоял шарфюрер и ласково улыбался.

– Итак, пани, вы будете давать показания? – спросил он с металлическими нотками в голосе.

Ольховская осторожно дотронулась до уха и ощутила теплую жидкость, которая стекала на шею. Потом она провела пальцами по лицу и посмотрела на руку. Она была в крови…

Москва. Лубянка. Здание НКВД

– Ну, что доигрались, мать вашу! – зло сказал Берия и посмотрел на майоров Судоплатова и Николаева. Те стояли у него в кабинете по стойке «смирно» с бледными утомленными лицами.

– Товарищ нарком, разрешите доложить? – обратился к Берия, майор Судоплатов.

– Чего теперь докладывать! – Берия с досадой махнул рукой. – Я же вас предупреждал, что этот ваш запасной вариант – авантюра. Вот и вляпались!

Он вытер платком со лба капли пота и затем раздраженно бросил.

– Чего стоите. Садитесь. Надо решать, как будем выбираться из этой ситуации.

Судоплатова и Николаева сели за стол для совещаний.

Берия бросил на Судоплатова угрюмый взгляд.

– Ну что, ты майор, хочешь доложить? – спросил он.

Судоплатов взволновано стал докладывать.

– Мы проанализировали ситуацию, товарищ нарком, и считаем, что одновременный арест Кебич, Скавронской и Ольховской не связан с проводимой нами операцией. Попав в особняк гауляйтера Кубе, Кебич сразу обратила на себя внимание Гестапо. У Гиммлера и Кубе сейчас конфликт. Мы считаем, что ее арест вызван именно этим обстоятельством. Ведь ее арестовали тихо. Не как Скавронскую и Ольховскую.

Берия поднял вверх руку. Судоплатов замолчал.

– Вы давали Ольховской разрешение на внедрение Кебич? – спросил Судоплатова Берия.

– Нет, не давали, – ответил тот. – Это инициатива старшего лейтенанта Ольховской.

– То-то и оно… – проворчал Берия. – Мария любит рисковать. Ходить по лезвию. Вот и доигралась. И других за собой потянула. Страшно подумать, что с ней и Скавронской в Гестапо могут сделать. – Берия тяжело вздохнул.

– Но может быть еще не все потеряно?.. – осторожно сказал Николаев.

Берия перевел на него воспаленные глаза.

– Сандлер сообщает, что после Гестапо в ресторан приехали абверовцы, – продолжил говорить Николаев. – Как я вам докладывал, признание Скавронской может стоить Бауэру не только карьеры, но и головы. «Абвер» наверняка попытается вытащить ее из Гестапо.

Это, если они успеют это сделать, – заметил Судоплатов. – Ускоренный допрос в Гестапо длится два дня. Далее человек превращается в обезображенный труп. Если, конечно, не заговорит…

– М-да… – уныло протянул Берия. – Скверная ситуация. Ну что ж давайте подведем итоги… – он задумчиво посмотрел в окно кабинета. – Для Кебич я думаю еще не все потеряно. Скорее всего в Гестапо ей предложат сотрудничать с ними, и она на это, конечно, согласится. А что касается Ольховской и Скавронской…. Тут все сложнее. Единственный шанс для них уцелеть, это если «Абвер» договориться с Гестапо. Но для этого «Абверу» надо иметь, что предложить гестаповцам. А есть ли у них такой товар или нет мы не знаем?

Белоруссия. Минск

Машина, в которой сидела Олеся Кебич, остановилась у небольшого двухэтажного домика на окраине Минска. Она вылезла из машины и в сопровождении гестаповцев пошла к входной двери. Войдя в парадное, они поднялись по лестнице на второй этаж. Гестаповец распахнул дверь одной из квартир и жестом пригласил Олесю войти в нее. Та, пожав плечами, вошла и оказалось в совсем крошечной комнатке, оклеенной старыми еще дореволюционными обоями с изображением двухглавого царского орла. У окна на стуле сидел мужчина средних лет в костюме и пестром галстуке и с интересом смотрел на нее.

– Вы, Олеся Кебич? – спросил он по-немецки Олесю.

– Да, это я, – растерянно ответила Олеся.

– Очень хорошо! – сказал мужчина. – Меня зовут Отто Лемке. Я шеф минского Гестапо.

Олеся почувствовала, как по ее телу пробежала мелкая дрожь. Но она постаралась взять себя в руки и смело посмотрела мужчине в лицо.

– Вы догадываетесь, зачем вас сюда привезли? – снова спросил мужчина.

Олеся отрицательно покачала головой. Мужчина усмехнулся.

– Мне стало известно, что вас приняли гувернанткой в особняк гауляйтера Вильгельма Кубе. – сказал он. На этот раз Олеся утвердительно кивнула. – Вы понравились Кубе, – продолжил мужчина. – И возможно, вы станете его доверенным лицом… – мужчина сделал паузу и со значением посмотрел на Олесю. – Я предлагаю вам сотрудничество с Гестапо пани Кебич. – чуть повысив голос, сказал мужчина. – Вы будете информировать меня обо всем, что будет происходить в особняке гауляйтера.

Заметив, как Олеся нахмурилась, мужчина со значением добавил:

– К сожалению, у вас нет выбора, пани Кебич. Или вы соглашаетесь на мое предложение, или вы просто исчезните. Вы, надеюсь меня хорошо понимаете?

Олеся снова кивнула.

– Тогда, будем считать, что мы договорились, – сказал мужчина, вставая со стула. – И для начала вы установите в особняке гауляйтера подслушивающую аппаратура. Как это сделать, вам расскажут мои люди. До переезда в особняк Кубе жить вы будете здесь. Ваши вещи находятся в соседней комнате. До свидания пани Кебич! Я надеюсь на наше плодотворное сотрудничество.

Не говоря больше ни слова, мужчина вышел за дверь.

Белоруссия. Минск

Телефонный звонок из штаб-квартиры «Абвера» застал оберфюрера Лемке в постели. Он посмотрел, на стоящие на тумбочке часы, и непроизвольно выругался. Часы показывали два часа ночи. Наливаясь гневом, Лемке поднял трубку телефона и поднес ее к уху. К своему величайшему удивлению, он услышал на другом конце провода голос адмирала Канариса.

– Доброй ночи, оберфюрер! – поздоровался тот с ним.

– Доброй ночи, господин адмирал! – ответил растерянным голосом Лемке.

– Я звоню вам, оберфюрер вот по какому вопросу. – Канарис откашлялся и его голос стал тихим и вкрадчивым. – Сегодня ночью вы получили приз, который вам не принадлежит.

– Что вы имеете в виду, господин адмирал? – придав своему голосу удивление, спросил Канариса Лемке.

Он прекрасно понимал, о чем идет речь. Но не хотел раньше времени раскрывать свои карты. Канарис сделал паузу. В телефонной трубке было отчетливо слышно его дыхание.

– Я имею в виду ту польскую графиню и ее служанку, которых вы так лихо арестовали сегодня ночью в ресторане «Богемия». – пояснил Канарис.

– А почему вы считаете, что они принадлежат «Абверу»? – спросил с иронией Лемке. – Какая разница, кто их арестовал. Главное, что они обезврежены.

– Все, это так, оберфюрер, – ответил Канарис. – Но «Абвер» приложил слишком много сил, чтобы загнать эту дичь в свои сети. И тут появляетесь вы и снимаете с нашего молока все пенки. Я считаю, что это не справедливо.

– Господин адмирал, мы с вами делаем одно дело, – возразил Лемке. – И, если мы начнем сорится из-за двух польских шлюшек.

– Дело не в польских шлюхах… – раздраженно прервал Лемке Канарис. – Дело в том, как этих людей будете использовать вы и как мы. Вы в лучшем случае выбьете из них показания, а в худшем поможете отправиться на тот свет.

– Ну а как собираетесь их использовать вы, господин адмирал? – с нотками обиды в голосе, спросил Лемке.

– Ну не буду же я вам оберфюрер рассказывать об этом прямо сейчас по телефону. – ответил Канарис.

Некоторое время Канарис молчал и затем, приглушив голос, сказал:

– Давайте, оберфюрер, все же попробуем договориться. Я вам предлагаю честный обмен. Двух человек на двух человек…

– А у вас есть, что мне предложить, господин адмирал? – с иронией в голосе спросил Лемке.

– Есть!.. – ответил уверенным голосом Канарис.

Оберфюрер Лемке насторожился.

– Я вас внимательно слушаю, господин адмирал… – сказал он.

– Вы передаете «Абверу» Ольховскую и Скавронскую, а взамен я не буду информировать гауляйтера Вильгельма Кубе о ваших людях в его окружении… Олеси Кебич и Марии Осиповой. – вкрадчивым голосом предложил Канарис. – Я считаю, что это равнозначный обмен.

– Я подумаю над вашим предложением, господин адмирал. – сухо ответил Канарису Лемке и услышал в трубке в ответ отрывистые короткие гудки.

Белоруссия. Минск

Зайдя утром в свой кабинет, оберфюрер Лемке решил в первую очередь заняться просьбой адмирала Канариса. Он уже узнал от дежурного офицера, что получить признание от Ольховской и Скавронской за ночь не удалось, хотя шарфюрер Кригер приложил для этого максимум усилий. Вытащив из сейфа папку с надписью «Мария Ольховская», он раскрыл ее и, надев на кончик носа очки, углубился в чтение. Довольно долго в кабинете был слышен только шелест переворачиваемых страниц. Затем Лемке вытащил из небольшого конверта фотографии Ольховской. Разложив их, как карточный пасьянс, он долго менял черно-белые снимки местами и, наконец, выбрав один из них, поднес к глазам.

– Хм, у этой польки на удивление фотогеничное лицо. – пробормотал он себе под нос.

Отложив карточку в сторону, Лемке положил папку обратно в сейф, и, поднял трубку телефона.

– Пусть приведут Ольховскую и Скавронскую, – распорядился он.

Вскоре шарфюрер Кригер ввел обоих женщин в кабинет Лемке. Они имели жалкий вид. Платья были разорваны и окровавлены. Покрытые синяками лица исказились и онемели от боли. Их глаза выражали страдание. Ольховская держала перед собой бессильно повисшую кисть левой руки с, опухшими кончиками пальцев.

– Посадите их, – приказал шарфюреру Лемке.

Тот поставил посредине кабинета два стула и посадил Ольховскую и Скавронскую на них. Когда он сажал Ольховскую и случайно задел ее левую руку, она громко застонала и с, побелевшим от боли лицом, чуть было не упала.

– Введите ей морфий, – приказал Лемке.

Шарфюрер вынул из, висевшей на стене аптечки шприц, наполнил его из ампулы и сделал Ольховской укол. Лемке закурил сигарету и, положив фотографию Ольховской перед собой, надолго задумался. Затем он спросил:

– Ну что, пани Ольховская, вы будете давать показания или шарфюрер Кригер снова займется вами. Поверьте, моему богатому опыту, вы сможете выдержать только еще один такой допрос. Дальше или сойдете с ума, или заговорите или отдадите богу душу…

Ольховская подняла на Лемке потемневшие, лихорадочные глаза и, хриплым срывающимся голосом, тихо сказала:

– Вы зря стараетесь, Лемке. Я не боюсь смерти! Лучше смерть чем предательство…

– Ваша подруга того же мнения? – с холодной усмешкой спросил Лемке.

Ольховская с трудом повернула голову к Скавронской. Та в знак согласия кивнула.

– Ну что ж… – Лемке поставил будильник на его столе, циферблатом к женщинам и сказал. – Как и вчера ночью, я даю вам минуту на размышление. Если вы не начнете говорить, он… – Лемке показал на стоящего у входной двери шарфюрера Кригера поведет вас обратно в подвал, и я думаю, что мы больше не увидимся. Итак, время пошло…

Пока секундная стрелка описывала на циферблате круг, лица Ольховской и Скавронской не выражали никаких эмоций. Лемке пристально за ними наблюдал. Когда время закончилось он сказал:

– У вас, пани Ольховская, или как вас там еще зовут, хорошая выдержка. Я уважаю таких противников… – Лемке сделал паузу и дал знак шарфюреру Кригеру, чтобы тот вышел. Когда за шарфюрером закрылась дверь он добавил. – Вы обе зачем-то понадобились «Абверу». За вас хлопотал сам адмирал Канарис. Сейчас вас отведут к врачу. Он окажет вам помощь и затем отвезут к майору Гансу Бауэру.

Часть шестая. Мы за ценой не постоим

Белоруссия. Минск

Подразделение «Абвера» «Абверштелле – Восток» находилось не в центре Минска, как другие оккупационные учреждения, а занимало здание бывшей лесной школы, расположенной на окраине города, вблизи густого соснового бора. В задачу подразделения входило ведение разведки в интересах группы армий «Центр», возглавляемой фельдмаршалом Клюге. Для этого при «Абверштелле – Восток» была создана школа разведчиков и диверсантов, куда набирались жители Белоруссии и бывшие военнопленные, которые дали согласие на сотрудничество с немецкими властями. Подразделение было создано недавно в начале тысяча девятьсот сорок второго года, когда советско-германский фронт стабилизировался и немецкому командованию стало ясно, что предстоит долгая позиционная война. Специалистом по такой войне и был фельдмаршал Клюге. Он начинал свою карьеру еще в первую мировую войну и, приобретенный им тогда опыт, пригодился сейчас. Его сослуживцем в ту пору был капитан Людвиг Бауэр, вскоре вышедший в отставку. Его сын Ганс Бауэр сделал неплохую карьеру в «Абвере» и, хотя он не обладал какими-то особенными талантами, связи его отца позволили ему занять пост командира «Абверштелле – Восток».

Майор Ганс Бауэр не слыл трудоголиком. Всю текущую работу он переложил на своего заместителя обер-лейтенанта Кнюпеля, а сам любил проводить время в ресторанах и казино, благо в столице оккупированной Белоруссии их было предостаточно. В «Абверштелле – Восток» он появлялся только после обеда, чтобы подписать служебные документы и выслушать рапорт Кнюпеля о проделанной им работе. Но в жаркий летний день двадцать пятого августа тысяча девятьсот сорок второго года все происходило по-другому. В этот день Ганс Бауэр появился на работе раньше всех. Он в волнении мерил длинными шагами свой кабинет и постоянно интересовался у адъютанта, не приехал ли обер-лейтенант Кнюпель. Наконец, обер-лейтенант доложил ему о своем прибытии.

– Ну что, привезли?.. – с нетерпением спросил его Бауэр.

– Только одну, господин майор, – ответил Кнюпель.

– Как ее зовут? – спросил Бауэр.

Обер-лейтенант раскрыл папку, которую держал в руках и прочел.

– Скавронская Зося Карловна…

Майор Бауэр облегченно вздохнул.

– Она то мне и нужна, а за вторую, кажется ее фамилия Ольховская, адмирал просил, чтобы у Гестапо не возникло лишних вопросов. Ее судьба мне безразлична. Кстати, что с ней?

Обер-лейтенант Кнюпель пожал плечами.

– Врач отправил ее в госпиталь. Ей нужна срочная операция. – ответил он и затем, понизив голос, добавил. – Врач считает, что она вряд ли выживет. Рана слишком запущена и кости на руке раздроблены. Шарфюрер Кригер на допросе перестарался.

– А как чувствует себя Скавронская? – спросил Бауэр.

Обер-лейтенант Кнюпель снова пожал плечами.

– В отличие от Ольховской не так плохо… – ответил он. – Оберфюрер Лемке мне сказал, что в их паре старшей была Ольховской и он попросил Кригера заняться в первую очередь ей, а эту Скавронскую оставить, так сказать на десерт… – обер-лейтенант Кнюпель криво усмехнулся.

– А куда вы ее поместили? – поинтересовался Бауэр, оставаясь серьезным и не принимая шутки Кнюпеля.

– Как вы и приказывали, господин майор, – ответил Кнюпель. – Во флигеле на территории школы.

Бауэр сел за письменный стол и в раздумье стал постукивать кончиками пальцев по его поверхности.

– Господин майор! – обратился к нему обер-лейтенант Кнюпель. – У меня оберфюрер Лемке все время интересовался, зачем «Абверу» понадобились эти польские шлюхи.

– И что вы ему ответили? – спросил его Бауэр.

Обер-лейтенант Кнюпель в очередной раз пожал плечами.

– Сказал, что мне это неизвестно, – ответил он.

– Правильно сказали, – похвалил Кнюпеля Бауэр.

Он поморщился и, приглушив голос, пожаловался:

– Я до сих пор не могу прейти в себя!.. Когда увидел в ресторане Скавронскую, просто остолбенел. Ее считали погибшей. А она, оказывается жива! – Бауэр бросил многозначительный взгляд на Кнюпеля и затем продолжил. – Ладно Кнюпель, вы мой заместитель, и поэтому я расскажу вам почему Скавронская и Ольховская, так срочно понадобились «Абверу». Вы это должны знать. Эта история началась год назад в Белостоке. Мы с полковником Шмальшлегером пытались выйти на сеть русских нелегалов в генерал-губернаторстве. Вместе с нами работал покойный штурмбанфюрер Кунст. Но наша операция почему-то провалилась, словно русские знали о ней и водили нас за нос. Откуда они о ней узнали, непонятно. Но тогда был грандиозный скандал. Полковник Шмальшлегер чуть было не лишился своей должности и не поехал на Восточный фронт. Когда мы поняли, что русские играют с нами, штурмбанфюрер Кунст решил одним ударом прихлопнуть всю их подпольную организацию в Белостоке. Гестапо заманило подпольщиков в парикмахерскую и окружило ее. Там завязался бой, в результате которого штурмбанфюрер Кунст был убит, а дом с подпольщиками взорвался. Мы посчитали, что все они погибли. И вдруг в ресторане я вижу живую и здоровую Зосю Скавронскую. В первый момент Кнюпель я подумал, что вижу приведение!

– Но в этой истории нет ничего такого, что заставило бы адмирала Канариса среди ночи звонить оберфюреру Лемке? – возразил Кнюпель Бауэру.

– Есть Кнюпель… – проворчал Бауэр. Он снова посмотрел на обер-лейтенанта Кнюпеля и затем шепотом пояснил. – «Абвер» был инициатором этой операции. И чтобы отвести от себя удар, адмирал Канарис приказал мне и полковнику Шмальшлегеру рассказать этой Скавронской, что ее хочет арестовать Гестапо. Я так и сделал. Скавронская вместе с другими подпольщиками пыталась сбежать, но затем их окружили в парикмахерской и после ее взрыва мы посчитали, что она погибла. А теперь представьте Кнюпель, что всю эту историю раскопает Гестапо. Тогда мне не сносить головы. А возможно и не только мне. Ведь я выполнял приказ полковника Шмальшлегера, а тот адмирала Канариса. Поэтому и надо было срочно вытащить Скавронскую из Гестапо. Если бы она заговорила, то для нас вся эта история окончилась бы в лучшем случае разжалованием, а в худшем виселицей.

– М-да… – уныло протянул Кнюпель. – Прескверная история. И что вы планируете с ней теперь делать? – задал он вопрос Бауэру.

Тот отрешено махнул рукой.

– Живыми, такие свидетели нам не нужны, – сказал он. – Адмирал Канарис приказал, как только о них забудут, Скавронскую и Ольховскую ликвидировать. Если бы тогда в ресторане их не арестовало Гестапо, они обе уже были бы мертвы.

Белоруссия. Урочище Шершуны

К северу от Минска находится большой лесной массив, который пересекает множество мелководных речек и ручьев. Они образуют среди леса низины, заросшие камышом и осокой. Этот район издавна был известен, как отличное место для охоты. В лесах всегда было много дичи, а на многочисленных озерах и болотах селились стаи уток и гусей. Во время оккупации здесь находился большой концентрационный лагерь. В нем содержались советские военнопленные, а также гражданское население, которое в силу расовой теории Третьего рейха, должно было погибнуть. Лагерный крематорий работал круглосуточно, сжигая в своих топках человеческие тела и перерабатывая их в пепел.

Оберфюрер Лемке любил охотится в лесах, окружающих концлагерь. Специально для него был построен небольшой охотничий домик, сложенный из стволов вековых сосен. С некоторых пор оберфюрер стал сочетать развлечение и работу. В охотничьем домике вдалеке от чужих глаз было удобно встречаться с завербованными осведомителями. Сегодня он назначил встречу со своим лучшим агентом, который добывал самую ценную и надежную информацию.

Оберфюрер сидел в большом, устланном медвежьей шкурой кресле и в задумчивости смотрел на пляшущие в камине языки пламени. За его спиной раздалось легкое покашливание. Лемке обернулся и увидел стоящего в дверях комнаты мужчину. Он был одет в новенькую советскую военную форму без знаков различия. На его голове была фуражка со звездой.

– А это вы Шестун, – поприветствовал его Лемке. – Заходите. Присаживайтесь.

Лемке указал на, стоящее напротив него, кресло. Мужчина зашел в комнату и, сняв фуражку, присел на краешек кресла. Лемке бросил взгляд на его, расплывшееся в угодливой улыбке, лицо.

– Как добрались? – спросил его Лемке. – Без происшествий?

– Да, господин оберфюрер, – ответил мужчина, пригладив рукой редкие, зачесанные на пробор волосы.

– Вас ни в чем не подозревают? – бросив на мужчину пристальный взгляд, поинтересовался Лемке.

Под взглядом Лемке мужчина заерзал в кресле и затем, преданно глядя ему в глаза, ответил:

– Я думаю нет, господин оберфюрер.

– Смотрите, Шестун! – с угрозой в голосе, предупредил его Лемке. – Мы не прощаем предателей. Вам оказано высокое доверие. Но если вы его не оправдаете… – Лемке сделал паузу и погрозил мужчине указательным пальцем. – Можете снова встретиться с шарфюрером Кригером.

Лицо мужчины испуганно побледнело.

– Господин оберфюрер, – торопливо заговорил он. – Я готов приложить все силы, чтобы вы во мне не разочаровались.

– Ладно, ладно… Шестун, – прервал мужчину Лемке. – Я хочу слышать от вас меньше льстивых слов, а больше ценных сведений. Рассказывайте, что у вас нового?

Мужчина наморщил лоб, подняв глаза к потолку, и затем переведя их на Лемке, заговорил.

– Как вы меня просили, господин оберфюрер, я связался со всеми, выпущенными вами подпольщиками. Вот список тех, кто согласился продолжить вредить вам, – мужчина протянул Лемке, свернутый лист бумаги.

Тот взял его и небрежно засунул в карман.

– Дальше… – приказал он.

– Партизанский отряд я тоже сколотил. – продолжил мужчина. – Он состоит из городских полицаев. Мы разослали связных в другие партизанские отряды с предложением о совместных действиях. Но пока… – мужчина разочарованно вздохнул. – никто не согласился…

– Может вы что-то делаете неправильно, раз вам не верят? – прервал мужчину строгим голосом Лемке. – Смотрите, Шестун! За ошибки мы строго наказываем.

Лицо мужчины покрылось капельками пота. Он быстро стер их ладонью и виновато посмотрел на Лемке.

– Господин оберфюрер, я делаю все возможное… – неуверенно промямлил он.

Лемке прервал его взмахом руки.

– Еще можете что-нибудь сообщить? – спросил он, с откровенным презрением глядя на мужчину.

Тот снова задумался и затем, видимо что-то вспомнив, сказал:

– Один полицай в моем отряде рассказывал, о леснике, живущим недалеко от села Кержачи. Тот несколько дней назад приходил в село и говорил, что в лесу видел каких-то странных людей.

Лемке бросил на мужчину заинтересованный взгляд.

– Расскажите подробнее! – приказал он.

– Одеты они были как-то странно… – пояснил мужчина. – В пятнистые маскхалаты.

– Может быть это партизаны? – спросил Лемке.

Мужчина с сомнением покачал головой.

– Нет, господин оберфюрер, – ответил он. – Эти люди ведут себя не как партизаны. Лесник говорил, что они не только от ваших патрулей и полицаев прячутся, но и от партизан тоже…

Лемке в задумчивости откинулся на спинку кресла.

– Ладно, Шестун, можете идти, – сказал он, спустя некоторое время.

Мужчина встал и тихо вышел из комнаты. Когда за ним закрылась дверь Лемке снял трубку телефона и попросил соединить его с шарфюрером Кригером.

– Слушайте меня, Кригер, внимательно… – сказал он, когда на другом конце провода послышался голос шарфюрера. – Этот болван Шестун, наконец-то сообщил ценную информацию. Видимо, в район Кержачей сброшена группа русских парашютистов. Они появились там недавно. Неделю назад. Ранее в этом районе проводилась операция по уничтожению партизанского отряда. Всю местность там прочесали и их бы обнаружили. А после этого в Минск приехали Ольховская и Скавронская, а затем и Кебич. Мне кажется, это звенья одной цепи. Я хочу разобраться в этой истории. Поэтому займитесь-ка Кригер Марией Осиповой. Она сыграла свою партию в нашей игре и больше нам не нужна. У нас есть Кебич. Тем более, что про Осипову знает «Абвер». Меня не интересуют шашни этой Осиповой с подпольем, выбейте из нее информацию про Кебич. Осипова что-то знает про нее. Не исключено, что эта Кебич и польские шлюхи Скавронская и Ольховская как-то связаны друг с другом. Я через два дня приеду в город. Попробуйте к этому времени с Осиповой все закончить.

Белоруссия. Минск

Зося Скавронская на территории «Абверштелле – Восток» жила в уединенном флигеле. Флигель стоял в углу, большого, оцепленного колючей проволокой, поля. На поле курсанты диверсионной школы «Абвера» проводили тактические занятия: бегали, ползали по пластунский, преодолевали полосу препятствий и дрались в рукопашную. Во флигеле Зося была одна. Утром, в обед и вечером ей приносили еду. Выходить Зосе было категорически запрещено. У двери флигеля всегда дежурил автоматчик. Иногда ее посещал врач и делал примочки на синяки и ссадины, которые покрывали ее тело.

После допроса в Гестапо прошло уже пять дней. Все это время Зося напряженно размышляла, что ей делать дальше. Теперь только она могла выполнить порученное их группе задание. Мария Ольховская, как поняла Зося, больше не сможет ей помочь. После пыток в Гестапо, Ольховская чувствовала себя все хуже и хуже. Ее начало лихорадить, а боли в изуродованной шарфюрером Кригером руке были такими, что Ольховская с трудом сдерживалась, чтобы не стонать. Иногда от боли она теряла сознание. Осмотревший ее врач, сказал, что у нее началось заражение крови и ей надо срочно сделать операцию. Прощаясь с Зосей, Ольховская поцеловала ее в щеку горячими от лихорадки губами и прошептала, что теперь все зависит от нее. Видимо она уже не надеялась, что они когда-нибудь встретятся.

Наконец, на шестой день, Зося попросила автоматчика передать майору Бауэру, что хочет с ним встретится. Автоматчик кому-то позвонил и затем, взяв автомат на изготовку, повел Зосю, через поле к, виднеющимся вдалеке кирпичным зданиям. Они вошли в одно из них и поднялись на второй этаж. Автоматчик постучал в массивные дубовые двери, затем раскрыл их и, шагнув в сторону, сделал знак Зосе, чтобы та вошла. Зося шагнула через порог и очутилась в кабинете, добрую половину которого занимал большой письменный стол. За столом Зося увидела майора Бауэра. Тот в небрежной позе развалился в кресле и листал какой-то журнал. Зося молча подошла к столу и остановилась, не сводя своего взгляда с Бауэра. Тот положил журнал на стол и откашлявшись спросил:

– Вы хотели меня видеть, пани Зося?

– Да, хотела, – ответила Зося, лихорадочно соображая, как ей начать тот разговор, из-за которого она прилетела сюда из Москвы и из-за которого может погибнуть ее командир старший лейтенант Мария Ольховская.

– Для чего? – снова спросил ее Бауэр.

– Я нахожусь здесь уже пять дней, и не имею никаких известий о моей компаньонке и подруге пани Марии Ольховской? – спросила Зося.

Бауэр со скорбным выражением лица ответил:

– У меня для вас плохие новости, пани Зося. Ваша компаньонка и подруга вчера вечером умерла. В госпитале ей сделали операцию, но это ей не помогло. У нее началось заражение крови, и врачи оказались бессильны.

Пораженная услышанным Зося застыла словно изваяние. Перед ее глазами возникло лицо Марии Ольховской в момент их расставания. Зося повторила про себя ее последние слова. Она почувствовала, как в ней начинает закипать ненависть к Бауэру. К тому человеку, из-за которого Мария Ольховская приняла мученическую смерть. Стараясь скрыть свои чувства, она с силой сжала кулаки. Все ее нервы были напряжены до предела. Она глубоко и часто задышала, пытаясь унять дрожь во всем теле. Она опять вспомнила последние слова Марии Ольховской и, наконец, совладав с собой тихо произнесла:

– Мне очень жаль, что так получилось. Я была к ней очень привязана.

Зося посмотрела на Бауэра, на его надменное, спокойное лицо и затем с жалобным видом попросила:

– Господин майор, у меня к вам будет большая просьба. Я хочу сохранить на память о моей компаньонке одну безделушку. Но она осталась в камере хранения на вокзале. Когда мы приехали в Минск, то оставили ее там. Не могли бы вы мне ее привести. Я помню номер ячейки, в которой она хранится. Это номер пятьсот шестьдесят пять.

Майор Бауэр поморщился, но взглянув в умоляющие глаза Зоси, согласно кивнул.

– Хорошо, я пошлю за ней моего денщика. – небрежно бросил он. – У вас больше просьб нет?

Зося отрицательно покачала головой.

– Очень хорошо, пани Зося, – с облегчением сказал Бауэр. – Я выполню вашу просьбу. Но это последнее, что я смогу сделать для вас. Мы с вами больше не увидимся.

Зося внутренне усмехнулась, понимая, что их новая встреча произойдет очень скоро.

Белоруссия. Минск

Дверь кабинета оберфюрера Лемке открылась и шарфюрер Кригер почти втащил в него Марию Осипову. Левая рука девушки с окровавленными, изуродованными пальцами безжизненно висела вдоль тела. Кригер посадил Осипову на стул и встал рядом, придерживая ее за плечо. Лемке взглянул на перекошенное от нестерпимой боли лицо девушки и понял, что та с трудом сдерживается чтобы не застонать.

– Помогите ей Кригер, – приказал Лемке.

Кригер впрыснул в руку Осиповой морфий. Постепенно ее лицо расслабилось. Глаза блеснули из-под ресниц.

– Дайте ей воды, – приказал Лемке.

Кригер налил из графина в стакан воды и поднес его к губам девушки. Та с жадностью сделала несколько глотков.

– Можете говорить? – спросил ее Лемке.

Осипова беззвучно кивнула головой. Лемке раскрыл сейф, вытащил оттуда паку с названием «Мария Ольховская» и положил ее перед собой.

Вот, что бывает, фройлян, с теми, кто не оправдывает нашего доверия, – грустным голосом сказал он.

Осипова молча сидела на стуле опустив голову. Лемке раскрыл папку, некоторое время просматривал, лежащие в ней документы и затем спросил:

– Кто такая Олеся Кебич?

Осипова подняла на оберфюрера Лемке измученные глаза и чуть слышно сказала:

– Я же вам говорила. Эта моя подруга. Я ее случайно встретила в Минске, и она попросила меня помочь устроится на работу.

По губам Лемке скользнула недобрая усмешка.

– А где вы с ней познакомились? – спросил он.

Осипова потрогала языком разбитую губу и чуть помедлив ответила:

– В пионерском лагере в Крыму. Я перед войной туда часто ездила.

Лемке удивленно приподнял брови, затем вынул из папки какой-то документ и положил его на стол перед Осиповой.

Вот, показания Кебич, – сказал он, прищурив глаза. – Она утверждает, что вы познакомились здесь в Минске, в мае этого года в Парке культуры и отдыха.

Осипова с трудом проглотила в распухшем рту слюну и затем тихим голосом ответила:

– Возможно это и так… Я уже не помню. Я могла ее с кем-то спутать.

– Ладно, бог с ней! – сказал Лемке, пряча показания Кебич обратно в папку.

Он некоторое время смотрел на изуродованное побоями лицо Осиповой и затем спросил:

– Кто такая Мария Ольховская?

Осипова подняла на Лемке растерянные глаза.

– Я никогда о ней не слышала… – ответила она.

– А эта женщина вам знакома? – спросил Лемке, вытащив из папки фотографию и поднеся ее к лицу девушки.

От него не ускользнуло, как дрогнули ее губы. Осипова долго смотрела на фотографию и затем уверенным голосом ответила:

– Нет эту женщину я никогда не видела.

Лемке вынул из папки еще несколько документов и как карточный пасьянс разложил их на столе перед Осиповой.

Вот, показания владельца кафе, где вы работали, и двух официанток, – сказал он. – Они утверждают, что женщина, изображенная на этой фотографии, была у них в кафе двадцатого августа. Вы ее обслуживали и затем вместе с ней вышли из кафе. Полчаса вы отсутствовали на работе…

Осипова, опустив глаза, неуверенно ответила:

– Я не помню, что тогда было. Может быть, я действительно ее обслуживала. А потом у меня был обед. Господин Раушенбах отпустил меня.

– Эта женщина, – чеканя каждое слово, сказал Лемке, в упор глядя на Осипову. – Высокопоставленный сотрудник советской разведки! И мне надо знать – связаны вы с ней или нет. И если да, то какие задания она вам давала. Возможно, ваша встреча с Олесей Кебич не была случайной?

Осипова растерянно молчала не зная, что отвечать. Выждав несколько секунд, Лемке взял со стола будильник, завел его и поставил циферблатом к Осиповой.

– Я даю вам на размышление, фройлян Мария, одну минуту, – сказал он вкрадчивым голосом. – Либо вы начинаете давать показания, либо… – Лемке показал глазами на, стоящего рядом с девушкой, шарфюрера Кригера. – отправитесь с ним в подвал. Поверьте, моему богатому опыту, если Кригер вновь займется вашей рукой… – Лемке перевел взгляд на безжизненно висящую левую руку Осиповой. – вы долго не протяните. Или сойдете с ума, или заговорите, или покинете это грешный мир. Решайте. Время пошло…

Осипова облизнула языком вздувшиеся губы, следя как секундная стрелка быстро скачет по циферблату. Когда она закончила круг, она вдруг подняла голову и с вызовом сказала:

– Господин оберфюрер, я давно сделала этот выбор! Вам меня не сломить! А вы все сдохните на нашей земле!

Осипова с отвращением плюнула Лемке в лицо. Лемке поморщился и кивнул Кригеру. Тот, размахнувшись, изо всех сил ударил Осипову по лицу. Та упала со стула на пол. Кригер схватил ее за волосы и поволок из кабинета в коридор.

Вытирая платком лицо, Лемке недовольно проворчал. – Сумасшедшая большевичка…

Белоруссия. Минск

С момента, когда Зося Скавронская вышла из кабинета майора Ганса Бауэра, до их новой встречи прошло ровно два часа десять минут. Видимо столько времени потребовалось денщику майора, чтобы доехать до вокзала и вернуться обратно. Зося специально засекала время по часам. Дверь в ее комнату распахнулась, и на ее пороге появился майор Бауэр. Выглядел теперь он иначе, чем при их первой встрече. Лицо майора было бледным и выражало полную растерянность. Несколько томительных секунд он молчал и затем неуверенно произнес:

– Уважаемая, пани Скавронская, я хочу прогуляться. Не составите мне компанию?

Зося согласно кивнула и вместе с Бауэром вышла из флигеля. Майор повел ее по беговой дорожке, огибающей спортивную площадку. На ней кроме них никого не было. В молчании, они прошли метров пятьдесят и затем Бауэр негромко спросил:

– Вы именно для этого подошли ко мне в ресторане?

– Да, именно для этого, – также негромко ответила ему Зося. Она заглянула в мрачное лицо майора и, с усмешкой, добавила. – Видимо, наша с Марией безделушка произвела на вас, господин Бауэр, сильное впечатление!

Тот не ответил и продолжал идти, глядя себя под ноги.

– Вы хотите за эти документы деньги? – спросил он.

Зося отрицательно покрутила головой.

– Вы считаете, нас с Марией авантюристками, ищущими легкий заработок? – с нотками презрения в голосе, спросила она.

– Ну а кто же вы тогда? – спросил ее Бауэр.

– Вы сами ответили на этот вопрос пять дней назад, когда звонили из ресторана «Богемия» и из-за чего мы с Марией попали в Гестапо, – ответила Зося, бросая на Бауэра негодующий взгляд. – Если бы не ваш звонок, Мария была бы сейчас жива. Вы разве не знали, что Гестапо вас прослушивает?

Бауэр пожал плечами.

– Я был так потрясен встречей с вами, пани Скавронская, что не придал этому значение, – с сожалением ответил он. – Я считал, что вы погибли в Белостоке еще год назад. Я очень сожалею, что ваша компаньонка умерла. Говорят, что этот мясник Кригер испробовал на ней все свои хирургические инструменты. У ней не было ни одного шанса выжить. Я просто поражен, как она смогла все это выдержать и не сломаться.

Зося, не сдержавшись, смахнула с лица капельки слез. Они с Бауэром долго шли в молчании и затем, тот спросил:

– Так что же хочет от меня организация, которую вы представляете?

Зося вытерла платком глаза и требовательным голосом сказала:

– В настоящий момент две вещи. Первое… План действий группы армий «Центр» на этот год. Наше командование хочет знать, будет этим летом наступление на Москву или нет? И второе… Я должна передать эти документы нашему командованию лично. То есть вы должны мне организовать побег отсюда.

Бауэр, повернув голову, с удивлением посмотрел на Зосю.

– Вы пани Скавронская, требуете от меня невозможного! – чуть помедлив, ответил он. – Я не могу это сделать.

– Ну тогда те документы, которые вы, надеюсь хорошо изучили, лягут на стол оберфюрера Лемке, – с недоброй усмешкой заметила Зося. – И я буду молить бога, чтобы шарфюрер Кригер также попробовал на вас Бауэр все свои инструменты. Это будет справедливо. Я считаю вас главным виновником гибели Марии.

Бауэр остановился и растерянно произнес:

– Вы ставите меня, пани Скавронская, в безвыходное положение…

– Вы сами себя в него поставили, господин майор! – жестко ответила Зося.

Бауэр некоторое время размышлял и затем предложил:

– Хорошо, пани Скавронская, я попробую выполнить вашу просьбу. Во всяком случае сделаю все, что в моих силах. Для этого мне надо два дня.

Зося кивнула головой.

– Я согласна, господин майор, – ответила она. – И вот еще что… – Зося вытащила из кармана листок бумаги, на котором были написаны несколько рядов цифр. – Вложите этот листок в конверт, напишите адресат, его вы найдете на обратной стороне листа и оставьте на городском почтамте. Это письмо заберут. И надеюсь, господин майор, вы сделаете все так, как я вас прошу… – Зося бросила на Бауэра долгий пронизывающий взгляд. – Если со мной или с человеком, который придет забирать это письмо что-то случится, в тот же день документы, которые вы видели окажутся на столе у оберфюрера Лемке, и я не пожелаю никому, тогда оказаться на вашем месте. Ну а теперь, – Зося взяла под руку стоящего в растерянности Бауэра. – Отведите меня пожалуйста Ганс в мой флигель. Эта прогулка меня утомила…

Белоруссия. Минск

Работа в особняке гауляйтера Кубе оказалась не сложной. Вначале Олеся Кебич боялась, что она что-то сделает не так и ее выгонят, но потом, узнав получше свои обязанности, поняла, что легко справится с ними. Утро в особняке начиналось с того, что мажордом Карл Брюнер приходил в спальню гауляйтера и получал от него указания на грядущий день. Затем хозяева особняка с помощью прислуги одевались, завтракали и Кубе уезжал на машине в Рейхскомиссариат. Его жена – дородная пятидесятилетняя немка с грубым, отекшим лицом и роскошным бюстом, начинала хлопотать по дому. В ночном халате и тапочках на босу ногу она обходила все комнаты особняка, и, если находила где-то непорядок, тут же делала выговор мажордому Брюнеру.

В обязанности Олеси входило: помогать своей хозяйке одеваться, ухаживать за ее вещами, а также сопровождать ее в поездках по городу. Фрау Кубе любила посещать магазины, а также разнообразные кафе и другие питейные заведения Минска. Она надолго засиживалась в них за кружечкой пива, что позволяло безошибочно угадать в ней уроженку Баварии. Отношения Олеси с ней складывались непросто, намного хуже, чем с ее мужем. Олеся прекрасно понимала, что супруга гауляйтера завидует ее молодости и красоте. Маргарита Кубе в прежние годы видимо была не дурна. Но время брало свое и она все больше замечала, что ее муж интересуется юными красотками. Олеся прекрасно понимала, что будь ее воля, фрау Кубе тут же выгнала бы ее. Но, как и сказал ей во время их первой встречи гауляйтер, в доме хозяином был он. И пока его расположение к Олесе не изменится ей ничто не угрожает. Понимая, что за ней внимательно наблюдают не только обитатели особняка, но и осведомители Гестапо, Олеся старалась вести себя как можно скромнее. Не вмешивалась в споры с другими горничными. Добросовестно делала все что ей поручали и старалась завести знакомства с самыми влиятельными, как она считала персонами в окружении гауляйтера.

Ей удалось понравится заместителю гауляйтера, доктору философии Максу Заугелю. Тот, приходя в особняк, стал одаривать Олесю подарками и постоянно намекал ей на свое одиночество, несмотря, на то, что был женат и имел пятерых детей. Олеся прекрасно понимала куда он клонит, но не торопила события, отделываясь шутками и ссылаясь на постоянную занятость. Гауляйтер Кубе тоже был к ней благосклонен, но присутствие в особняке супруги не позволяло ему перейти к более решительным действиям. Встречи Олеси с ним ограничивались лишь возвышенными беседами о величии Третьего рейха и непобедимости немецкого Вермахта.

За то время пока Олеся жила у гауляйтера она уже два раза встречалась с оберфюрером Лемке. Их встречи происходили в том же доме, куда Олесю привезли гестаповцы после ее первого посещения особняка Кубе. Лемке требовал, чтобы она подробно рассказывала ему обо всем, что происходило у гауляйтера. Как-то Олеся сказала Лемке, что она долго не видела в особняке свою подругу Марию Осипову. Лемке окинул ее тяжелым недовольным взглядом и голосом, в котором явно чувствовалась угроза, предупредил, чтобы она поскорее забыла о ней. После этого Олеся как-то зашла в кафе, где работала Осипова. Но там ей сказали, что она здесь больше не работает, и где она живет они не знают. Олеся поняла, что лишилась единственной ниточки, которая связывала ее с Ольховской. Но Олеся помнила ее слова и терпеливо ждала, когда эта связь снова появится.

Как-то она сопровождала фрау Кубе в походе за покупками. Они зашли в магазин, в котором продавали одежду и обувь. К своему удивлению, в одном из отделов она увидела Анджея Скавронского. Тот, сложив руки на груди стоял возле ларька, над которым виднелась вывеска – «Скавронский и Компания… Ремонт и пошив обуви». Глаза Олеси и Анджея встретились, и Олеся все поняла без слов. Теперь она была готова выполнить любое задание Москвы.

Москва. Лубянка. Здание НКВД

– Товарищ нарком, срочное сообщение из Белоруссии! – в кабинет Берии почти вбежал майор Судоплатов, держа в руках свежий бланк шифровки.

Берия выхватил шифровку из рук Судоплатова. По мере того, как он ее читал, его лицо стало меняться, делаясь все более мрачным и суровым. Он положил шифровку на стол и, сцепив перед собой пальцы рук, погрузился в молчание. Судоплатов тоже молчал, боясь нарушить, стоящую в кабинете тишину. Берия встал из-за стола и поправил на себе ремень и гимнастерку.

– Давай, майор, почтим память старшего лейтенанта госбезопасности Ольховской Марии Станиславовны! – предложил он.

Майор Судоплатов встал по стойке «смирно». Когда минута истекла Берия глухим голосом сказал:

– Буду ходатайствовать о награждении ее посмертно орденом «Ленина»!

Берия сел в кресло и снова поднес к глазам шифровку.

– Садись, майор, – приказал он. – Давай обсудим сложившееся положения.

Берия взглянул, на лежащий перед ним, календарь. На календаре стояло двадцать седьмое августа тысяча девятьсот сорок второго года. Берия обвел эту дату красным карандашом.

– Будем считать этот день, – предложил он. – Днем смерти Марии Ольховской. Так и напишем на памятной доске в мемориале. Надо ее родственников известить. Займись этим майор.

Судоплатов согласно кивнул головой.

– Не думал я, что на смерть ее посылаю… – с болью в голосе признался Берия. – Очень тяжело терять таких людей.

Берия тяжело вздохнул, но видимо пересилив себя, спросил:

– Лейтенант Сандлер пишет, что Мария Осипова также арестована? Анджей Скавронский видел, как гестаповцы вывели ее из кафе, посадили в машину и увезли. Как думаешь, что с ней?

Судоплатов пожал плечами.

– Трудно сказать, – подавленным голосом сказал он. – Видимо Гестапо она стала не нужна и с ней решили расправится.

– Если она не выдержит пыток, то подставит под удар Олесю Кебич. – в задумчивости произнес Берия.

– Майор Николаев, характеризовал ее как твердого и волевого сотрудника. – возразил Судоплатов.

– Ему, конечно, виднее, – пожав плечами, сказал Берия. – Но никто не знает, как человек себя поведет во время пыток. В Гестапо даже самые крепкие иногда ломаются.

– Может быть, нам вывести из игры Кебич? – предложил Судоплатов. – Риск для нее слишком велик. Ее рекомендовала Осипова. Это наверняка насторожит Гестапо.

– Но в шифровке говорится, что с ней пока все в порядке, – возразил Берия. – Да и терять такого человека нам невыгодно. Через нее может поступать очень ценная информация.

– Тогда Кебич оказывается в положении Осиповой, – сказал Судоплатов. – В любой момент Гестапо может ее арестовать.

По лицу Берия пробежала тень.

– Для Кебич служба у Кубе, это поле боя! – ответил он с металлом в голосе. – Когда солдат сидит в окопе, его тоже в любой момент могут убить. Просто у наших людей поле боя выглядит по-другому. Пусть Кебич пока продолжает работать у Кубе, а потом посмотрим. А теперь о самом главном… Лейтенант Сандлер пишет, что в, полученном от Скавронской сообщении, говорится, что майор Бауэр готов с нами сотрудничать. Это главная новость! Ради этого, отдала свою жизнь Мария Ольховская и не исключено, что Мария Осипова. Если Бауэр сможет достать оперативные документы армии «Центр», то Генштабу будет проще принять решение о переброске наших войск из-под Москвы на юг. Сейчас там идут очень тяжелые бои. Немцы, не считаясь с потерями, рвутся к Сталинграду и на Кавказ. Переброска туда наших войск может решительно изменить ситуацию. Генерал Василевский уже два раза мне звонил и интересовался, есть у нас какая-либо информация о планах немцев.

– Пока нам остается только одно, товарищ нарком, – сказал Судоплатов. – Это ждать. Будем надеяться, что наши люди в Белоруссии нас не подведут.

Белоруссия. Минск

Через два дня, как и обещал, Бауэр пришел во флигель к Скавронской. За то время, что они не виделись, с ним произошли разительные перемены. Всегда беззаботный и веселый, он теперь стал сосредоточенным и серьезным. В его глазах отчетливо читался затаенный страх. Он снова вывел Зосю на прогулку и там тихо сказал:

– Я достал то, что вы просили, пани Скавронская.

– И что это? – спросила его Зося, пристально глядя Бауэру в глаза.

Это оперативный план действий группы армий «Центр» на этот год и карта, на которой нанесено расположение наших войск, и указана их численность и вооружение. Вы довольны?

Зося кивнула.

– Я думаю этого будет вполне достаточно, – сказала она. – Где эти документы?

– Они спрятаны в моей машине, – ответил Бауэр. – Теперь как вам отсюда выбраться… – Бауэр сделал паузу и, как-то странно взглянув на Зосю, пояснил. – Не буду скрывать, пани Скавронская, сегодня я получил приказ адмирала Канариса вас ликвидировать… – при словах Бауэра Зося непроизвольно вздрогнула. – Он считает, что для Гестапо вы потеряли всякий интерес и вас можно убрать. У меня появилась неплохая идея. Давайте повторим, то, что произошло с вами в прошлом году в Белостоке?

– И что же это? – с недоумением спросила Зося.

– Вы опять умрете, чтобы потом воскреснуть… – разъяснил свою мысль Бауэр. – Я предлагаю инсценировать ваш расстрел. От вас при этом потребуется мужество и небольшая актерская игра. Но учтите, играть вы должны правдоподобно, иначе мне и вам не сносить головы.

– Объясните, Бауэр, подробнее? – попросила Зося, размышляя над предложением Бауэра. Такой вариант ей казался осуществимым.

– Вас поставят у стены, – начал объяснять Бауэр. – У солдат будут холостые патроны, но они об этом знать не будут. У одного из них, которому я особенно доверяю будут специальные патроны, которые используются для нанесения меток краской. Убить они не могут. Но их попадание будет довольно болезненным. Вы возьмете в рот шарик с краской и когда упадете, раскусите его и выпустите изо рта краску, имитирующую кровь. Я сделаю контрольный выстрел вам в голову холостыми патронами. Потом мой денщик и вестовой завернут вас в мешок и положат в багажник моей машины. Когда мы выедем за территорию военного городка, я вас выпущу.

– Ну что ж, – сказала Зося. – План неплохой, и я думаю, что смогу сделать все, как вы говорите.

– Отлично! – лицо Бауэра просветлело. – Тогда возвращайтесь во флигель и ждите. Через десять минут я к вам приду.

Зося и Бауэр вернулись во флигель. Бауэр дал ей небольшой резиновый шарик с краской и, пожелав удачи, вышел. Зося села на кровать и почувствовала, как ее сердце начинает биться все сильнее и сильнее. «Главное, спокойствие – приказывала она сама себе. – Главное, спокойствие. Все будет хорошо…»

Вдруг дверь в комнату распахнулась и на ее пороге появился майор Бауэр и солдат.

– Пани Скавронская, идите за мной! – приказал он резким голосом.

Зося в сопровождении Бауэра и солдата вышла из флигеля и Бауэр повел ее к проволочной ограде. Перед ней с винтовками наизготовку выстроилось несколько солдат.

– Становитесь здесь, – Бауэр указал Зосе на место перед солдатским строем.

Она встала, делая вид, что ничего не понимает.

– Господин майор, – обратилась она к Бауэру. – Что здесь происходит?

Бауэр сделал трагическое лицо и громко, чтобы слышали солдаты сказал:

– Пани Скавронская, мне очень жаль, но я получил приказ командования расстрелять вас.

Зося изобразила на лице сильный испуг и закрыла лицо руками.

– Пани Скавронская, вы солдат, – с презрением сказал ей Бауэр. – Примите свою смерть достойно.

Зося незаметно сунула резиновый шарик в рот и опустила руки по швам.

– Я готова, господин майор. – сказала она торжественным голосом. – Я умираю за родину! Смерть фашистским оккупантам! За меня отомстят!

– На изготовку! – приказал солдатам Бауэр.

По его лицу было видно, что он сильно волнуется.

– Целься! – сказал он и затем, выдохнув воздух, громко крикнул.

– Огонь!

Винтовки разом полыхнули огнем и дымом. Бауэр увидел, как Скавронская попятилась. На ее груди и животе стали проступать красные пятна. Вдруг из ее рта полилась кровь, и она как подкошенная рухнула на землю. Бауэр приказал солдатам разойтись, а сам подойдя к Скавронской, дважды выстрелил в нее из пистолета. Скавронская без движений лежала на земле, закатив глаза. Из ее рта тонкой струйкой вытекала кровь.

– Заверните тело, – приказал Бауэр, стоящим рядом с ним солдатам. – Я сам его отвезу в лес. Наших врагов здесь мы хоронить не будем. Солдаты с трудом подняли безжизненное тело Скавронской и запихали его в мешок.

– Завязывать не надо, – приказал им Бауэр. – Я буду ее еще обыскивать. Отнесите тело в машину.

Солдаты подняли мешок с двух сторон и понесли его к легковой машине, стоящей перед воротами. Затолкав его в багажник, они вытянулись перед Бауэром. Тот знаком руки показал, что они могут быть свободными. Бауэр сел за руль и тронулся с места. Ворота перед ним распахнулись. Он прибавил скорость и поехал по направлению к лесу, который узкой полоской зеленел вдали. Подъехав к лесу, Бауэр остановился и выйдя из машины открыл багажник.

– Можете вылезать. Здесь, никого нет, – сказал он.

Мешок в багажнике зашевелился и из него показалось перепачканное красной краской лицо Зоси. Бауэр усмехнулся.

– В вас, пани Скавронская, пропадает великий артист! – сказал он, глядя на, вылезающую из багажника, Зосю. – Мне особенно понравилась ваша фраза… Смерть немецким оккупантам!

Зося тоже усмехнулась.

– Играть, так играть… – ответила она. – А вы что хотели Бауэр, чтобы я молча богу душу отдала?

– Куда вы теперь пойдете? – спросил Бауэр. – Вы без документов. Кругом патрули. Если вас схватят, вам и мне конец.

– Здесь вы правы Бауэр, – согласилась с ним Зося. – Вы знаете, где находится поселок Киржачи?

– Приблизительно, – ответил Бауэр.

– Отвезите меня туда, – попросила его Зося.

Белоруссия. Поселок Киржачи

Когда Зося добралась до расположения отряда, уже стемнело. Ее сразу провели к лейтенанту Сандлеру. Они обнялись и Зося не сдержавшись заплакала.

– Ладно, ладно… – успокаивал ее Сандлер. – Все уже позади.

Вытерев кулаком слезы, Зося положила перед Сандлером толстый пакет.

Вот, то, из-за чего погибла Мария! – сказала она. – Это я получила от Бауэра.

Сандлер быстро просмотрел содержимое пакета и покачал головой.

– Да этим сведениям цены нет! – воскликнул он. – Их надо срочно отправить в Москву.

– Товарищ командир, разрешите обратится! – в палатку к Сандлеру вошел одетый в маскировочный халат боец.

Сандлер кивком головы разрешил ему говорить. Тот взволнованно доложил:

– С третьего поста сообщают, к лесу подъехала большая колонна грузовиков. В грузовиках солдаты. Фашисты видимо что-то готовят.

Лицо лейтенанта Сандлера стало тревожным. Он подошел, к сидящим перед рацией радистам, и приказал:

– Срочно передайте шифровку в Москву. Пусть высылают самолет, за полученными от майора Бауэра материалами.

Затем Сандлер повернулся к Зосе и сказал:

– Вас, Зося, сейчас отведут к взлетной полосе. Туда должен за вами прилететь самолет.

– А как же вы? – спросила Сандлера Зося.

– А мы будем вас прикрывать, – ответил Сандлер, беря со стола автомат и запасные диски к нему. Нас только тринадцать человек, но думаю часа два мы продержимся. Вас успеют от сюда вывезти.

Зося крепко пожала лейтенанту Сандлеру руку.

– Прощайте! – сказала она.

Вскоре Зося оказалась на большой лесной поляне. По ее краям горели яркие костры. За спиной Зоси то исчезая, то появляясь вновь звучали частые выстрелы. Зося с тревогой посмотрела на часы. Время тянулось нестерпимо медленно. Выстрелы стали громче. Видимо бой приближался к поляне. Вскоре над поляной стали проносится красные огоньки трассирующих пуль. Зося плотнее прижала к себе пакет с документами. Вдруг среди туч, она увидела маленький двукрылый самолет. Он почти беззвучно спикировал на поляну и сел среди высокой травы. Зося подбежала к нему. Выглянувший из кабины летчик, махнул ей рукой.

– Садись быстрее! – крикнул он.

Зося забралась в кабину, надела кожаный шлем и пристегнула себя ремнем к сиденью.

Обернувшись, летчик крикнул ей:

– Взлетаем!

Последнее, что видела Зося, это проносящиеся мимо деревья и красные огоньки трассирующих пуль.

Белоруссия. Минск

Несмотря на то, что рабочий день давно закончился, оберфюрер Лемке продолжал сидеть в кабинете. Он ждал известий о проводимой у поселка Кержачи операции. Туда выехал батальон эсэсовцев с целью прочесать лес вокруг поселка и найти, находящийся там отряд советских парашютистов. Этот отряд очень беспокоил оберфюрера. Он был уверен, что появление в Минске Ольховской, Скавронской и возможно Кебич связано с этим отрядом. И было непонятно, какие еще сюрпризы ждать от него. К сожалению, узнать с какой целью эти женщины прибыли в Минск не удалось. Ольховская несмотря на все усилия шарфюрера Кригера ничего не сказала и умерла от пыток. Скавронскую пришлось отдать «Абверу». А трогать Кебич Лемке пока не решался, зная как к ней расположен гауляйтер Кубе. Тем более, что все попытки шарфюрера Кригера добиться показаний от Марии Осиповой не к чему не привели. На шестой день непрерывных допросов она сошла сума и Лемке приказал ее расстрелять.

Лемке в задумчивости перебирал документы из папки с названием «Мария Ольховская» и не мог ответить на главный вопрос, который мучил его уже несколько дней – выполнили ли фигурирующие в деле люди задание, с которым они прибыли в Минск, или нет?.. На первый взгляд, казалось, что нет… Это утверждение тешило самолюбие Лемке, который очень не любил проигрывать. Но полной уверенности в этом у оберфюрера не было, и он снова и снова листал материалы дела, стараясь найти в них то, что однозначно подтвердило бы, сделанный им вывод.

За дверью кабинета послышался шум. Дверь отворилась и в кабинет вошел на ходу снимая фуражку и перчатки шарфюрер Кригер. Его кожаный плащ был забрызган грязью. Он остановился перед столом Лемке, вскинул вверх руку в нацистском приветствии и доложил:

– Ваше задание выполнено, господин оберфюрер! Отряд русских парашютистов уничтожен.

По лицу Лемке промелькнула довольная улыбка. Он жестом приказал Кригеру сесть в кресло и попросил его:

– Расскажите подробности, шарфюрер?

Кригер, стирая платком с лица подтеки грязи, сказал:

– Парашютисты были обнаружены около большой поляны посредине леса. Это место было окружено. Бой длился три часа. Все парашютисты были уничтожены. Командир группы, когда его окружили и попытались взять живым, взорвал себя гранатой. Вот и все, господин оберфюрер.

– Ну что ж, будем считать, что это дело мы закончили. – Лемке закрыл папку, на которой было написано «Мария Ольховская» и положил ее в сейф.

Затем он достал из сейфа чистую папку, и, взяв авторучку, написал на ее обложке: «Олеся Кебич». Увидев надпись на папке, шарфюрер Кригер спросил:

– Хотите, господин оберфюрер, чтобы я занялся этой девицей?

– Нет, – ответил Лемке. – Пока нет… – бросив на Кригера многозначительный взгляд, добавил он. – Эта Кебич нам еще пригодится. Мне звонил рейхсфюрер Гиммлер. Гауляйтер Кубе его очень раздражает. И если с ним вдруг что-то случиться… То к нам претензий у рейхсфюрера не будет. Вы меня поняли Кригер?

Шарфюрер с недоброй усмешкой кивнул головой.

Москва. Лубянка. Здание НКВД

В кабинет майора Судоплатова вошел полковник Новиков.

– Вы мне звонили, товарищ майор? – спросил он, стоящего у окна Судоплатова.

– Да, товарищ полковник, – ответил тот, возвращаясь к столу и беря с него толстый бумажный пакет. – Вот то, что вы просили…

– А что это? – спросил Новиков, подходя к Судоплатову.

Это оперативный план действий группы армий «Центр» на этот год. А также карта с расположением войск группы, их численный состав и вооружение…

– Не может быть! – удивленно воскликнул полковник Николаев, беря из рук Судоплатова пакет. – Вы не представляете какую ценность имеют для нас эти документы. Вас можно поздравить!

Лицо майора Судоплатова не выражало радости.

– К сожалению, мы заплатили за эти документы очень высокую цену. – сказал он с грустью. – Погибли много наших товарищей. В том числе и старший лейтенант госбезопасности Мария Ольховская. Она приняла мученическую смерть в застенках Гестапо. Посмертно она награждена орденом «Ленина».

Полковник Новиков в молчании склонил голову.

– Сегодня тридцать первого августа, как и обещал товарищу Сталину нарком Берия, мы передаем вам эти документы. Берите их, товарищ полковник, – сказал Судоплатов. – Надеюсь, что гибель наших товарищей не будет напрасной.

Сводка Совинформбюро от 19 ноября 1942 года

«Сегодня девятнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок второго года советские войска начали контрнаступление под Сталинградом. Немецкая оборона была прорвана. В Великой отечественной войне наступил коренной перелом…»