Kitobni o'qish: «30 вечеров с сербским. Уровень B2. Двуязычные рассказы»

Глава

30 вечеров с сербским

Уровень B2. Двуязычные рассказы для уверенного чтения

Kako čitati ovu knjigu / Как пользоваться этой книгой

Ova knjiga sadrži trideset priča — po jednu za svako veče u mesecu. Napisana je za one koji već prilično sigurno čitaju na srpskom i žele nešto više od onoga što može da im pruži udžbenik: prave priče, žive junake i srpski kakvim ga ljudi zaista govore — sa ironijom, šalom, preterivanjem i mnogo toga što se ne kaže, nego podrazumeva.

В этой книге тридцать историй — по одной на каждый вечер месяца. Она для тех, кто уже достаточно уверенно читает по-сербски и хочет большего, чем может дать учебник: настоящих историй, живых героев и сербского, на котором люди говорят на самом деле, — с иронией, шутками, преувеличениями и множеством вещей, которые не произносят вслух, а подразумевают.

Na ovom nivou gramatika više nije glavni problem. Padeže znate, glagolski vid takođe. Teže je — i mnogo zanimljivije — ono što se krije između reči. Za Srbe kažu da su direktni i da govore šta misle. Govore, ali ne uvek rečima koje očekujete. Kad vam kolega kaže „Videćemo“, da li će zaista videti? (Neće.) Kad majstor kaže „Nema problema“, da li je sve u redu? (Nije.) Kad neko kaže „Stižem za pet minuta“, koliko ćete čekati? (Pola sata, ako imate sreće.) Mnoge priče u ovoj knjizi igraju se upravo tim jazom.

На этом уровне грамматика уже не главная трудность. Падежи вы знаете, вид глагола тоже. Труднее — и гораздо интереснее — то, что прячется между словами. Про сербов говорят, что они прямолинейны и говорят то, что думают. Говорят, но не всегда теми словами, которых вы ждёте. Если коллега отвечает «Videćemo» — «посмотрим», посмотрит ли он? (Нет.) Если мастер говорит «Nema problema» — «без проблем», всё ли в порядке? (Нет.) Если кто-то обещает «Stižem za pet minuta» — «буду через пять минут», сколько вы будете ждать? (Полчаса, если повезёт.) Многие истории этой книги играют именно с этим зазором.

I same priče ispričane su na različite načine. Većina je obično pripovedanje, ali jedna je dnevnik, jedna je godina razmenjenih poruka, jedna je niz ljutitih pisama lokalnim novinama, a u jednoj se isti dan dešava dvaput. Neki krajevi su srećni, neki gorko-slatki, a nekoliko ostaje otvoreno — da odlučite sami.

Да и рассказаны истории по-разному. Большинство — обычное повествование, но есть дневник, есть год переписки в сообщениях, есть серия возмущённых писем в местную газету, а в одной истории один и тот же день случается дважды. Одни финалы счастливые, другие — с горчинкой, а некоторые остаются открытыми — решать вам.

Kao i u svakoj knjizi ove serije, svaki pasus čitate dvaput: prvo na srpskom, zatim na ruskom. Ruski tekst nije doslovan, nego književni prevod — on istu priču priča prirodnim ruskim jezikom. Pokušajte da prvo pročitate srpski, a u ruski da pogledate samo kad vam zaista zatreba. Na ovom nivou često ćete primetiti da vam uopšte nije potreban.

Как и в каждой книге серии, каждый абзац звучит дважды: сначала по-сербски, потом по-русски. Русский текст — не дословный, а литературный перевод: он рассказывает ту же историю естественным русским языком. Старайтесь сначала читать сербский и заглядывать в русский, только когда это действительно нужно. На этом уровне вы часто обнаружите, что он вам вообще не нужен.

Srpski u ovoj knjizi pisan je latinicom i ekavicom, onako kako se danas najčešće piše u Beogradu i Novom Sadu. (Ćirilica je službeno pismo i videćete je svuda — na tablama, u novinama, na pakovanjima.) Obratite pažnju i na „ti“ i „Vi“: Srbi brzo prelaze na „ti“, ali starijima, šefovima i nepoznatima obraćaju se sa „Vi“ — i sam taj prelaz ponekad znači mnogo. A reči kao što su „ajde“, „bre“, „ma“ i „bogami“ nećete naći u udžbeniku, ali bez njih srpski nije srpski.

Сербский в этой книге записан латиницей, в экавском варианте — так сегодня чаще всего пишут в Белграде и Нови-Саде. (Кириллица — официальная письменность, и вы увидите её повсюду: на вывесках, в газетах, на упаковках.) Обратите внимание и на «ti» и «Vi»: сербы быстро переходят на «ты», но к старшим, начальству и незнакомым обращаются на «вы» — и сам этот переход порой значит очень много. А слов вроде «ajde», «bre», «ma» и «bogami» вы в учебнике не найдёте, но без них сербский — не сербский.

Posle svake priče naći ćete odeljak Reči i izrazi — dvanaest izraza koje vredi zapamtiti. Većina nisu pojedinačne reči, nego idiomi, ustaljene fraze i razgovorne rečce: oni mali, klizavi delovi jezika koje rečnici loše objašnjavaju, a izvorni govornici koriste ne razmišljajući.

После каждой истории — раздел «Слова и выражения» : двенадцать выражений, которые стоит запомнить. Большинство из них — не отдельные слова, а идиомы, устойчивые обороты и разговорные частицы: те маленькие скользкие кусочки языка, которые словари объясняют плохо, а носители используют не задумываясь.

Jedna priča traje otprilike petnaest minuta. I, kao i ranije, obratite pažnju na prvu i poslednju priču. Neki od vas možda će čak prepoznati pripovedačicu.

Одна история — примерно пятнадцать минут чтения. И, как и прежде, присмотритесь к первой и последней истории. Кто-то из вас, возможно, даже узнает рассказчицу.

VEČE 1

Nije loše, bogami

Prvog jutra u birou „Lazić & Vuković arhitekti“ recepcionerka je podigla pogled sa ekrana, nasmešila se i rekla: „Šta ima?“

В первое утро в архитектурном бюро «Лазич и Вукович» администратор оторвалась от экрана, улыбнулась и сказала:

— Šta ima?

Tada sam u Srbiji živela već tri godine. Radila sam u pekari na Vračaru, preživela deset nedelja večernjeg kursa i položila ispit iz srpskog sa ocenom na koju sam potajno bila jako ponosna. Zato sam joj odgovorila kako treba. Rekla sam joj da, eto, ima svašta: noću sam loše spavala jer sam bila nervozna, autobus je kasnio, a čini mi se i da me hvata prehlada.

К тому времени я прожила в Сербии три года. Работала в пекарне на Врачаре, пережила десять недель вечерних курсов, сдала экзамен по сербскому на оценку, которой втайне очень гордилась. Поэтому я ответила ей как положено. Сказала, что нового много: ночью я плохо спала, потому что волновалась, автобус опоздал, и, кажется, я немного простужаюсь.

Saslušala je sve to sa izrazom učtive zabrinutosti. Onda je rekla: „Joj. E, Biljana silazi za minut“, i vratila se ekranu.

Она выслушала всё это с выражением вежливой тревоги. Потом сказала: «Ой. Ну, Биляна сейчас спустится», — и вернулась к экрану.

To je bila moja prva lekcija. „Šta ima?“ nije pitanje. To je način da se pozdraviš. Pravilan odgovor je „Evo, ništa. Kod tebe?“, a pravilan odgovor na to je „Ništa, evo.“ Tvoja prehlada nikoga ne zanima.

Это был мой первый урок. «Šta ima?» — «что нового?» — не вопрос. Это способ поздороваться. Правильный ответ: «Evo, ništa. Kod tebe?» — «Да ничего. А у тебя?», а правильный ответ на это: «Ništa, evo» — «Да ничего». Про вашу простуду никто знать не хочет.

Ispostavilo se da je Biljana menadžerka kancelarije — sitna, brza na jeziku, žena od četrdesetak godina sa srebrnim prstenjem na svakom prstu i smehom koji se čuo sa parkinga. Pokazala mi je moj sto, kuhinju, štampač koji radi samo ako mu se lepo obratiš, i izlaz za slučaj požara. Onda me je zamišljeno pogledala.

Биляна оказалась офис-менеджером — маленькой женщиной лет сорока, острой на язык, с серебряными кольцами на каждом пальце и смехом, который было слышно с парковки. Она показала мне мой стол, кухню, принтер, который работает, только если с ним ласково разговаривать, и пожарный выход. Потом задумчиво на меня посмотрела.

„Odlično pričaš srpski“, rekla je.

— У тебя отличный сербский, — сказала она.

„Hvala.“

— Спасибо.

„Ne, ozbiljno ti kažem. Baš zato ćeš imati užasnu nedelju.“

— Нет, я серьёзно. Именно поэтому неделя у тебя будет ужасная.

Nisam razumela šta hoće da kaže. Do srede sam razumela.

Я не поняла, что она имеет в виду. К среде поняла.

* * *

Sam posao nije bio težak. Bila sam koordinatorka projekata: pratila sam rokove, zakazivala sastanke, jurila dobavljače i pazila da ljudi koji crtaju lepe zgrade ne zaborave da za njih pošalju i fakture. U Rusiji sam osam godina radila nešto slično za jednu inženjersku firmu. Znala sam kako funkcionišu projekti. Nisam znala kako funkcionišu Srbi.

Сама работа была несложной. Я была координатором проектов: следила за сроками, назначала встречи, подгоняла поставщиков и проверяла, чтобы люди, которые рисуют красивые здания, не забывали выставлять за них счета. В России я восемь лет занималась примерно тем же в одной инжиниринговой компании. Я знала, как устроены проекты. Я не знала, как устроены сербы.

U utorak smo imali sastanak sa klijentom — investitorom, gospodinom Hadžićem, koji je hteo da staru fabriku slatkiša „Šećerko“ na Čukarici pretvori u stanove. Imao je ideju. Ideja je bila da se cela zgrada ofarba u ljubičasto, „da podseća na omot od čokolade“.

Во вторник была встреча с клиентом — застройщиком господином Хаджичем, который хотел превратить старую кондитерскую фабрику «Шечерко» на Чукарице в жилой дом. У него была идея. Идея состояла в том, чтобы покрасить всё здание в фиолетовый цвет, «чтобы напоминало обёртку от шоколадки».

Miodrag Lazić, stariji partner, slušao je spojenih vrhova prstiju. Imao je šezdesetak godina, bio je visok i sed, sa onim mirnim licem pred kojim čovek poželi da se ispovedi. Kad je gospodin Hadžić završio, Miodrag je polako klimnuo glavom.

Миодраг Лазич, старший партнёр, слушал, сложив кончики пальцев. Ему было за шестьдесят, он был высокий и седой, с тем спокойным лицом, перед которым хочется исповедаться. Когда господин Хаджич закончил, Миодраг медленно кивнул.

„Vrlo zanimljiva ideja“, rekao je. „Baš smela. Svakako ćemo to imati u vidu.“

— Очень интересная идея, — сказал он. — Смелая. Мы непременно это учтём.

Pažljivo sam zapisala u svesku: ZADATAK — Miodrag razmatra ljubičastu boju. Posle sastanka sam to unela u plan projekta i plan poslala svima.

Я старательно записала в блокнот: «ЗАДАЧА — Миодраг рассматривает фиолетовую краску». После встречи внесла это в план проекта и разослала план всем.

Deset minuta kasnije Biljana se stvorila pored mog stola. Svim silama se trudila da se ne nasmeje.

Через десять минут у моего стола возникла Биляна. Она изо всех сил старалась не рассмеяться.

„Nadja, dušo. Tačka šest.“

— Надя, солнышко. Пункт шестой.

„Ljubičasta boja?“

— Фиолетовая краска?

„Nema nikakve ljubičaste boje. I nikad je neće biti. ‚Zanimljiva‘ znači da misli da je čovek lud. ‚Smela‘ znači da je to najgora ideja koju je čuo ove godine. A ‚imaćemo u vidu‘ znači da je ideja već mrtva i sahranjena.“

— Никакой фиолетовой краски нет. И никогда не будет. «Интересная» значит, что он считает этого человека сумасшедшим. «Смелая» значит, что это худшая идея, которую он слышал в этом году. А «учтём» значит, что идея уже умерла и похоронена.

„Ali on je rekao…“

— Но он же сказал…

„Znam šta je rekao.“ Izvadila je iz džepa papirnu salvetu, poravnala je na mom stolu i povukla liniju po sredini. Levo je napisala Šta kažu. Desno Šta misle. „Ajde“, rekla je. „Lekcija broj jedan.“

— Я знаю, что он сказал. — Она достала из кармана бумажную салфетку, разгладила её на моём столе и провела посередине линию. Слева написала: «Что говорят». Справа: «Что имеют в виду». — Ну что ж, — сказала она. — Урок первый.

* * *

Salveta se brzo napunila.

Салфетка быстро заполнилась.

Uz dužno poštovanje… — Grešite. I to ozbiljno.

«При всём уважении…» — Вы неправы. Глубоко.

Sigurno ja nešto ne razumem, ali… — Ti si nešto zabrljao.

«Наверное, я чего-то не понимаю, но…» — Это ты напортачил.

Videćemo. — Ne.

«Посмотрим». — Нет.

Nema problema. — Ima problema. Ne pitaj kakvih.

«Без проблем». — Проблемы есть. Не спрашивай какие.

Ajde da se vidimo na kafi. — Drago mi je što smo se sreli. (Sledeći put za godinu dana.)

«Давай как-нибудь выпьем кофе». — Рад был тебя видеть. (В следующий раз — через год.)

Nije loše. — Dobro.

«Неплохо». — Хорошо.

Zagledala sam se u poslednji red. „Znači, kad kažu da je nešto loše, to je dobro?“

Я уставилась на последнюю строчку. — То есть когда говорят, что что-то плохо, — это хорошо?

„Ne. Kad kažu da nešto nije loše, to je dobro. Kad kažu da je loše, loše je. A kad kažu da je zanimljivo, užasno je.“

— Нет. Когда говорят, что что-то неплохо, — это хорошо. Когда говорят, что плохо, — плохо. А когда говорят, что интересно, — это ужасно.

„Ovo je jako glup jezik“, rekla sam.

— Какой же глупый язык, — сказала я.

„Nije do jezika“, rekla je Biljana. „Do ljudi je. Mislila si da Srbi kažu sve što misle? Kažu. Samo ne rečima. Moji su iz Pirota. Mami je trebalo dvadeset godina da shvati da kad beogradska komšinica kaže ‚Svratite nekad na kafu‘, to znači ‚Molim vas, nikad ne svraćajte‘. U Pirotu, kad kažeš ‚svrati‘, odmah postaviš sto.“

— Язык тут ни при чём, — сказала Биляна. — Дело в людях. Думала, сербы говорят всё, что думают? Говорят. Только не словами. Мои родители из Пирота. Маме понадобилось двадцать лет, чтобы понять: когда белградская соседка говорит «Заходите как-нибудь на кофе», это значит «Пожалуйста, никогда не заходите». В Пироте, если сказал «заходи», — сразу накрываешь на стол.

* * *

U sredu je Miodrag zastao kod mog stola i dugo gledao moju tabelu.

В среду Миодраг остановился у моего стола и долго смотрел на мою таблицу.

„Sigurno ja nešto ne razumem“, rekao je blago, „ali ovo mi nije baš jasno.“

— Наверное, я чего-то не понимаю, — мягко сказал он, — но мне это не совсем ясно.

Salvetu sam imala u fioci. Nije mi bila potrebna. Lice mi je planulo. „Prepraviću“, rekla sam.

Салфетка лежала у меня в ящике. Она мне не понадобилась. Лицо у меня вспыхнуло. — Я переделаю, — сказала я.

„Ma polako, ne žuri se“, rekao je Miodrag, što je — proverila sam kasnije — značilo do sutra ujutru.

— Да не спеши, спокойно, — сказал Миодраг, что, как я потом выяснила, означало «к завтрашнему утру».

Te večeri sam ostala do kasno i sve napravila iz početka. Redove sam obeležila bojama. Dodala sam stranu sa sažetkom. U autobusu na putu kući razmišljala sam o prvom času večernjeg kursa, pre tri godine, kad nisam mogla ni ime da sricem a da mi se glas ne trese. Tada su problem bile reči. Sad sam reči znala. Problem je bilo sve ono između njih.

В тот вечер я осталась допоздна и переделала всё с нуля. Выделила строки цветом. Добавила страницу с итогами. В автобусе по дороге домой я думала о первом занятии вечерних курсов три года назад, когда не могла продиктовать по буквам собственное имя без дрожи в голосе. Тогда проблемой были слова. Теперь слова я знала. Проблемой было всё, что между ними.

* * *

Do četvrtka sam već bila skoro paranoična. Kad je red za kafu došao do mene — Biljana mi je objasnila da u srpskoj kancelariji onaj ko kuva kafu mora da je skuva za sve, a ako neko kaže „Neću, hvala“, moraš da ponudiš ponovo, jer se prvo „neću“ ne računa — primala sam porudžbine kao konobarica, sa sveskom.

К четвергу у меня началась почти паранойя. Когда очередь варить кофе дошла до меня — Биляна объяснила, что в сербском офисе тот, кто варит кофе, обязан сварить на всех, а если кто-то говорит «Не хочу, спасибо», надо предложить ещё раз, потому что первое «не хочу» не считается, — я принимала заказы, как официантка, с блокнотом.

„Srednja, bez mleka“, rekao je Dejan iz statike.

— Средней сладости, без молока, — сказал Деян из отдела конструкций.

„Je l' to stvarno mislite“, pitala sam, „ili mislite obrnuto?“

— Вы это и имеете в виду, — спросила я, — или наоборот?

Dejan me je gledao jako dugo. Onda je polako, kao da se obraća opasnoj životinji, rekao: „Srednja. Bez. Mleka.“

Деян очень долго на меня смотрел. Потом медленно, словно обращаясь к опасному животному, произнёс: — Средней. Без. Молока.

Biljana se smejala tako glasno da je Miodrag izašao iz kancelarije da vidi šta se desilo.

Биляна смеялась так громко, что Миодраг вышел из кабинета посмотреть, что случилось.

* * *

U petak popodne poslala sam Miodragu svoj prvi pravi izveštaj — kompletan pregled projekta stare fabrike, sa rokovima, rizicima i troškovima. Radila sam na njemu celu nedelju. Svaki broj sam proverila dvaput, svaku rečenicu triput. Čak sam u malu fusnotu na devetoj strani ubacila učtiv predlog da bi tamnobraon ulazna vrata mogla „da upućuju na istoriju zgrade, bez rizika koje nosi potpuno ljubičasta fasada“. Na tu rečenicu sam bila prilično ponosna.

В пятницу днём я отправила Миодрагу свой первый настоящий отчёт — полный обзор проекта старой фабрики, со сроками, рисками и расходами. Я работала над ним всю неделю. Каждую цифру проверила дважды, каждое предложение — трижды. Я даже вставила в маленькую сноску на девятой странице вежливое предложение: тёмно-коричневая входная дверь могла бы «отсылать к истории здания без рисков, которые несёт полностью фиолетовый фасад». Этой фразой я довольно гордилась.

U četiri sata izašao je iz kancelarije sa odštampanim izveštajem u ruci. Zastao je kod mog stola. Cela kancelarija je malo utihnula, onako kako kancelarije utihnu.

В четыре часа он вышел из кабинета с распечатанным отчётом в руке. Остановился у моего стола. Весь офис слегка притих, как это бывает в офисах.

„Nadja“, rekao je. Prelistao je nekoliko strana. Zastao je na devetoj, i nešto mu je zaigralo u uglu usana. Onda je zatvorio izveštaj i pogledao me preko naočara.

— Надя, — сказал он. Перелистнул несколько страниц. Задержался на девятой, и в уголке его губ что-то дрогнуло. Потом закрыл отчёт и посмотрел на меня поверх очков.

„Nije loše“, rekao je. „Uopšte nije loše, bogami.“

— Неплохо, — сказал он. — Совсем неплохо, ей-богу.

I vratio se u svoju kancelariju.

И ушёл обратно в кабинет.

Sedela sam potpuno mirno. Nije loše. Posle cele nedelje rada. Uopšte nije loše — što je valjda značilo „sasvim solidno“, a „solidno“ je, po salveti, verovatno značilo nešto još gore. Osetila sam kako me peku oči. Ustala sam, mirno otišla do ženskog toaleta, zaključala se i stajala tamo i disala, kao što sam pre tri godine stajala ispred vrata učionice.

Я сидела не шевелясь. Неплохо. После целой недели работы. Совсем неплохо — что, наверное, значило «сносно», а «сносно» по салфетке, вероятно, значило что-то ещё хуже. Я почувствовала, как защипало глаза. Встала, спокойно дошла до женского туалета, заперлась и стояла там и дышала — так же, как три года назад стояла перед дверью класса.

Neko je pokucao. „Nadja? Ja sam.“

Кто-то постучал. — Надя? Это я.

Otvorila sam. Biljana je stajala sa dve šoljice kafe i izrazom koji joj nikad ranije nisam videla na licu. Bilo je to nešto nalik strahopoštovanju.

Я открыла. Там стояла Биляна с двумя чашками кофе и выражением, какого я раньше никогда у неё не видела. Это было что-то близкое к благоговению.

„Je l' rekao ‚bogami‘?“, pitala je.

— Он сказал «ей-богу»? — спросила она.

„Jeste. ‚Uopšte nije loše, bogami.‘“

— Сказал. «Совсем неплохо, ей-богу».

Spustila je šoljice na ivicu lavaboa, jako pažljivo, kao da su joj ruke otkazale.

Она поставила чашки на край раковины очень осторожно, словно у неё отказали руки.

„Nadja. Ja kod tog čoveka radim šest godina. ‚Nije loše‘ rekao mi je možda četiri puta. ‚Bogami‘ — nikad. Nijednom. Miodrag je iz Banata, a Banaćanin progovori deset reči nedeljno, od toga šest puta kaže ‚polako‘. Dejan je ovde jedanaest godina. Dejan bi ubio za jedno ‚bogami‘.“

— Надя. Я работаю у этого человека шесть лет. «Неплохо» он сказал мне, может, раза четыре. «Ей-богу» — никогда. Ни разу. Миодраг из Баната, а уроженец Баната произносит десять слов в неделю, и шесть из них — «полако», «спокойно». Деян здесь одиннадцать лет. Деян убил бы за одно «ей-богу».

„Znači… dobro je?“

— Значит… это хорошо?

„Od Miodraga? To su ti praktično stojeće ovacije.“

— От Миодрага? Это, считай, овация стоя.

Počela sam da se smejem i nisam mogla da prestanem, a onda se smejala i Biljana, i nas dve smo stajale u ženskom toaletu biroa „Lazić & Vuković“ sa kafom u rukama i smejale se sve dok recepcionerka nije pokucala da pita šta ima i da li smo dobro — i ovog puta sam tačno znala šta treba da kažem.

Я начала смеяться и не могла остановиться, а потом засмеялась и Биляна, и мы вдвоём стояли в женском туалете бюро «Лазич и Вукович» с кофе в руках и смеялись, пока администратор не постучала спросить, что нового и всё ли у нас в порядке, — и на этот раз я точно знала, что ответить.

„Ništa, evo“, rekla sam. „Kod tebe?“

— Да ничего, — сказала я. — А у тебя?

* * *

Te večeri kod kuće izvadila sam salvetu iz torbe i poravnala je na kuhinjskom stolu. Miša ju je pročitao preko mog ramena i dugo se smejao. Onda sam uzela olovku i na dnu dopisala novi red.

В тот вечер дома я достала салфетку из сумки и разгладила её на кухонном столе. Миша прочитал её через моё плечо и долго смеялся. Потом я взяла ручку и дописала внизу новую строчку.

Nije loše. Uopšte nije loše, bogami. — Odlično. (Jako retko. Čuvaj ovu salvetu.)

«Неплохо. Совсем неплохо, ей-богу». — Отлично. (Большая редкость. Сохрани эту салфетку.)

Još je imam. Stoji na frižideru, pod magnetom u obliku beogradskog tramvaja. Pre tri godine mislila sam da naučiti jezik znači naučiti njegove reči. Sad znam da je to samo pola posla. Druga polovina živi u prostoru između reči — i baš tu, kako se ispostavilo, živi najveći deo srpskog. I samih Srba.

Она до сих пор у меня. Висит на холодильнике под магнитом в виде белградского трамвая. Три года назад я думала, что выучить язык — значит выучить его слова. Теперь я знаю, что это только половина. Вторая половина живёт в промежутках между словами — и именно там, как выяснилось, живёт большая часть сербского языка. И самих сербов.

Reči i izrazi / Слова и выражения

Šta ima? — (разг.) Привет, как дела? (приветствие, а не вопрос; ответ — «Evo, ništa. Kod tebe?»)

pratiti rokove — следить за сроками

juriti (dobavljače) — подгонять, «гонять» (поставщиков)

imati nešto u vidu — иметь в виду, учитывать (в вежливой речи часто = «забудем об этом»)

smela (ideja) — смелая (идея); в устах начальника часто = безумная

mrtvo i sahranjeno — умерло и похоронено, вопрос закрыт

uz dužno poštovanje — при всём уважении (= я категорически не согласен)

Videćemo. — Посмотрим (= скорее нет)

Polako, ne žuri se. — Спокойно, не спеши (иногда = нужно срочно)

red za kafu — очередь варить кофе на всех

stojeće ovacije — овация стоя

bogami — ей-богу, честное слово (в устах немногословного человека — сильный усилитель)

VEČE 2

Odgovori svima

U 9:47, jednog sivog ponedeljka u Novom Sadu, Filip Rakić je kliknuo na „Pošalji“, zavalio se u stolicu i otpio dug, zadovoljan gutljaj kafe. Bio je to poslednji miran trenutak njegovog dana.

В 9:47 серым понедельничным утром в Нови-Саде Филип Ракич нажал «Отправить», откинулся на спинку стула и сделал долгий, довольный глоток кофе. Это была последняя спокойная минута его дня.

Na mejlu je radio skoro celo nedeljno veče. Bio je namenjen — bar je on tako verovao — njegovoj drugarici Dunji, koja je sedela četiri stola dalje i koja je na petkovnom sastanku celog kolektiva crtala sićušne konjiće na margini sveske. Sastanak je bio posvećen Projektu Jednorog.

Над письмом он просидел почти весь воскресный вечер. Оно было адресовано — по крайней мере, он так думал — его подруге Дуне, которая сидела через четыре стола от него и всю пятничную общую планёрку рисовала на полях блокнота крошечных лошадок. Планёрка была посвящена Проекту «Единорог».

Projekat Jednorog bio je lična vizija Mirjane Dobrić, osnivačice i direktorke agencije „Ala Kreativ“ — marketinške agencije od sto četrdeset ljudi na četvrtom spratu stare zgrade nekadašnjeg brodarskog preduzeća, blizu Dunava. Prema Projektu Jednorog, agencija je trebalo da promeni ime u ALK („Čistije je“, rekla je Mirjana), da usvoji novu vrednost kompanije „Budi više Ala“ (niko nije znao šta to znači) i da svaki petak počinje petnaestominutnim „energetskim krugom“, u kojem bi zaposleni stajali u krugu i svako bi rekao po jednu stvar zbog koje se oseća „nezaustavljivo“.

Проект «Единорог» был личным детищем Мирьяны Добрич, основательницы и директора «Ala Kreativ» — маркетингового агентства на сто сорок человек, занимавшего четвёртый этаж старого здания бывшего пароходства недалеко от Дуная. По Проекту «Единорог» агентство должно было сменить название на ALK («Так чище», — сказала Мирьяна), принять новую корпоративную ценность «Будь больше Ала» (никто не знал, что это значит) и начинать каждую пятницу с пятнадцатиминутного «энергетического круга», где сотрудники встают в круг и каждый называет одну вещь, от которой чувствует себя «неудержимым».

Filip je napisao pet tačaka. Bile su to, smatrao je, prilično dobre tačke. Prva je učtivo ali odlučno objašnjavala da ALK zvuči kao skraćenica klinike za odvikavanje od alkohola. Druga je podsećala da je ala, u srpskim narodnim verovanjima, demon koji donosi grad i uništava letinu, i pitala da li je to zaista poruka koju brend želi da šalje. Treća je predviđala da će zbog energetskog kruga pola kancelarije poželeti da da otkaz, a druga polovina zaista dati otkaz. Četvrta je bila šala o Mirjaninom novom stajaćem radnom stolu, zbog koje se malo kajao. A peta — ona koju je prepravljao šest puta — bila je ozbiljan, pažljivo obrazložen plan šta bi agencija trebalo da radi umesto svega toga.

Филип написал пять пунктов. Это были, по его мнению, весьма неплохие пункты. Первый вежливо, но твёрдо объяснял, что ALK звучит как аббревиатура клиники для лечения от алкоголизма. Второй напоминал, что ала в сербских народных поверьях — демон, который насылает град и губит урожай, и спрашивал, точно ли это то, что бренд хочет сказать миру. Третий предсказывал, что из-за энергетического круга половине офиса захочется уволиться, а вторая половина действительно уволится. Четвёртый был шуткой про новый стол Мирьяны для работы стоя — о ней он слегка жалел. А пятый — тот, что он переписывал шесть раз, — был серьёзным, тщательно аргументированным планом того, чем агентству стоило бы заняться вместо всего этого.

Počeo je da kuca „Dunja“ u polje za adresu, računar mu je uslužno ponudio ime koje počinje na D, a on je pritisnuo Enter ne gledajući.

Он начал набирать «Дуня» в строке адреса, компьютер услужливо предложил имя на букву «Д», и он нажал Enter, не глядя.

Ime na D bilo je „Društvo — svi zaposleni“.

Имя на «Д» было «Društvo — svi zaposleni», то есть «Все сотрудники».

* * *

Shvatio je u 9:49, kad je u kancelariji zavladala tišina kakvu nikad ranije nije čuo. Zapravo, to i nije bila tišina. Bio je to zvuk sto četrdeset ljudi koji čitaju.

Он понял это в 9:49, когда в офисе наступила тишина, какой он никогда раньше не слышал. Вернее, это была не совсем тишина. Это был звук ста сорока читающих людей.

Onda se neko kod prozora nasmejao i to brzo pretvorio u kašalj. Pa je isto uradio još neko. Pa se iznad monitora pojavila Dunjina glava, razrogačenih očiju, i usnama mu je bez glasa uputila jednu jedinu reč koja ne može da se odštampa u knjizi za one koji uče jezik.

Потом кто-то у окна засмеялся и быстро превратил смех в кашель. Потом то же самое сделал кто-то ещё. Потом над монитором появилась голова Дуни с огромными глазами, и она беззвучно, одними губами, адресовала ему одно-единственное слово, которое нельзя напечатать в книге для изучающих язык.

Filip je pogledao ekran. Pogledao je red sa adresom. Osetio je kako mu stomak propada kroz pod, kroz tri sprata ispod, pravo u Dunav.

Филип посмотрел на экран. Посмотрел на строку адреса. У него внутри всё ухнуло — сквозь пол, сквозь три этажа под ним, прямиком в Дунай.

Postojalo je dugme „Opozovi ovu poruku“. Pritisnuo ga je. Pojavio se mali prozor koji ga je obavestio da opoziv nije uspeo kod 139 primalaca, a uspeo je kod jednog. Taj jedan bila je Dunja, koja ga je već pročitala.

Была кнопка «Отозвать сообщение». Он нажал её. Появилось окошко, сообщившее, что отзыв не удался для 139 получателей и удался для одного. Этим одним была Дуня, которая письмо уже прочла.

* * *

Do deset sati sve se otelo kontroli.

К десяти часам всё вышло из-под контроля.

Neko iz računovodstva odgovorio je svima rečima: „Molim vas, skinite me sa ove liste.“ Neko iz dizajna odgovorio je svima: „I mene.“ Jedan mlađi kopirajter odgovorio je svima GIF-om konja koji upada u bazen, i njemu je odmah, svima, odgovorila jedna menadžerka iz kadrovske službe, podsećajući sve na pravila kompanije o primerenoj upotrebi elektronske pošte. Četrnaestoro ljudi je zatim odgovorilo svima moleći sve da prestanu da odgovaraju svima.

Кто-то из бухгалтерии ответил всем: «Пожалуйста, удалите меня из этой рассылки». Кто-то из дизайнеров ответил всем: «И меня». Молодой копирайтер ответил всем гифкой, где лошадь падает в бассейн, и ему тут же — всем — ответила менеджер из отдела кадров, напомнив о правилах компании по надлежащему использованию электронной почты. Затем четырнадцать человек ответили всем с просьбой ко всем перестать отвечать всем.

Filip je sjurio dva sprata niže, u IT sektor, gde je krupan, smiren čovek po imenu Raša jeo burek.

Филип сбежал на два этажа вниз, в ИТ-отдел, где крупный невозмутимый мужчина по имени Раша ел бурек.

„Raša. Moraš da obrišeš jedan mejl. Iz svih sandučića. Odmah.“

— Раша. Надо удалить одно письмо. Из всех ящиков. Прямо сейчас.

Raša je zamišljeno žvakao. „Je l' onaj o demonu što donosi grad?“

Раша задумчиво жевал. — Это которое про демона, насылающего град?

„Jeste.“

— Да.

„Ma čitao sam. Druga tačka je bila genijalna.“ Obrisao je prste. „Mogu da ga obrišem, ali treba mi pismeno odobrenje direktorke.“

— А, читал. Второй пункт гениальный. — Он вытер пальцы. — Удалить могу, но мне нужно письменное разрешение директора.

„Raša, direktorka je tema tog mejla.“

— Раша, директор — тема этого письма.

„E, onda imaš mali problem“, rekao je Raša, sasvim dobronamerno, i vratio se bureku.

— Ну, тогда у тебя небольшая проблема, — сказал Раша не без сочувствия и вернулся к буреку.

* * *

Bila je i jedna dobra vest, a donela ju je Dunja, kod aparata za kafu. Mirjana je ceo dan bila u Zagrebu, na prezentaciji za jednog klijenta, a njena asistentkinja je potvrdila da Mirjana tokom prezentacija nikad ne čita mejlove. Vraćala se autobusom u 14:30, koji na novosadsku autobusku stanicu stiže malo pre osam.

Была одна хорошая новость, и Дуня сообщила её у кофейного автомата. Мирьяна весь день была в Загребе, на презентации для клиента, а её ассистентка подтвердила, что во время презентаций Мирьяна никогда не читает почту. Возвращалась она автобусом в 14:30, который приходит на автовокзал Нови-Сада чуть раньше восьми.

„Znači, pročitaće ga u autobusu“, rekao je Filip. „Pet i po sati wi-fija i ništa drugo da radi.“

— Значит, прочтёт в автобусе, — сказал Филип. — Пять с половиной часов вайфая, и больше заняться нечем.

„Osim ako“, rekla je Dunja polako, „wi-fi u tom autobusu ne radi kao i inače.“

— Если только, — медленно сказала Дуня, — вайфай в этом автобусе не работает, как обычно.

Pogledali su se. Šansa je bila mala, ali bila je jedina koju su imali.

Они переглянулись. Шанс был невелик, но другого у них не было.

Ostatak popodneva Filip je razmatrao mogućnosti. Mogao je da da otkaz pre nego što ga ona otpusti. Mogao je da tvrdi da mu je nalog hakovan — ali niko ne bi poverovao da je neki haker napisao pažljivu raspravu o arhitekturi brenda na četiri strane. Mogao je da se odseli u Kanadu. Napisao je tri različita pisma o otkazu i sva tri obrisao. Do pet sati odlučio se za jedino što mu je delovalo makar malo dostojanstveno: reći će joj sam, licem u lice, pre nego što ona pročita.

Остаток дня Филип перебирал варианты. Он мог уволиться раньше, чем она его уволит. Мог заявить, что его аккаунт взломали, — но никто бы не поверил, что хакер написал вдумчивое рассуждение об архитектуре бренда на четыре страницы. Мог переехать в Канаду. Он написал три разных заявления об уходе и все три удалил. К пяти часам он остановился на единственном, что казалось хоть сколько-нибудь достойным: он скажет ей сам, лично, до того как она прочтёт.

* * *

U 7:50 stajao je na peronu novosadske autobuske stanice, sa kafom koju je kupio Mirjani u znak pomirenja, pa tek onda shvatio da ne zna kakvu kafu pije. Autobus je stigao sa jedanaest minuta zakašnjenja. Mirjana Dobrić je izašla na prednja vrata — sitna žena u dugom crvenom kaputu, sa telefonom u ruci. Čitala je.

В 7:50 он стоял на перроне автовокзала Нови-Сада с кофе, который купил Мирьяне в знак примирения, — и только потом сообразил, что не знает, какой кофе она пьёт. Автобус пришёл с опозданием на одиннадцать минут. Мирьяна Добрич вышла через переднюю дверь — маленькая женщина в длинном красном пальто, с телефоном в руке. Она читала.

Podigla je pogled i videla ga. Nije izgledala iznenađeno.

Она подняла глаза и увидела его. Удивлённой она не выглядела.

„Filipe“, rekla je. „Je l' to za mene?“

— Филип, — сказала она. — Это мне?

Pružio joj je kafu. „Nisam znao kakvu pijete. Izvinite. Za… sve. Hteo sam da pošaljem Dunji, a adresa…“

Он протянул ей кофе. — Я не знал, какой вы пьёте. Простите. За… всё. Я хотел отправить Дуне, а адрес…

„Wi-fi je danas radio odlično“, rekla je Mirjana. „Prvi put otkad pamtim.“ Otpila je gutljaj i malo se namrštila. „Pročitala sam ga tri puta.“

— Вайфай сегодня работал отлично, — сказала Мирьяна. — Впервые на моей памяти. — Она отпила глоток и слегка поморщилась. — Я прочитала его три раза.

Filip je čekao kraj svoje karijere.

Филип ждал конца своей карьеры.

„Četvrta tačka je neljubazna i, uz to, netačna“, rekla je. „Moj stajaći sto odličan je za leđa i bila bih ti zahvalna kad ga više ne bi pominjao.“ Zastala je. „Ostale četiri tačke su tačne.“

— Четвёртый пункт невежлив и к тому же неверен, — сказала она. — Мой стол для работы стоя прекрасно помогает спине, и я буду тебе признательна, если ты больше не станешь о нём упоминать. — Она помолчала. — Остальные четыре пункта верны.

Otvorio je usta, ali nije izustio ni reč.

Он открыл рот, но не смог выдавить ни слова.

„Znaš šta mi je zanimljivo?“, nastavila je Mirjana i krenula ka izlazu, tako da je morao da ide za njom. „Projekat Jednorog sam predstavila upravi pre tri nedelje. Osmoro ljudi. Svi do jednog rekli su da je to ‚uzbudljiv pravac‘. Jedan je rekao da je ‚hrabro‘. Niko mi nije rekao da zvuči kao klinika za alkoholičare nazvana po demonu koji uništava letinu.“ Pogledala ga je. „Šta misliš, zašto?“

— Знаешь, что мне интересно? — продолжила Мирьяна и направилась к выходу, так что ему пришлось идти за ней. — Я представила Проект «Единорог» руководству три недели назад. Восемь человек. Все до одного сказали, что это «захватывающее направление». Один сказал, что это «смело». Никто не сказал мне, что это звучит как клиника для алкоголиков, названная в честь демона, который губит урожай. — Она взглянула на него. — Как думаешь, почему?

„Zato što ste Vi šefica?“

— Потому что вы начальница?

„Zato što sam ja šefica.“ Uzdahnula je. „Kad vodiš firmu, ljudi prestanu da ti govore istinu. Ne zato što su loši ljudi. Nego zato što je lakše. I onda jednog dana podigneš glavu i shvatiš da petkom ujutru stojiš u krugu i pitaš odrasle ljude zbog čega se osećaju nezaustavljivo.“

— Потому что я начальница. — Она вздохнула. — Когда руководишь компанией, люди перестают говорить тебе правду. Не потому что они плохие. Потому что так проще. А потом в один прекрасный день поднимаешь голову — и понимаешь, что стоишь в пятницу утром в кругу и спрашиваешь взрослых людей, от чего они чувствуют себя неудержимыми.

Izašli su na ulicu. Padala je kiša, kao što u novembru u Novom Sadu i priliči.

Они вышли на улицу. Шёл дождь, как и подобает ноябрю в Нови-Саде.

„Peta tačka“, rekla je Mirjana. „Plan. Možeš li ti to zaista da izvedeš?“

— Пятый пункт, — сказала Мирьяна. — План. Ты правда можешь это сделать?

„Ja… mogu. Mislim da mogu. Sa malim timom.“

— Я… да. Думаю, да. С небольшой командой.

„Dobro. Ti ga vodiš. Počinješ sutra. Hoću predlog do petka.“ Izvadila je telefon, nekoliko sekundi kucala i pritisnula dugme sa vidnim zadovoljstvom. „Eto.“

— Хорошо. Ты им руководишь. Начинаешь завтра. Жду предложение к пятнице. — Она достала телефон, несколько секунд печатала и с явным удовольствием нажала кнопку. — Вот.

Filipu je u džepu zavibrirao telefon. Bio je to mejl od Mirjane Dobrić, upućen na „Društvo — svi zaposleni“.

У Филипа в кармане завибрировал телефон. Это было письмо от Мирьяны Добрич — всем сотрудникам.

Filip je u pravu. Projekat Jednorog se otkazuje. Energetski krug takođe. Filip će voditi ono što sledi — molim vas da mu svi pružite punu podršku. I molim vas, zaboga, prestanite da odgovarate svima. — M.

Филип прав. Проект «Единорог» отменяется. Энергетический круг тоже. Филип будет руководить тем, что будет дальше, — прошу всех оказать ему полную поддержку. И, ради бога, перестаньте отвечать всем. — М.

Dok je stigao kući, imao je četrdeset tri odgovora. Svaki od njih bio je poslat svima.

Пока он добрался до дома, пришло сорок три ответа. Каждый из них был отправлен всем.

Reči i izrazi / Слова и выражения

odgovoriti svima — ответить всем (в почте)

kolektiv — коллектив, все сотрудники

dobronamerno — доброжелательно, без злого умысла

imati mali problem — (ирон.) иметь небольшую проблему (= большую)

oteti se kontroli — выйти из-под контроля

stomak mi je propao — у меня всё оборвалось внутри

dati otkaz — уволиться (самому); dobiti otkaz — быть уволенным

mala šansa — слабая надежда, шанс невелик

u znak pomirenja — в знак примирения

licem u lice — лично, с глазу на глаз

uzbudljiv pravac — «захватывающее направление» (корпоративная вежливость = никто не решился возразить)

zaboga — ради бога (раздражённо)

VEČE 3

Pisac iz senke

Tamara Pejić napisala je jedanaest knjiga, a njeno ime nije stajalo ni na jednoj.

Тамара Пейич написала одиннадцать книг, и ни на одной из них не стояло её имени.

Bila je fudbaler koji u životu nije pročitao nijednu knjigu, pevačica koja je mir pronašla na Baliju, bivši ministar koga je „istorija pogrešno razumela“. Bila je trener trkačkih konja, negativac iz rijaliti programa i jednom, prilično upečatljivo, pas. Sa tim ljudima sedela je satima, snimala njihove glasove, učila kako govore i kakve šale pričaju, a onda bi otišla u svoj mali stan na Voždovcu i postala oni — na papiru. Kad bi knjige izašle, na koricama su bila njihova lica, a u zahvalnici, ako bi imala sreće, ona je bila „moja sjajna urednica Tamara“.

Она была футболистом, который в жизни не прочитал ни одной книги, певицей, обретшей покой на Бали, бывшим министром, которого «не поняла история». Она была тренером скаковых лошадей, злодеем из реалити-шоу и однажды — это запомнилось надолго — собакой. Она часами сидела с этими людьми, записывала их голоса, изучала, как они говорят и какие шутки рассказывают, а потом возвращалась в свою маленькую квартиру на Вождоваце и становилась ими — на бумаге. Когда книги выходили, на обложке были их лица, а в благодарностях, если повезёт, она значилась как «мой замечательный редактор Тамара».

Nije joj smetalo. Od pisanja iz senke plaćala je kiriju, i bila je dobra u tome. Trik je, uvek je govorila, u tome da potpuno nestaneš.

Её это не задевало. Работа литературного «призрака» оплачивала аренду, и у неё хорошо получалось. Весь фокус, говорила она, в том, чтобы полностью исчезнуть.

Dvanaesta knjiga trebalo je da bude najveća. Bojan Marinković — za sve Boki — bio je najomiljeniji kuvar u Srbiji: možda ne najtalentovaniji, ali najomiljeniji. Dvadeset pet godina bio je na televiziji svake subote ujutru, veseo i rumen, kuvao je jednostavna jela za obične porodice. I svaka emisija se, pre ili kasnije, vraćala na istu priču.

Двенадцатая книга должна была стать самой большой. Боян Маринкович — для всех просто Боки — был самым любимым поваром Сербии: может быть, не самым талантливым, но самым любимым. Двадцать пять лет он каждую субботу утром появлялся на телевидении, весёлый и румяный, и готовил простую еду для обычных семей. И каждая передача рано или поздно возвращалась к одной и той же истории.

„Kad sam bio klinac u Kragujevcu“, govorio bi dok nešto meša, „nismo imali ništa. Špajz prazan. A moja mama — bog da joj dušu prosti — uzme glavicu luka i dva krompira i od toga napravi gozbu. E, to vam je kuvanje. Ljubav i luk.“

— Когда я был пацаном в Крагуеваце, — говорил он, помешивая что-нибудь, — у нас ничего не было. Пустая кладовка. А моя мама, царство ей небесное, брала луковицу и две картошки и устраивала из этого пир. Вот это и есть кулинария. Любовь и лук.

Izdavač je već izabrao naslov: Prazan špajz. Tamari je isplatio polovinu jednog veoma velikog honorara. Druga polovina stići će kad stigne rukopis.

Издательство уже выбрало название: «Пустая кладовка». Тамаре выплатили половину очень крупного гонорара. Вторая половина придёт вместе с рукописью.

* * *

Razgovori su išli dobro. Boki je bio šarmantan, darežljiv, rođeni pripovedač. Pričao joj je o hladnoj kući, o struji koja se plaćala na rate, o čuvenom maminom nedeljnom paprikašu. Svaki put bi malo zaplakao. Tamara je sve snimala, vraćala se kući i pisala, a njegov glas joj je lako išao od ruke.

Интервью шли хорошо. Боки был обаятелен, щедр, прирождённый рассказчик. Он рассказывал ей о холодном доме, о счетах за электричество, которые платили в рассрочку, о знаменитом мамином воскресном паприкаше. Каждый раз он немного плакал. Тамара всё записывала, возвращалась домой и писала, и его голос давался ей легко.

Tek trećeg meseca nešto je počelo da ne štima. Sitnica. Boki je rekao da mu je škola bila „najgora u Kragujevcu“, ali kad je Tamara proverila, ispostavilo se da je to bila Prva kragujevačka gimnazija — najstarija, najbolja, prilično otmena škola u gradu. Pomenula je to usput na sledećem sastanku, a Boki se nasmejao i rekao da je sigurno pomešala škole. Ali promenio je temu malo prebrzo.

Лишь на третий месяц что-то начало не сходиться. Мелочь. Боки говорил, что его школа была «худшей в Крагуеваце», но, когда Тамара проверила, оказалось, что это Первая крагуевацкая гимназия — самая старая, самая сильная и довольно элитная школа в городе. Она мимоходом упомянула об этом на следующей встрече, и Боки рассмеялся и сказал, что она, наверное, перепутала школы. Но тему сменил чуть поспешнее, чем следовало.

Dobar pisac iz senke proverava sve. Zato je Tamara sledećeg vikenda sela u autobus za Kragujevac.

Хороший «призрак» проверяет всё. Поэтому в следующие выходные Тамара села на автобус до Крагуеваца.

* * *

Bokijeva starija sestra Vera živela je u urednoj kući u jednom mirnom kraju — u onakvoj kući sa zastakljenom terasom i besprekorno čistim automobilom u dvorištu. Bila je farmaceutkinja u penziji, oštra i suvog humora, i pristala je na razgovor samo zato što je Tamara rekla da „proverava detalje iz biografije“.

Старшая сестра Боки, Вера, жила в аккуратном доме в тихом районе — из тех, что с застеклённой верандой и очень чистой машиной. Она была фармацевтом на пенсии, острой на язык и с суховатым юмором, и согласилась поговорить только потому, что Тамара сказала, будто «проверяет детали биографии».

„Prazan špajz?“, ponovila je Vera, i smejala se tako da je morala da spusti šoljicu. „Dušo, tata nam je bio direktor filijale banke. Špajz nam je bio pun do plafona. Svakog leta smo letovali u Makarskoj.“

— Пустая кладовка? — переспросила Вера и рассмеялась так, что ей пришлось поставить чашку. — Милая, наш папа был директором отделения банка. Кладовка у нас была забита до потолка. Каждое лето мы ездили на море в Макарску.

„A mamin nedeljni paprikaš?“

— А мамин воскресный паприкаш?

„Mama nije znala ni jaje da skuva. Divna žena. Užasna kuvarica. Zagorela bi i vodu da je pustiš.“ Lice joj se smekšalo. „Ne. Ako hoćeš da znaš gde je Boki naučio da kuva — kod komšinice. Kod gospođe Mihelič.“

— Мама и яйцо сварить не умела. Чудесная женщина. Ужасная кухарка. У неё и вода бы пригорела, дай ей волю. — Лицо Веры смягчилось. — Нет. Если хочешь знать, где Боки научился готовить, — у соседки. У госпожи Михелич.

Ispostavilo se da je gospođa Ana Mihelič bila Slovenka, koju su Nemci 1941. proterali iz rodnog sela u Štajerskoj zajedno sa hiljadama drugih Slovenaca i poslali u Srbiju. Posle rata nije imala kome da se vrati. Ostala je u Kragujevcu — udovica, bez dece, sa sićušnom kuhinjom u kojoj je uvek mirisalo na mirođiju i prženi luk. Od sedme godine Boki je kod nje provodio svako popodne. Naučila ga je da pravi štrukle, supu od ničega, hleb koji naraste kako treba. Puštala ga je da mu nešto zagori, smejala mu se i terala ga da sve uradi ponovo.

Оказалось, что госпожа Ана Михелич была словенкой: в 1941 году немцы выселили её из родной деревни в Штирии вместе с тысячами других словенцев и отправили в Сербию. После войны ей некуда было возвращаться. Она осталась в Крагуеваце — вдова, без детей, с крошечной кухней, где всегда пахло укропом и жареным луком. С семи лет Боки проводил у неё каждый день после школы. Она научила его делать штрукли, суп из ничего, хлеб, который как следует поднимается. Позволяла ему что-нибудь спалить, смеялась над ним и заставляла переделывать.

„Glavica luka i dva krompira“, rekla je Vera. „To je bila ona. Ona je preživela stvari koje mi ne možemo ni da zamislimo. Ona je stvarno imala prazan špajz.“

— Луковица и две картошки, — сказала Вера. — Это была она. Она пережила такое, чего мы и представить не можем. Вот у неё действительно была пустая кладовка.

„Zašto je nikad nije pomenuo?“

— Почему он никогда о ней не упоминал?

Vera je slegnula ramenima. „Neki televizijski producent je pre mnogo godina zaključio da je priča o siromašnom dečaku bolja. Boki je pristao. A posle je bilo kasno da stane, zar ne? Priča je iz godine u godinu rasla.“ Pogledala je Tamaru preko naočara. „Ti ne proveravaš detalje iz biografije, je l' da?“

Вера пожала плечами. — Какой-то телепродюсер много лет назад решил, что история про бедного мальчика лучше. Боки согласился. А потом было уже поздно останавливаться, правда? История из года в год обрастала подробностями. — Она посмотрела на Тамару поверх очков. — Ты ведь не детали биографии проверяешь, да?

* * *

U autobusu na putu kući Tamara nije napisala ni reč. Sedela je i gledala kroz prozor u tamna polja i razmišljala o mogućnostima.

В автобусе по дороге домой Тамара не написала ни слова. Она сидела, смотрела в окно на тёмные поля и обдумывала варианты.

Mogla je da napiše knjigu tačno onako kako Boki želi. Niko ne bi saznao. Vera je rekla da nikad neće razgovarati sa novinarima — „Neću da uništim brata zbog paprikaša.“ Stigla bi druga polovina honorara, i Tamara bi konačno mogla da otplati kreditnu karticu, a možda i da ode na odmor. Pisci iz senke nemaju mišljenje. To je posao. Potpuno nestani.

Она могла написать книгу ровно так, как хотел Боки. Никто бы не узнал. Вера сказала, что никогда не станет говорить с журналистами: «Не буду я губить брата из-за паприкаша». Пришла бы вторая половина гонорара, и Тамара наконец смогла бы погасить кредитку и, может быть, даже съездить в отпуск. У «призраков» нет мнения. Такая работа. Исчезни полностью.

Ili je mogla da odbije, da se povuče i izgubi novac — a laž bi ionako napisao neko drugi.

Или она могла отказаться, уйти и потерять деньги — а ложь всё равно написал бы кто-нибудь другой.

Negde kod Batočine shvatila je da postoji i treća mogućnost. Bila je rizičnija od obe druge. Otvorila je laptop i pisala sve dok autobus nije ušao u beogradsku autobusku stanicu.

Где-то около Баточины она поняла, что есть и третий вариант. Он был рискованнее двух других. Она открыла ноутбук и писала, пока автобус не въехал на белградский автовокзал.

* * *

Otišla je kod Bokija u ponedeljak ujutru, u njegov restoran, pre otvaranja. Bio je u kuhinji, sam, i seckao luk — govorio je da ga to smiruje. Nije rekla ništa o Kragujevcu. Samo mu je pružila šest odštampanih strana.

Она пришла к Боки в понедельник утром, в его ресторан, до открытия. Он был на кухне один и резал лук — говорил, что это его успокаивает. Она ничего не сказала про Крагуевац. Просто протянула ему шесть распечатанных страниц.

„Novo prvo poglavlje“, rekla je. „Reci mi da li sam pogodila glas.“

— Новая первая глава, — сказала она. — Скажи, попала ли я в голос.

Poglavlje je počinjalo ovako: Prva osoba koja me je ikad nahranila kako treba nije bila moja majka.

Глава начиналась так: «Первым человеком, который по-настоящему меня накормил, была не моя мать».

Pisalo je o sedmogodišnjem dečaku koji stoji na stolici u sićušnoj kuhinji preko puta. O ženi sa jakim naglaskom i jakim rukama, koja je izgubila gotovo sve i koja je jednom detetu iz dobrostojeće porodice pokazala da hrana nije pitanje novca, nego pažnje. O mirođiji i luku, o zagorelim jelima i o tome da se sve uradi ponovo. Tamara je to napisala Bokijevim glasom — tačno njegovim glasom, njegovim šalama, njegovim ritmom. Nikad ništa bolje nije napisala.

Она была о семилетнем мальчике, который стоит на табуретке в крошечной кухне через дорогу. О женщине с сильным акцентом и сильными руками, которая потеряла почти всё и которая показала ребёнку из благополучной семьи, что еда — это вопрос не денег, а внимания. Об укропе и луке, о подгоревших блюдах и о том, чтобы всё сделать заново. Тамара написала это голосом Боки — точно его голосом, его шутками, его ритмом. Ничего лучше она никогда не писала.

Boki je čitao stojeći, sa nožem još u ruci. Na polovini je spustio nož. Kad je stigao do kraja, dugo nije podigao pogled.

Боки читал стоя, всё ещё с ножом в руке. На середине положил нож. Дойдя до конца, он долго не поднимал глаз.

„Bila si kod Vere“, rekao je najzad.

— Ты была у Веры, — сказал он наконец.

„Bila sam.“

— Была.

„Uvek sam hteo da to ispričam kako treba. Svake godine sam hteo. I svake godine mi se činilo…“ Odmahnuo je glavom. „Producenti su obožavali onu priču o siromašnom dečaku. Gledaoci su je obožavali. A gospođa Mihelič je umrla 1998, pa kome sam to škodio?“

— Я всегда хотел рассказать это как следует. Каждый год собирался. И каждый год мне казалось… — Он покачал головой. — Продюсеры обожали историю про бедного мальчика. Зрители обожали. А госпожа Михелич умерла в девяносто восьмом — кому я этим вредил?

„Njoj“, rekla je Tamara tiho. „Zbog nje stojiš u ovoj kuhinji. A niko ne zna kako se zvala.“

— Ей, — тихо сказала Тамара. — Это из-за неё ты стоишь на этой кухне. А никто не знает её имени.

Boki je nadlanicom obrisao oči, i ovog puta, primetila je, to nije bilo za kameru. „Izdavač će poludeti“, rekao je.

Боки вытер глаза тыльной стороной ладони, и на этот раз, заметила она, не для камеры. — Издательство сойдёт с ума, — сказал он.

„Verovatno.“

— Наверное.

„Već su odštampali plakate.“

— Они уже напечатали плакаты.

„Plakati se mogu ponovo odštampati.“

— Плакаты можно перепечатать.

Još dugo je gledao strane. Onda je uzeo telefon, i Tamara ga je čula kako kaže: „Nataša? Boki ovde. Sedi, dušo. Moramo da porazgovaramo o naslovu.“

Он ещё долго смотрел на страницы. Потом взял телефон, и Тамара услышала, как он говорит: — Наташа? Это Боки. Сядь, дорогая. Нам надо поговорить о названии.

* * *

Knjiga je izašla sledeće jeseni pod novim naslovom: Kuhinja gospođe Mihelič. Neke novine su bez milosti pisale o promenjenoj priči; većina nije. Prodala se bolje od bilo koje knjige koju je Tamara ikad napisala, a Bokijeva sledeća televizijska serija delom je snimana u Sloveniji, u selu u kom je gospođa Mihelič rođena.

Книга вышла следующей осенью под новым названием: «Кухня госпожи Михелич». Некоторые газеты не пощадили его за новую версию истории; большинство отнеслось с пониманием. Она разошлась лучше любой книги, которую Тамара когда-либо писала, а следующий телесериал Боки частично снимали в Словении, в деревне, где родилась госпожа Михелич.

Tamarino ime, naravno, nije stajalo na koricama. Ali na prvoj strani, ispod posvete, bila su dva reda koja je pročitala u knjižari u Knez Mihailovoj, stojeći, u kaputu.

Имени Тамары, конечно, на обложке не было. Но на первой странице, под посвящением, стояли две строки, которые она прочитала в книжном магазине на Князя Михаила — стоя, не снимая пальто.

Gospođi Mihelič, koja me je hranila.

I Tamari, koja me je naterala da kažem istinu.

Госпоже Михелич, которая меня кормила.

И Тамаре, которая заставила меня сказать правду.

Prvi put u dvanaest knjiga duh nije potpuno nestao. Otkrila je da joj ni to ne smeta.

Впервые за двенадцать книг призрак исчез не до конца. И оказалось, что её не задевает и это.

Reči i izrazi / Слова и выражения

pisac iz senke — литературный «призрак», автор, пишущий за другого

bog da joj dušu prosti — царство ей небесное (о покойной)

špajz — (разг.) кладовка для продуктов

ne štima — (разг.) что-то не сходится, не так

promeniti temu — сменить тему

proveravati detalje — уточнять, проверять детали

zagoreti — подгореть; zagorela bi i vodu — у неё и вода пригорит (о плохой кухарке)

dobrostojeća porodica — состоятельная, благополучная семья

otplatiti kreditnu karticu — погасить долг по кредитке

pogoditi glas — попасть в голос, точно передать манеру речи

nadlanica — тыльная сторона ладони

sedi, dušo — сядь, дорогая (готовься к новости)

VEČE 4

Slučajno čuto

Na početku moram da kažem da nemam običaj da prisluškujem tuđe razgovore. To baš i nije tačno. Četrdeset jednu godinu predavao sam lingvistiku na Filološkom fakultetu u Beogradu, a slušanje tuđih razgovora bilo je, na neki način, moj posao. Stare navike teško umiru.

Сразу скажу, что у меня нет привычки подслушивать чужие разговоры. Впрочем, это не совсем так. Сорок один год я преподавал лингвистику на филологическом факультете в Белграде, и слушать чужие разговоры было, в некотором смысле, моей работой. Старые привычки умирают с трудом.

Otkako mi je žena umrla i otkako sam u penziji, jutarnju kafu pijem u malom kafiću „Plava šolja“, u sporednoj ulici nedaleko od pijace Kalenić. Sedim za stolom kraj prozora, sa novinama koje retko čitam, i slušam. Studente, turiste, umorne roditelje, dve starije sestre koje se od 2019. svađaju oko porodičnog recepta za sarmu. Za čoveka kao što sam ja, to je bolje od televizije.

С тех пор как умерла жена и я вышел на пенсию, я пью утренний кофе в маленьком кафе «Голубая чашка» на боковой улочке недалеко от рынка Каленич. Сижу за столиком у окна с газетой, которую редко читаю, и слушаю. Студентов, туристов, усталых родителей, двух пожилых сестёр, которые с 2019 года спорят о семейном рецепте сармы. Для человека вроде меня это лучше телевизора.

Tog utorka, za susedni sto seo je jedan mlad par. Ona je imala možda dvadeset pet godina, kratku tamnu kosu i svesku punu šarenih lepljivih listića; on je bio nešto stariji, dugačak i mršav, sa nervoznom energijom čoveka koji pije previše kafe. Naručili su dve kafe sa mlekom i jednu krempitu na dva tanjira, a onda je ona otvorila svesku i rekla, sasvim jasno:

В тот вторник за соседний столик села молодая пара. Ей было лет двадцать пять, короткие тёмные волосы и тетрадь, утыканная разноцветными закладками; он был чуть старше, длинный и худой, с нервной энергией человека, который пьёт слишком много кофе. Они заказали два кофе с молоком и одну кремпиту на двоих, а потом она открыла тетрадь и сказала совершенно отчётливо:

„Dobro. Znači, uvedemo ih u trezor, zaključamo vrata i imaju šezdeset minuta.“

— Так. Значит, заведём их в хранилище, запрём дверь — и у них шестьдесят минут.

Okrenuo sam stranu novina.

Я перевернул страницу газеты.

* * *

E sad, lingvista ne izvodi zaključke na brzinu. Lingvista prikuplja podatke. „Trezor“ može da znači mnogo toga — vinski podrum, grobnicu, banku. „Zaključamo vrata“ bilo je, priznajem, manje dvosmisleno. Počeo sam pažljivije da slušam.

Лингвист не делает поспешных выводов. Лингвист собирает данные. «Хранилище» может означать что угодно — винный погреб, склеп, банк. «Запрём дверь» звучало, признаю, менее двусмысленно. Я стал слушать внимательнее.

„A šta ako pokušaju ranije da izađu?“, rekao je mladić.

— А если они попробуют выйти раньше? — спросил молодой человек.

„Ne mogu. Ne bez šifre. A šifra je sakrivena u profesorovim knjigama.“

— Не смогут. Без кода — нет. А код спрятан в книгах профессора.

„Kog profesora?“

— Какого профессора?

„Pa profesora. Starca. Treba nam neko ko stvarno izgleda kao profesor — seda kosa, brada, naočare, sako od tvida. Neko kome će verovati.“

— Ну того самого профессора. Старика. Нам нужен кто-то, кто действительно подходит на роль, — седые волосы, борода, очки, твидовый пиджак. Кто-то, кому поверят.

Ja imam sedu kosu, bradu i naočare. U tom trenutku na sebi sam imao sako od tvida. Spustio sam novine za centimetar.

У меня седые волосы, борода и очки. В тот момент на мне был твидовый пиджак. Я опустил газету на сантиметр.

* * *

Razmotrite, molim vas, dokaze onako kako su se meni ukazali. Trezor. Zaključana vrata. Strogo vremensko ograničenje. Stariji čovek kome se mora verovati — i koga će, pretpostavljam, prevariti. U mislima sam podvukao glagolske oblike. Treba nam neko. Zaključamo vrata — svršeni vid, radnja koja će biti dovršena. Nisu rekli „možda bismo mogli“; nisu upotrebili nijedan potencijal. U njihovoj gramatici bilo je neke uznemirujuće sigurnosti. To nisu bili ljudi koji maštaju. To su bili ljudi koji planiraju.

Рассмотрите, прошу вас, улики так, как они предстали передо мной. Хранилище. Запертая дверь. Строгий лимит времени. Пожилой человек, которому должны поверить — и которого, надо полагать, обманут. Мысленно я подчеркнул глагольные формы. «Нам нужен» кто-то. «Запрём» дверь — совершенный вид, действие, которое будет доведено до конца. Они не сказали «может быть, мы могли бы»; ни одного сослагательного наклонения. В их грамматике была тревожная уверенность. Это были не мечтатели. Это были люди, которые планируют.

„Koliko naplaćujemo?“, pitao je mladić.

— Сколько берём? — спросил молодой человек.

„Dve hiljade po osobi. Grupe od po šestoro. Ako vikendom imamo po četiri termina dnevno…“ — brzo je nešto sabrala u svesci — „…to je skoro sto hiljada dinara za vikend.“

— Две тысячи с человека. Группы по шесть. Если по выходным делать по четыре сеанса в день… — она что-то быстро посчитала в тетради, — …это почти сто тысяч динаров за выходные.

„Termini“, pomislio sam. „Grupe.“ Otmica? Nekakva organizovana šema u kojoj se turisti zatvaraju u podrum i puštaju tek kad plate? Zvučalo je apsurdno. Ali čitao sam novine koje ne čitam. U Beogradu su se dešavale i čudnije stvari.

«Сеансы», — подумал я. «Группы». Похищение? Какая-то организованная схема, по которой туристов запирают в подвале и выпускают только за деньги? Звучало абсурдно. Но я читал газеты, которые не читаю. В Белграде случались вещи и постраннее.

„A profesorova kuća?“, rekao je mladić. „Kad ulazimo?“

— А дом профессора? — спросил молодой человек. — Когда заходим?

„U četvrtak. Gazda nam daje ključeve. Moramo brzo — da izbacimo stari nameštaj, napravimo lažne police, sakrijemo tragove.“

— В четверг. Хозяин отдаёт нам ключи. Надо быстро — вынести старую мебель, сделать фальшивые полки, спрятать подсказки.

„Tragove.“ Čudna reč za jednog kriminalca. Zabeležio sam je.

«Подсказки». Странное слово для преступника. Я взял его на заметку.

* * *

Biću iskren u pogledu onoga što se zatim desilo, jer se time ne ponosim. Razuman čovek bi popio kafu i otišao kući. Hrabar čovek bi otišao u policiju. Ja nisam uradio ni jedno ni drugo. Umesto toga, uradio sam ono čemu me je naučilo četrdeset godina akademskog života: sklopio sam teoriju i potpuno se za nju vezao.

Хочу честно рассказать, что произошло дальше, потому что гордиться тут нечем. Разумный человек допил бы кофе и пошёл домой. Смелый пошёл бы в полицию. Я не сделал ни того, ни другого. Вместо этого я сделал то, чему меня научили сорок лет академической жизни: построил теорию и всей душой к ней привязался.

Teorija je išla ovako. Par planira da iznajmi kuću, napuni je lažnim knjigama, uz pomoć jednog starog profesora uglednog izgleda namami unutra grupe od po šestoro ljudi, zaključa ih u trezor i naplati im dve hiljade dinara po glavi da izađu. Devojka je očigledno bila mozak. Mladić je bio mišići — ako se za njega moglo reći da ima mišiće, a nije moglo.

Теория была такая. Пара собирается снять дом, набить его фальшивыми книгами, с помощью почтенного на вид старого профессора заманивать туда группы по шесть человек, запирать их в хранилище и брать по две тысячи динаров с носа за выход. Девушка, очевидно, была мозгом. Молодой человек — мускулами, если про него вообще можно было сказать, что у него есть мускулы, а сказать было нельзя.

Bila je to smešna teorija. Znao sam da je smešna dok sam je gradio. Ali bio sam sam već tri godine, i za to vreme mi se nije desilo baš ništa, a sad je odjednom za susednim stolom bila misterija — i to uz krempitu.

Это была нелепая теория. Я понимал, что она нелепа, ещё пока её строил. Но я был один уже три года, и за всё это время со мной ровным счётом ничего не происходило, а тут вдруг за соседним столиком — тайна, да ещё с кремпитой.

Onda je devojka podigla pogled, pravo u mene, i rekla svom saputniku tihim glasom koji se savršeno čuo:

Тут девушка подняла глаза, посмотрела прямо на меня и сказала своему спутнику тихим голосом, который был прекрасно слышен:

„Nemoj sad da gledaš. Čovek kod prozora. On bi bio savršen.“

— Только не смотри сейчас. Мужчина у окна. Он был бы идеален.

* * *

Postoje trenuci u životu kad čovek mora da bira između dostojanstva i opstanka. Ja sam izabrao dostojanstvo. Presavio sam novine, popio kafu, ustao i napravio dva koraka do njihovog stola.

В жизни мужчины бывают моменты, когда приходится выбирать между достоинством и выживанием. Я выбрал достоинство. Сложил газету, допил кофе, встал и сделал два шага к их столику.

„Oprostite“, rekao sam. „Bojim se da sam sve čuo.“

— Простите, — сказал я. — Боюсь, я всё слышал.

Pogledali su se. Mladić je prebledeo. Devojka se, međutim, nasmešila — širokim, oduševljenim osmehom koji nimalo nije ličio na osmeh uhvaćenog kriminalca.

Они переглянулись. Молодой человек побледнел. Девушка же улыбнулась — широкой, восторженной улыбкой, совсем не похожей на улыбку пойманного преступника.

„Joj, super“, rekla je. „Ne moramo ni da Vas pitamo. Da li biste bili zainteresovani?“

— Ой, отлично, — сказала она. — Даже спрашивать не придётся. Вам было бы интересно?

„Zainteresovan“, ponovio sam, „za šta, tačno?“

— Интересно — что именно? — переспросил я.

„Da budete profesor. To je escape room. Soba za bekstvo.“ Videla mi je lice. „Znate — igra. Ljudi plate da ih zaključaju u sobu punu zagonetki i imaju sat vremena da pronađu tragove i odgonetnu šifru kojom će izaći. Naša se zove ‚Profesorova radna soba‘. Ima jedan ludi stari profesor koji je u svojoj biblioteci sakrio tajnu formulu, i igrači moraju da je nađu pre nego što se on vrati. Mislili smo da pustimo samo snimak njegovog glasa, ali bilo bi mnogo bolje sa pravim čovekom. Samo na početku. Pet minuta, u kostimu, da uvedete igrače u priču.“

— Сыграть профессора. Это квест-комната, escape room. — Она увидела моё лицо. — Ну, знаете, игра. Люди платят, чтобы их заперли в комнате, полной головоломок, и у них есть час, чтобы найти подсказки и разгадать код, который откроет дверь. Наша называется «Кабинет профессора». Там безумный старый профессор спрятал в своей библиотеке секретную формулу, и игроки должны найти её до его возвращения. Мы думали просто включать запись его голоса, но с живым человеком было бы гораздо лучше. Только в начале. Пять минут, в костюме, чтобы задать атмосферу.

„U kostimu“, ponovio sam slabašnim glasom.

— В костюме, — слабо повторил я.

„Pa već ste u njemu“, rekao je mladić, kome se boja vratila u lice.

— Так вы уже в нём, — сказал молодой человек, к которому вернулся цвет лица.

* * *

Ona se zvala Mina, a on Vukašin. Upoznali su se na fakultetu, studirajući — sa zadovoljstvom sam to čuo — srpsku književnost, i oboje su zaključili da bi radije pravili zagonetke nego pisali seminarske radove o njima. Dve godine su štedeli za ovo. „Trezor“ je bio ostava ispod stepenica, ofarbana tako da liči na bankarski sef. „Profesorove knjige“ bile su tri stotine polovnih knjiga koje su kupili na kilo na Bajlonijevoj pijaci.

Её звали Мина, его — Вукашин. Они познакомились в университете, где изучали — мне было приятно это услышать — сербскую литературу, и оба решили, что лучше придумывать головоломки, чем писать о них курсовые. Два года они копили на это. «Хранилищем» была кладовка под лестницей, выкрашенная под банковский сейф. «Книгами профессора» — триста подержанных книг, купленных на вес на рынке Байлони.

Objasnio sam im svoju teoriju. Ništa nisam izostavio — glagolske oblike, reč „termini“, svoju sumnju u vezi sa mladićevim nedostatkom mišića. Mina se toliko smejala da je konobarica prišla da proveri da li joj je dobro. Vukašin je to shvatio malo ličnije.

Я изложил им свою теорию. Ничего не упустил — ни глагольных форм, ни слова «сеансы», ни своих подозрений насчёт отсутствия мускулов у молодого человека. Мина так смеялась, что официантка подошла проверить, всё ли с ней в порядке. Вукашин воспринял это болезненнее.

„To je, zapravo, lekcija“, rekao sam kad se ona smirila. „Celu karijeru govorio sam studentima da reči ne znače ništa bez konteksta. ‚Zaključamo ih u trezor‘ u jednoj situaciji je zločin, a u drugoj rođendanska žurka. A onda sam ovde sedeo dvadeset minuta i zaboravio sve što sam ikad predavao.“

— Это, в сущности, урок, — сказал я, когда она отсмеялась. — Всю карьеру я твердил студентам, что слова ничего не значат без контекста. «Запрём их в хранилище» — в одной ситуации преступление, а в другой — детский день рождения. А потом я просидел здесь двадцать минут и забыл всё, чему когда-либо учил.

„Znači, to je ‚da‘?“, rekla je Mina.

— Так это «да»? — спросила Мина.

Pomislio sam na svoju praznu kuću. Pomislio sam na novine koje nikad ne čitam.

Я подумал о своём пустом доме. Подумал о газете, которую никогда не читаю.

„To je uslovno ‚da‘“, rekao sam. „Imam uslove.“

— Это «да» с оговорками, — сказал я. — У меня есть условия.

„Recite.“

— Говорите.

„Hoću sam da napišem svoj govor. I hoću bolju bradu. Ova je prava, a kažu mi da joj nedostaje dramatičnosti.“

— Я хочу сам написать свою речь. И хочу бороду получше. Эта настоящая, а мне говорят, что ей недостаёт драматизма.

* * *

Naša soba za bekstvo, „Profesorova radna soba“, otvorena je u martu. Pojavljujem se na početku svake igre subotom i nedeljom, četiri puta dnevno, u dugom kaputu i sa veličanstvenom lažnom bradom koju je Mina naručila preko interneta. Igračima glasom kojim sam nekad držao predavanja iz staroslovenskog saopštavam da imaju tačno šezdeset minuta pre nego što se vratim — i onda zaključam vrata.

Наша квест-комната «Кабинет профессора» открылась в марте. Я появляюсь в начале каждой игры по субботам и воскресеньям, четыре раза в день, в длинном пальто и с великолепной накладной бородой, которую Мина заказала в интернете. Голосом, которым когда-то читал лекции по старославянскому, я сообщаю игрокам, что у них ровно шестьдесят минут до моего возвращения, — и запираю дверь.

Neki od njih su moji davnašnji studenti. Uvek su oduševljeni, i pomalo uplašeni. Primećujem da u tome uživam više nego što bi verovatno trebalo.

Некоторые из них — мои давние студенты. Они всегда в восторге и немного напуганы. Замечаю, что мне это нравится больше, чем, наверное, следовало бы.

A radnim danima ujutru i dalje sedim kraj prozora u „Plavoj šolji“ i slušam. Ali sad sam oprezniji kad sklapam priče. Kontekst je, kako sam govorio brucošima, sve. Trebalo je dvoje dvadesetogodišnjaka i jedna krempita da me podsete na to.

А по будним утрам я по-прежнему сижу у окна в «Голубой чашке» и слушаю. Только теперь осторожнее с историями, которые строю. Контекст, как я говорил первокурсникам, — это всё. Понадобились двое двадцатилетних и одна кремпита, чтобы мне об этом напомнить.

Reči i izrazi / Слова и выражения

stare navike teško umiru — старые привычки умирают с трудом

izvoditi zaključke na brzinu — делать поспешные выводы

dvosmislen — двусмысленный

izgledati kao (neko) — выглядеть как кто-то, подходить на роль

svršeni vid — совершенный вид (глагола)

naplatiti po glavi — взять с носа, с каждого

vezati se za teoriju — привязаться к теории

nemoj sad da gledaš — только не смотри сейчас

uslovno „da“ — «да» с оговорками

uvesti u priču — ввести в сюжет, задать атмосферу

na kilo — на вес, килограммами

brucoš — первокурсник

VEČE 5

Jedna zvezdica

Prva recenzija pojavila se jedne februarske srede ujutru, i Marko Ilić ju je pročitao stojeći u kuhinji svog restorana u Zemunu, još u kaputu.

Первый отзыв появился в одну из февральских сред, утром, и Марко Илич прочитал его на кухне своего ресторана в Земуне, даже не сняв пальто.

★☆☆☆☆ — Ljubinka_B

Teleća čorba poslužena je na temperaturi blagog prolećnog popodneva. Hleb je bio jučerašnji, a možda i prekjučerašnji. Konobar je bio šarmantan i nijednom me nije pogledao. Jedna zvezdica, za pogled na kulu Sibinjanin Janka, koji nije zasluga restorana.

★☆☆☆☆ — Ljubinka_B

Телячья чорба подана при температуре мягкого весеннего дня. Хлеб вчерашний, а возможно, и позавчерашний. Официант был очарователен и ни разу на меня не взглянул. Одна звезда — за вид на башню Сибиньянин Янка, который не является заслугой ресторана.

Marko ju je pročitao dvaput. Onda je skinuo kaput, prišao korpi za hleb, uzeo jednu zemičku i pritisnuo je palcem. Morao je da prizna: bila je jučerašnja.

Марко прочитал его дважды. Потом снял пальто, подошёл к хлебной корзине, взял булочку и надавил на неё большим пальцем. Пришлось признать: вчерашняя.

* * *

Restoran „Baka Zora“ radio je već šest godina. Marko ga je nazvao po svojoj baki, koja je do devedesete kuvala u jednom selu u Šumadiji i bila potpuno ubeđena da je sarma sa pirinčem iz kesice greh za koji se ide u pakao. Restoran je dobro poslovao. Imao je dobre ocene, verne stalne goste i sto kraj prozora sa kog se videla kula na Gardošu i Dunav ispod nje. Marko je bio ponosan na njega. Možda, pomisliće kasnije, malo previše ponosan.

Ресторан «Баба Зора» работал уже шесть лет. Марко назвал ресторан в честь бабушки, которая до девяноста лет готовила в шумадийской деревне и была твёрдо убеждена, что сарма с рисом из пакетика — грех, за который попадают в ад. Дела у ресторана шли хорошо. У него были хорошие оценки, верные завсегдатаи и столик у окна, откуда открывался вид на башню на Гардоше и Дунай под ней. Марко гордился рестораном. Может быть, подумает он потом, слишком гордился.

Druga recenzija stigla je sledeće srede.

Второй отзыв пришёл в следующую среду.

★☆☆☆☆ — Ljubinka_B

Vasina torta imala je strukturu mokrog sunđera za kupanje i ličnost poreske prijave. Kažu mi da je „domaća“. Volela bih da upoznam taj dom.

★☆☆☆☆ — Ljubinka_B

Васина торта имела текстуру мокрой банной губки и обаяние налоговой декларации. Мне говорят, что она «домашняя». Хотелось бы познакомиться с этим домом.

A treća nedelju dana posle toga.

А третий — ещё через неделю.

★☆☆☆☆ — Ljubinka_B

Sarma je bila korektna. Korektnost se očekuje od knjigovođe. Od sarme se očekuje ljubav.

★☆☆☆☆ — Ljubinka_B

Сарма была корректной. Корректности ждут от бухгалтера. От сармы ждут любви.

* * *

Osoblje je besnelo. Ivana, glavna konobarica, htela je da taj nalog prijavi administratorima sajta. Mladen, mladi kuvar, hteo je da sazna gde Ljubinka_B živi i, kako se izrazio, „da porazgovara sa njom“. Marko je obojici rekao ne. Umesto toga, kao vlasnik, napisao je odgovor ispod svake recenzije — učtiv, profesionalan, onakav kakav vas uče da pišete na kursevima poslovne komunikacije. Poštovana Ljubinka, hvala Vam na dragocenoj povratnoj informaciji. Žao nam je što Vaše iskustvo nije ispunilo Vaša očekivanja. Nadamo se da ćemo Vas uskoro ponovo ugostiti.

Персонал был в ярости. Ивана, старшая официантка, хотела пожаловаться на этот аккаунт администрации сайта. Младен, молодой повар, хотел выяснить, где живёт Ljubinka_B, и, как он выразился, «поговорить с ней». Марко обоим сказал «нет». Вместо этого он, как владелец, написал ответ под каждым отзывом — вежливый, профессиональный, такой, каким учат писать на бизнес-курсах. «Уважаемая Любинка, благодарим вас за ценный отзыв. Сожалеем, что ваш опыт не оправдал ваших ожиданий. Надеемся вскоре снова вас принять».

Sledeće nedelje pojavila se četvrta recenzija. Ispod nje, Ljubinka_B je dodala kratak odgovor na njegov.

На следующей неделе появился четвёртый отзыв. Под ним Ljubinka_B добавила короткий ответ на его ответ.

Poštovani gospodine Iliću, Vaši odgovori su kao Vaša sarma: korektni do poslednjeg detalja i potpuno bez ukusa. Dolazim ponovo u utorak.

Уважаемый господин Илич, ваши ответы похожи на вашу сарму: корректны до последней детали и совершенно безвкусны. Приду снова во вторник.

Marko se glasno nasmejao, sam u kancelariji, prvi put posle mesec dana. Nije to baš bio prijatan smeh, ali je bio pravi. Ko god da je bila Ljubinka_B, umela je da piše.

Марко громко рассмеялся, один в своём кабинете, впервые за месяц. Это был не то чтобы приятный смех, но настоящий. Кем бы ни была Ljubinka_B, писать она умела.

* * *

Pregledao je rezervacije. Recenzije su se uvek pojavljivale sredom, znači da je jela utorkom. Nije bilo rezervacija na ime „Ljubinka“ niti na bilo šta što počinje na B. Znači da nije rezervisala. Pitao je Ivanu ko dolazi utorkom na ručak.

Он просмотрел брони. Отзывы всегда появлялись по средам — значит, ела она по вторникам. Броней на имя «Любинка» или на что-нибудь на «Б» не было. Значит, не бронировала. Он спросил Ивану про вторничные обеды.

Ivana se zamislila. „Ima jedna starija gospođa“, rekla je polako. „Dolazi sama. Uvek sedne za mali sto kod kuhinjskih vrata — nikad kod prozora. Naruči supu ili čorbu, pa nešto, pa dezert. Sedi oko dva sata. Plaća keš.“ Namrštila se. „Iskreno, Marko, mi nju baš i ne… mislim, jako je spora, ne treba joj mnogo, a utorkom za ručak je gužva zbog ljudi iz kancelarija. Nekako je ostavimo na miru.“

Ивана задумалась. — Есть одна пожилая дама, — медленно сказала она. — Приходит одна. Всегда садится за маленький столик у двери на кухню — никогда у окна. Заказывает суп или чорбу, потом что-нибудь, потом десерт. Сидит часа два. Платит наличными. — Она нахмурилась. — Если честно, Марко, мы её не особо… ну, она очень медленная, ей мало что нужно, а по вторникам в обед наплыв офисных. Мы её как-то оставляем в покое.

Setio se onih reči — konobar je bio šarmantan i nijednom me nije pogledao — i Marko je osetio kako mu se u grudima pomera nešto neprijatno.

Ему вспомнились слова — «официант был очарователен и ни разу на меня не взглянул», — и Марко почувствовал, как в груди шевельнулось что-то неприятное.

* * *

U utorak nije ostao u kuhinji. U pola jedan, sa kiše je ušla sitna, uspravna žena od osamdesetak godina, sa velikom preciznošću sklopila kišobran na kockice i sela za mali sto kod kuhinjskih vrata. Imala je belu, vrlo kratko ošišanu kosu, svilenu maramu i oštre, živahne oči ptice koja je sve videla, a ništa je nije naročito impresioniralo.

Во вторник он не остался на кухне. В половине первого с улицы, из-под дождя, вошла маленькая прямая женщина лет восьмидесяти, с большой точностью сложила клетчатый зонт и села за маленький столик у двери на кухню. У неё были белые, очень коротко подстриженные волосы, шёлковый платок и острые, живые глаза птицы, которая видела всё и которую мало что способно впечатлить.

Marko je lično doneo čorbu. Lično ju je i skuvao, u šest ujutru, po bakinom receptu, i probao je devet puta.

Марко сам принёс чорбу. Он и сварил её сам, в шесть утра, по бабушкиному рецепту, и пробовал девять раз.

„Teleća čorba“, rekao je spuštajući tanjir. „Ovog puta vruća. A hleb je izašao iz rerne pre dvadeset minuta.“

— Телячья чорба, — сказал он, ставя тарелку. — На этот раз горячая. А хлеб вынули из печи двадцать минут назад.

Pogledala je čorbu. Onda je dugo gledala njega, i ugao usana joj se jedva primetno pomerio.

Она посмотрела на чорбу. Потом долго смотрела на него, и уголок её губ едва заметно дрогнул.

„Gospodine Iliću“, rekla je. „Otkrili ste me.“

— Господин Илич, — сказала она. — Вы меня раскусили.

„Smem li da sednem?“

— Можно присесть?

„Vaš je restoran.“

— Ресторан ваш.

* * *

Zvala se Ljubinka Bogdanović. Pre četrdeset godina, ispričala mu je, bila je restoranska kritičarka jednih velikih dnevnih novina — „kad su se kritičara bojali, gospodine Iliću, a ne pratili ih na mrežama“. Jela je u svim velikim restoranima Evrope. Rasplakala je mnoge kuvare, a jednom ju je, u Lionu, rasplakao jedan kuvar — piletinom toliko savršenom da je i dalje sanja.

Её звали Любинка Богданович. Сорок лет назад, рассказала она, она была ресторанным критиком одной большой ежедневной газеты — «когда критиков боялись, господин Илич, а не подписывались на них в соцсетях». Она ела во всех великих кухнях Европы. Она доводила до слёз многих поваров, а однажды, в Лионе, повар довёл до слёз её — курицей настолько совершенной, что она до сих пор видит её во сне.

Muž, Rajko, išao je sa njom svuda. Umro je pre četiri godine. Od tada je, rekla je istim suvim glasom, otkrila nešto o tome kako je to kad stara žena jede sama.

Муж, Райко, ездил с ней повсюду. Он умер четыре года назад. С тех пор, сказала она тем же сухим голосом, она кое-что поняла о том, каково это — когда старая женщина ест одна.

„Postaneš nevidljiva. Ne iz zlobe. Niko to ne radi namerno. Posade te kod kuhinjskih vrata, donesu ti hranu i zaborave da si tu. Kao da si deo nameštaja.“ Probala je čorbu, polako, razmišljajući. „Pa sam ponovo počela da pišem recenzije. I znate li, gospodine Iliću, da ste vi prva osoba koja mi je odgovorila za četiri godine? Makar i“, dodala je, „onim užasnim poslovnim tričarijama.“

— Становишься невидимкой. Не со зла. Никто не делает этого нарочно. Тебя сажают у двери на кухню, приносят еду и забывают, что ты здесь. Будто ты мебель. — Она попробовала чорбу, медленно, обдумывая. — Вот я и снова начала писать отзывы. И знаете, господин Илич, вы первый человек, который ответил мне за четыре года? Пусть даже, — добавила она, — этой ужасной канцелярской чепухой.

„Vasina torta“, rekao je Marko. „Da li je stvarno bila toliko loša?“

— Васина торта, — сказал Марко. — Она правда была так плоха?

„Gora. Bila sam blaga.“

— Хуже. Я была снисходительна.

Nasmejao se. Ona nije, ali su joj se oči nasmejale.

Он рассмеялся. Она — нет, но глаза её смеялись.

„Čorba“, rekla je spuštajući kašiku, „je vrlo dobra. Bakina?“

— Чорба, — сказала она, кладя ложку, — очень хорошая. Бабушкина?

„Kako ste znali?“

— Как вы узнали?

„Zato što ima ukus kao da je nekome bilo stalo do nje. Što se, nažalost, za sarmu ne može reći.“

— Потому что чувствуется: кто-то вложил в неё душу. Чего, к сожалению, не скажешь о сарме.

* * *

Razgovarali su do četiri, dugo pošto su ljudi iz kancelarija otišli. Pre nego što je otišla, Marko joj je postavio pitanje o kom je razmišljao celo popodne. Na proleće menja jelovnik. Da li bi ona — znao je da je to čudna molba — da li bi došla pre nego što ga uvede, probala sve i rekla mu istinu?

Они проговорили до четырёх, когда офисные давно ушли. Перед её уходом Марко задал вопрос, о котором думал весь день. Весной он меняет меню. Не согласится ли она — он понимал, что просьба странная, — прийти до того, как новое меню запустят, попробовать всё и сказать ему правду?

Ljubinka Bogdanović je otvorila kišobran sa istom preciznošću sa kojom ga je sklopila.

Любинка Богданович открыла зонт с той же точностью, с какой его складывала.

„Doći ću pod jednim uslovom“, rekla je. „Ne kod kuhinjskih vrata.“

— Приду при одном условии, — сказала она. — Не у двери на кухню.

* * *

Sada, svakog utorka, na stolu kraj prozora — onom sa pogledom na Gardoš — stoji kartica na kojoj piše Rezervisano. Ljubinka dolazi u pola jedan. Marko lično kuva za nju, a onda sedne sa njom na kafu, i ona mu bez milosti kaže sve što ne valja u njegovoj hrani. Pola novog prolećnog jelovnika bila je njena ideja. Vasina torta je napravljena potpuno iz početka.

Теперь каждый вторник на столике у окна — том, что с видом на Гардош, — стоит табличка «Зарезервировано». Любинка приходит в половине первого. Марко сам готовит для неё, а потом садится с ней выпить кофе, и она безжалостно говорит ему всё, что не так с его едой. Половина нового весеннего меню — её идеи. Васину торту переделали полностью.

U maju se na sajtu pojavila nova recenzija. Ivana ju je odštampala i zalepila na zid kuhinje, pored fotografije bake Zore.

В мае на сайте появился новый отзыв. Ивана распечатала его и повесила на стену кухни, рядом с фотографией бабы Зоры.

★★★★☆ — Ljubinka_B

Četiri zvezdice. Pet nikad ne dajem. Pet zvezdica čuvam za Boga i za prebranac mog pokojnog muža, a gospodin Ilić se opasno približava ovom drugom. Konobar me je pogledao. Nekoliko puta.

★★★★☆ — Ljubinka_B

Четыре звезды. Пять я не ставлю никогда. Пять звёзд я берегу для Бога и для пребранца моего покойного мужа, а господин Илич опасно приближается ко второму. Официант на меня посмотрел. Несколько раз.

Reči i izrazi / Слова и выражения

recenzija / ocena — отзыв / оценка

jučerašnji, prekjučerašnji — вчерашний, позавчерашний

stalni gosti — завсегдатаи, постоянные гости

korektan — корректный, правильный (без души)

povratna informacija — обратная связь, отзыв (канцелярит)

porazgovarati sa nekim — (с угрозой) «поговорить» с кем-то

ostaviti nekoga na miru — оставить кого-то в покое

otkriti nekoga — раскусить, вывести на чистую воду

iz zlobe — со зла

tričarije — чепуха, ерунда

bez milosti — безжалостно

opasno se približavati — опасно приближаться

VEČE 6

Molimo sačekajte

„Hvala što ste pozvali Energo Plus. Vaš poziv nam je važan. Trenutno ste… četrnaesti… u redu čekanja. Molimo sačekajte.“

«Спасибо, что позвонили в „Энерго Плюс“. Ваш звонок очень важен для нас. Вы… четырнадцатый… в очереди. Пожалуйста, оставайтесь на линии».

Onda je krenula muzika. Vivaldi — prvih trideset sekundi „Proleća“, odsviranih na nečemu što je zvučalo kao dečja klavijatura, ponovo i ponovo, zauvek.

Потом заиграла музыка. Вивальди — первые тридцать секунд «Весны», сыгранные на чём-то вроде детского синтезатора, снова и снова, бесконечно.

Stefan Jakšić je uključio spikerfon, spustio telefon na kuhinjski sto u svom stanu na Limanu i pogledao pismo pored njega. U pismu je pisalo da Energo Plusu duguje trista jedanaest hiljada i dvesta dinara za jedan mesec struje. Stefan je živeo sam u jednosobnom stanu. Imao je laptop, kuvalo za vodu i frižider koji je bio uglavnom prazan. Osim ako frižider nije potajno rudario bitkoin, negde je bila greška.

Стефан Якшич включил громкую связь, положил телефон на кухонный стол в своей квартире на Лимане и посмотрел на письмо рядом. В письме говорилось, что он должен «Энерго Плюсу» триста одиннадцать тысяч двести динаров за один месяц электричества. Стефан жил один в однокомнатной квартире. У него были ноутбук, электрочайник и холодильник, который в основном пустовал. Если только холодильник тайком не майнил биткоин, где-то вкралась ошибка.

Uzeo je slobodan dan zbog ovog poziva. Skuvao je čaj. Bio je spreman.

Ради этого звонка он взял отгул. Заварил чай. Он был готов.

* * *

U 10:43, posle četrdeset minuta Vivaldija, muzika je stala uz klik. Začulo se krčanje. A onda je glas — ne snimljen, nego pravi, star, sa jakim istočnosrpskim naglaskom — rekao:

В 10:43, после сорока минут Вивальди, музыка оборвалась со щелчком. Что-то затрещало. А потом голос — не записанный, а живой, пожилой, с сильным восточносербским выговором — произнёс:

„Halo? Halo? Je l' to neki čovek?“

— Алло? Алло? Это человек?

Stefan je zgrabio telefon. „Jeste! Dobar dan! Jesam, čovek sam. Je l' to Energo Plus?“

Стефан схватил телефон. — Да! Здравствуйте! Да, я человек. Это «Энерго Плюс»?

„Bože sačuvaj. Baš sam hteo tebe to da pitam.“ Pauza. „Čekam na vezi sa njima. Dva sata i deset minuta. I onda je muzika stala, i eto tebe.“

— Боже упаси. Я как раз хотел тебя об этом спросить. — Пауза. — Я жду их на линии. Два часа десять минут. А потом музыка кончилась, и вот ты.

„I ja čekam. Četrdeset minuta.“

— Я тоже жду. Сорок минут.

„Četrdeset minuta“, rekao je glas, sa nečim nalik sažaljenju. „Pa ti si još dete.“

— Сорок минут, — сказал голос с чем-то вроде жалости. — Да ты ещё ребёнок.

Posle izvesne zbrke ustanovili su da su im se dva poziva nekako ukrstila u telefonskom sistemu Energo Plusa. Nijedan nije bio spreman da prekine i izgubi svoje mesto u redu. Pa su ostali.

После некоторой путаницы они выяснили, что их звонки каким-то образом пересеклись внутри телефонной системы «Энерго Плюса». Ни один не хотел вешать трубку и терять место в очереди. И они остались.

„Budimir“, rekao je glas. „Budimir Kostić. Kladovo.“

— Будимир, — сказал голос. — Будимир Костич. Кладово.

„Stefan. Novi Sad.“

— Стефан. Нови-Сад.

„E pa, Stefane iz Novog Sada. Šta su ti uradili?“

— Ну что ж, Стефан из Нови-Сада. Что они тебе сделали?

* * *

Stefan mu je objasnio za trista hiljada. Budimir je zviznuo.

Стефан объяснил про триста тысяч. Будимир присвистнул.

„Pa šta si, bre, peglao — ceo Novi Sad?“

— Ты что там гладил, весь Нови-Сад?

„A vama?“

— А вам?

Na liniji je nastala pauza, duža od ostalih.

На линии повисла пауза, длиннее прежних.

„Račun glasi na ženu. Jelicu. Umrla je u martu. Četiri puta sam im pisao da prebace na mene, i svakog meseca šalju novo pismo na njeno ime. ‚Poštovana gospođo Kostić, Vi ste nam važan korisnik.‘ I svaki put kad zovem, kažu da mogu da razgovaraju samo sa vlasnikom računa.“ Kratko se nasmejao, bez imalo veselja. „Rekao sam im: e, onda vam treba jako dugačka telefonska linija.“

— Счёт оформлен на жену. На Елицу. Она умерла в марте. Я четыре раза писал им, чтобы переоформили на меня, а они каждый месяц шлют новое письмо на её имя. «Уважаемая госпожа Костич, вы — ценный для нас клиент». И каждый раз, когда звоню, говорят, что обсуждать счёт могут только с владельцем. — Он коротко рассмеялся, без тени веселья. — Я им говорю: ну, тогда вам понадобится очень длинный телефонный провод.

„Žao mi je“, rekao je Stefan iskreno.

— Мне очень жаль, — сказал Стефан, и это была правда.

„Eto tako.“

— Да уж. Вот так.

„Kako ste se upoznali?“, pitao je Stefan, pa se zapitao da li je trebalo.

— А как вы познакомились? — спросил Стефан и тут же засомневался, стоило ли.

Ali Budimiru je, činilo se, bilo drago što ga je pitao. „Na igranci u Negotinu, šezdeset šeste. Za prvi minut sam joj dvaput stao na nogu. A ona kaže: ‚Ako mi staneš i treći put, udaću se za tebe, pa pazi šta radiš.‘“ Nasmejao se, ovog puta od srca. „Stao sam i treći put. Namerno.“

Но Будимиру, похоже, было приятно, что его спросили. — На танцах в Неготине, в шестьдесят шестом. За первую минуту я дважды наступил ей на ногу. А она говорит: «Наступишь в третий раз — выйду за тебя замуж, так что смотри у меня». — Он рассмеялся, на этот раз от души. — Я наступил и в третий. Нарочно.

* * *

U 11:30 su i dalje čekali. Razgovor je lutao, kao što razgovori lutaju kad nemaju kud drugde da odu.

В 11:30 они всё ещё ждали. Разговор блуждал, как блуждают разговоры, когда им больше некуда деться.

„A čime se ti baviš, Stefane? Kad ne čekaš na vezi.“

— А ты чем занимаешься, Стефан? Когда не висишь на линии.

„Programer sam. Ili sam bio. Sad sam… kao, između dva posla.“

— Я программист. Или был. Сейчас я… как бы между работами.

„Između dva posla.“

— Между работами.

Stefan to nikome nije rekao. Ni roditeljima, ni prijateljima. Nije znao zašto to govori nepoznatom čoveku iz Kladova. Možda baš zato što je bio nepoznat čovek iz Kladova. „Dao sam otkaz pre tri nedelje. Samo sam otišao. Radio sam šezdeset sati nedeljno, nisam mogao da spavam, i jednog jutra sam sedeo na parkingu i nisam mogao da nateram sebe da uđem. Pa nisam ni ušao. Roditeljima nisam rekao. Misle da sam danas uzeo slobodan dan. Ja sad svaki dan uzimam slobodan dan.“

Стефан никому этого не говорил. Ни родителям, ни друзьям. Он не знал, почему рассказывает это незнакомцу из Кладова. Может быть, именно потому, что это был незнакомец из Кладова. — Я уволился три недели назад. Просто ушёл. Работал по шестьдесят часов в неделю, не мог спать, и однажды утром сидел на парковке и не смог заставить себя войти. Ну и не вошёл. Родителям не сказал. Они думают, что сегодня я взял отгул. Я теперь каждый день беру отгул.

Budimir je neko vreme ćutao.

Будимир какое-то время молчал.

„Ja sam bio radio-oficir na brodovima Rečnog brodarstva“, rekao je. „Trideset jednu godinu. Dunav, Rajna, sve do Roterdama. Znaš šta je bio posao, uglavnom? Čekanje. Sediš pored radio-stanice nasred reke, noću, ispred prevodnice ili na sidrištu, i čekaš da se nešto desi. Mladi momci to nisu mogli da podnesu. Hteli su da rade nešto. A ja sam im govorio: strpljenje je mišić. Na početku boli. Posle ojača.“

— Я был радистом на судах Речного пароходства, — сказал он. — Тридцать один год. Дунай, Рейн, до самого Роттердама. Знаешь, в чём в основном состояла работа? В ожидании. Сидишь у рации посреди реки, ночью, перед шлюзом или на якорной стоянке, и ждёшь, когда что-нибудь случится. Молодые ребята этого не выдерживали. Им хотелось что-то делать. А я им говорил: терпение — это мышца. Сначала болит. Потом крепнет.

„Mislim da ja baš nisam neki majstor za čekanje.“

— По-моему, ждать я не очень умею.

„Sat i po si na vezi, sine. Bolji si nego što misliš.“

— Ты полтора часа на линии, сынок. У тебя получается лучше, чем ты думаешь.

* * *

U 12:15 Budimir je naučio Stefana rečima jedne pesme koju mu je žena pevala, a koja je uglavnom bila o devojci iz Smedereva i jednom ribaru koji je bio jako loš u svom poslu. U 12:40 Stefan je objasnio Budimiru šta je aplikacija, a Budimir je rekao da i dalje ne vidi čemu služi. U 13:05 otkrili su da su obojica, u različito vreme, letovali u istom užasnom hotelu u Sutomoru, i proveli su dvadeset srećnih minuta opisujući tepih.

В 12:15 Будимир научил Стефана словам песни, которую пела его жена, — она была в основном про девушку из Смедерево и одного рыбака, который очень плохо справлялся со своим делом. В 12:40 Стефан объяснил Будимиру, что такое приложение, и Будимир сказал, что всё равно не понимает, зачем оно нужно. В 13:05 выяснилось, что оба в разное время отдыхали в одной и той же ужасной гостинице в Сутоморе, и они провели двадцать счастливых минут, описывая ковёр.

„Mogu li nešto da vas pitam?“, rekao je Stefan. „Zašto jednostavno niste… odustali? Pustili ih da šalju pisma Jelici?“

— Можно вас кое о чём спросить? — сказал Стефан. — Почему вы просто не… махнули рукой? Пусть бы слали письма Елице.

„Zato što svako pismo koje stigne sa njenim imenom“, rekao je Budimir, „otvorim misleći, samo na sekundu, da je za nju. A onda se setim.“ Pročistio je grlo. „Hoću da prestanu. To je sve. Hoću da mi pošta bude moja.“

— Потому что каждое письмо, которое приходит с её именем, — сказал Будимир, — я открываю с мыслью, всего на секунду, что оно для неё. А потом вспоминаю. — Он откашлялся. — Я хочу, чтобы это прекратилось. Вот и всё. Хочу, чтобы почта была моя.

* * *

U 13:52 muzika je ponovo stala, i na liniji se javio treći glas — mlad, ženski, umoran.

В 13:52 музыка снова оборвалась, и на линии появился третий голос — молодой, женский, усталый.

„Hvala na strpljenju, dobili ste Energo Plus, ja sam Kristina, mogu li da dobijem broj Vašeg mernog mesta?“

— Спасибо за ожидание, вы дозвонились в «Энерго Плюс», меня зовут Кристина, назовите, пожалуйста, номер вашего лицевого счёта.

„Kog od nas?“, rekli su Stefan i Budimir uglas.

— Кого из нас? — хором спросили Стефан и Будимир.

Nastala je duga tišina.

Повисла долгая тишина.

„Izvinite“, rekla je Kristina. „Da li vas je… dvojica?“

— Извините, — сказала Кристина. — Вас… двое?

Objasnili su joj. Kristina je slušala. Rekla je da se ovo nikad ranije nije desilo, da sistem „cele nedelje radi čudne stvari“ i da bi, tehnički, trebalo da prekine poziv i zamoli obojicu da pozovu ponovo, svako posebno.

Они объяснили. Кристина выслушала. Сказала, что такого раньше никогда не случалось, что система «всю неделю чудит» и что, вообще-то, ей следует прервать звонок и попросить обоих перезвонить по отдельности.

„Uz dužno poštovanje, Kristina“, rekao je Stefan — i iznenadio se koliko mu je glas miran — „ovaj gospodin čeka pet sati i dvadeset minuta. Žena mu je umrla u martu. Pisao vam je četiri puta. Svakog meseca šaljete pismo ženi koje više nema, i svakog meseca on mora da ga otvori. Ja ne prekidam, a ne prekida ni on, dok se to ne reši. Moj račun može da čeka.“

— При всём уважении, Кристина, — сказал Стефан и сам удивился, как спокойно звучит его голос, — этот господин ждёт пять часов двадцать минут. Его жена умерла в марте. Он писал вам четыре раза. Каждый месяц вы отправляете письмо женщине, которой больше нет, и каждый месяц ему приходится его открывать. Я не кладу трубку, и он тоже, пока это не будет решено. Мой счёт подождёт.

Opet je nastala tišina. Kad je Kristina ponovo progovorila, glas joj se promenio. Bio je tiši, i ljudskiji.

Снова повисла тишина. Когда Кристина заговорила опять, голос у неё изменился. Он стал тише и человечнее.

„Gospodine Kostiću? Dajte mi broj mernog mesta, dušo. Ajde da to rešimo.“

— Господин Костич? Диктуйте номер счёта, сейчас всё решим.

Trajalo je jedanaest minuta. Kad je bilo gotovo, Budimiru je glas pomalo podrhtavao. Onda je Kristina pogledala Stefanov račun i za tridesetak sekundi otkrila da je neko u očitavanje njegovog brojila ukucao jednu nulu viška. Račun mu je bio trideset jedna hiljada sto dvadeset dinara. Ispravku će dobiti mejlom.

Это заняло одиннадцать минут. Когда всё было готово, голос Будимира звучал не совсем твёрдо. Потом Кристина посмотрела счёт Стефана и примерно за тридцать секунд обнаружила, что кто-то вбил в показания его счётчика лишний ноль. На самом деле счёт был на тридцать одну тысячу сто двадцать динаров. Исправление придёт по электронной почте.

„Mogu li još nešto da učinim za Vas danas?“, pitala je Kristina.

— Могу ли я ещё чем-нибудь вам помочь? — спросила Кристина.

„Ne“, rekao je Stefan. „Bili ste sjajni. Hvala Vam.“

— Нет, — сказал Стефан. — Вы были великолепны. Спасибо.

„Hvala vama“, rekla je Kristina. „Stvarno. Imala sam užasnu nedelju. Ovo mi je najlepši poziv posle mnogo meseci.“ Oklevala je. „Da ostavim liniju otvorenu još minut? Da se pozdravite?“

— Это вам спасибо, — сказала Кристина. — Правда. У меня была ужасная неделя. Это самый приятный звонок за много месяцев. — Она помедлила. — Оставить линию открытой ещё на минутку? Чтобы вы попрощались?

* * *

Nisu se pozdravili. Umesto toga, razmenili su brojeve telefona.

Прощаться они не стали. Вместо этого обменялись номерами телефонов.

Stefan je tog vikenda rekao roditeljima za posao. Prošlo je bolje nego što se bojao. U septembru je našao novi — četiri dana nedeljno, manja firma, šef koji ide kući u pet i očekuje da i svi ostali urade isto.

В те же выходные Стефан рассказал родителям о работе. Всё прошло лучше, чем он боялся. В сентябре он нашёл новую — четыре дня в неделю, компания поменьше, начальник, который уходит домой в пять и ждёт того же от остальных.

I svake nedelje u sedam zazvoni mu telefon, i glas iz Kladova kaže, vrlo loše imitirajući snimljenu poruku:

И каждое воскресенье в семь у него звонит телефон, и голос из Кладова говорит, очень плохо изображая автоответчик:

„Hvala što ste pozvali. Vaš poziv nam je važan. Molimo sačekajte.“

— Спасибо за звонок. Ваш звонок очень важен для нас. Пожалуйста, оставайтесь на линии.

A onda on loše pevuši prvih trideset sekundi Vivaldija, i obojica se smeju, i onda razgovaraju sat vremena.

А потом он фальшиво напевает первые тридцать секунд Вивальди, и оба смеются, и потом разговаривают целый час.

Reči i izrazi / Слова и выражения

čekati na vezi — ждать на линии

red čekanja — очередь (в телефонной линии)

uzeti slobodan dan — взять отгул

Bože sačuvaj! — Боже упаси!

ukrstiti se (o pozivima) — пересечься, перепутаться

vlasnik računa — владелец счёта, абонент

od srca — от души

biti između dva posla — (эвфем.) быть без работы

strpljenje je mišić — терпение — это мышца

pročistiti grlo — откашляться

merno mesto — точка учёта (номер счётчика в квитанции за свет)

nula viška — лишний ноль

VEČE 7

Napomena prevodioca

Anastasija Volkova prevodila je srpske romane na ruski već petnaest godina i verovala je da svaka knjiga ima tajnu. Obično to nije bila skrivena poruka — ništa tako dramatično. Samo ritam, navika, reč koju pisac voli malo previše. Posao prevodioca je da je pronađe i da je pažljivo prenese preko granice, u drugi jezik.

Анастасия Волкова переводила сербские романы на русский уже пятнадцать лет и верила, что у каждой книги есть тайна. Обычно это было не скрытое послание — ничего настолько драматичного. Просто ритм, привычка, слово, которое автор любит чуть больше, чем следует. Работа переводчика — найти его и бережно перенести через границу, в другой язык.

Svetlo na ostrvu bio je poslednji roman Ilije Ostojića, koji je prethodne zime umro od srčanog udara u sedamdeset trećoj godini. Ostojić je bio mrzovoljni div srpske književnosti — čuven po dugim, hladnim, lepim rečenicama, po tome što nikad nije davao intervjue i po navici da more opisuje kao osobu koja ga je lično uvredila. Knjiga je objavljena četiri meseca posle njegove smrti. Kritičari su je proglasili njegovim remek-delom. Anastasija, koja je radila za kuhinjskim stolom u svom stanu u Zemunu, dok je ispod prozora tekao sivi Dunav, mislila je da su verovatno u pravu.

«Свет на острове» был последним романом Ильи Остойича, который прошлой зимой умер от сердечного приступа в семьдесят три года. Остойич был угрюмым великаном сербской литературы — знаменитым своими длинными, холодными, прекрасными фразами, отказом давать интервью и привычкой описывать море так, будто оно лично его оскорбило. Книга вышла через четыре месяца после его смерти. Критики назвали её шедевром. Анастасия, работавшая за кухонным столом в своей квартире в Земуне, под окном которой тёк серый Дунай, думала, что они, скорее всего, правы.

Roman je bio o starom svetioničaru na jednom ostrvu na krajnjem jugu Jadrana, koji je prestao da razgovara sa svojom jedinom ćerkom. Imao je dvadeset četiri poglavlja. Svako poglavlje imalo je naslov — jednu reč ili kratku frazu. Anastasija je prevela devetnaest naslova pre nego što je primetila.

Роман был о старом смотрителе маяка на острове на самом юге Адриатики, который перестал разговаривать со своей единственной дочерью. В нём было двадцать четыре главы. У каждой главы был заголовок — одно слово или короткая фраза. Анастасия перевела девятнадцать заголовков, прежде чем заметила.

* * *

Bio je utorak, kasno noću. Mučila se sa naslovom dvadesetog poglavlja, Inat, jer za tu reč u ruskom ne postoji prava zamena, pa je otvorila sadržaj da vidi kako naslovi zvuče zajedno. Čitala je spisak odozgo nadole, napola u snu, kad joj se učinilo da se prva slova naslova podižu sa stranice.

Был вторник, поздняя ночь. Она билась над заголовком двадцатой главы — «Inat», потому что у этого слова нет в русском настоящего соответствия, — и открыла оглавление, чтобы посмотреть, как заголовки звучат вместе. Она читала список сверху вниз, в полусне, когда первые буквы заголовков словно поднялись над страницей.

Vetar. Ime. Daljina. Alge. Oluja. Pesak.

«Ветер. Имя. Даль. Водоросли. Буря. Песок».

Uspravila se.

Она выпрямилась.

Rđa. Oseka. So. Tišina.

«Ржавчина. Отлив. Соль. Тишина».

Uzela je olovku i ispisala slova na poleđini koverte, jedno po jedno, a ruka joj nije bila sasvim mirna. Kad je završila, dugo je gledala šta je napisala.

Она взяла карандаш и выписала буквы на обороте конверта, одну за другой; рука у неё слегка дрожала. Закончив, она долго смотрела на то, что получилось.

VIDA OPROSTI MI POGREŠIO SAM

«ВИДА, ПРОСТИ МНЕ, Я ОШИБСЯ»

* * *

Svi u književnom svetu znali su da Ilija Ostojić ima ćerku Vidu, i svi su znali da nisu razgovarali petnaest godina. Priča je svojevremeno bila u novinama. Vida je u dvadeset šestoj napisala prvi roman. Pre objavljivanja rukopis je poslat ocu da kaže svoje mišljenje, i nekako — niko nikad nije saznao kako — njegovi privatni komentari završili su u novinama. Korektno. Uredno. Bez ijedne žive rečenice. Knjiga je ipak izašla i gotovo se nije prodavala. Vida Ostojić nikad više ništa nije objavila. Koliko je Anastasija znala, nije došla čak ni na sahranu.

Весь литературный мир знал, что у Ильи Остойича есть дочь Вида, и все знали, что они не разговаривали пятнадцать лет. В своё время эта история попала в газеты. В двадцать шесть лет Вида написала первый роман. Перед публикацией его отправили отцу на отзыв, и каким-то образом — никто так и не узнал каким — его частные замечания оказались в газете. «Корректно. Аккуратно. Ни одной живой фразы». Книга всё равно вышла и почти не продавалась. Вида Остойич больше никогда ничего не публиковала. Насколько знала Анастасия, она не пришла даже на похороны.

Sledećeg jutra Anastasija je pozvala izdavača. Razgovarala je sa jednom urednicom, pa sa jednom starijom urednicom. Nijedna nije primetila poruku. Obe su bile veoma uzbuđene. Starija urednica počela je da priča o „velikoj vesti“ i „specijalnom izdanju“, i Anastasija je osetila hladan, zaštitnički bes koji nije umela sasvim da objasni.

На следующее утро Анастасия позвонила в издательство. Поговорила с редактором, потом со старшим редактором. Ни одна не заметила послания. Обе пришли в огромное волнение. Старший редактор заговорила о «громкой новости» и «специальном издании», и Анастасия почувствовала холодную, защитную ярость, которую не могла толком себе объяснить.

„A da li je neko pitao Vidu?“, rekla je.

— А Виду кто-нибудь спросил? — сказала она.

Pauza. „Pa… ne. Još ne. Morali bismo, naravno.“

Пауза. — Ну… нет. Пока нет. Конечно, придётся.

„Onda Vas molim da ništa ne radite dok je neko ne pita.“

— Тогда прошу вас ничего не предпринимать, пока кто-нибудь её не спросит.

Spustila je slušalicu i shvatila da će taj neko morati da bude ona.

Она положила трубку и поняла, что этим «кем-нибудь» придётся стать ей.

* * *

Trebalo joj je tri dana da napiše pismo. Bila je prevodilac; znala je da je svaka reč važna, i da su najvažnije često one koje izostaviš. Na kraju je ispalo kratko.

Письмо она писала три дня. Она была переводчиком; она знала, что важно каждое слово и что самые важные — часто те, которые опускаешь. В итоге оно получилось коротким.

Poštovana gospođo Ostojić,

Уважаемая госпожа Остойич,

prevodim poslednji roman Vašeg oca na ruski. Tokom rada pronašla sam u knjizi nešto što je, verujem, bilo namenjeno Vama, i samo Vama. Nisam o tome rekla nikome osim izdavaču, i zamolila sam ih da sačekaju. Ne znam da li ste pročitali knjigu, niti da li to uopšte želite. Ako želite da Vam kažem šta sam pronašla, reći ću Vam. Ako više volite da to nikad više ne pomenem, učiniću i to.

я перевожу последний роман вашего отца на русский язык. Во время работы я нашла в книге то, что, как я полагаю, предназначалось вам — и только вам. Я никому не рассказала об этом, кроме издательства, и попросила их подождать. Я не знаю, читали ли вы книгу и хотите ли её читать. Если вы захотите, чтобы я рассказала вам, что нашла, я расскажу. Если предпочтёте, чтобы я никогда больше об этом не упоминала, — я поступлю и так.

S poštovanjem,

Anastasija Volkova

С уважением,

Анастасия Волкова

Izdavač je imao Vidinu adresu, u Gornjem gradu u Zemunu, dvadeset minuta hoda od Anastasijinog stana. Poslala je pismo u petak i provela vikend ne uspevajući da prevede dvadeseto poglavlje.

У издательства был адрес Виды — в Верхнем городе в Земуне, в двадцати минутах ходьбы от квартиры Анастасии. Она отправила письмо в пятницу и провела выходные, безуспешно пытаясь перевести двадцатую главу.

* * *

Odgovor je stigao u sredu, mejlom. Pisalo je samo: Na keju ima kafić „Brodić“. Četvrtak, 10 sati.

Ответ пришёл в среду, по электронной почте. В нём было только: «На набережной есть кафе „Бродич“. Четверг, 10 часов».

Vida Ostojić imala je četrdeset jednu godinu — koliko i Anastasija, što ju je iz nekog razloga iznenadilo. Imala je očeve guste obrve i ništa od njegove čuvene hladnoće; radila je kao veterinarski tehničar, rekla je, i blago je mirisala na psa. Nije pročitala Svetlo na ostrvu. Petnaest godina nije pročitala ništa od onoga što je on napisao.

Виде Остойич был сорок один год — столько же, сколько Анастасии, и это почему-то её удивило. У неё были отцовские густые брови и ничего от его знаменитой холодности; она работала ветеринарным техником, сказала она, и от неё слегка пахло собакой. «Свет на острове» она не читала. Пятнадцать лет она не читала ничего из того, что он писал.

Anastasija nije ništa objašnjavala. Samo je izvadila primerak romana iz torbe, otvorila ga na sadržaju i gurnula preko stola. Onda se zagledala u čamce na Dunavu, da bi Vida mogla da čita a da je niko ne gleda.

Анастасия ничего не стала объяснять. Она просто достала из сумки экземпляр романа, открыла его на оглавлении и подвинула через стол. Потом стала смотреть на лодки на Дунае, чтобы Вида могла читать, не чувствуя на себе взгляда.

Trajalo je dugo. Kad je Anastasija najzad pogledala, Vidin prst počivao je na poslednjoj reči spiska, lice joj je bilo mokro, a smejala se — čudnim, slomljenim smehom.

Читала она долго. Когда Анастасия наконец обернулась, палец Виды лежал на последнем слове списка, лицо у неё было мокрым, и она смеялась — странным, надломленным смехом.

„Dvadeset četiri poglavlja“, rekla je. „Mora da je celu knjigu isplanirao oko toga. Tvrdoglavi stari…“ Zastala je. „Nije mogao samo da podigne slušalicu.“

— Двадцать четыре главы, — сказала она. — Он, должно быть, построил вокруг этого всю книгу. Упрямый старый… — Она осеклась. — Не мог просто снять трубку.

„Možda nije znao kako“, rekla je Anastasija. „Možda je ovo bio jedini jezik kome je verovao.“

— Может быть, не умел, — сказала Анастасия. — Может быть, это был единственный язык, которому он доверял.

* * *

Razgovarale su dva sata. O onom napisu u novinama — Vida je sad verovala da otac za njega nikad nije bio kriv. O svetioničaru iz romana, koji je očigledno bio on, i o njegovoj ćerki, koja je očigledno bila ona. O Anastasijinom ocu u Sankt Peterburgu, koji nikad u životu nije rekao „izvini“ i verovatno nikad i neće.

Они проговорили два часа. О той газетной публикации — Вида теперь верила, что отец к ней не причастен. О смотрителе маяка из романа, который явно был им, и о его дочери, которая явно была ею. Об отце Анастасии в Петербурге, который ни разу в жизни не сказал «прости» и, вероятно, никогда не скажет.

„Izdavač bi hteo da od toga napravi vest“, rekla je Anastasija najzad. „Specijalno izdanje. Intervjui.“

— Издательство хочет сделать из этого новость, — сказала наконец Анастасия. — Специальное издание. Интервью.

„Ne.“ Vida je to rekla bez oklevanja. „Sakrio je to. Sakrio je tako da to nađem samo ja — ili neko kao Vi. Tako je hteo.“ Pogledala je knjigu. „A Vaš prevod? Na ruskom neće funkcionisati, je l' da? Sva slova će biti drugačija.“

— Нет. — Вида сказала это без колебаний. — Он это спрятал. Спрятал так, чтобы нашла только я — или кто-то вроде вас. Так он хотел. — Она посмотрела на книгу. — А ваш перевод? По-русски ведь не получится, правда? Все буквы будут другими.

Anastasija je o tome razmišljala već nedelju dana. Izvadila je iz džepa kovertu — onu na kojoj je ispisala slova — i okrenula je. Na drugoj strani, olovkom, bio je drugi red.

Анастасия думала об этом уже неделю. Она достала из кармана конверт — тот самый, на котором выписала буквы, — и перевернула его. На другой стороне карандашом была вторая строчка.

ВИДА ПРОСТИ МЕНЯ Я БЫЛ НЕПРАВ

«ВИДА, ПРОСТИ МЕНЯ, Я БЫЛ НЕПРАВ»

„Dvadeset četiri slova“, rekla je. „Tačno. Brojala sam jedanaest puta. Neki naslovi poglavlja moraće da se promene, naravno. A tu je i jedno Ы — a na ruskom gotovo nijedna reč ne počinje na Ы. To još nisam rešila. Ali može da se uradi.“ Oklevala je. „Ako Vi to želite.“

— Двадцать четыре буквы, — сказала она. — Ровно. Я пересчитала одиннадцать раз. Некоторые заголовки глав, конечно, придётся поменять. А ещё там есть «Ы» — а по-русски почти ни одно слово не начинается на «Ы». Это я пока не решила. Но это можно сделать. — Она помедлила. — Если вы этого хотите.

Vida je dugo gledala kovertu. Onda je klimnula glavom.

Вида долго смотрела на конверт. Потом кивнула.

* * *

Sa slovom Ы mučila se sve do marta. Rusko izdanje izašlo je tog proleća. Anastasija nije napisala napomenu prevodioca u kojoj objašnjava akrostih, iako prevodioci to obično rade. Neke tajne, zaključila je, nije na njoj da objašnjava. Možda će jednog dana neki čitalac u Kazanju ili Jekaterinburgu to primetiti, kasno noću, napola u snu, kao što je ona primetila.

Над буквой «Ы» она билась до марта. Русское издание вышло той весной. Анастасия не стала писать примечание переводчика с объяснением акростиха, хотя переводчики обычно так делают. Некоторые тайны, решила она, не ей объяснять. Может быть, однажды какой-нибудь читатель в Казани или Екатеринбурге заметит его — поздно ночью, в полусне, как заметила она.

Godinu dana posle toga, na njenu adresu stigla je velika koverta. Unutra je bila prva polovina jednog romana, odštampana, sa kratkom porukom pričvršćenom za prvu stranu.

Через год после этого на её адрес пришёл большой конверт. Внутри была первая половина романа, распечатанная, с короткой запиской, прикреплённой к первой странице.

Nije završen. Možda ne valja. Ali mislim da u njemu ima bar jedna živa rečenica. Da li biste ga jednog dana preveli? — V.

Он не закончен. Может быть, он никуда не годится. Но, по-моему, в нём есть хотя бы одна живая фраза. Вы переведёте его когда-нибудь? — В.