Kitobni o'qish: «Баба Яга»

Глава 1. Иван Купала

. . . . . . . . . . . . . . . ஜ • ❈ • ஜ. . . . . . . . . . . . . . .

Пятеро богатырей, огромных, словно скалы, и сильных, будто сама природа, пробирались сквозь дремучий лес. Хоть и славились они отвагой, но сейчас сердца их трепетали. Знали богатыри, куда идут и что предстоит сделать: царь-батюшка повелел извести Бабу Ягу, что захватила большую часть леса и не даёт людям ни ягод собрать, ни грибов, ни трав целебных нарвать.

Они шли прямо к её логову — избушке на курьих ножках. Никто из них прежде не видел этого места, а молва гласила, что это последнее, что узрит человек перед смертью.

Деревья вокруг стояли мрачные, ветви переплетались над головой, словно хотели преградить путь. Тишина давила на уши — ни птичьего пения, ни стрекотания насекомых.

— Уже близко, — молвил первый богатырь, поправляя щит на плече.

— Тишь великая, — отозвался второй, настороженно вслушиваясь. — Не дивно ли сие? Даже птахи небесные песни свои прекратили.

Богатыри остановились, замерли и прислушались пуще прежнего. Истинно: всё вокруг словно замерло. Даже ветер перестал шелестеть в листве.

— Глядите-ка, — указал перстом третий богатырь, сощурив очи.

Впереди, меж стволов вековых, показалась крыша старого дома. Они подошли ближе и увидели обычную избу: ветхий заборчик, вдоль которого росли полевые цветы, покосившееся крыльцо, несколько окон с тусклыми стёклами. Ни курьих ножек, ни чего‑то зловещего — просто старая изба в глубине леса. Но тишина оставалась такой густой, что казалось, её можно потрогать.

— Идём, — скомандовал четвёртый богатырь, извлекая меч из ножен. — Не к лицу русичам страхами пустыми себя тешить!

Богатыри переступили порог ветхой избы — и в тот же миг всё вокруг переменилось. Деревья, ещё недавно высокие и прямые, скрючились, будто от боли. Небо затянуло чёрными тучами, а воздух наполнился едким дымом и запахом гниения, от которого защипало в глазах.

Из‑за угла избы выступила сама Баба Яга — костлявая, с носом крючком, в лохмотьях, что когда‑то были сарафаном. Глаза её горели, словно угли в печи, а улыбка обнажала зубы острые, как ножи.

— А‑а‑а, гости пожаловали, — прошипела она голосом скрипучим, будто дверь несмазанная. — Думали, не жду вас? Думали, избушка моя проста да безобидна? Ха!

Взмахнула она клюкой, и тотчас из земли выросли толстые корни, оплели ноги богатырей, стянули крепче любых цепей. Взмахнула во второй раз, и из тьмы лесной выскочили слуги её: лешие с жёлтыми глазами, кикиморы болотные да прочая нечисть, о коей в сказках лишь шепчутся.

Первый богатырь рванулся, пробуя силу свою богатырскую, да корни лишь сильнее впились в плоть. Второй замахнулся мечом, но клинок рассыпался в прах, едва коснулся чар Ягиных. Третий попытался уговорами да посулами с ведьмой договориться, но та лишь захохотала да плюнула ему под ноги.

Баба Яга подошла к четвёртому богатырю, склонилась к самому уху и прошептала:

— Не вам, глупышам, со мной тягаться. Лес — мой дом, чары — моя сила. Кто в него с мечом пришёл — тот в нём и останется… навеки.

И с этими словами взмахнула она клюкой в последний раз — и богатыри, один за другим, обратились в каменные статуи, застывшие в позах отчаянных. Так и стоят они доселе в чаще лесной, напоминанием всем, кто смеет идти против воли Бабы Яги. Лишь ветер порой стонет меж их каменных плеч, да птицы облетают то место стороной.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ஜ • ❈ • ஜ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ஜ 500 лет назад. Ядвига ஜ

— Ядвига! Ядвига!

Кричала раскрасневшаяся девушка и бежала через поле, усыпанное цветами, с венком на голове. Впереди неё мчалась ещё одна, с таким же венком в косах. Она была первой красавицей на селе, и каждый юноша хотел стать ее суженым. Ядвига была точно мечтой каждого мужчины, трудолюбива, хороша собой, весела и добра. Подруга же её, Всеслава, нравом отличалась напротив, скромна была и молчалива, но и у нее было много поклонников, не меньше чем у Ядвиги.

Обе девушки спешили к реке, где уже собралась толпа сельчан. Сегодня был день Ивана Купалы, и молодёжь жаждала узнать свою судьбу.

Ядвиге и Всеславе минуло уже пятнадцать лет, и грезили они о любви, как и все девушки их возраста.

Когда пришли они к реке, Ядвига, поправляя выбившиеся белые пряди, приметила на себе взгляд самого завидного жениха в селе. Всеволод так и не кинул своего венка, всё ещё ждал её. По древнему поверью, если венок девушки и парня соприкоснётся, то быть им супругами.

Девушки встали у самой воды. Всеслава, легонько улыбнувшись, первой опустила свой венок на гладь речную. Лёгкий ветерок подхватил его и повлёк вниз по течению. Ядвига глубоко вздохнула, шепнула краткую молитву и бережно пустила свой венок вслед за подружным. Юноша, стоявший неподалёку, тоже разжал ладонь и его венок плавно опустился на воду.

Все трое замерли, следя за венками. Венок Ядвиги вдруг начал кружиться на месте, а после медленно пошёл ко дну. Девушка ахнула, прижав руки к груди.

А венок Всеславы и венок Всеволода, подхваченные единым течением, соприкоснулись, сцепились листьями и поплыли дальше вместе. Ядвига невольно подняла глаза на Всеволода и встретилась с ним взглядом. Глаза его были столь же растерянны, как и её собственные: видно было, что юноша вовсе не ожидал такого исхода. На миг между ними воцарилось странное понимание, будто оба угодили в одну лодку, полную неожиданных поворотов судьбы.

— Ох… — тихо выдохнула Ядвига, и глаза её наполнились слезами.

Всеслава тут же бросилась к подруге, обняла её за плечи:

— Не печалься, милая, — зашептала она. — Это всего лишь игра воды да ветра. Не стоит из‑за того сердце терзать.

— Да, верно, — попыталась улыбнуться Ядвига, утирая слёзы. — Не стоит…

А тем временем праздник набирал силу. По древнему обычаю, девушки, пустив венки, должны были окунуться в реку ведь считалось, что купальская вода дарит здоровье и красоту, смывает все печали. Юноши же, стоя на берегу, готовились ловить тех, кто выйдет из воды, это была весёлая забава, полная смеха и задора. Юноши пытались поймать именно ту девушку, что была мила сердцу.

— Ну, я первая! — воскликнула Ядвига и, засмеявшись, бросилась в воду. Ее красиво расшитый в ручную сарафан, специально для этого дня, тут же намок.

За ней последовали и другие девушки, кто с визгом, кто с хохотом, кто с криками радости. Всеслава, набравшись смелости, тоже разбежалась и с громким плеском нырнула в прохладную воду.

Вынырнув Ядвига, поправила волосы, засмеялась и поплыла к берегу. Но не успела она ступить на мелководье, как тут же оказалась в окружении юношей.

Первым к ней устремился Всеволод, он ловко перепрыгнул через корягу и бросился в воду. Его голубые глаза горели азартом, на лице играла улыбка.

— Попалась, Ядвига! — крикнул он, протягивая руку.

Но не успел он схватить её, как сбоку выскочил другой парень, Мирослав и с хохотом попытался перехватить девушку:

— Иди-ка выбери себе другую!

Тут же подоспел и третий, Добрыня, постарше их, крепкий и весёлый:

— Да куда вам, молокососам! Ядвига моя!

Ядвига хохотала во весь голос, уворачивалась, брызгала на парней водой и кричала:

— Никого не дам себя словить!

Она ловко нырнула под руку Добрыни, вынырнула чуть дальше, снова рассмеялась и поплыла к другому краю берега. Всеволод, не сдаваясь, бросился за ней. Остальные парни тоже не отставали, кто‑то скользил на мокром песке, кто‑то прыгал через камни, кто‑то хохотал, падая в траву.

Наконец, когда Ядвига уже почти выбралась на берег, Всеволод всё‑таки настиг её, он мягко обхватил за талию и помог встать на ноги. Оба смеялись, мокрые, раскрасневшиеся, с капельками воды на лицах.

— Вот теперь точно попалась, — весело произнёс Всеволод, глядя ей в глаза.

Ядвига, всё ещё задыхаясь от смеха, увернулась от его поцелуя и побежала дальше по поляне, парень побежал за ней.

Вокруг них уже собрались и остальные, девушки выжимали мокрые косы, парни отряхивались и хлопали друг друга по плечам. Все смеялись, шутили, перебрасывались шутливыми упрёками.

Ядвига старалась быть радостной. Танцевала в общем хороводе, улыбалась, подпевала песням. Но в груди всё равно стоял тяжкий ком, словно камень, что не давал забыть о себе.

— Ядвига! Ядвига, подожди, я за тобой не поспеваю! — вновь закричала Всеслава, догоняя подругу.

Ядвига обернулась, помахала ей рукой и замедлила шаг. Всеслава добежала, запыхавшаяся и раскрасневшаяся. Всеслава совсем не была дурнушкой. По красоте она была впору Ядвиге. Те же чувственные губы, распахнутые голубые глаза и золотистые волосы.

— Ты так быстро бежишь, как лесная лань, — отдышавшись, сказала она. — Давай посидим немного, переведем дух?

Девушки отошли в сторонку, сели на мягкий травяной берег. Над головой раскинулось тёмное небо, усыпанное звёздами, река тихо шелестела камышами. Где‑то вдали звучали песни, трещал костёр, доносился смех.

— Знаешь, — тихо промолвила Всеслава, — я ведь вовсе не хочу, чтобы этот венок что‑то значил. Не готова я ещё замуж, мне бы пожить свободно, песни петь, в хороводах плясать. Да и Всеволоду ты мила, а не я. В реке меня поймал Далибор, мне он тоже мил.

Ядвига помолчала, потом вздохнула:

— Может, не венки решают нашу судьбу, а мы сами?

Она улыбнулась, на сей раз искренне, и в глазах её вновь заиграли искорки. Всеволод нравится ей уже давно и было это искренне.

— Пойдём, — взяла Ядвига подругу за руку. — Потанцуем ещё! Сегодня ночь волшебства, кто знает, какие чудеса она нам уготовила?

И они, взявшись за руки, побежали обратно к огню, к музыке, к празднику, что лишь набирал силу под звёздным небом Ивана Купалы.

Старейшины, седобородые и мудрые, заняли почётное место у самого огня. Один из них, дед Любомир, поднялся, обвёл взглядом собравшихся и поднял руку, в кругу сразу стало тихо.

— Ныне, в ночь Ивана Купалы, поведаю я вам старинную быль про Кащея Бессмертного, — начал он низким, густым голосом. — Давным‑давно, когда леса были гуще, а люди ближе к природе, появился в наших краях злодей лютый. Кащей Бессмертный, что не ведает смерти, ворует себе невест прекрасных. Каждую весну, когда цветёт черёмуха, выходит он из своего подземного царства и ищет девицу краше всех. Уведёт её в свои чертоги каменные, и сгинет она там, как многие до неё.

Дед Любомир помолчал, и пламя костра вспыхнуло ярче, будто в подтверждение его слов.

— Говорят, — продолжил он, — что сердце его спрятано далеко-далеко: в яйце, что в утке, утка та в зайце, а заяц в сундуке, сундук тот на дубу за семью лесами. Пока сердце его целёхонько, не взять Кащея ни мечом, ни стрелой. И пока оно целёхонько, будет он красть девиц, одну за другой…

В кругу повисла тишина. Девушки невольно придвинулись ближе друг к другу, парни распрямили плечи, а дети затаили дыхание.

— А я не боюсь никакого Кащея! — вдруг звонко воскликнула Ядвига, вскинув голову. Её глаза сверкали в свете костра. — Пусть только попробует явиться сюда я ему покажу, где раки зимуют!

Все обернулись к ней. Кто‑то улыбнулся, кто‑то из парней восхищённо вздохнул, так смело она это сказала.

Всеслава тихонько потянула подругу за рукав, но та отдернула руку.

— Зря ты так, Ядвига, — прошептала она, и в голосе её звучала тревога. — Словами зло не отпугнёшь. Кащей, не деревенский забияка, а древняя сила. Лучше не накликать его на себя…

Ядвига лишь рассмеялась, встряхнув мокрыми волосами:

— Да что он мне сделает? В ночь Купалы всякая нечисть слабеет, огонь её отпугивает, вода очищает. Мы все вместе, вокруг нас друзья, старейшины, да и сам праздник нас бережёт!

— Всеслава по делу говорит, — мягко вмешался дед Любомир. — Не стоит бросать вызов тому, чьё имя лучше не поминать. Но и страшиться его без нужды не надобно. В ночь Купалы силы света сильнее сил тьмы. Потому и празднуем мы, водим хороводы, прыгаем через костёр, чтобы отгонять всякую нечисть.

— А ещё говорят, — добавил другой старейшина, дед Ратибор, — что Кащей не властен над теми, кто сердцем чист и душой смел. Кто любит искренне и верит в добро — тому он не страшен.

Ядвига улыбнулась, взяла Всеславу за руку:

— Вот видишь? Я не боюсь, потому что сердце у меня чистое, а душа смелая. И ты не бойся. Сегодня ночь волшебства, пусть Кащей остаётся в своих подземельях, а мы будем петь, плясать и радоваться жизни!

В кругу снова зазвучали голоса и смех, кто‑то затянул песню. Костёр трещал, бросая искры в звёздное небо, а молодые сердца, согретые словами старейшин и теплом дружбы, уже не чувствовали страха, только радость и ожидание чудес в волшебную купальскую ночь.

После рассказа старейшин веселье разгорелось с новой силой.

— Пора прыгать через костёр! — громко объявил один из старших юношей, широко раскинув руки. — Кто прыгнет выше всех, тому удача весь год сопутствовать будет!

Костёр пылал ярко, бросая рыжие отблески на лица собравшихся. Пламя взмывало высоко, искры, словно светлячки, уносились в ночное небо. Вокруг костра образовался живой круг: молодёжь переглядывалась, подбадривала друг друга, самые смелые уже готовились к прыжку.

Первым отважился Добрыня, самый крепкий парень на селе, с кудрявыми волосами. Он разбежался, оттолкнулся и ловко перепрыгнул через пламя, громко крикнув:

— Пусть огонь очистит и силу даст!

Толпа одобрительно загудела.

Следом прыгнул Мирослав, чуть задел край костра босой ногой, от чего все дружно расхохотались.

— Смотри, чтоб портки не прожёг! — крикнул ему кто‑то из парней.

Мирослав только махнул рукой и присоединился к остальным.

Девушки не отставали. Всеслава, хоть и была застенчивой, собралась с духом, разбежалась и, зажмурившись, перепрыгнула через огонь.

— Получилось! — радостно выдохнула она, когда подруги окружили её с поздравлениями.

Ядвига стояла чуть в стороне, наблюдая за весельем. В глазах её снова заиграли озорные искорки.

— А ну‑ка, дайте я покажу, как надо! — воскликнула она и, подхватив подол сарафана, разбежалась.

Раз, два, мощный прыжок! Она взлетела над пламенем, раскинув руки, и в этот миг казалось, будто искры кружатся вокруг неё, как живые.

— Вот это прыжок! — восхищённо выдохнул Всеволод, стоявший неподалёку.

Ядвига приземлилась, рассмеялась и повернулась к нему:

— Видал? Учись!

Все вокруг захлопали, засмеялись, кто‑то зааплодировал.

Прыжки продолжались. Парни и девушки прыгали парами, считалось, что если рука об руку перескочить через купальский огонь, то быть им вместе весь год. Всеслава нерешительно протянула руку Далибору:

— Может… попробуем?

Тот улыбнулся, взял её за ладонь:

— Конечно, Всеслава. Держись крепче!

Они разбежались и синхронно перепрыгнули через пламя.

Ядвига, стоявшая рядом, захлопала в ладоши:

— Молодцы! Вот так надо!

Некоторые девушки прыгали втроём, другие, с шутливыми криками, кто‑то нарочно пугал друзей, делая вид, что споткнётся. Дети, хоть и поменьше ростом, тоже старались, кто‑то перепрыгивал через небольшие язычки пламени у края костра, а старшие подбадривали их:

— Смелее, Ванюша! Огонь сегодня добрый, он не обидит!

Ядвига, уже несколько раз перепрыгнувшая через костёр, вдруг остановилась и огляделась. Её взгляд встретился со взглядом Всеволода. Тот молча протянул ей руку. На мгновение она замешкалась, вспомнив про венки, но потом решительно вложила свою ладонь в его.

— Еще один год вместе? — спросила она.

— Все года Ядвига, возьму тебя в жены и жизнь станет лучше, — подтвердил он, и Ядвига почувствовал как краснеет.

Они разбежались вместе и, держась за руки, перелетели через огонь, высоко и легко, словно птицы.

В этот миг костёр вспыхнул особенно ярко, рассыпав сноп искр. Кто‑то из старейшин одобрительно кивнул:

— Добрый знак!

Смех, крики, песни сливались в единый гул. Костёр трещал, пламя танцевало в такт общему веселью. Молодёжь прыгала снова и снова, кто ради удачи, кто ради смеха, кто ради того, чтобы почувствовать, как купальский огонь очищает душу и дарит силы на весь год вперёд.

А над ними раскинулось бескрайнее звёздное небо, и казалось, что сама ночь улыбается, глядя на эту радость, на эти смелые прыжки через пламя, на эту веру в чудеса — древнюю, как сам праздник Ивана Купалы.

. . . . . . . . . . . . . . . . . ஜ • ❈ • ஜ. . . . . . . . . . . . . . .

Глава 2. Метка Марфы

. . . . . . . . . . . . . . ஜ • ❈ • ஜ. . . . . . . . . . . . . . . . ..

— Ступай, доченька, отнеси корзину яиц Марфе Ивановне. Старуха уж совсем плоха, из дому почти не выходит. Будь учтива да не задерживайся. — Наказала мать Ядвиги, Любава.

Любава, слыла в селе женщиной строгой, но справедливой. В деревне её уважали: она всегда помогала тем, кто попал в беду. Говорили, что в молодости Любава и сама слыла красавицей — глаза ясные, коса до пояса, походка лёгкая. Но годы взяли своё: теперь в волосах блестела седина, а на руках, привыкших к работе, проступали вены.

Любава рано овдовела, отец Ядвиги, кузнец Радимир, погиб несколько лет назад. Радимир был знаменит на всю округу: его подковы держались у лошадей крепче прочих, мечи выходили острыми, как змеиный зуб, а серпы и косы служили хозяевам не один год. Он ковал не только орудия труда и оружие, по праздникам Радимир выковывал узорчатые подсвечники и кованые решётки для окон, да такие, что люди съезжались из соседних сёл полюбоваться да обменять на что.

Ядвига помнила отца смутно — ей было всего восемь, когда он погиб: в кузнице соседей вспыхнул пожар, и Радимир, спасая соседского мальчишку, не успел выбраться. С тех пор Любава сама вела хозяйство, а Ядвига старалась во всём ей помогать — пряла шерсть, стирала бельё, ходила в лес за грибами и ягодами. Порой, глядя на мамины руки, загрубевшие от работы, она клялась себе: «Вырасту и облегчу ей жизнь».

Ядвига взяла корзину, поклонилась матери и отправилась в дальний конец села. Шагала быстро, но в груди будто что‑то сжималось, странное предчувствие.

Марфу Ивановну кликали ведьмой: мол, видели, как та в козу превращается. Однако многие в это не верили, ведь дурную славу она получила лишь после смерти мужа. Да и ведьмин дар в старости не заполучишь: его либо от кого‑то перенимаешь, либо с ним рождаешься. А спрятать такой дар невозможно, стало быть, слухи это, не более.

Солнце только-только взошло, роса ещё блестела на траве, а в воздухе витал запах печного дыма и свежескошенного сена.

Изба Марфы Ивановны стояла на отшибе, у самого леса, покосившаяся, с маленькими мутными окошками. Ветви старого дуба почти касались крыши, а вокруг дома росла такая густая трава, будто её никто не топтал годами. Ядвига остановилась, вдохнула поглубже и постучала. Тишина. Подождала немного и, не услышав ответа, толкнула дверь — та скрипнула, словно жалуясь на годы, и отворилась.

— Бабушка Марфа! — позвала Ядвига, переступая порог. — Я от матушки, принесла яиц…

Из глубины дома донёсся слабый голос, хриплый, но отчётливый:

— Войди, девица, войди. Оставь корзину у порога да ступай ко мне.

Ядвига переступила порог и невольно огляделась по сторонам, чувствуя, как по затылку пробежал ледяной озноб. По стенам висели пучки сухих трав: зверобой, мята, полынь, и тени от них дрожали в неровном свете, будто шевелились сами по себе. На полках стояли глиняные горшочки с неясным содержимым, свечи в кованых подсвечниках оплыли, словно воск таял от невидимого жара, а амулеты на шнурах тихо покачивались без всякого сквозняка.

В воздухе висел терпкий запах, можжевельник, ладан и ещё что‑то чужое, древнее, от чего в груди зашевелился первобытный страх, а в памяти всплывали обрывки забытых кошмаров.

Она прошла в комнату и увидела старуху на кровати, иссохшую, с тонкими, как ветки, руками и лицом, изборождённым глубокими морщинами, похожими на трещины в высохшей земле. Глаза её, однако, были ясные и пронзительные, нечеловечески ясные, будто два осколка льда. Казалось, они видят не только Ядвигу, но и всё, что было с ней прежде, и всё, что ждёт её в грядущем: тёмные тропы, глухие леса, кровь на снегу…

— Подай мне воды, милая, — тихо, почти беззвучно попросила Марфа, и голос её прозвучал так, будто донёсся из‑под толщи воды.

Ядвига поспешила к столу, где стоял кувшин, налила в кружку и протянула старухе. Та вдруг схватила её за руку, пальцы оказались неожиданно сильными, хватка железной, холодной, будто коснулась не живого человека, а статуи из камня. И начала что‑то шептать. Слова лились быстро, неразборчиво, будто журчание ручья в подземной пещере, но от них по спине девушки пробежал колючий холодок, а волосы на затылке встали дыбом. Взгляд Марфы стал отрешённым, остекленевшим она смотрела сквозь Ядвигу, за стены избы, за лес, за горизонт, в какую‑то бездну, полную теней и шёпотов.

А потом старуха разом обмякла и упала на подушки, неподвижная, с застывшим лицом, на котором застыло выражение не покоя, а какого‑то жуткого откровения. Ядвига вскрикнула, выронила кружку, и та разбилась с резким, режущим звоном, словно крик испуганной птицы. Руки дрожали, сердце колотилось так, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди, а в ушах нарастал гул, будто где‑то далеко били в набат.

Не помня себя, девушка выбежала из избы и бросилась домой. Ноги сами несли её через поле, мимо знакомых домов, через двор, прямо к крыльцу будто что‑то гнало её прочь, дышало в затылок ледяным дыханием, шелестело в ушах шёпотом: «Беги… беги…»

— Матушка! — запыхавшись, выпалила она, вбежав во двор. — Марфа… она… умерла! Я принесла яйца, вошла, подала ей воды, а она схватила меня за руку, что‑то шептала, а потом упала и не дышит больше!

Любава побледнела.

— О Боги, — прошептала она, — и поспешно вышла со двора, искать старосту, чтобы сообщить о случившемся.

Ядвига осталась одна. Она прислонилась к стене дома, пытаясь отдышаться и унять дрожь. И вдруг почувствовала: внутри ее груди что‑то изменилось. Там будто затеплился огонёк такой тихий, ровный, но живой. В ушах зазвучали обрывки тех самых слов, что шептала Марфа Ивановна, — теперь они казались не чужими, а знакомыми, будто она знала их всегда.

Девушка подняла руку и посмотрела на ладонь, которую касалась старуха. Кожа была обычной, никаких следов не было. Ядвига, стараясь отогнать тревожные мысли, принялась помогать взволнованной матери по дому. Сперва натаскала воды из колодца, вёдра тяжёлые, но девушка не жаловалась, лишь утирала пот со лба рукавом. Потом перебрала крупу, отделив зёрна с пятнышками, начистила овощей к ужину, а после помогла матушке перетрясти и просушить зимние одеяла на солнце.

Работа отвлекала, но к вечеру Ядвига вдруг ощутила странную боль в руке там, где её касалась Марфа. Боль была не резкой, а тянущей, будто под кожей шевелилось что‑то чужеродное. Девушка потрясла кистью, помассировала ладонь, но ощущение не проходило. Оно пульсировало, напоминало о себе, словно тихий голос, который пока не разобрать, но который обязательно скажет что‑то важное.

На следующее утро, едва проснувшись, Ядвига взглянула на ладонь и похолодела. Прямо посреди неё, на линии жизни, проступила метка: тонкий узор, напоминающий переплетение трав и рун, словно выжженный на коже. Рисунок был бледным, но чётким, каждая завитушка, каждый изгиб будто отпечатались навеки. При взгляде на него по спине пробежал знакомый холодок, а в груди защемило так, что перехватило дыхание.

Дрожащими руками она показала метку матери. Любава побледнела, схватила дочь за запястье, внимательно рассмотрела знак её глаза расширились от тревоги. Пальцы невольно дрогнули, но она тут же взяла себя в руки и строго сказала:

— Никому об этом не рассказывай. Ни единой душе не показывай эту метку. И не тревожься раньше времени.

Но Ядвига видела: матушка встревожена не меньше её. В глубине глаз Любавы читался страх такой же, что сжимал сердце девушки.

Прошла неделя. Сперва Ядвига чувствовала лишь слабость да головокружение, будто земля под ногами стала зыбкой, а воздух, густым и тяжёлым. Но вскоре ей стало совсем худо. Голова кружилась так, что невозможно было стоять, перед глазами плыли тёмные пятна, а руки дрожали, будто от лютого холода, хотя в избе было тепло. По ночам её мучили странные сны: она видела Марфу Ивановну, которая молча протягивала ей руку, и лес, чьи деревья шептали что‑то на непонятном языке. В конце концов девушка слегла, впав в беспамятство. Её дыхание стало прерывистым, а лицо бледным, как первый снег.

Ядвига лежала уже третий день. Сквозь сон она слышала как к ней приходил Всеволод, как приходила Всеслава и другие ее подруги. Слышала как мать говорила, что те принесли ей гостинцы, но выйти из неяви она не могла.

Испуганная Любава позвала знахарку Агафью ту, что лечила половину деревни. Старуха пришла быстро, принесла с собой запах сухих трав и мёда. Она осмотрела Ядвигу, пощупала лоб, послушала дыхание, попробовала на язык каплю воды, которую поднесла к губам девушки.

— Не пойму я, — нахмурилась Агафья, покачивая головой. — Хворь какая‑то необычная. Ни жара, ни озноба настоящего, а силы уходят, будто кто их тянет… Словно сама земля выпивает их.

Любава, поколебавшись, взяла дочь за руку и осторожно развернула ладонь так, чтобы знахарка увидела метку.

Агафья отпрянула и прошептала, понизив голос:

— О боги… Да это же колдовство. Я с таким не справлюсь, но есть в лесу женщина, зовут её Чедорадой. Живёт у старого дуба, где родник бьёт. Она знает, как с такими метками быть. Помочь я не смогу, но вот что сделаю: дам отвар. Поишь им Ядвигу по три глотка утром и вечером. Как в себя придёт — отправляй к Чедораде. Только смотри, путь до неё не близкий, и дорога непростая. Лес тот не простой: тропы там путаются, тени шепчут, а звери глядят не по‑звериному…

Знахарка разлила в глиняную чашку тёмный, пахучий отвар, он дымился, источая аромат зверобоя, мяты и ещё чего‑то терпкого, незнакомого.

Любава поклонилась, поблагодарила Агафью и, как только та ушла, тут же принялась поить дочь отваром. Ядвига дышала тяжело, но понемногу цвет её лица стал выравниваться, а дыхание, спокойнее. На губах даже промелькнула слабая улыбка, будто во сне она увидела что‑то доброе.

Матушка села у постели, взяла дочь за здоровую руку и тихо сказала, едва сдерживая слёзы:

— Всё будет хорошо, доченька. Мы найдём эту Чедораду, и она поможет. Ты только держись…