Kitobni o'qish: «Плоть и сказки»
То, что бросали в клетку, пищей можно было бы назвать разве что с большой натяжкой. К счастью, темнота скрывала от глаз пакостное зрелище. Но когда отдыхает зрение, усиливаются остальные чувства. Осязание предупреждало, вызывая омерзение задолго до того, как теоретически «еда» могла попасть в рот. Больше всего субстанция напоминала то, что остаётся в сливной решётке кухонной раковины. Обскрёбки, отходы, нечто, что в нормальных обстоятельствах даже в мусорное ведро отправляют с долей брезгливости. Первую порцию он швырнул куда-то в сторону, за пределы клетки. Вторую проигнорировал, пытаясь сохранить видимость достоинства. Но голод рано или поздно оказывается сильнее любой морали.
Когда он только попал сюда, тьма была абсолютной. В первые часы, а может, и дни, — кто их там считал, — ему казалось, что свет покинул мир навсегда. Он водил руками перед лицом, тыкал пальцами в глазницы, пытаясь вызвать хоть искры, пятна, призрачные образы. Вокруг разливалась лишь густая, бархатная чернота, в которой тонули не только предметы, но и само время. Память, ощущение собственного тела — всё проваливалось в чёрную дыру. Она была однородной, всеобъемлющей. В ней не было ориентиров — даже прутья клетки словно состояли из небытия.
Постепенно что-то начало меняться. Он не мог сказать, когда именно. Тьма преображалась по капле, по крупице. Сначала он списал это всё на галлюцинации, на игру измождённого мозга, который, отчаявшись получить сигналы извне, начал домысливать окружение. Но нет — очертания проступали. То ли свет потихоньку просачивался в подвал, то ли сама тьма, как живое существо, начала впускать его в себя. А может, менялся он сам. Его зрение, отчаявшееся и притихшее, заново училось видеть там, где ему не положено, улавливая не свет, а разные степени плотности мрака.
Он скорее чувствовал, чем видел. Контуры объектов, пространство в целом. Мир оставался погружённым во тьму, но она обрела объём. Иногда он ловил себя на том, что рыщет взглядом, выискивая брошенные ему куски. Взгляд, или то, что его заменило, само цеплялось то за склизкий хрящ, то за обглоданную кость, на которой виднелись прожилки чего-то тёмного.
Разум протестовал, к горлу подкатывал ком. Но тело выделяло слюну. Предательское тело… Или всё-таки разум, всё понимавший, но пытающийся притворяться? Унижение было не в том, чтобы есть это. Унижение было в том, чтобы хотеть есть. И он хотел. Он с самого начала осознавал, что рано или поздно захочет. Событие, которое можно отложить, но отменить нельзя.
В долгие часы ожидания мысли возвращались к тому другому существу — твари, рыскающей во мраке вокруг его тюрьмы. Поёживаясь, он вспоминал её голос. Не как звук, а больше сродни вибрации, впитывающейся в барабанные перепонки. Тогда он был объят ужасом, но почему-то запомнил, что она говорила о природе голода, о том, как желание становится частью тебя задолго до того, как ты принимаешь его. Её слова казались бессмысленными, но теперь, когда его пальцы сами начинали скрестись по полу в поисках ошмётков, эти воспоминания приобретали смысл. Она не просто наблюдала. Она инструктировала.
А ещё тварь рассказывала ему странные сказки. Они начиналиcь как те, что знакомы с детства, но оказывались их искажёнными версиями. Эти рассказы цеплялись за блуждающий разум, становясь единственными точками опоры в одиночестве и безвременье. Когда чудовище уходило, он пересказывал их себе, до тех пор, пока не впадал в забвение. Возможно, именно сказки не давали сознанию расползтись по швам. А может, он уже давно сошёл с ума, и это были обычные истории, но его разум запутался сам в себе, забыв где реальность а где бред, и заставлял себя же верить, что когда-то он слышал иные, «правильные» версии.
А что, если это сон? Невероятно долгий, нудный кошмар? Может быть, на самом деле он спит всего пару часов, и сейчас вскочит на кровати в холодном поту? Он щипал себя за руку с остервенением, до синяков. Не помогало. Вдруг он умирает, и этот подвал — последние галлюцинации угасающего мозга? Или уже мёртв и попал в ад? Но скорее всего он и правда просто сошёл с ума, и всё это время находится в психушке. А чудище и клетка — порождения его сознания.
Что касается еды — в какой-то момент он перестал бороться. Просто разжевал и проглотил. Всё произошло естественно. Не было ни катарсиса, ни отчаяния. Не было и покорности. Он даже не помнил, когда это случилось. Просто раньше жил в иной парадигме, а теперь — в этой. Значение имело только то, что помогало приглушить голод и продлевало существование.
