Kitobni o'qish: «Моя придуманная жизнь»

Name: Моя придуманная жизнь
Author: Александр Телёсов
ISBN: 978-5-17-178146-0

Александр Телёсов

Shrift:

Серия «Доля женщины»

Издание подготовлено при участии литературного агентства «Флобериум»

Глава 1

«Мечты не для бедных, – говорила моя бабушка. – Мечтать можно тем, у кого на это есть средства, а тем, у кого средств нет, лучше этими глупостями не заниматься. Какой смысл хотеть чего-то, что тебе никогда не будет доступно? Я вот всегда мечтала о сыне. Думала, назову его Артемом. А у меня две дочери, одну из которых я не люблю». Я в этих разговорах особого участия не принимала. Говорить бабушке, что суть мечтаний как раз и заключается в том, чтобы хотеть чего-то недоступного, было бесполезно. Она бы на это сказала: «Без сопливых скользко и без лысых светло». Бабушка мнения не меняла никогда. Эта женщина много лет успешно рулила своей жизнью, попутно помогая с этим всем, кто входил в ее ближний круг, а именно – мне и своей младшей дочери Ларисе.

Я и Лара не имели права голоса. Всем заправляла бабушка. Мы к этому давно привыкли и смирились. У меня вариантов в принципе не было, я жила с бабушкой в одном доме, а Лара, хоть и дистанцировалась на целых пятьсот метров, все равно зависела от решений своей матери. Впрочем, не сказать, что мы были против. Когда кто-то вместо тебя думает очень удобно.

Жить без мечтаний было, конечно, гораздо проще и мне, и Ларисе, и моей бабушке. Это была безопасная, тихая, предсказуемая жизнь. А все потому, что мы были бедны, и перспективы как-то приумножить свой достаток у нас не было. Я была школьницей, бабушка – учителем английского в моей школе, никаких других источников дохода у нас не было. Мы балансировали на грани бедности, то и дело сваливаясь за нее.

Лариса, пусть и формально, но все же имела шанс «выбиться в люди». В какой-то момент она тайком от бабушки открыла пункт выдачи заказов с маркетплейсов, чем страшно ее разозлила. Денег это не приносило, но Лара старалась. А еще она очень хотела замуж, но так и не смогла никого встретить. Всему виной была ее внешность так она думала. Тетя не считала себя красавицей. Тайком от бабушки она говорила мне, что для привлечения мужского внимания нужно прибегать ко всяким женским штучкам, вроде маникюра, макияжа, укладок и так далее. Но бабушка была категорически против всего этого, и Ларисе приходилось ловить ухажёров на то, чем бог наделил при рождении. А поскольку в ее случае он был скуп на красоту, серьезные отношения у нее так ни с кем и не сложились. Она тяжело переживала это и во всем винила свою мать, которая любую помаду воспринимала в штыки, и стоило тете хотя бы на тон сделать губы ярче, требовала стереть эту срамоту.

– Тебе хорошо, – вздыхала тетя, утирая слезы, – ты и без косметики симпатичная, а вырастешь, вообще красоткой будешь, вон какие волосы у тебя густые. А вот мне что делать?

Нельзя сказать, что мы жили совсем без мечтаний: какие-то их подобия у нас все же были. Например, мы мечтали о том, чтобы уголь не подорожал, и накопленных денег нам бы хватило на две тонны, которыми мы сможем отапливаться всю зиму. Или о том, чтобы был хороший урожай картошки, и мы могли жить спокойно и не переживать, что если закончатся деньги, придется голодать. Картофель в погребе был нашим золотым запасом и мог спасти в трудные времена.

Иногда я задумывалась, так ли бедны мы были. Почему буквально на всем экономили? Бабушка получала зарплату учителя. В связи с выслугой лет ей полагались значительные надбавки. На примере других учителей я видела, что они жили обычной жизнью, без опаски умереть голодной смертью, если вдруг решат себе позволить поход в парикмахерскую или в кинотеатр. Дополнительной статьей дохода в нашем бюджете, как позже выяснилось, была пенсия от государства, которую платили бабуле за то, что она оформила опеку надо мной.

Правда, она говорила, что не трогала ее, а откладывала мне на будущее.

Мы почти ничего не покупали, только самое необходимое. Еда была в основном вся выращена нами. Из покупного только крупы, мука, макароны, растительное масло и сладкое, но его было немного. Одежду мне обновляли раз в год, потому что я росла, бабушка себе вообще ничего не покупала. Если открыть фотографии с ее учениками за разные годы, можно увидеть, что она все время в одном и том же: три платья, два костюма.

Бабуля не была особо строгой, никогда меня не наказывала. У нас было одно негласное правило: жить, как она велит, и все будет хорошо. Я и жила. Без мечтаний, без устремлений, «тише воды, ниже травы».

– Чем меньше высовываешься, тем лучше живешь, – говорила она.

С детства мне повторяли одно и то же: не навязывайся, не проси, не объедай, не надоедай. Одни сплошные «НЕ». С одной стороны, этот подход к воспитанию формировал во мне независимость и привычку во всем полагаться только на себя, а с другой – взращивал во мне какую-то невероятную застенчивость. В привычной среде я была активной и веселой, но как только приходилось общаться с незнакомыми людьми, заливалась краской и теряла дар речи.

Могу сказать, что по таким принципам жили все, кого я знала. Хоть мы и считались городскими жителями, но город у нас был маленьким, и строений выше трех этажей в нем не было. Из достопримечательностей – памятник Пушкину на центральной площади, фонтан, работающий через раз, и здание администрации, которое, в отличие от всех остальных домов, часто красили, отчего оно выглядело подчеркнуто странно на фоне остальной серости и нищеты.

Люди из нашего с бабушкой района тоже жили по этим законам «НЕ», но внутри сообщества мы все же могли нарушать нами самими придуманные правила. Мы иногда занимали друг у друга деньги, просили помощи в ремонте бытовой техники и даже время от времени ездили к кому-то в гости.

Ездить в гости считалось самым серьезным нарушением своих собственных принципов. И для бабули, и для меня это был целый подвиг. Мы с ней осознанно ехали к другим людям, как правило, к родственникам, заранее зная, что доставим им дискомфорт, нарушим их мир своим визитом. Более того, мы нарушим и свой мир этой поездкой. Но раз в год, чтобы совсем не одичать и для поддержания родственных связей, все же куда-то выбирались. Как правило, в соседний город, где у бабушки жила сестра с семьей. Мы в течение трех дней обходили их всех и возвращались домой с необыкновенной радостью и облегчением, что пытка гостями закончена.

Чтобы как-то сгладить доставляемые неудобства, мы везли с собой овощи с огорода, закрутки из погреба, замороженных кур, яйца. Яйца я любила возить больше всего, потому что их транспортировка требовала определенных усилий и была целым ритуалом. С тех пор, как мне исполнилось семь, их упаковкой занималась я. Для этого требовалось взять бидон, насыпать в него примерно три сантиметра пшеницы, затем на расстоянии одного сантиметра друг от друга уложить яйца, насыпать сверху еще немного пшеницы. И так несколько раз до самого края. Верхом профессионализма было уложить яйца так, чтобы в емкости их было максимум, пшеницы – минимум. И главное, все должно было доехать в целости и сохранности. Распаковку своего подарка я не доверяла никому. Приехав в гости, сама аккуратно раскапывала яйца, выкладывая одно за другим. Делала я это так аккуратно, словно от целостности скорлупы зависела судьба мира. Дары мои были пыльными от зерна, но невредимыми. Пшеницу мы не выбрасывали, а в том же бидоне везли обратно и скармливали курам, которые несли эти самые яйца. Вот такой вот круговорот практичности.

Вокруг домика, в котором мы жили, был небольшой участок, каждый метр которого использовался по назначению. Мы выращивали все, что могла вскормить наша почва. Особое предпочтение, конечно же, отдавалось корнеплодам. Картошка, свекла и морковь были королевами огорода, далее по значимости шли капуста, лук и чеснок. Это было то, без чего мы не могли прожить. В случае, если бы какие-то неведомые силы заставили нас выбирать, что мы хотим выращивать на огороде, мы бы выбрали именно этот золотой список. В следующей по значимости категории находились огурцы, помидоры и сладкий перец – основа для многочисленных заготовок на зиму. Кабачки бабушка не любила, но они все равно у нас росли в огромном количестве: а вдруг неурожай картошки? На кабачках в таком случае можно было протянуть до нового года как минимум. Баклажаны в нашей с бабушкой иерархии считались баловством, экзотикой. Появились они в огороде как-то случайно, в рационе не прижились. Хлопот требовали много, а функцию стратегического запаса не выполняли, в отличие от картошки, капусты и тех же кабачков. Может, по этой причине бабушка называла баклажаны по-буржуйски «обержинами». Выращивали их ровно столько, чтобы хватило на пару банок «обержиновой» икры. Редиска, брюква, репа считались кокетством. Бабушка втыкала по краям грядки семена и говорила: «Взойдут – хорошо, не взойдут – и наплевать на них, не больно-то и хотелось». Салаты, горчицу, петрушку бабушка считала оскорблением огорода, но конкретно в этом вопросе право голоса переходило ко мне. Я любила зелень и из скудных карманных денег, начиная с марта, откладывала средства на семена. Это был мой маленький протест против устоявшегося огородного тоталитаризма. Для моих «глупостей» бабушка выделила мне место около бани там я выращивала все виды зелени, которые могли выдержать наш не самый предсказуемый климат.

Чего у нас в огороде не было, так это фруктов и ягод. Отдавать ценные квадратные метры под яблони, груши или, боже упаси, под кусты малины мы не могли себе позволить. Однако все это в изобилии было у нашей соседки тети Лизы. Она по непонятным для нас причинам не боялась умереть с голоду и большую часть своей территории засадила плодово-ягодными культурами. Я обожала соседские яблоки, они так вкусно пахли, так приятно хрустели, что я могла съесть их ведро. Но, чтобы получить эти самые яблоки: нужно было прийти и попросить, а просить ни я, ни бабушка не умели. Мы их выменивали на что-то, например, на букет из петрушки, укропа и листьев салата.

Однажды был такой случай. Наступил сентябрь, мы с бабушкой почти убрали огород, впереди нас ожидала пора зимних заготовок и засолки капусты. Яблок у соседки в тот год было необыкновенно много, они лежали на земле толстым слоем, гнили и вкусно пахли. Бабушка долго смотрела на них в окно. Видно было, что яблок ей тоже хочется, потому что она много раз говорила: «Одно съеденное яблоко гонит одного врача прочь». Речь, правда, шла о тех, что выросли в сезон, а не о тех пластмассовых, что круглогодично можно купить в магазине. Вот-вот должны были ударить первые заморозки, а мы еще не съели ни одного яблока. Можно было бы обменять фрукты на яйца, но тратить их на яблоки нам не хотелось, да и непрактично это было бы. С курами в тот год что-то случилось, неслись они плохо. Тогда бабушка предложила гениальный, по ее мнению, план. Я должна была пойти на рынок, купить большой арбуз. В сентябре они почти ничего не стоили, и мы с бабушкой могли покупать их без ущерба для нашего скудного бюджета сколько угодно. Затем мы съели бы часть арбуза, а оставшиеся от него семена я должна была отнести соседке и как бы невзначай спросить, не нужны ли они ей? «Наши курицы любят арбузные семечки, значит, и соседские тоже должны их любить», – предположила бабуля. Лизавета, как мы полагали, согласилась бы взять миску семян на корм курам и, как воспитанная женщина, предложила бы взамен яблоки. Я в тот же день сходила на рынок и приволокла самый большой арбуз. Затем мы съели половину, а далее оставалось самое ответственное – визит к соседке.

– Ты только сразу не соглашайся, когда яблоки-то предложит, – учила меня бабушка, – скажи: «Да ну что вы, тетя Лиза, не надо, я же просто так». А когда она начнет настаивать, то, так уж и быть, согласись. Поняла?

Я кивнула, взяла миску с семечками и пошла проворачивать гениальный план. По дороге я думала, что, если бы мы просто попросили яблок, соседка, не моргнув глазом, насыпала бы нам грузовик.

Тетя Лиза щелкала семечки на ступенях, ведущих в дом. Сразу за ними был сооружен вольер, в котором топталось не меньше пятнадцати подросших цыплят.

– Добрый день, тетя Лиза. Мы вот с бабушкой арбуз съели, столько семечек в нем, просто ужас. Вам не надо?

Соседка вздрогнула, улыбнулась и закивала.

– Конечно, почему нет. Заходи.

Она махнула рукой.

План бабушки работал безупречно. Я открыла калитку, прошла по дощатому тротуару, минуя тетю Лизу, открыла вольер и широким жестом рассыпала по нему арбузные семечки.

– Ты что творишь? С ума сошла?

Только тут до меня дошло, что, наверное, прежде надо было ее спросить, собиралась ли она вообще кормить своих кур нашими дарами.

– Им нельзя такое! У них особый корм! Это же Брамы! Я хотела эти семечки высушить на семена! Иди собирай! Что встала? Быстрей, пока не подавились!

Перепуганная и огорченная тем, что провалила план, я полезла к курам собирать арбузные семечки среди помета. Когда дело было сделано, мне хотелось плакать, потому что руки воняли и липли и от арбузного сока, и от отходов жизнедеятельности породистых кур. Миска снова была полна семян, я поставила ее на ступени и пошла домой. Стоять и ждать, когда мне предложат яблоки, было бы верхом неприличия. «Вот же бабушка расстроится», – думала я.

– Стой! – рявкнула тетя Лиза. – Вам яблоки не нужны? Не знаю, куда их девать. Ветки ломятся. Иди собери, да побольше, а то скоро замерзнут.

Домой я вернулась с полным ведром яблок. Выбирала самые лучшие, которые поспели, но были еще твердыми, не мятыми и не успели загнить на мокрой траве. Бабушка была счастлива. О том, что чуть не сорвала операцию, рассказывать я не стала.

Мы никогда не говорили о моих родителях. Это была закрытая тема. Когда мне было шесть, перед тем как пойти в школу, я в лоб спросила у бабушки, где мои мама и папа. Этот вопрос не требовал от меня каких-то особых усилий и волнений. Родителей у меня никогда не было. Они были как Дед Мороз или зубная Фея – вроде и есть, но это не точно. Как выглядели мама и папа, я понятия не имела. Но из разговоров бабули и Ларисы знала, что меня в подоле принесла Надя. Где она, что с ней, почему оставила меня, никто не рассказывал. Мама совершенно точно была жива, потому что, если бы это было не так, то бабушка добавляла бы к ее имени слово «покойница». Так у нее было заведено. Мой дед был Васей-покойничком, умерший сосед, Геннадий Иванович – Генка-покойничек, бабушкина старшая сестра, которой не стало много лет назад – Клавдия-покойница. К имени моей матери это страшное слово не прибавляли. Значит, она где-то жила и здравствовала. Кто был моим отцом, я вообще понятия не имела. Отчество у меня было «Владимировна». Значит, отца звали Вовой. Ни одного Вовы я не знала. Фамилия моя была Ленская, а у бабушки – Ушакова. Никаких Ленских я тоже не могла припомнить.

– Ни отца, ни матери у тебя нет. Есть только я, поняла? В школе будут спрашивать – говори, что умерли.

– Они что, правда умерли?

– Откуда мне знать? Может, и умерли, да только мне не сказали.

На этом тема была закрыта раз и навсегда. В школе меня, конечно, спрашивали, почему я живу с бабушкой и где мои родители, но я всем выдавала тот самый вариант, которым меня снабдила бабуля перед школой.

В пятом классе эти разговоры вообще сошли на нет. Во-первых, потому что тема с годами себя исчерпала. А во-вторых, бабушка стала моим классным руководителем, и никому из одноклассников не приходило в голову лезть к внучке Зинаиды Павловны с вопросами.

Бабушка преподавала в нашей школе английский, но почти никогда не брала классное руководство сделала исключение только для моего класса. Я расстроилась, когда она мне об этом сообщила, но виду не подала. Мать или бабушка, которые работают в школе – это уже отдельный повод для стресса, а если еще и классный руководитель, тут точно не до дружбы с одноклассниками. Не говоря уже о том, что мне по определению запрещалось делать что-то, что хоть как-то могло скомпрометировать бабушку. Я училась с удвоенной силой, потому что никак не могла ударить в грязь лицом. Особенно тяжело мне давались точные науки. Формулы по физике и химии я выучивала наизусть, как стих. Выписывала в тетрадку словами: «Вэ равно эс, деленное на тэ, где вэ – это скорость, эс – это путь, тэ – это время». Чтобы запомнить, как это пишется, я придумывала ассоциации: v-ветер равен s-доллару, деленному на t-топор, t как раз на него походила.

С особым усердием я занималась английским, чтобы уж тут точно не казалось, что бабушка рисует мне пятерки безосновательно. Я первая выучила неправильные глаголы, каждый день зубрила наизусть какие-то новые слова и исправно работала над произношением. Два раза в неделю бабушка репетировала со мной чистоту межзубных звуков, добиваясь от меня идеала. Идеалом, конечно же, была она. Зинаида Павловна никогда не общалась с носителями английского языка, презирала американский английский, боготворила британский. Она, я уверена, не сомневалась, что ее межзубные лучше, чем у английской королевы.

Примерно к восьмому классу у меня сформировалась приблизительная картина моего происхождения: моей матерью была Надя – старшая дочь бабушки. Родила она меня от какого-то парня, с которым познакомилась на первом курсе. Где училась мать, я не знала, но предполагала, что в соседнем городе. Я появилась на свет, когда Наде было восемнадцать или девятнадцать. Видимо, не справившись с тяготами материнства в столь раннем возрасте, она отдала меня бабушке и навсегда самоустранилась. Образ жизни у нее был кошмарный, об этом говорили и моя тетя Лариса, и бабушка. Нельзя сказать, что они садились и обсуждали мать всё это произносилось иногда, между делом, на протяжении многих лет. Я, как ловец жемчуга, собирала крупицы информации о матери, складывая из этого свое представление о ней. То бабушка, будучи в хорошем настроении, говорила: «Ну и волосы у тебя, Катюша, как у матери». Потом осекалась и замолкала. Из таких бабушкиных сентиментальных осечек я за годы узнала о матери многое. Конечно, в этой истории было что-то нечисто, но разобраться самостоятельно я в этом не могла, а спросить было не у кого. В какие-то годы интерес к родителям был ярче, а иногда я про них вообще не вспоминала. Примерно в пятнадцать я совсем перестала о них думать. Но однажды, придя из школы, обнаружила на ступенях целлофановый пакет, замотанный бумажным скотчем, поверх которого было написано, что это мне. Мои ладони вспотели, вместо радости или интереса я испытала страх. Сердце бешено заколотилось. Кто мог отправить этот сверток, а главное – что в нем?

Глава 2

Мне никогда в жизни не приходили никакие посылки. В детстве к нам раз в месяц заглядывал почтальон, приносил бабушке пенсию, но спустя какое-то время исчез, потому что пенсия стала приходить на банковскую карту. Газет, а тем более журналов, мы не выписывали, и потому все отношения с почтой были оборваны в тот день, когда бабушка после долгих раздумий согласилась, что с карточкой гораздо удобнее. И вот, спустя годы, у меня в руках настоящая посылка. Мне в тот момент в голову не пришло, что положить ее на крыльцо мог и не почтальон вовсе, а вообще кто угодно. Но поскольку посылок до той поры я не видела, то и не знала, что на «настоящих» есть какая-то информация – имя отправителя, штамп и так далее. На этой не было ничего. Только имя поверх бумажного скотча.

Пока бабушка не вернулась, я быстро разорвала пакет у себя в комнате. Внутри оказалась дешевая старая кукла, похожая на Барби, только менее изящная. С первого взгляда было понятно, что ею кто-то уже играл длительное время. Волосы на голове были только по контуру, а чтобы скрыть лысину, производитель собрал их в пучок на макушке и затянул резинкой. Там же, в пакете, была банка из-под кофе, плотно набитая какими-то тряпками. Я аккуратно вытащила их это оказалась кукольная одежда. Вручную были раскроены и сшиты вечерние платья, спортивная одежда, свадебный наряд, несколько пальто, шапочки, судя по всему, из носков, балетная пачка, футболки. Наряды были выполнены очень аккуратно, маленькими стежками, подвернут и подшит каждый край. Расшитый бисером, пайетками, бусинами, пуговицами, миниатюрный гардероб свидетельствовал, что тот, кто его шил, потратил на это много времени. Больше в пакете ничего не было. Я перебрала его весь, даже заглянула в карманы кукольных штанов, но никакого послания не обнаружила. Я помню, как разложила кукольные одеяния на ковре перед кроватью их было тридцать два. Глядя на этот дар, я пыталась угадать: что отправитель хотел этим всем сказать? Был ли в этом подарке какой-то тайный смысл? Может быть, что-то зашифровано? Я сортировала наряды куклы сначала по сезонности, поскольку в банке были и куртки, и пальто, и шубки, и вещи на лето. Затем я разбивала их по категориям: нижнее белье, повседневная одежда, верхняя, вечерние наряды. Но и это никакой информации мне не дало. Правда, кое-что все же удалось обнаружить. Большая часть гардероба была изготовлена из самых разных тканей, которые не повторялись, но вот следы лоскута, из которого была сшита пижама, обнаружились в виде бантика на шапке, кармана на джинсах, а также из него была сделана сумка через плечо. Видимо, этой ткани с орнаментом из синеньких цветочков у таинственного кутюрье было больше, чем остальных.

Говорить бабушке о находке я, конечно же, не стала, иначе она бы точно все выбросила. Много месяцев перед сном я переодевала куклу в разные вещи. Мне было пятнадцать, и возраст кукол давно миновал. Но в этот раз то была не игра, а какой-то ритуал, момент соприкосновения с чем-то загадочным. Я придумала кукле имя – Надин. И жизнь у нее была поинтереснее моей. Надин ходила на свидания, ездила в отпуска, гуляла по торговым центрам, посещала дружеские вечеринки, покупала копчености на рынке, когда хотела. Для каждого повода у нее был свой наряд. Нетронутым оставалось только свадебное платье надевать его, не имея жениха, мне казалось странным. Так что Надин была не замужем.

Чем больше я думала о том, кто мог прислать мне подарок, тем чаще приходила к мысли, что это как-то связано с моей матерью. Ну кому еще нужно было передавать мне такой странный подарок? Только ей, думала я. В целом, все сходилось. Кукла была подарена мне в пятнадцать лет. В этом возрасте девочки в куклы не играют. А значит, оставить этот подарок мог только тот человек, который или не знал, сколько мне лет, или в представлении которого я по-прежнему оставалась ребенком. Я бы, может, и перестала обо всем этом думать, но однажды в «деле Надин» появился первый след.

Как-то вечером мы с бабушкой перебирали старые фотографии. В школе за успехи в учебе мне подарили большой красивый фотоальбом с целлофановыми кармашками. Я решила, что надо заполнить их своими снимками – от самых ранних до нынешних дней. Бабушке идея понравилась: она рылась в коробке, выискивая там мои фото.

– Это мы с тобой вырастили гигантскую тыкву! – улыбалась она, глядя на снимок. – Смотри, из нее тебе можно было дом сделать или карету, – она передала фото мне. – А это ты в костюме мухомора. Помню, как мы с Лариской до утра этот костюм делали.

На снимке я стояла у новогодней елки лицо было наполовину скрыто красной шляпой в виде гриба, поверх которого, помимо белых пятен из ваты, были налеплены сухие листья, веточки и даже улитка.

– Все в тот год были снежинками, а я мухомором, – вспомнила я и вставила снимок в кармашек.

– А тут тебе, наверное, год или два. Смотри, какие щеки.

Бабушка протянула фото, и тут меня словно током ударило. Маленькая я стояла на диване, смеялась, закинув голову, в руках у меня была та самая кукла из тайной посылки, и одета я была в сарафан с маленькими синими цветочками. Именно из такой ткани была пошита часть вещей Надин.

– Что с тобой? – бабушка отдернула руку с фотографией и посмотрела на изображение. – Что тебя так удивило?

– Не помню, чтобы у меня был такой сарафан, – промямлила я.

Бабуля снова посмотрела на фото.

– Да как бы ты такое запомнила, это же когда было-то? – она не почуяла подвоха. – Я вот его прекрасно помню. И куклу эту плешивую тоже. Ты с ней не расставалась. Когда она пропала, орала неделю. Мы тебе каких только не приносили, но ты ни одну не приняла, а потом успокоилась.

Тем вечером, перед сном, я снова достала кофейную банку, вытащила оттуда наряды, нашла среди них пижаму и приложила к фото. Сомнений не было. Пижама Надин была пошита из моего сарафана, более того, сама Надин тоже оказалась моей старой знакомой. Кукла на фото и кукла из посылки были копиями друг друга.

От кого была эта посылка? От родителей? Если да, то что они хотели этим сказать? Почему не приложили письма? Я решила, что если было одно послание, значит, будут и еще. Но ни в тот год, ни в последующие больше ничего не получила.

Вскоре история перестала быть значимой: кукла вместе с гардеробом на долгие годы была спрятана в коробке под кроватью. Жизнь потекла своим чередом.

Мы с бабушкой продолжали существовать по принципу «не жили богато, нечего и начинать», но однажды все же решили пойти наперекор своим жизненным устоям.

Все мое детство мы ютились в небольшом деревянном домике. Он состоял из веранды, которая была и кладовой, и летней террасой, кухни и двух комнат. Та, что поменьше, называлась спальней, та, что побольше – залом. Я жила именно в нем. Потолок был низким, и достать до него можно было, подняв руку и слегка подпрыгнув. Зимой дом промерзал, и чтобы как-то сохранить тепло, мы плотным слоем укладывали на пол паласы, а на стены прибивали ковры. Выглядели ковры и паласы одинаково, но то, что лежало на полу, именовалось паласом, а то, что на стене – ковром. Обычно под ноги стелили то, что не жалко. Если висевший ковер со временем терял товарный вид, то он перекочевывал на пол и становился паласом. До тех пор, пока он находился на стене – это был ковер.

Я жила как принцесса Жасмин, только не во дворце, а в избушке на курьих ножках. В целом, так существовали многие наши соседи, и сказать, что на фоне всех мы были самыми бедными, нельзя. Но в какой-то момент – мне тогда было, наверное, двенадцать – на улице начались изменения, люди вдруг начали строить. А те, у кого на стройку денег не было, затеяли масштабные ремонты. Соседи меняли крыши. Вместо шиферных теперь вдоль улицы тянулись красивые синие из кровельного железа. Правда, «надеты» они были на те же старые халупы, но и до них со временем дошли руки. Еще через год почерневшие от старости деревянные стены облачились в сайдинг, и такие дома мне казались невероятно красивыми. Особенно я была в восторге от сочетания синей кровли и белых панелей. А если у хозяина такого дома находились деньги еще и на пластиковые окна, то моему восхищению вообще не было предела. Мы с бабушкой были единственными, чье жилище не потеряло своего первозданного вида: все тот же покрытый рыжим мхом шифер и все те же деревянные бурые стены.

Первой разговор о ремонте завела бабушкина дочь Лариса. Она жила в пяти минутах от нас, и ее дом давно претерпел кровельно-сайдинговые метаморфозы. Лариса стала уговаривать мать взять кредит и что-то сделать с «этой конурой». Бабушка смысла в ремонте не видела.

– Сколько дом пластмассой ни скрывай, а стены у него останутся такими же гнилыми.

– Зато красиво, – возражала Лариса.

– Мне и так красиво, – грубо отвечала бабушка, и разговоры на этом заканчивались.

Но однажды весной, сидя за столом после бани, бабушка вдруг сообщила нам с Ларой, что расположение грядок в этом году будет пересмотрено. Не сговариваясь, мы ахнули. Она или заболела, подумали мы, или сошла с ума. Меняться местами могли только культуры, которые мы возделывали. Там, где росла в прошлом году свекла, в этом году сеяли морковь, там, где была морковь, теперь рос лук. Количество гряд и их расположение не менялось никогда!

– Это еще не все, – бабушка выдержала паузу, как будто не до конца была уверена в том, что собиралась нам сообщить, – мы будем строить новый дом.

Мы с Ларой не сводили с бабушки глаз. Годами эта женщина принимала верные решения. И курс нашей жизни, как нам казалось, был верным. Но строительство дома? Как мы, которые экономили буквально на всем, могли это осилить?

– Я давно копила, откладывала, – после каждого слова бабушка делала паузы, – у Катьки там пенсия накопилась, если одобрит, тоже пустим в дело. Одобришь? – до того блуждавший в пространстве, ее взгляд сосредоточился на мне.

– О… о… одобрю, конечно.

Моего мнения бабушка не спрашивала никогда. И вдруг это случилось. Я от неожиданности даже начала заикаться, а во рту пересохло.

Оказалось, все эти годы экономия была не напрасной, теперь у нас будет другой дом! Эта мысль была настолько масштабной, огромной, что никак не вмещалась в мое сознание. Как бы я ни старалась, я не могла представить на месте старого дома новый.

В один момент все наши скромные дни рождения, шитая-перезашитая старая одежда, посещение церкви пешком, а не на автобусе обрели смысл. Мы экономили на всем ради стройки.

Бабушка рассказала, что уже много лет думала построить более просторный дом, в котором планировала прожить свою старость, поселить меня с моим будущим мужем «и, дай бог, детками» и выделить место для Ларисы. Планировка должна была быть такой, чтобы после ее смерти можно было разделить жилье посередине перегородкой и сделать второй вход. Одна часть – мне с семьей, другая поменьше – для Ларисы, которая все еще была не замужем и, как думала бабушка, без мужа и помрет. «Катюша, если что, за тобой доходит», – говорила она дочери. В своей голове бабушка нарисовала себе не только дом, но и нашу жизнь в нем.

– Строить будем из газоблока, это дешево, не надо ждать усадки, как с деревом. В этом году поставим стены. Дальше опять будем копить, в следующем году, даст бог, все доделаем.

В тот момент я восхищалась бабушкой. Она не только смогла собрать деньги на строительство дома, но и точно рассчитала сроки и смету.

– А кто же строить будет? – спросила я.

– Узбеки.

На этом бабушка встала из-за стола, села на диван в зале, включила телевизор и более никакой информации о грядущей стройке не сообщила.

Вокруг нашей избушки к концу того лета, когда мы решили строиться, был залит фундамент, а затем возведены стены. Всем этим действительно занимались узбеки Умид и Алишер. Жили они в бане, которую переоборудовали для этих целей. По пятницам они готовили плов на костре и угощали нас.

В сентябре деньги кончились, и нам предстояло копить на крышу и отделочные материалы. Бабушка была полна энтузиазма, и то, что всю зиму мы почти не видели белого света в своей избушке, окруженные стенами из газоблока, нас не огорчало. Мы знали, что наступит весна, и стройка начнется заново. Бабушка как минимум раз в неделю обходила новые стены по периметру, стучала по ним, ковыряла швы между блоками и каждый раз оставалась довольна.

– Молодцы узбеки, хорошо построили, – говорила она после каждого обхода. – Надеюсь, до весны не помрут от наших морозов и дальше нам все тут достроят.

Мне очень хотелось помочь бабушке, поэтому я решила – как только наступит тепло, посею в два раза больше зелени, которой начну торговать, а также буду выращивать цветы на продажу. Бабушка к этой затее отнеслась скептически, но все же выделила из моей пенсии немного средств.

В феврале на всех окнах в зале я расставила пластиковые лотки с землей, в которых посеяла астры. Во всех торчали скрепки с названиями: «Аполлония Крем-Брюле», «Монтесума», «Серебряная башня» и еще тремя или четырьмя другими. Надо отдать должное производителю семян – взошли они прекрасно и с каждой неделей прибавляли в росте. Но в марте я стала замечать, что некоторые стебли стали падать, у корней их кто-то грыз. Меня охватила паника. Я спрашивала и у бабушки, и у Ларисы, что могло быть причиной гибели цветов, но они пожимали плечами. Поскольку цветы в нашей семье всегда считали верхом глупости, то опыта в их выращивании ни у кого не было. В итоге я решила, что не отойду от цветов до тех пор, пока не вычислю врага. На третий день наблюдений он был установлен: на сочные стебли позарились двухвостки! Две жирные твари, еле волоча свои клешни, вылезли из лотка, где росли астры «Фонтенбло», и поползли в щель у подоконника. Я сняла тапок и, не моргнув глазом, прихлопнула обеих разом.

Из скромного бюджета, выделенного на семена зелени, пришлось взять часть денег на отраву для этих паразитов. Я строго следовала инструкции и довольно скоро смогла отвадить двухвосток от моих астр.

С наступлением тепла я высадила цветочную рассаду в три клумбы, сделанные из старых автомобильных покрышек и засыпанные до краев землей, сверху установила дуги из проволоки. Я накрывала цветы целлофаном и ветошью каждый раз, когда прогноз погоды или бабушкины суставы сулили заморозки. В итоге моя бизнес-идея удалась! К концу мая, когда в школах начались последние звонки, другие только высаживали рассаду астры, а у меня она уже цвела. Моей гордостью были астры «Фонтенбло»: они выросли именно такими, какими были на фотографии – крупные, лохматые, белоснежные цветы с голубыми кончиками лепестков. Не зря двухвостки их полюбили.

Наступила пора школьных линеек и последних звонков. Классные руководители девятых и одиннадцатых классов, которые от бабушки знали про мой цветочный бизнес, попросили родителей выпускников обратить внимание на мои клумбы. И распроданы они были за один день! Всех восхищал тот факт, что астры, которые обычно цвели у всех в лучшем случае в июле, вдруг распустились в мае. «Грязными» я выручила с трех клумб двадцать восемь тысяч рублей, из этих денег вычла расходы на упаковку и ленты, которыми перевязывала букеты. Итого смогла внести в бюджет стройки без малого двадцать шесть с половиной тысяч. Бабушка была в восторге! После такого цветочного триумфа она не стала возражать, когда я попросила под зелень не угол у забора, а целую грядку. Она какое-то время сомневалась, но все же согласилась, что в этом году можно будет уменьшить площадь посадки картошки.

В начале мая я засеяла грядку разной зеленью и редисом, на пачке семян которого было написано, что урожай можно будет собирать через восемнадцать дней. Так оно и вышло.

В тот год я не попробовала ни одной редиски. Я мыла их, связывала в пучки и после школы продавала на остановке. В начале июня рядом с редиской лежала свежая зелень. Я была так одержима идеей зимовать в новом доме, что перестала обращать внимание на насмешки одноклассников, которые пытались меня как-то задеть. Очень быстро я обросла клиентурой, особенно часто ко мне заходили жители многоэтажек, у которых не было своих огородов. В конце июня к ассортименту добавились первые огурцы – хрустящие, в пупырышках. В июле я начала продавать их ведрами. Чтобы домохозяйки из многоэтажек не ломали голову, как и с чем их закатывать в банки, я стала продавать «ароматные букетики» из листьев смородины, хрена и зонтиков укропа. Именно их чаще всего использовали для маринада. Однажды Лариса предложила мне еще одну идею – торговать крышками для закрутки банок. Вечером я покупала их на оптовке, а утром выставляла на лоток с наценкой двадцать процентов. Кто-то возмущался такой ценой, кто-то, наоборот, радовался, что не надо ехать в город. Бабушка, которая планировала взять кредит на достройку дома, от этой идеи отказалась примерно в июне. Отныне ее огородные дела тоже стали частью бизнеса. Она рассчитала, сколько овощей нам понадобится на зиму, а все излишки, которые раньше отправлялись родне в город или Ларисе, в этот раз продавались. Бизнес процветал еще и потому, что в тот год на озере недалеко от нашего дома открылась турбаза. Туда по выходным толпами ехали отдыхающие. Им мы продавали и овощи, и зелень, и свежие куриные яйца. Пробовали продавать дрова, но кругом хватало валежника, поэтому этот пункт из ассортимента предлагаемых товаров был вычеркнут. К первому сентября, когда и мне, и бабушке нужно было отправляться в школу, мы смогли собрать достаточно денег, чтобы достроить дом полностью. На обои и мебель мы заняли у Ларисы. Отдать долги я планировала в конце сентября. Туристы продолжали ехать на турбазу и с большой охотой покупали помидоры, которых у нас было в изобилии, и яблоки тети Лизы. За десять процентов от стоимости она разрешала мне набирать у нее фруктов и торговать ими на остановке. В октябре строители разобрали наше старое жилище, распилили его и вынесли через двери. Внутри начались отделочные работы. Мы в это время жили у Ларисы. Бабушка так замучила Умида и Алишера советами и претензиями, что работу они сдали раньше срока. Первое ноября того года с тех пор я считаю одним из лучших дней в своей жизни. Мы заселились в новый дом: большой, просторный, до потолка не допрыгнуть, сколько ни прыгай. По случаю новоселья мы собрали родню и организовали пышное застолье, каких никогда не устраивали.

Глава 3

Прожила бабушка в новом доме чуть больше пяти лет. Ее не стало в тот год, когда я закончила университет. Как и все в ее жизни, смерть, как мне показалось, тоже случилась по плану. Бабуля умерла в тот день, когда все огородные дела были закончены. Картошка выкопана, высушена, рассортирована и перетаскана в погреб. Лук, заплетённый в тугие косы, висел на веранде, морковка и свекла были закопаны в бочки с песком. «Неприбранной» осталась только капуста. Срубить кочаны бабушка успела, а вот засолить во флягах – нет.

Бабушка оставила точные указания относительно того, как должны были пройти ее похороны. Все это она передала своей младшей сестре, той самой, к которой мы раз в год ездили в гости. Баба Лена, как мы ее звали, как только узнала о смерти сестры, тут же принялась исполнять ее последнюю волю. Покойная повелела купить гроб не дороже десяти тысяч рублей, запретила покупать венки и цветы. В том случае, если кому-то из нас захочется положить цветы на ее тело, их следовало нарвать в огороде. Это при условии, если смерть случится летом или осенью. Если зимой или весной, то вообще без цветов. Бабушкой были одобрены георгины, астры, космеи, гладиолусы. Под запретом оказались бархатцы и гвоздики. С тех пор, как я заработала денег на астрах, бабушка изменила свое отношение к цветам. И теперь, пусть и не в таком количестве, как у соседки Лизы, мы их все же выращивали. Думаю, что ей нравилось, как новый дом сочетался с цветущими клумбами. Были также указания относительно одежды: черный сарафан и белая блузка, туфли-лодочки, никаких украшений. В гроб положить мою детскую фотографию и фотографию Лариски. Последний пункт нас с Ларой очень растрогал.

На похороны пришло удивительно много народу: ученики бабушки за все годы работы, коллеги по школе, соседи, родственники, какие-то чиновники от отдела образования. Три дня, что гроб стоял в доме, к нему было паломничество. Люди несли цветы, венки, еду, деньги. Мы с Ларой в черных платках на головах встречали каждого входящего и принимали соболезнования.

Новость о смерти бабушки была настолько оглушительной, что и я, и Лара словно были контужены этим событием. Все, что нам говорили, звучало откуда-то издалека и, казалось, к нам не имеет отношения. Конечно, на автопилоте мы исполняли все соответствующие событию ритуалы, но в глубине души не осознавали, что это наша бабушка умерла, и что это ее мы скоро будем хоронить. Около гроба, как и положено, много плакали, а иногда и ревели. Обычно это начиналось, когда приезжал кто-то из родственников. Входящий пускал слезу, все остальные подхватывали. И так все три дня.

– Плачьте, девочки, плачьте, потом легче будет, – говорила нам соседка Лиза.

Она была одной из тех, кто не стал частью общего горя. Наоборот, Лиза активизировалась и взяла на себя все организационные моменты. Вместе с бабой Леной они ездили по магазинам, закупали еду для поминального обеда, заказывали надгробный памятник, писали некролог в местную газету. Последний, кстати, и стал причиной паломничества бывших учеников.

Полушепотом люди у гроба обсуждали тот факт, что тихая смерть бабушки во сне – верный знак того, что человеком она была хорошим. Было бы иначе, не послал бы бог такой смерти. Эту мысль в разных интерпретациях озвучивали несколько раз в день, и все соглашались.

Мы с Ларой несли дежурство у гроба по очереди. Если спала она, значит, рядом с бабушкой сидела я, если уходила я, она занимала мое место. О будущем мы не думали: жизнь без главы семейства была туманной, страшной и непредсказуемой.

В день похорон шел дождь, на кладбище собралось, наверное, человек сто, не меньше. Мы с Ларой держались друг за друга, словно боялись упасть в могилу вместе с бабушкой. Осознание, что она больше не с нами, пришло в момент, когда гроб закрыли крышкой. Когда сосед стал забивать гвозди, мы завыли. И вой этот подхватила добрая половина пришедших проводить бабушку в последний путь. Горе охватило нас только тогда, когда тело начали опускать в яму. Я безостановочно плакала, а Лара беспрестанно повторяла: «Прости, пожалуйста. Прости, пожалуйста». Просить прощения у покойных у нас считалось нормой. Этот обряд словно говорил о том, что покойный, что бы он ни совершил, фактом смерти делал себя правым, а все оставшиеся в живых с этим соглашались и просили прощения.

Поминальный обед прошел спокойно. К облегчению бабы Лены и соседки Лизы, на него пришла только половина тех, кто был на похоронах. Еды хватило всем. По традиции, за стол первыми сели мужчины, после них – женщины, а уж потом – дети. Мы с Ларисой подавали так называемую милостыню: первому столу – носки, второму – платки, третьему – карамель на палочке. К вечеру, когда посуда была перемыта, а столы и стулья, позаимствованные для поминок, унесли соседи, мы с Ларисой остались вдвоем. Впереди была жизнь без бабушки. Первым делом мы убрали простыни с зеркал, пропылесосили и вымыли пол, убрали в холодильник оставшуюся еду. Когда все дела были сделаны, мы сели на диван, посмотрели друг на друга и снова заревели. Нам без нее было так плохо, что в эту минуту мы жалели, что не умерли с ней в один день.

Чтобы хоть как-то отвлечься от грустных мыслей, мы посвятили первые дни после похорон домашним хлопотам. Тем самым, которыми занималась бы бабушка, если бы была жива. Начали с засолки капусты. Весь день мы крошили кочаны и терли морковь, в больших тазах перемешивали все с солью и ссыпали в алюминиевые фляги. После каждой закладки вместе брались за большой деревянный пест и утрамбовывали капусту. Все так, как делала бы бабушка. В какие-то минуты мы беззаботно болтали о повседневных делах, в какие-то молчали. Примерно раз в час, не сговариваясь, начинали плакать.

В последующие дни, после того как с капустой было покончено, мы перешли к уборке огорода. Собрали в кучи и подожгли картофельную ботву, срезали и связали в снопы укроп, скрутили и убрали в погреб целлофан с огуречных гряд, выкопали клубни георгинов, чтобы не вымерзли за зиму. Примерно через неделю все дела по дому были сделаны. Все, кроме одного. Мы не разобрали вещи бабушки.

К нам каждый день заходил кто-то из соседей или дальних родственников, предлагал помощь, от которой мы отказывались. Дела в те дни были нашим спасением. Мы навели порядок везде, кроме бабушкиной спальни. Любое обстоятельство, прямо говорящее о том, что она умерла, вызывало у нас приступ такого горя, с которым мы пока еще не могли справиться. А потому решили, что наведем порядок в ее спальне после поминального обеда, который собирают на девятый день.

Он выпал на субботу. Людей было немного, к этому времени все близкие смирились с горем и за столом не плакали, а без конца рассказывали истории про бабушку. Коллеги вспоминали, как она однажды подралась с физруком, который всему ее классу, где она была классным руководителем, из-за того, что она отвергла его ухаживания, ставил заниженные оценки. Как оказалось, после той драки бабушку чуть не уволили, но поскольку педагогом она была отменным, все же сохранили за ней рабочее место. С тех пор она никогда не брала классное руководство и исключение сделала только в тот год, когда я перешла в старшие классы. Один из учеников, которого не было на похоронах, рассказал, как бабушка помогла ему подготовиться к вступительным экзаменам в университет и не взяла ни копейки. Все эти истории я слушала очень внимательно. О прошлом бабушки мы с Ларой мало что знали все наши представления о ее жизни основывались на том, что она сама нам рассказывала, а это была очень скудная информация. Я, например, с удивлением обнаружила, что совсем не знаю, что случилось с ее мужем – моим дедом. Мы знали, что он умер, но как и от чего, понятия не имели. Бабушка своей смертью словно сняла запрет на распространение информации о себе, в тот день рассказы о ней лились бесконечным ностальгическим потоком. Вместе с гостями мы смеялись и плакали. Все эти истории рисовали бабушку совершенно по-иному: не властную, держащую все под контролем Зинаиду Павловну, а как будто другого человека, который мог и подраться, и прийти на помощь, одолжить денег, выручить в трудную минуту. В тот день говорилось о многом, кроме одного. Ни слова не прозвучало о моей матери. Эта тема была по-прежнему под запретом. Те, кто хоть что-то мог об этом сказать, молчали.

В дни перед похоронами, когда в наш дом шли десятки людей, в каждом входящем я надеялась разглядеть мать или отца. И хоть я понятия не имела, как они выглядят, все же предполагала, что обязательно их узнаю. Какими бы ни были прошлые обиды, смерть бабушки обнуляла все: ее старшая дочь обязана была приехать. Я видела, что баба Лена и другие старшие родственники о чем-то шептались в уголке комнаты, где стоял гроб, но из их неразборчивых разговоров услышала только: «Бог ей судья». Это точно было о моей матери, я даже не сомневалась.

Теперь, когда бабушки не стало, можно было говорить о моих родителях, не опасаясь обрушить на себя ее гнев. Но с кем? С Ларисой? Она мало что знала. Когда я родилась, она была подростком. Разница в возрасте у нас была небольшая, а учитывая то, как мы были похожи, многие вообще считали нас сестрами. Да мы и сами себя ими считали. Мы с ней были и родственницами, и лучшими подругами. Когда бабушка перегибала палку в своих воспитательных мерах, мы с Ларой втихаря ее осуждали, сидя на скамье у бани. Делали это очень осторожно, косвенно, без прямых выражений недовольства, словно боялись, что она нас услышит и накажет. Я решила, что, когда боль от утраты утихнет, а горе перестанет быть таким ранящим, я все же с Ларой поговорю. А пока нам надо было разобрать бабушкину комнату.

В ней царил невероятный порядок. Думаю, что бабушка была перфекционисткой. Возможно, слова такого она и не знала и, скорей всего, оскорбилась бы, услышав его в свой адрес, но именно перфекционизм царил во всем ее личном пространстве. Мы с Ларисой зашли туда вечером того дня, когда состоялся поминальный обед. Кровать была заправлена кем-то из родственников. Бабушка так не заправляла, она всегда взбивала подушки и на старый манер клала одну на другую, теперь же они просто стояли, прислоненные к изголовью.

– С чего начнем? – спросила Лариса.

– Может, со шкафа? – я смотрела на наше отражение в зеркале дверцы.

– Хорошо, – она потянула за ручку, – подожди, а что мы с ее вещами вообще собираемся делать?

Это был интересный вопрос. В эту секунду я захотела оставить все как есть. Пусть все висит и стоит на своих местах, словно бабушка не умерла, а уехала в гости и задержалась. Но потом я вспомнила, что ей бы такое точно не понравилось.

– Давай вещи отдадим соседке Лизе, книги в школьную библиотеку, а все остальное… – я задумалась.

– А всего остального тут и нет, – сказала Лариса и распахнула шкаф.

У бабушки и правда был спартанский подход к своему быту. Для жизни было все, что требуется по минимуму. И ни вещью больше.

Каким красивым был шкаф внутри! Все аккуратно сложено, рассортировано, развешано. Вешалки, на которых висела ее одежда, были одинаковыми. Добротные, деревянные, из тех времен, когда бабушка была еще молодой. Одежда, в которой она ходила на работу, была чистой и выглаженной. Из шкафа не пахло стариной и затхлостью, от него исходил аромат чистоты и свежести. Слева были полки, справа – отделение для висячей одежды. Сверху, над перекладиной с вешалками, там, где хранилось постельное белье для гостей, стояла картонная папка, так что видно ее было сразу, как откроешь шкаф. И это было неспроста. Бабушка никогда бы просто так ее там не оставила, все документы она хранила в верхнем ящике комода, на котором стоял телевизор. А значит, она целенаправленно поместила папку на видное место, чтобы мы ее сразу заметили.

– Наверное, по задумке мамы, с этой папки мы и должны начать.

Лара дотянулась до нее, развязала ленточки и открыла. Внутри, поверх документов, лежал конверт, на котором аккуратным, учительским почерком бабушки было написано «Ларисе и Катюше».

Мы смотрели на конверт и не могли произнести ни слова. Бабушка словно ожила и снова давала нам какие-то указания относительно нашей жизни. Ее голос как будто звучал в комнате: «Что сидите и смотрите? Конверт сам себя не откроет, а ну-ка, читайте быстро!»

– Кто будет читать? – спросила я.

– Давай ты, я не смогу.

– Я тоже не смогу. Может, оставим на потом?

Я медленно начала закрывать папку, но Лара схватила конверт и открыла. Письмо было небольшим лист, исписанный с двух сторон. Прижавшись друг к другу, мы начали читать, я про себя, тетя полушепотом.

«Дорогие девочки, вот вы и остались без меня. Надеюсь, меня не вскрывали, боже упаси. Умерла я, скорей всего, от сердца. Болело оно давно, к врачу я ходила. Он сказал, надо оперироваться, но я решила, что буду тянуть, сколько смогу. Пожила я прилично, а дальше как Бог даст. Сколько смогла, столько я вам дала. Сколько успела, столько в вас и вложила. Берегите наш дом, следите за ним. Будет беспорядок, приду и начну греметь кастрюлями. Так что не разводите грязь. А теперь к делу. Про похороны передала все Елене, она знает. А вам – про все остальное. Катя, тебе надо будет пойти в школу и попроситься в учителя. Директор знает, она все уладит, я ее сыну бесплатно помогала в университет поступать. Так что за ней должок. Просись на учителя английского. Хоть и закончила ты не иняз, но иностранный язык там некому преподавать, поэтому тебя точно возьмут, тем более что английский ты знаешь лучше меня. И мне приятно будет. Лариска, пункт выдачи свой не бросай. Хоть и мало, а денег он приносит. Думаю, что скоро все начнут по интернету выписывать все подряд, даже еду, а значит, и тебе дело будет. Лизавета вон сказала, что корм курам и удобрение там заказывает. Если уж она освоила, значит, скоро и другие освоят. Найди мужа хорошего. Теперь, когда меня нет, пугать женихов некому. Только не выходи за пьющего, тяжело тебе будет. Дом наш, как и задумывалось, поделите пополам. В сарае остались блоки, я проверяла, они еще годные, разделите на две части зал. Меньшая половина пусть будет Ларискиным отделением. Ругаться, надеюсь, из-за наследства не будете. Лариска, чтобы тебе не было обидно, что тебе завещаю малую часть дома, оставляю тебе денег восемьсот тысяч рублей. Копила отдельно, с Катиной пенсии там нет ни рубля. Так что для ссор нет причин. Деньги в этой же папке. Вещи мои отнесите в церковь, отец Николай предупрежден. Остальное, что не нужно, выбрасывайте, не бойтесь. Без меня мои вещи – хлам, а хлам мы не любим.

Что еще вам сказать? Люблю я вас и буду опекать отсюда, если загробная жизнь имеется, и мне на то будет позволение. Если вдруг беда какая-то, просите меня о помощи, я не оставлю. И еще: Катька, мать и отца не ищи, от этого только горе будет. Лариска, ты все знаешь, подтверди. Ваша мама и бабушка.

P. S. С документами на дом вышла беда, не успела все закончить, хоть и торопилась. Напишите Игорю, он все знает и поможет. Теперь точно все. Поплачьте и живите дальше. И простите, если чем обидела. Не со зла».

Мы подняли глаза друг на друга, обнялись и заревели. В этот раз бабушка разрешила.

Глава 4

– Лариса, о чем написала бабушка? – мы сидели на кухне, я не сводила глаз с тети.

– Ты о чем? О документах, что ли?

– Нет, я спрашиваю о том, что бабушка имела в виду, когда писала: «Лариска, ты все знаешь».

– Катюша, а я сама не поняла. Клянусь тебе чем хочешь, – она перекрестилась, как это делала бабушка.

Но я почему-то не верила тете. Во-первых, меня смутило обращение к ней – «Лариска». Так ей бабушка говорила, только если была с ней строга или хотела сконцентрировать на чем-то ее внимание. Во-вторых, я хорошо знала Лару и буквально кожей чувствовала, когда она что-то недоговаривала или врала. То же самое про меня могла сказать и она. Мы всю жизнь прожили с человеком, который за нас принимал решения, не интересуясь нашим мнением. И я, и Лара не всегда были согласны с тем, как бабушка распоряжалась моей и её жизнями. Она никогда не обсуждала с нами ничего, имела привычку ставить перед фактом, а не спрашивать, чего бы это ни касалось. В такие моменты мы с Ларой перекидывались мимолетными взглядами и за эти доли секунды успевали обменяться всей необходимой информацией.

Как-то раз бабушка решила завести корову. Как обычно, нам она об этом сообщила как о свершившемся факте. Молоко мы в то время покупали у семейной пары в конце улицы, каждые два дня кто-то из них приносил нам трехлитровую банку. Стоило оно недорого, и наш бюджет от этого не страдал. Но однажды хозяева коровы сообщили нам, что переезжают в село за тридцать километров, где решили развести большое хозяйство. Тут-то бабушка забеспокоилась, что мы остаемся без молока. Магазинное она не признавала, а значит, решение было только одно – купить их корову.

– Она дает много молока, титьки у нее слабые, будем доить ее по очереди, – в тот момент Лара метнула в меня взгляд, полный боли и ужаса.

Мы, пусть и условно, но считались городскими жителями. Район наш когда-то был деревней, которую от соседнего города отделяло лишь поле. Но затем его застроили трехэтажками, граница стерлась, и деревня Гордеево стала частью города. Это было сомнительное преимущество. В нашей школе учились дети из соседних сел, и все мы делились на деревенских и городских. Последние считали себя умнее и привилегированнее, что, конечно же, было не так. Корова, во-первых, отбрасывала нас назад в нашем с Ларой развитии. Так сказать, превращала обратно в деревенщин. Во-вторых, несла с собой такое количество работы, к которому ни я, ни тетя готовы не были.

– У нас разве есть деньги на корову? – спросила Лара и посмотрела на меня, ища поддержки.

– Да, ба. Разве корова не дорогая? – мы не возражали, а аккуратно пытались поставить под сомнение бабушкино решение.

– Да, дорогая, но они сказали, что готовы продать в рассрочку. Будем потихонечку отдавать, за год и расплатимся.

В то время мы все жили в долг: это была наша уникальная финансово-кредитная система отношений. Кто-то занимал у бабушки на покупку цыплят, а осенью отдавал взрослыми курами. У кого-то брала в долг бабушка, например, на уголь, на который у нас вечно не хватало денег, и отдавала потом частями. Одалживали еду, стройматериалы, оставшиеся после ремонта, зерно. Отдавали долги ведрами, яблоками, мясом или даже спиртом. И, конечно же, всей улицей мы должны были единственному магазину в нашем районе. Тетя Наташа, как бы ее ни ругал владелец «Березки», на которого она работала много лет, отпускала товары в долг всем, кого знала в лицо, и потом раз в месяц собирала деньги. В те времена, когда пенсию и детские пособия разносил почтальон, она запирала магазин и с долговой тетрадкой под мышкой шла с ним по домам. Люди получали деньги, расписывались за них и тут же отдавали тете Наташе, которая красным фломастером вычеркивала долг. Иногда случались скандалы, должники не хотели возвращать, но с тётей Наташей шутки были плохи. Попасть в черный список – означало в тяжёлые времена умереть с голоду. Мы с бабушкой редко брали в долг, а если брали, то отдавали вовремя. Продавец нас любила. В отличие от большинства, выклянчивать продукты не приходилось. Нам давали всё, что мы хотели. Наша кредитная история была безупречной.

От покупки коровы нас тогда спасло только то, что её владелица так к ней привязалась, что в назначенный день не смогла расстаться с буренкой. Обливалась слезами, извинялась, говорила, что корова ей как дочь, и продать ее она не может. Бабушка страшно разозлилась тогда и потребовала, чтобы владельцы коровы выкупили у нее три тюка сена, которые она уже успела взять в долг в соседней деревне. Так они и поступили. Добрососедские отношения были, пусть и формально, но сохранены, корова уехала на новое место жительства. Бабушка еще много лет потом вспоминала ту неудавшуюся сделку. Помню, что в то утро, когда хозяйка коровы пришла сообщить нам, что передумала, мы с Ларой обменялись короткими взглядами, выдающими облегчение. Мы снова горожанки.

И так было почти ежедневно. Дошло до того, что мы уже и без взглядов научились обмениваться информацией, чувствовать настроение друг друга. И сейчас, глядя на тетю, я понимала, что она что-то не договаривает.

– Мне почему-то кажется, что ты что-то знаешь и не хочешь говорить.

Ларисе этот разговор страшно не нравился, она ерзала на стуле, одергивала рукава, поправляла сережку в ухе. Вся эта мелкая моторика была признаком того, что она врет.

– Господи, ну она же тебе написала: «Не ищи мать и отца». Что тебе непонятно? А я, видимо, должна проконтролировать, чтобы ты этого не делала.

Я молча анализировала ее слова. Возможно, она и права. Никаких намеков на то, что эта фраза о чем-то другом, там не было. Значит, и подозревать Лару не в чем. Бабушка написала так, как написала.

– Ну хорошо, тогда расскажи мне, что ты знаешь про мою мать.

Тетя скривилась, тема была больной и трудной. Много лет она была под запретом, а теперь вдруг всплыла.

– Ну что тебе рассказать? Я кроме того, что ты знаешь, ничего нового не сообщу.

– Расскажи еще раз, я послушаю.

– Котенок, – Лара с бабушкой часто меня так называли, – ну ты правда считаешь, что сейчас время?

– Правда. Я хочу знать хоть что-то.

Тетя сложила руки на груди, поджала губы и как будто начала вспоминать.

– Ну, смотри. Вот как было. Надя поступила в институт, встретила там твоего отца, он много пил, если я правильно помню, потом и она с ним начала. Когда она забеременела, то долго скрывала это. Потом ты родилась. Бабушка ездила к вам в общагу с сумками еды, потому что отец твой нигде не работал, – она замолчала, глаза ее бегали туда-сюда, словно выискивали в памяти дополнительную информацию. – Потом, тебе тогда, наверное, был год, твои родители поругались. Надя вернулась домой. Ты была маленькой, худенькой и очень грязной. Бабушка тогда страшно ругалась на сестру.

– И что было дальше? – впервые в жизни я слышала хоть что-то о своих родителях не урывками.

– Отец твой вернулся, стал уговаривать Надю уехать с ним. Она была против, но он не переставал приезжать. И вот однажды они помирились. Мать была в бешенстве. Скандал был ужасный. Они чуть не подрались.

– И она их выгнала?

– Надя сообщила, что уходит к нему, тогда мамка схватила тебя и сказала, что не отдаст. Мол, вы идите губите свои жизни, как хотите, а Котенок останется с нами.

– И они ушли?

– Да.

– И всё?

Моя история была такой короткой и такой банальной, что я даже немного разочаровалась. Никакой страшной тайны, никаких увлекательных поворотов. Зачем из этой бытовухи надо было делать скелет в шкафу?

– Ты расстроена? – Лариса подошла ко мне и обняла за плечи.

– Нет, просто надо было вам раньше все сказать: я же чего только за эти годы не напридумывала.

– Ну, ты же знаешь свою бабушку, она так решила – и точка.

– А родители больше в доме не появлялись? Никогда? – мне не верилось, что люди могли вот так бросить родного ребенка и ни разу не поинтересоваться моей жизнью.

– Может, и появлялись, но я не видела. Мать ведь со мной на эти темы тоже не говорила, а когда я спрашивала, затыкала меня в ту же минуту.

– И моя мама с тобой вообще никогда не выходила на связь? Вы не дружили? – я все никак не могла успокоиться и поверить, что человек может просто взять и уйти, оборвав все корни.

– Нет, ни разу. Я по ней скучала, она ведь все мое детство со мной была. Но с того дня она мне не писала и не звонила. Так что вот так, Котенок.

– Спасибо хоть на этом.

Я села на стул. Мысли были разные, но в основном я испытывала разочарование. До того, как правда открылась, я воображала себе всякое о матери. Она в плену и не может вырваться ко мне, она шпионка, и ее начальство запрещает ей со мной общаться, потому что секретное дело будет провалено. И еще масса других версий за все эти годы всплывали в моей голове. Все оказалось простым и понятным. Выбирая между мной и пьющим отцом, мать выбрала его. Я решила, что это, наверное, хороший повод не любить ее и не вспоминать.

– Катюш, ты не против, если я сегодня к себе ночевать пойду?

Со дня смерти бабушки Лара ночевала у нас в доме. К себе она ходила только переодеться.

– Конечно, иди. Я оставлю свет на кухне, включу телевизор и лягу спать. Страшно мне не будет, – мы обнялись. – Спасибо, что рассказала. И извини, что я так на тебя напала.

– Все нормально. Не знаю, зачем мать решила из этого такую тайну сделать, я тоже считаю, что надо было сказать раньше, – она оделась. – Я пошла. Если не сможешь уснуть, звони, я приду.

Лариса переступила порог, но, прежде чем закрыть дверь, бросила короткий взгляд. Мимолетный. Буквально движение зрачков, не больше. Но я успела его заметить. Это было что-то новое, что-то до этого мне неизвестное. Перед тем как уснуть, я долго анализировала ее поведение и пришла к выводу, что это был испуг. Чего боялась тетя? Или я сама себя накручиваю?

В течение нескольких дней мы разобрались с вещами бабушки. Одежду и обувь отнесли в церковь, там было немного, все поместилось в два пакета. Книги я решила оставить себе. Дальше надо было разбираться с домом. По задумке бабушки, мы должны были разделить его на две части. Мне доставалась кухня, часть зала и бабушкина спальня. Ларисе оставалась вторая половина зала и моя нынешняя спальня. Веранда с ее стороны дома уже была построена, так что ремонтных работ было немного: всего лишь возвести стену, отштукатурить ее и заклеить обоями.

Это было новое, неизведанное до тех пор ощущение: ходить по комнатам и решать, что с ними делать. Самой принимать решения по хозяйству было в диковинку. До этого подобными вещами занималась бабушка. Все, что было в доме – было выбрано ею. Обои в цветах, линолеум на полу, застеленный паласами, мягкая мебель – все было куплено ею. Не было ничего, что выбирала бы я. Могла ли я теперь что-то менять? Наверное, да. Но стала бы? Точно нет. Я ясно помнила фразу из письма про то, что бабушка собирается наведываться и греметь кастрюлями, если что-то будет не так. И решила, что лучше ничего не трогать. Тем более, что меня все устраивало. У Ларисы на этот счет было другое мнение. После того, как прошло девять дней, она вдруг сильно изменилась. Свое наследство она хотела промотать все до копейки – и прямо сейчас.

– Выбросим эти дурацкие диваны, купим новые. Зачем эти ковры на стенах? Давай купим большой телевизор? Давай поставим посудомойку? Давай купим машину?

Каждый день тетя выдавала различные идеи, одну интереснее другой. Как будто все эти годы ей запрещали что-то делать, а теперь разрешили. Внешне она тоже начала постепенно меняться. Стала ежедневно, а не только по праздникам, пользоваться косметикой. У нее появилась новая, яркая одежда. Ларисе без конца приходили в ее же пункт выдачи какие-то вещи, которыми она мне постоянно хвасталась. Я тайком от нее заглянула в папку: конверт с деньгами от бабушки был на месте, количество денег не изменилось. Лара шиковала на свои.

Однажды днем она попросила не строить планов на вечер, сказала, что будет у меня в семь. В назначенное время она открыла дверь и замерла в проходе, ожидая реакции. А реагировать было на что. Тетя подстригла волосы до плеч и покрасила их в темно-каштановый цвет. В новом красном платье и на каблуках ее было не узнать.

– Ты куда такая нарядная? – я не сводила с нее глаз.

– Ну, мать же велела выйти замуж, так что пришло время действовать. Что скажешь? – она аккуратно провела ладонью по волосам, а потом одернула узкое платье.

– Думаю, что бабушка в гробу перевернулась.

Лара напряглась, это была больная тема. Впервые она делала что-то, что хотела сама. И пусть высказать претензии было уже некому, она все же расстроилась.

– Думаешь, перестаралась? – она, не снимая туфель, прошла через всю кухню и села на стул.

– Нет…наверное, – я не была уверена.

Всю одежду для меня покупала бабушка, ее подбирали по одному-единственному принципу – она должна была быть практичной. Немаркой, немнущейся, легко комбинирующейся. Если посчитать вещи в моем гардеробе, то их было не больше, чем у бабушки. Подобраны они были так удачно, что, если даже одеваться в полной темноте, в итоге получался комплект из сочетающихся между собой предметов. Моими базовыми цветами были черный, серый и белый. У Ларисы цветовая палитра была побогаче, но красных платьев точно никогда не было.

– Катя, я знаешь что подумала? Мамы ведь больше нет. Может, пора как-то начинать дальше жить? Или еще рано? – Лариса смотрела на меня в ожидании одобрения. – Считаешь, еще надо побыть в трауре?

– Не знаю даже. Соседка говорила, что до девятого дня в черных платках ходить, а потом можно снять.

– Ну вот и отлично, – тетя встала. – Я чего пришла-то? Поехали в бар?

– Быстро ты в себя пришла, Лара.

Ни в какой бар я не собиралась ни сегодня, ни в другой день. То, что тетя так быстро отошла от утраты, меня и расстроило, и разозлило. Она посмотрела на меня с раздражением.

– А что мне делать? Чего ждать? Я всю жизнь около нее просидела. Ты бы знала, как трудно мне дался переезд отсюда. Она же каждый вечер ко мне ходила, проверяла, не ушла ли я куда. А мне ведь уже и лет-то было больше, чем тебе сейчас.

– Это называется заботой, – защищала я бабушку.

– И что? Распугала всех друзей своей заботой. Не дай бог, в гости кто зайдет, она тут же бежала: «Лариска, не пей. У тебя плохая генетика по этой части».

– Ну ведь как лучше же хотела, – я даже думала напомнить тетке, что моя мать спилась, и бабушка совершенно обоснованно боялась подобной участи для младшей дочери.

– А получилось как хуже. Ты идешь в бар или нет? – она стояла на пороге.

– Нет, не иду. И тебе не советую.

– Тогда пойду одна. Не звони мне завтра утром, я буду спать до обеда, потому что знаешь что? Потому что всю ночь буду веселиться, – она вышла, громко хлопнув дверью.

Не успела бабушка умереть, а мы уже поругались. И дело было не в баре и не в трауре, а в том, что жить, как она нас научила, мы могли и умели. А все остальное вызывало страх и ужас. Я в тот вечер долго не ложилась, ждала, что Лара вернется, мы помиримся. Но она не вернулась. И тогда я начала волноваться, что с ней в баре может что-то случиться. Тетя хоть и не вчера родилась, но опыт ночной жизни у нее был минимальным. Ближе к одиннадцати от нее пришло сообщение: «Никуда я не поехала, пришла домой, посмотрела кино, собираюсь спать. Утром зайду». Значит, не решилась, подумала я. Вот и молодец.

Я легла в кровать, накрылась одеялом и стала проваливаться в сон, но со стороны кухни послышался грохот, что-то упало. Я вскочила, побежала туда, включила свет. Крышка от кастрюли, которая сохла у раковины, каким-то образом упала на пол. Меня передернуло от ужаса – не привет ли это от моей бабушки? В письме она угрожала, что будет греметь, если мы разведем бардак в доме, но у нас была идеальная чистота. Значит, бабушка из параллельного мира увидела, что у ее дорогой внучки есть секреты. И то, что она узнала обо мне, ей ох как не понравилось. Вот она и выражала недовольство.

Глава 5

Двойной жизнью я начала жить на четвертом курсе. Причиной скрытности был Аркадий, мой парень. О том, что у нас может что-то получиться, мы поняли при первой же встрече. И дело было совсем не в химии или в искре, пробежавшей между нами. Дело было в логике. Мы познакомились не на вечеринке общих друзей, не в соцсетях, не в каком-нибудь приложении, а в читальном зале городской библиотеки. Высокий, худой, нескладный, коротко стриженный, с длинными руками, он ярко выделялся на фоне всех парней, которые меня окружали. О том, что мне нужно начать с кем-то встречаться, я начала догадываться после окончания школы. Но с тем количеством комплексов и установок, которое в меня заложила бабушка, найти кого-то было трудно. Нельзя сказать, что я жила без внимания противоположного пола. Как и ко всем, ко мне тоже подходили знакомиться, но любой мужской интерес парализовал мой мозг на долгое время, и я начинала вести себя как полная дура. Терялась, заикалась, краснела, потела и в итоге приобрела репутацию девушки, к которой лучше не подкатывать. Как оказалось, бабушкины законы «не» отражались в том числе и на личной жизни. Обычные парни мне точно не подходили, нужен был необычный. Им и стал Аркадий.

Зайдя в тот день в читальный зал, я даже вздрогнула от неожиданности. Обычно там никого, кроме меня, не было, а тут вдруг я увидела его, сгорбившегося над столом и что-то быстро пишущего. На мое появление он никак не отреагировал. Одной рукой перелистывал страницы какого-то журнала или книги, второй строчил в блокноте. Я отодвинула стул и села. В библиотеку я ходила не потому, что мне нужны были редкие книги, а потому, что там никогда и никого не было. Время библиотек ушло, а сами библиотеки остались. Читальный зал был лучшим местом, чтобы заниматься учебой. А еще там пахло старыми книгами, было тепло и уютно, несмотря на высоченные потолки.

Сотрудницы библиотеки меня запомнили и иногда приглашали выпить с ними чаю. Первое время я отказывалась, потому что работали бабушкины законы «не», согласно которым объедать кого-то считалось неприемлемым. Но однажды я все же согласилась, и с тех пор это стало традицией. В читальном зале работали три сотрудницы: Маргарита, Изольда и Анаид. Чем они занимались, я точно не знала, только видела, что они бесшумно перемещались по залу с тележками книг. Больше всего я любила Анаид Алексеевну.

Все сотрудники библиотеки говорили шепотом. Эта манера речи стала настолько привычной для них, что они уже даже не замечали этого за собой. Переступая порог рабочего места, автоматически начинали шептать. Маргариту и Изольду иногда было трудно понять, а вот Анаид Алексеевна шептала очень четко, у нее была невероятная артикуляция. Ртом, почти не подключая голосовых связок, она говорила очень членораздельно и выразительно.

Я, начиная со второго курса, жила в общежитии. Мне как сироте дали комнату без очереди. Это была идея бабушки. Сначала она меня напугала, но в целом я понимала, что бабушка права. Она хоть и с тяжелым сердцем, но все же решила отпустить меня во взрослую жизнь, чтобы я как-то социализировалась, обзавелась какими-то знакомствами.

– Я помру, и ты одна останешься, – сказала она.

– А как же Лара?

– А с Ларой ты от скуки помрешь. О чем с ней говорить? – она пожала плечами.

Весь этот разговор происходил при Ларисе, но бабушку это не смущало.

Тетя не была глупой, но бабушка почему-то считала ее именно такой. «Моя дуреха», – говорила она о младшей дочери. Были и более обидные фразы, вроде: «Что с нее взять», «На таких, как она, не обижаются» и так далее. Лару это задевало, но матери она об этом не говорила. Мнение бабушки в нашей семье было неоспоримо. Но я с ним не была согласна в глубине души.

До этого у меня не было ни друзей, ни подруг. С понедельника по пятницу я жила в общежитии, а на выходные приезжала домой. Моей соседкой по комнате была Ульяна, тихая, скромная девочка. Мы не стали подругами, но мирно существовали в одной комнате. Она была еще более зажатой, чем я. В свободное от учебы время мы или гуляли в парке, или читали. Участия в бурной жизни общаги мы не принимали никакого. Студенческая жизнь, богатая вечеринками, свиданиями, сексом, прогулами, похмельем, драками, протекала за дверями нашей комнаты, никак нас не касаясь. Покоя не было ни днем, ни ночью. Поэтому я и начала ездить в читальный зал городской библиотеки.

В тот день Аркадия увидела не только я, но и мои подружки-библиотекари. Я зашла, села, он не обернулся. Я тихо, как того требовали правила, достала тетрадь с лекциями по педагогике и начала читать.

– Пс-с-с… – раздалось откуда-то из-за спины.

Я медленно повернула голову. Это была Анаид Алексеевна. Она тыкала пальцем в молодого человека, который сидел через несколько столов от меня. Я вопросительно подняла брови – что, мол, вы хотите мне сказать? Она начала разводить руками, гримасничать, закатывать глаза. Всей этой пантомимой она хотела сказать, что крайне удивлена, что в зал пришел кто-то, кому столько же лет, сколько и мне. Финалом ее кривляния стал жест рукой от меня к нему, означавший, что, может быть, нам стоит познакомиться. Я закатила глаза, отмахнулась и села ровно на стуле, пытаясь сосредоточиться на лекциях, но не смогла. Вместо этого смотрела, как мой сосед по залу нервно перелистывает страницы и что-то строчит. На нем была бордовая водолазка. Худые лопатки, как обрубленные крылья, остро торчали из-под ткани. В какой-то момент он отложил карандаш, положил руку на шею, откинул голову назад. Видимо, от долгой писанины его спина затекла. Затем потянулся, послышался хруст костей. Меня передернуло. Незнакомец замер на какое-то время, а потом опять начал листать и писать. Понаблюдав за ним, я все же вскоре смогла сосредоточиться на своих делах. Натянула капюшон на голову и углубилась в чтение лекций. Примерно через пять минут в зале раздались шепотки. Не поворачиваясь, я догадалась, что Анаид призвала коллег, чтобы они полюбовались нежданным гостем. Все это напоминало сцену из какого-то мистического фильма. В пустом помещении с высокими потолками шепот библиотекарей звучал как заклинания старых ведьм. Поскольку этих женщин я знала не первый день, то по тону понимала, что они о чем-то спорят. Эти бледные хранительницы десятков тысяч книг так долго жили без мужского присутствия в своих рабочих стенах, что теперь, при появлении молодого человека, вдруг потерялись и не знали, как себя вести. Своим поведением они нарушили самое главное правило читального зала – они нарушили тишину. Шепот стал настолько громким, что слышно его было очень отчетливо.

– Вы не могли бы вести себя тише? – вдруг раздалось в помещении.

Я вздрогнула. Молодой мужчина тяжелым взглядом из-под бровей смотрел прямо на меня.

– Вы мешаете!

– Это не я! – громко сказала я, а потом осеклась и повторила значительно тише, растягивая каждое слово:

– Это не я-я-я…

– А кто-о-о-о? – передразнивая меня, спросил он.

Я обернулась, за моей спиной висели только портреты Чехова, Достоевского и Гоголя. Мои подружки исчезли, словно призраки. Я снова посмотрела на возмущенного посетителя: он сверкнул глазами, отвернулся и начал что-то опять писать. Я опять оглянулась. Три женские головы выглядывали из-за полок с книгами и виновато улыбались.

Примерно через полчаса я тихонечко встала и пошла в туалет. Моих библиотечных подруг нигде не было видно. Значит, пили чай в отделе печатной прессы. Вот бы зайти к ним и отругать, ну, или попросить обсуждать посетителя не так громко. В туалете я задержалась у зеркала, посмотрела на себя. Выглядела я не очень. Наряжаться мне вообще было не свойственно. Как любая серая мышь, я старалась не отсвечивать. Вещи, купленные бабушкой, как раз для этого подходили. Но сегодня я была наиболее тусклой. Не мытые два дня волосы, серая толстовка с капюшоном, нездоровый цвет лица от бесконечной учебы. Одним словом – не невеста. Ну что ж, тем лучше. Такой внешний вид делал меня максимально незаметной для мужчин. Хотя конкретно этот все же меня увидел. Я вспомнила взгляд, которым он меня пронзил, и внутри возникли какие-то новые ощущения. «Может, начать косметикой пользоваться?» – подумала я. С собой у меня ничего не было. Чтобы как-то взбодриться, я умылась и слегка похлопала себя по щекам, вызывая румянец. Не помогло. Но капюшон я все же сняла и растрепала волосы. Вдруг опять оглянется.

Вернувшись в зал, я обнаружила, что недовольный посетитель ушел. На том месте, где он сидел, остался сломанный пополам карандаш. «Вот и славно», – подумала я и хотела снова сесть за учебу, но решила, что сейчас вернутся работницы библиотеки и захотят обсудить со мной неожиданного гостя, а я к этому не была готова. И пока никого не было, быстро сложила тетради в сумку и поспешила к выходу.

На улице начинался дождь. Я достала зонт, но он никак не хотел открываться.

– Дайте я помогу.

Я оглянулась. Это был тот самый нервный посетитель читального зала. Очень высокий, худой, в черном пальто, которое было на два размера больше, чем требовалось, и висело на нем как гроб. Незнакомец взял у меня зонт, потряс его, несколько раз нажал на кнопку, и купол наконец-то раскрылся. Он протянул его мне.

– Зонт у вас старый и ржавый, вам бы поменять его.

– Спасибо, похожу с этим.

Я хотела было пойти, но он меня остановил.

– Подождите, – он отбросил недокуренную сигарету. – У меня вообще никакого зонта нет, все время их теряю. Можно, я с вами дойду до остановки? Не хочу промокнуть.

Я так растерялась, что не знала, что и ответить. Стояла и смотрела на собеседника, пытаясь подобрать слова. Это была такая наглость с его стороны: сначала накричать на меня, а теперь, как ни в чем не бывало, попроситься под мой зонт.

– Дождь не такой сильный. Думаю, вы не промокнете, – резко выдала я.

– А я думаю, что промокну.

Одной рукой он взял зонт, второй – меня под руку и под звук дождя, который тарабанил по куполу, повел в сторону остановки. От такого напора я растерялась, но все же пошла с незнакомцем.

– Аркадий, – представился он. – Аркадий Невзлин.

Шаг его был широким, я едва поспевала.

– Извините, что был груб. Я с девушками редко общаюсь, опыта мало, – он шел, не замедляя хода. – Вам какой автобус нужен?

– Сто пятый

– За город едете? В Гордеево?

Видимо, он был местным, раз смог за секунду выяснить, где жили мы с бабушкой.

– А мне тройка. Нам в разные стороны. А вот и остановка, – Аркадий замедлил ход. – Спасибо вам за зонт. Хорошей дороги, – он развернулся и побежал под дождем в сторону пешеходного перехода, чтобы встать на остановке на противоположной стороне.

Дорога была не широкой. Мы, стоя под крышами, сквозь мелкий дождь видели друг друга. Теперь я смогла рассмотреть его более подробно. Ростом не меньше метра восьмидесяти, с широкими плечами и длинными руками. Пальто застегнуто на все пуговицы, таких никто в нашем общежитии не носил. Шея до самых скул скрыта воротом бордовой водолазки. Я подняла руку, за которую он держал меня, и принюхалась. Пахло чем-то цитрусовым и сигаретами. Первый мужской запах в моей жизни. «Какой же он странный, – подумала я. – И имя у него странное. Да и фамилию такую я раньше не слышала. Аркадий Невзлин. Он в этом пальто, с этим именем и ароматом, как будто из романа Достоевского. Только топора не хватает».

Подъехал автобус, люди на остановке засуетились, выстраиваясь в очередь, чтобы без давки зайти внутрь. Я прошла первой и села на свободное место в центре салона. Двери закрылись, автобус тронулся, но вдруг резко затормозил. Пассажиры, которые стояли, пошатнулись и недовольно забурчали. В дверь кто-то начал стучать, а когда она открылась, я увидела Аркадия. Одной ногой он стоял на ступеньке, второй – на дороге.

– Ты не сказала, как тебя зовут.

Весь автобус уставился на меня.

– Как тебя зовут, что молчишь?

– Катя, – я так тихо это произнесла, что не была уверена, что он услышал.

– Катя? – повторил он так громко, что я сжалась. – Так вот, Катя, завтра я буду в читальном зале в два. Придешь?

В этот момент водитель и пассажиры начали возмущаться. Автобус медленно тронулся, и Аркадию пришлось прыгать какое-то время на одной ноге, чтобы не потерять равновесие.

– Придешь или нет? – не унимался он.

– Да, – вдруг крикнула я.

Он убрал ногу со ступеньки, двери закрылись, и мы поехали. От шока, который я только что испытала, от всеобщего внимания и от наглости нового знакомого мне стало так страшно, что я вжала голову в плечи, отвернулась к окну. И сидела так до тех пор, пока мы не доехали до конечной остановки, откуда до нашего с бабушкой дома было пять минут ходу.

Всю ночь я не находила себе места и пыталась понять, как быть. Рано или поздно меня кто-то точно позвал бы на свидание. Я вовсе не собиралась оставаться старой девой. Более того, с недавних пор меня стал слегка тяготить тот факт, что мне уже было двадцать один, а из романтического в моей жизни был только один поцелуй со старшим братом Ульяны. Случилось это, когда он тайком прокрался в нашу комнату, и мы отмечали ее день рождения. Тогда мы все выпили вина. Он больше, мы меньше. Но от этого голова моя стала словно в тумане, и на короткое время я перестала себя контролировать. Именинница вышла в коридор, чтобы посмотреть, кто там дерется, а ее брат вдруг наклонился ко мне и поцеловал. Я на тот поцелуй не ответила, но в деталях запомнила его мягкие губы и горячее дыхание. Тот его нелепый жест пробудил во мне какие-то совершенно новые ощущения, запустил в моем теле процессы, которых до этого я не испытывала. С того дня я поняла, что, наверное, пора задуматься о том, что мне скоро понадобится мужчина, с которым в идеале я построю отношения, затем выйду замуж и нарожаю детей. Этот вариант когда-то придумала бабушка, и мне он нравился. Я лишь додумала детали. Моим мужем станет коллега с работы, которого я встречу сразу после того, как закончу учебу и устроюсь в школу. Мы полюбим друг друга и поженимся. Жить, как велела бабушка, будем в нашем с ней доме. До запланированного замужества оставалось много времени, и я могла пока не переживать, но тут в планы вмешался этот Аркадий. Должна ли я идти на встречу? Если да, то не уподоблюсь ли я тем девушкам, которых бабушка называла «шалашовками»? Если я приду, то что это будет? Свидание или просто встреча? Вдруг он захочет починить мой зонт или подарить мне новый? Должна ли я принимать подарки? Не ходить – тоже странно. Пусть не завтра, но в другой день он точно меня там увидит. Отказываться от посещения библиотеки и от моих престарелых подруг я не собиралась. Идти или нет? Нет. И думать нечего. В конце концов, решила я, меня воспитала бабушка. И в нашем с ней мире от подобных предложений принято отказываться. Мы не нарушаем привычного уклада жизни, не высовываемся, не навязываемся. Как же это удобно, как хорошо, что бабушка на все вопросы давно нашла ответы. Беспокойство отступило, и я уснула.

На следующий день я никуда не пошла. Наступили выходные, мы с бабушкой весь день занимались рассадой, затем убирали дом, и почти все воскресенье я читала.

В библиотеке я появилась только дней через пять. Шла с опаской, но в глубине души была уверена, что Аркадия не встречу. За все время, что я бывала в читальном зале, я не встретила никого. Кроме одного раза. День был теплый и солнечный. Апрель доживал последние дни, но лето как будто решило наступить раньше. Солнце грело так, словно на календаре был июнь.

В зале, к моему облегчению, никого не оказалось. Я села на свое место, достала тетради и начала готовиться к выпускным экзаменам.

– Катюша, – раздался шепот за моей спиной, – ты куда пропала?

Я оглянулась. Анаид Алексеевна в тяжелом вязаном свитере выглядывала из-за полки.

– Много дел было, учеба и все такое.

– Изольда вафельницу отремонтировала, напекла вафель целую гору, пошли чай пить.

Я встала из-за стола. Хоть в зале никого и не было, кроме меня, я по привычке сделала это бесшумно. На цыпочках пошла за Анаид в сторону отдела печатной прессы.

– Какой у вас свитер красивый, не видела его раньше, – я потрогала ее за рукав.

– Ему сто лет, достаю его весной, когда отключают отопление, в библиотеке в этот период всегда почему-то холодно.

Мы дошли до двери, за которой раздавался смех. Это было странно, обычно сотрудницы читального зала шептались во всех помещениях библиотеки. В этом, как они шутили, заключалась их профдеформация. Анаид открыла дверь, все разом оглянулись. За столом сидели Изольда, Маргарита и Аркадий, который в одной руке держал свернутую трубочкой вафлю, в другой – кружку с надписью «Лучшей маме на свете».

– Ну, наконец-то ты пришла, – он встал, уступая мне место. – Садись, я налью тебе чай.

Я села на его место. Мои подруги улыбались и перекидывались взглядами. Аркадий, словно это он был сотрудником библиотеки, чувствовал себя очень уверенно. Налил кипяток в кружку, затем опустил в нее пакетик с чаем и поставил передо мной.

– Спасибо, – промямлила я.

– Девочки, – вдруг громко воскликнула Анаид Алексеевна. Я впервые слышала ее голос, звучащий в полную силу. – Что же мы сидим? Там ведь дел высоченная гора. Идемте же, – она встала.

– Это ты о чем? – Изольда собирала вафельные крошки со скатерти.

– Новые книги пришли, надо проштамповать, – очень четко сказала Анаид и метнула взгляд в коллег.

Изольда и Маргарита закивали, поднялись со своих мест и друг за другом скрылись за дверью.

– Ты почему не пришла? – Аркадий сел напротив. – Ведь сказала, что придешь.

– Не знаю, – я мямлила от волнения, – заболела…

– Это все из-за дождя. Я тоже простыл, но не в тот день, а на следующий, когда ждал тебя три часа у библиотеки, – он достал телефон и повернул его экраном ко мне, там была фотография алой розы. – Этот цветок я принес тебе, но ты не пришла. Пришлось подарить его этим женщинам. Вон он, смотри.

Я оглянулась. На окне в пластиковой бутылке стояла высокая роза, бутон которой уже немного поплыл и вот-вот должен был начать терять свои лепестки.

– Спасибо. Мне было бы приятно, если бы я его получила.

Это был первый цветок в моей жизни, пусть и не подаренный.

– Я куплю еще один завтра, но только если ты придешь, – он смотрел на меня в упор.

– Я приду, – сказала я.

– Тогда завтра в пять на лавочке у входа.

Он встал, постоял какое-то время, а затем наклонился, поцеловал меня в щеку и вышел.

И вот так начались наши отношения, скрывать которые от бабушки было сущей пыткой.

Глава 6

Странное дело, после смерти бабушки прошло много дней, а я никак не могла привыкнуть к мысли, что она ушла навсегда, что больше её никогда в моей жизни не будет. Чем дальше был день ее смерти, тем некомфортнее мне было в доме, который мы вместе строили. При ее жизни у каждого из нас было свое место, я чувствовала этот дом, а теперь ощущала себя как в гостях. Словно я приехала к кому-то неожиданно без приглашения и задержалась. С того дня, как на кухне упала крышка от кастрюли, произошло еще много всего странного: то в дом зашла чья-то кошка, походила по бабушкиной кровати и ушла, то раздавался какой-то непонятный звук с крыши. Я все время что-то слышала. Это, конечно же, могла быть паранойя. Люди, живущие в домах, подтвердят: в них все время слышны какие-то звуки. Но как бы я ни старалась оправдать логикой все эти странные события, мой дискомфорт только усиливался. В конце концов, я сдалась и пригласила Ларису опять со мной пожить, когда она в очередной раз зашла в гости. Говорить ей, что меня мучают смутные сомнения, будто бабушка все еще где-то тут ходит и шумит, я не стала. Просто сказала, что мне грустно и одиноко.

– Хорошо, я с тобой поживу, но я должна тебе кое-что сказать, – тетя села за стол и начала есть виноград. – Я, конечно, помню, что мать завещала вторую половину дома мне, но пока как-то не тянет сюда возвращаться, – она говорила так, словно это хорошая новость. Мол, смотри, Катя, какая я щедрая. Разрешаю тебе жить в огромном доме одной.

– Ну уже нет, бабушка же написала, что мы должны разделить дом пополам, – в этот момент мне показалось, что Лариса решила меня бросить.

– Понимаешь, Котенок, мне как-то тут неуютно. Ты вот зовешь меня тут переночевать, а мне так не хочется, буквально с души воротит, – она поморщилась, – но, как видишь, я здесь, – Лара выплюнула виноградные косточки в кулак, – иногда буду приходить, но жить тут не стану.

– Но как же так… – я растерялась. Нужно ли было говорить Ларисе, что оставаться одной в доме мне страшно. И так же, как и ей, мне иногда хотелось сбежать отсюда. – Бабушка же написала! – возмутилась я, но этот аргумент за месяц, прошедший со дня смерти, словно бы перестал работать. Она умерла, и слова ее, которые при жизни и сразу после ее окончания звучали как приказ, постепенно теряли силу.

– Слушай, – тетя замялась, отодвинула тарелку с виноградом, повернулась ко мне, – я тебе честно скажу. Я и в этом городе жить-то не хотела, просто боялась все эти годы матери сказать. Она бы меня убила. Вся эта ответственность страшно на меня давила…

– Какая ответственность?

– Ну вот, с матерью твоей такие проблемы. Ты маленькая была. Я думала – как я вас брошу? Да даже если бы и решилась, то не смогла бы. Мамка бы не позволила, – Лариса вздохнула. – Она же мне все эти годы рассказывала, какая я дуреха, какая я несамостоятельная. Думаешь, просто так? Это она мне внушала, чтобы я не сбежала от вас.

Лара была права. В нашей семье её и правда считали глупой. Бабушка, когда ее младшая дочь делала что-то не так, не ругалась. Наоборот, поджимала губы и, взмахнув рукой, говорила: «Чего от Лариски еще ждать. Ну, вот такая она у нас…».

– Ты что, уезжать куда-то собралась? Бабушке бы точно не понравилось.

Последние слова все же произвели на тетю должное действие.

– Котенок, скажи честно, ты хочешь работать в школе всю жизнь? – она смотрела на меня, не моргая. – Правда хочешь прожить среди этих грядок до самой смерти? А?

Я разозлилась. У меня все еще был траур, я все еще не отошла от смерти бабушки. Она всегда определяла, как мне жить, а теперь ее нет, и я словно потерялась. Думать о том, готова я к чему-то или не готова, сейчас точно было не время.

– Может, и хочу, – возмутилась я. – Что плохого в такой жизни?

– А что хорошего? Ты прости, но твоя мать, может, и права была, когда сбежала. Прожила бы с нами… – она замолчала, тема была очень скользкая.

– Что? Ты хочешь сказать, что это бабушка виновата в том, что мать и отец меня бросили?

– Нет, ну или… я не знаю. Но я вот недавно думала, вспоминала. Ведь Надька неплохая была, веселая, жизнь любила.

Я уставилась на тетю не говоря ни слова, боясь, что могу не вовремя пресечь поток ее мыслей.

– Может, и не такой уж плохой отец у тебя был? Он же хотел с мамкой связь наладить, даже пытался по огороду помогать, но ведь она не дала, – Лара замолчала. – Не знаю я, Катюша, но мысли у меня какие-то странные, иногда сама их боюсь. Думала, страдать буду, переживать, – она встала и начала ходить по кухне, – а когда прочитала то письмо, вдруг такая тоска вот тут поселилась, – она прижала кулак к груди, – так страшно стало, что помру тут, в этой тоске непроходимой…

– Во это да… – только и смогла выдать я.

– Ну, а у тебя не так? Только честно… – Лара снова села.

У меня таких мыслей точно не было. Я, в отличие от тети, продолжала по инерции пребывать в трауре. Конечно, у всех нас отношения с бабушкой были непростые. У каждой, как оказалось, имелись свои секретики: у Ларисы – жажда перемен, у меня – тайный роман с Аркадием.

– Хорошо, иногда я с бабушкой была не согласна, – робко начала я, – но так ведь у всех бывает? Разве нет? – я, словно на допросе, боялась сболтнуть лишнее.

– Катюш, давай так, ты молодая, я… – она умолкла на мгновение, – я тоже еще молодая. Будем считать так. Нам же еще жить да жить. Так что давай подумаем над тем, чтобы как-то поменять все. Ну, или хотя бы пообещаем каждая сама себе – если представится шанс что-то изменить, то воспользоваться им. Что думаешь?

Я ничего не думала, мы за этот вечер наговорили столько, что мне стало страшно.

– Ты про какой шанс? – я все же решила уточнить, что тетя имела в виду.

– Ну вот я, например, всю жизнь хотела попасть на море. Какое оно? Соленое? А насколько соленое? Как рассол в банке с огурцами? Как суп? Как что? – она была такая возбужденная, что начала жестикулировать. – Если я в него прыгну, вода меня вытолкнет на поверхность или нет? А глаза, если морская вода в них попадет, щиплет? – она села.

– Тебя же звали на море, ты сама не поехала, – возразила я.

Много лет назад Ларису вместе с другими детьми из нашей области за хорошую учебу наградили поездкой в лагерь «Орленок», но она не поехала. О чем бабушка много раз говорила.

– Нет, Катя. Это она так устроила, чтобы я туда не попала, – Лара ткнула пальцем в сторону спальни своей матери, – сначала меня пыталась убедить, что мне туда не надо, а когда я нашла в себе силы возразить, разозлилась, ушла на работу, а на следующий день оказалось, что я «случайно» попала в список. Оказывается, никто меня в лагерь везти не собирался…

У Ларисы побежали слезы. Я ее обняла. Время шло, а раны не заживали и становились только глубже. У тети, по крайней мере.

Она много говорила о том, что жизнь изменилась, что надо что-то делать, куда-то ехать, заводить друзей, парней, красиво одеваться. Я слушала, не возражала. У Ларисы был вечер откровений, она должна была выговориться, а, кроме меня, было некому.

Перед тем как ложиться, она вдруг пришла ко мне в спальню и выдала:

– Давай съездим на море, а?

Я уже лежала в кровати.

– Давай эти ее деньги потратим на путевку? Не все, а только часть.

– Ты в своем уме? Она их копила всю жизнь! – я поднялась на локтях, сон как рукой сняло.

– Да мы же не всё, путевки же недорогие! Ну? На самолете полетим, иностранцев увидим. Зачем, в конце концов, мы зубрили этот чертов английский, если даже говорить нам на нем не с кем?

– Лара, давай так. Ты пойдешь спать, а утром мы продолжим: что-то я сегодня устала от твоих идей.

– Ладно, но утром я именно с этого начну – с обсуждения поездки на море. Поняла?

– Поняла. Спокойной ночи, – я отвернулась к стене, пребывая в полнейшем шоке.

Лариса выключила свет в моей комнате и пошла в спальню бабушки. Настроение у нее было приподнятое. Я ее не осуждала: она имела право распоряжаться своей жизнью так, как хотела, вот только взялась она это делать как-то сразу и очень круто. Ехать на море вдвоем, да еще и на бабушкины деньги – это было уже слишком. Я не сомневалась, утром она передумает. Просто сейчас, чтобы успокоиться, она позволила себе помечтать. А мечтать, как нам говорила бабушка, могут только те, у кого есть деньги, а у кого их нет, тем и мечтать не стоит. Я уже засыпала, когда в голову пришла мысль: «Но ведь у нас есть восемьсот тысяч. Это значит, нам уже можно мечтать?».

Примерно в три часа ночи мы проснулись от жуткого грохота. Выпрыгнув из-под одеяла, я выбежала на кухню и включила свет. Все было в порядке. Я повернулась в сторону бабушкиной комнаты, Лариса сидела на кровати, натянув до середины лица одеяло и куда-то в ужасе смотрела. Я зашла к ней, включила свет. Зеркало, которое висело на двери шкафа, каким-то непонятным образом рухнуло на пол и разбилось на мелкие осколки. Мы переглянулись, не говоря ни слова. И без того было ясно, что наши разговоры услышала бабушка и очень конкретно дала нам знать, что ей все это не нравится.

Всю ночь мы молча поднимали осколки, аккуратно, чтобы не порезаться, складывали их в большую коробку, затем пылесосом собрали те, что глазу были не видны. Лариса тихонько плакала. Может, бабушка и умерла, но уходить куда-то, куда в таких случаях отправляются усопшие, по каким-то причинам не хотела. У меня на этот счет были свои мысли: если уж от разговоров о вольной жизни такие последствия, то что будет, когда я в дом приведу Аркадия! Ну уж нет.

Завтракали утром мы почти молча. Тетя была бледной и испуганной. Говорили на какие-то очень сиюминутные темы, типа погоды и вкуса варенья, которым нас угостила соседка. Про событие, которое разбудило нас ночью, мы не упоминали, в комнату бабушки не заглядывали. И вообще вели себя так, словно ничего не случилось.

После завтрака Лариса собралась и ушла к себе. Я не стала уточнять, придет ли она ночевать снова. Ответ был очевиден. Не придет. От этого мне стало грустно и страшно. Очень хотелось позвать Аркадия, но я подумала, что в этом случае на нас может рухнуть крыша.

Наш роман тянул на звание самого странного романа года. Мы продолжали встречаться в библиотеке, это была наша традиция. Садились рядом и занимались каждый своим делом. Он читал и писал, я зубрила лекции и готовилась к семинарам. И каждый раз на этих свиданиях мы пили чай с «нашими кумушками», как звал их Аркадий. Маргарита, Изольда и Анаид всё время приносили к чаю что-то вкусненькое. Особенно мне нравилась стряпня Изольды. Эта маленькая хрупкая женщина, которая провела между книжными полками библиотеки почти всю жизнь, умела готовить так, словно была не архивариусом, а кондитером. Нам с Аркашей очень нравился ее торт «Наполеон». Тонкие слои коржей под толстым слоем заварного крема не теряли своей структуры и приятно хрустели. Иногда мы тоже что-то приносили, но в основном из магазина. Аркадий был скуп, как мне казалось, но воспитан и считал, что мы обязаны угостить наших кумушек минимум раз в неделю чем-то вкусным. Как правило, это были конфеты или зефир в шоколаде.

Я сама не поняла, как наши отношения начались так быстро. Мы три раза сходили на свидания: в библиотеку, в парк, в кафе. Четвертое свидание Аркадий назначил у себя дома. И я, и он понимали, что это значит. От волнения, которое охватило меня в тот день, я не находила себе места. Соседка по комнате, видя мое состояние, даже сбегала на проходную и принесла тонометр, который показал, что пульс у меня сто десять, а давление сто сорок на сто.

– Это все магнитные бури, – сказала Ульяна.

– Да, это именно они, – согласилась я.

Я совершенно не помню, как собиралась на то свидание, но точно помню, что на мне было чистое белье. Я должна была распрощаться с невинностью, и от этого внутри сжималось все. Бабушка никогда не обсуждала со мной интимную часть жизни. Разговоры на подобные темы заходили, но лишь в рамках «вот выйдешь замуж, родишь детей», а о процессе, который предшествовал деторождению, не говорилось ни слова. Не то, чтобы я была совсем дурочка, все же я жила в общежитии, в котором кто-то с кем-то занимался сексом постоянно. Достаточно было выйти в коридор и пройтись не спеша вдоль дверей, чтобы услышать чьи-то ахи-вздохи. Но в нашей с Ульяной комнате ничего подобного пока не случалось, не считая поцелуя с ее братом.

У меня по этому поводу было два страха. Первый – собственно, сам процесс. Я переживала за то, как это пройдет, и будет ли мне больно. Второе и самое главное – я страшно боялась забеременеть. «Принести в подоле», как моя мать, было самым большим страхом, и я даже думала отказать Аркадию в близости, когда он приступит к процессу, но затем решила действовать по обстоятельствам.

Аркаша жил далеко от общежития от его остановки нужно было идти еще минут десять. Дом был старый, с деревянными рамами на окнах. Первые этажи, как водится, были зарешечены. Он встретил меня на остановке, и мы молча шли по разбитому тротуару. Я несколько раз хотела завести разговор о том, что я не готова, но каждый раз сдерживалась. Аркадий жил на втором этаже, окна выходили на пустырь, и в целом открывался неплохой вид на старые тополя и голубятню, которую кто-то соорудил на крыше гаража. На этом прелести жилища заканчивались. Жил он в очень стеснённых условиях. Кровати не было, вместо нее при входе справа у стены лежал высокий матрас. Также в комнате были старый стол с лампой, стул, комод и телевизор на нем. Новыми были только шторы. Я предположила, что их он купил непосредственно к свиданию, потому что складки от долгого лежания в упаковке не разгладились, и ровные квадраты тянулись от пола до потолка. Кухня была очень маленькой, буквально три на три метра, в центре стоял круглый стол, вдоль стены – кухонные шкафы и плита. Шторы тут были такие старые, что уже давно потеряли цвет. Но в целом квартира была убранной, пахло чистящими средствами, где-то под мебелью виднелись влажные разводы. Мне понравилось, что Аркадий готовился к нашей встрече и помыл всё.

– Вот так, собственно, я и живу.

Мне показалось, что он смущается, хотя это было ему не свойственно. Он не стеснялся того, что у него нет средств, что мать его работает уборщицей в доме культуры. Всегда считал деньги и если что-то покупал, то прежде сам себе обосновывал эту трату.

– Это квартира моей тети, она больна и живет у моего двоюродного брата. Они все вывезли, пришлось выкручиваться.

– Так вот почему у тебя нет кровати, – улыбнулась я.

– Да, именно поэтому, зато у меня очень удобный матрас. У меня был выбор: купить кровать и матрас подешевле или просто матрас, но подороже. Я выбрал второе, здоровая спина важнее койки, – он прошел на кухню и открыл духовку, оттуда вырвался горячий воздух и аромат чего-то очень вкусного.

– Ты что-то готовишь? – спросила я так удивленно, что смутила его.

– Ну… да. Надеюсь, ты ешь курятину? – он закрыл духовку. – Будет еще картошка и салат из свежих овощей. Я не то, чтобы кулинар, приготовил то, что умею.

– Звучит аппетитно. Я могу чем-то помочь?

– Нет, иди мой руки, и можно садиться за стол.

В ванной я смотрелась в зеркало и удивлялась сама себе. Весь день я провела в страшном волнении, пришла к выводу, что сегодня ничего не случится, а сейчас почему-то успокоилась. Что такого сделал Аркадий, что я решила этим вечером поставить точку в своей невинной жизни? Неужели меня покорили чистый пол и запеченная курица? Немного же мне понадобилось для того, чтобы сказать парню «да».

Я вернулась на кухню. На столе уже стоял салат, тарелка с сыром и колбасой, два бокала и бутылка красного вина. Аркадий резал курицу, стоя ко мне спиной. В этой маленькой комнате он казался мне еще больше, чем был. Его широкие плечи закрывали почти половину кухонного гарнитура. Он однозначно меня привлекал. Значит, точно «да».

За столом мы говорили об учебе, о том, что район у него хоть и считается неудачным, но зато рядом есть стадион, на котором Аркадию удобно бегать. Я удивлялась тому, какой непринужденной была наша встреча. Первые три свидания были менее комфортными, я несла какую-то чушь, он мне противоречил, и мы никак не могли ни в чем совпасть. А вот сейчас наши разговоры были логичными, я была почти счастлива. От вина голова немного кружилась, взгляд поплыл. Аркадий тоже стал мягче, напряжение улетучилось, и он расслабился. В целом до этой минуты не происходило ничего такого, что напоминало бы свидание. Мы были словно старые знакомые. Но после того, как ужин закончился, он накрыл мою руку своей ладонью.

– Я бы хотел, чтобы сегодня ты осталась у меня. Ты понимаешь, о чем я?

Я кивнула, пульс участился, и в висках застучало. Видимо, мое давление было снова сто сорок на сто, а может, и все сто восемьдесят на сто двадцать.

– Понимаю, – мы поцеловались. Это был не первый наш поцелуй, мы делали это на всех трех свиданиях. – Но я должна тебе кое-что сказать.

– Не надо. Я знаю, – он улыбнулся, – не надо ничего говорить. – Идем в кровать.

– Идем на матрас, ты хотел сказать? – мы засмеялись.

Так в моей жизни появился мужчина, к которому я очень привязалась, и о котором не знал никто, кроме «наших кумушек».

Я много раз думала рассказать о нем Ларисе, но тогда у нас появился бы секрет от бабушки, и этот факт сильно пугал меня. Но, как оказалось, у тети секретов и от меня, и от ее матери было не меньше. Одно желание съездить на море чего стоило.

В тот же день, когда мы с ней расстались, она написала мне сообщение: «Выйди во двор, есть разговор». Я накинула пальто и вышла на ступени, Лариса сидела на лавочке за забором.

– Иди сюда, надо поговорить, – вид у нее был странный.

– Ты почему не заходишь? Ничего не случилось? – я села рядом с ней.

– Нет, не случилось. Есть разговор, не хочу, чтобы мать слышала, – она покосилась на дом.

– Ты что несешь? – я хоть и возмутилась, но догадалась, о чем она.

– Короче, ты же понимаешь, что зеркало рухнуло не просто так? Понимаешь, что мать все еще там, – тетя кивнула в сторону дома, – и ей не нравятся все эти разговоры.

– Понимаю… – я вздохнула, – на самом деле это уже не первый случай.

Лара выпучила глаза.

– Ты шутишь?

Я рассказала обо всех странностях, которые случались с домом. О кошке, которая непонятно откуда взялась и куда пропала, о звуках, раздающихся со стороны потолка, о падающих крышках от кастрюль. Глаза Лары становились все больше и больше.

– Так значит, мамка и правда с нами, – она придвинулась ко мне вплотную и зашептала, – я сегодня навела справки. На Затоне живет женщина, которая общается с усопшими. Вызывает духов, и через нее с ними можно поговорить.

– Ты что такое несешь? Ни с кем я говорить не собираюсь! – я отшатнулась от тети.

– Я тоже не собираюсь, просто вдруг эта медиум знает, как дух выпроводить по-хорошему, чтобы не разозлить.

– Мне кажется, что если бабушка и с нами, то только потому, что любит нас и решила задержаться.

– Думаешь? Может, и так. Сорок дней еще не прошло. Говорят, после сорока дней душа окончательно улетает.

– Давай подождем сорочин, а там посмотрим, – предложила я.

– Ну, что поделать, давай. Уже недолго, всего-то четыре дня.

– Ты останешься у меня ночевать? Очень прошу, останься! – я сложила руки в умоляющем жесте.

– Ладно, но никаких разговоров про море. Давай молча смотреть телевизор. Включим индийское кино, не против?

– Нет, – сказала я. И мы пошли в дом.

В эту минуту в окнах погас свет. Сам по себе. Против индийского кино была бабушка, а может, и против чего-то еще. Например, против Аркадия.

Глава 7

Обед по случаю сорока дней, миновавших со дня смерти бабушки, проходил спокойно. Как и ожидалось, на него собрались только очень близкие люди. Приехала родня из соседнего города, пришли коллеги из школы. Соседка Лиза опять пыталась всем заправлять, но ей это быстро наскучило. Масштабы были не те, что в день похорон. Она лишь проконтролировала, чтобы мы с Ларисой правильно подавали милостыню, заставила нас надеть черные платки и настояла на том, чтобы всем, кто пожелает, наливали алкоголь.

– Бабушка ваша нет-нет да и выпивала, – сказала она, когда мы с Ларой попытались возразить. – Иногда приходила ко мне, и мы с ней могли пропустить рюмочку-другую. Особенно в последнее время, когда ты, Катя, стала в городе оставаться, – она погладила меня по плечу.

От горячительного неожиданно никто не стал отказываться. Соседка принесла большую бутыль самодельной настойки, на горлышке которой была прилеплена бумажка с надписью «черноплодка». Лиза щедро разливала фиолетовый напиток по рюмкам, и очень скоро поминальный обед начал напоминать одну из вечеринок, которые, к слову, бабушка не любила. Разморенные алкоголем гости снова начали вспоминать истории из жизни усопшей и после каждой громко смеялись.

– Дурдом какой-то, – возмутилась Лариса.

Мы с ней за столом не сидели. Всё то время, что длился обед, выполняли обслуживающую функцию: подавали милостыню, разливали компот, докладывали салаты и пироги, убирали грязную посуду.

– Мамке этот капустник точно бы не понравился.

Ближе к вечеру за столом осталось человек десять, не больше. Настойка черноплодки была допита, и соседка принесла новую бутылку, на этот раз «клюковку».

– Вы споить тут всех решили? – тетя вплотную подошла к Елизавете, которая наливала ароматную настойку в графин.

– Ты бы вместо того, чтобы возмущаться, села бы за стол, да тоже выпила. А то весь день на ногах, вот и злая, – та подняла рюмку, – на, глотни, расслабься.

Лариса постояла какое-то время, но затем все же взяла настойку и немного отпила.

– Надо же, какая сладкая!

– Вот! Мои настойки самые лучшие. Правда, ваша бабка сладкие не любила. Ей хреновуха нравилась.

– Есть и такое? – удивилась я.

– А то! Есть, конечно. Приходите потом, я вас угощу. Теперь-то уж можно веселиться, сегодня душа Зинаиды окончательно упокоилась, – соседка перекрестилась, а затем подняла рюмку. – Ну, за Зинаиду. Пусть земля ей будет пухом.

Гости шумно поддержали тост и выпили, не чокаясь.

Время шло, а никто не расходился. Мы с тетей решили, раз «пошла такая пьянка», присоединиться ко всем за столом. Уставшие после тяжелого дня на ногах, мы просто сидели и слушали рассказы про бабушку. Ничего нового не звучало, в основном одно и то же: какая она была строгая, но справедливая. Что ученики ее, хоть годы и прошли, английского не забыли. И всё в таком духе.

– Лариса, а помнишь, ты в школе щеночка прятала? – обратилась к тете директор.

– Что-то не припомню такого, – задумалась Лара.

– Да как же ты забыла? Расскажу сейчас, и вспомнишь, – директриса отодвинула тарелки, поставила локти на стол. – В общем, приходит наш кочегар и заявляет: «В кочегарке кто-то собаку держит». Я спрашиваю: «Как это так?» Он отвечает: «А вот так. Идите, – говорит, – сами посмотрите». Я, значит, иду туда за ним. А там и правда, в углу, за кучей дров, которыми он огонь разводит, прежде чем угля засыпать, собачка сидит. Маленькая-премаленькая. Ну, вы представляете? – засмеялась она. – И главное, не просто сидит, а там у нее покрывалко, чтобы мягко спалось, мисочки, игрушки. Кочегар спрашивает: «Что делать будем? Не место ведь ей тут. Буду, – говорит, – дрова доставать и раздавлю случайно». Решили мы с ним проследить, кто за собачкой ухаживает. Лариска, ну что молчишь? Ну ты же приволокла!

– Что-то вы путаете, по-моему, – Лара задумчиво смотрела на директора школы, – может, это была не я?

– Ну что, я совсем из ума выжила? В общем, слушайте. Сидим мы с кочегаром, как его звали, уж и не вспомню, хромой такой был, у него еще жена козу дойную держала…

– Петро, – подсказал кто-то из гостей.

– Да, именно он. Значит, сели мы с Петром в засаде. Я думаю, ну поймаю хулигана, ну устрою ему! Я же тогда молодая была, директором только стала, такое допустить в своей школе не могла. И вот сидим мы и видим, как Лариска идет. Посмотрела, значит, по сторонам. Мол, не видит ли ее кто? А потом – шмыг в кочегарку.

– Я этого точно не делала, – прошептала мне тетя, – она или напилась, или от старости с ума сходит, – а потом уже громко, чтобы директриса услышала, заявила:

– Я вам говорю, не я это была!

Но та не обратила внимания.

– Мы с этим самым Петром заходим в кочегарку, а она сидит в уголке, щеночек этот у нее на коленочках, и она ему что-то там вполголоса поет. Я как рявкну: «Кто это у тебя?» А она… – директриса уже не могла сдерживаться и залилась смехом, – «Митхун!». Ну что молчишь? – уставилась она на Лару.

– Я вам говорю, это была не я, – громко и четко сказала тетя.

– Да как же я могла перепутать? Тебя же потом мать взялась лупить так, что насилу отобрали. Я даже уж и пожалела, что рассказала Зинаиде Павловне о том случае, – она перестала смеяться. – Или подожди! Точно! Это была не ты, это была На… дя, – она умолкла, и вместе с ней замолчал весь стол.

Мы с Ларисой переглянулись. Эта история была о моей матери.

– Товарищу директору больше не наливать, – рявкнула соседка. – И вообще, дорогие гости, пора вам и честь знать, – она встала. – Девки, несите милостыню тем, кому еще не подали. И на сегодня будет.

Все разом встали и засобирались, словно это было застолье в Хогвартсе, и кто-то в разгар веселья произнес имя Того-Кого-Нельзя-Называть. Лиза встала у дверей и поторапливала каждого, кто мешкал. Директриса, раздавленная конфузом, прежде чем уйти, отвела меня в сторону.

– Катюша, я, как и обещала бабушке, держу за тобой местечко, ты давай, не медли, мы тебя ждем. Как и договаривались с Зиной, будешь преподавать английский. Так что не тяни.

Она похлопала меня по плечу, виновато поджала губы и пошла к выходу.

Мы с Ларисой убирались весь вечер, ноги гудели. Голова каждой из нас, я уверена, была занята историей, которую рассказала директриса. Теперь, когда бабушки не стало, информации о матери стало появляться больше. Я ждала удобного момента, чтобы подробнее расспросить Ларису, помнит ли она тот случай. Тетя словно знала, что ее ожидает допрос, и, как могла, затягивала уборку. То пылесосила по два раза, то пол натирала так, словно хотела смыть узор с линолеума. Когда дом был в полном порядке, мы сели на кухне пить чай. Лара поставила на стол нарезанные сдобные пироги с яблочным повидлом и конфеты. Я решила, что это самое подходящее время для разговора.

– Лара, ты слышала раньше эту историю про щенка?

– Так и знала, что ты не оставишь ее без внимания, – она села вполоборота, всем своим видом показывая, что тема ей неприятна.

– Ну это же про мою мать. Ты же понимаешь, я хочу хоть что-то о ней знать.

– Ну зачем тебе это? Что тебе это даст? – она повернулась и не сводила с меня глаз.

– Зачем? Что значит зачем? Ты думаешь, легко это – всю жизнь не знать, кто твои родители, на кого ты похожа, какими они были? – я встала и начала ходить по комнате. – Ты пойми, это очень непросто. Я все детство чувствовала себя брошенной, какой-то ненормальной. Словно я ненужная. Спасибо вам с бабушкой, конечно, но все же я хотела, чтобы у меня были мама и папа, – Лара слушала, не перебивала. – Я не знаю, как тебе объяснить, но я хочу хоть что-то знать. Я ведь даже не знаю, как мать выглядела. А отец? Кто он? Чем занимался? Почему он меня не искал? Я бы очень хотела их встретить и спросить у них!

Тетя поднялась со своего места, подошла ко мне, и мы обнялись.

– Котенок, не плачь.

Только тут я поняла, что по щекам катятся слезы.

– У меня никаких фотографий не сохранилось, а вот у Лизы точно есть. Поговори с ней.

– Ты права, завтра понесу Елизавете ее бутыли и спрошу. Может, и правда, она что-то знает.

– Но ты ведь помнишь, что мамка просила тебя не искать Надюху, ты же не забыла об этом?

– Помню, конечно, – я немного успокоилась и снова села за стол. – Просто иногда так накатывает, что дышать трудно.

– Котенок, я сказала все, что знала. Правда.

Хотя Лариса, конечно, врала. Почему не говорила про то, что у бабушки с мамой были сложные отношения еще до того, как они поссорились из-за моего отца? Тетя всю жизнь прожила, скрывая от меня правду наравне с бабушкой, и делилась ею очень нехотя. Сейчас, когда запрет на правду был снят, я решила докопаться до истины. Или копать столько, сколько смогу. Зачем мне это, я себе до конца объяснить не могла, но каждая новая информация о родителях делала яму в моем сердце менее глубокой.

Лариса ночевала у себя дома. То ли оттого, что я устала, то ли оттого, что бабушкина душа и правда упокоилась после поминального обеда, но спала я прекрасно, никакие посторонние шумы меня не тревожили.

Вечером я должна была встретиться с Аркашей, мы не виделись уже три дня. Поскольку я все еще скрывала его ото всех, то домой звать боялась. Мы созвонились утром, я рассказала, как прошел обед, а он о том, как сходил в гости к нашим кумушкам, и передал мне от них привет.

– Я по тебе очень соскучилась, – шёпотом сказала я, хотя была одна в доме.

– И я по тебе. Считаю, что уже пора нам рассказать твоим родственникам, что мы встречаемся. Сколько можно ждать? Или ты боишься, что я им не понравлюсь?

– Понравишься, очень даже понравишься. Просто время сложное было, но теперь, наверное, можно будет. Вот только надо мне всех предупредить, – хотя кроме Ларисы предупреждать было некого.

– Может, ты ко мне сегодня приедешь и останешься? Завтра у меня в первой половине дня нет никаких дел, выспимся.

Идея была заманчивая. Я любила оставаться у Аркадия, там мне было гораздо комфортнее, чем у себя дома. Я любила слушать его разговоры про то, что и сколько стоит, про учебу, про планы на жизнь.

Аркадий был очень конкретным человеком. Кто-то бы счел это занудством, а мне, наоборот, нравилось. Он, например, недавно бросил курить – после того, как посчитал, сколько денег у него уходит на сигареты в год. Умножил эту цифру на пятьдесят – столько он планировал еще прожить, полученный результат пересчитал с учетом инфляции. Ужаснулся и в тот же день завязал с вредной привычкой. Цветов я от него, кроме тех двух роз, одна из которых досталась не мне, больше не получала, но он предупредил, что на восьмое марта и на день рождения букеты обязательно будут. Аркаша так же, как и я, был из бедной семьи и совершенно этого не стеснялся. «В бедности нет ничего плохого, если она не постоянна. Скоро я получу диплом, стану адвокатом и в течение двух лет постараюсь заработать себе такую репутацию, которая позволит мне брать с клиентов большие деньги. Но не со всех. Какие-то дела я буду брать бесплатно. Так надо делать, это правильно».

За это он мне и нравился. С одной стороны – расчёт, с другой – очень доброе сердце. У Аркадия отсутствовали нюансы и полутона. Он весь состоял из конкретики. Жил согласно принципам, которые сформировались у него с детства. Милостыню бездомным давать нельзя, но если это бабушки, то можно. Фрукты и овощи можно есть только в сезон, кроме зеленых яблок, их можно есть всегда. Замороженные вареники – это ужасно, зато пельмени – очень даже вкусно. Лучше не убивать насекомое, если есть возможность. Кроме тараканов, этих надо уничтожать безжалостно. Признаваться в любви надо не от избытка чувств, а когда действительно понимаешь, что влюбился. Секса без привязанности не признавал: исключением были только те моменты, когда терпеть было совсем невозможно. Каждый день я узнавала о нем что-то новое. Я иногда думала, что еще пара месяцев, и я изучу его полностью, смогу выписать все его пунктики в блокнот, и это будет инструкция по применению Аркадия Невзлина.

– Ну так ты ко мне приедешь сегодня? – прервал он мой поток мыслей. – Если да, то я бы озаботился ужином.

– Я приеду. На ужин привезу еду, которая осталась со вчерашнего обеда. Есть холодец, борщ, пироги с капустой, сдобные пироги, гуляш и картофельное пюре.

Он задумался. Я по телефону слышала, как его операционная система переваривала предложенное меню.

– Вези все, кроме холодца. Мне от одного этого слова дурно. Б-р-р…

Я засмеялась, но в глубине души мне стало немного грустно. Холодец был неотъемлемой частью нашего с бабушкой праздничного застолья. Его мы готовили много и ели с горчицей и хреном. Даже в самые голодные времена, выбирая на Новый год между селедкой под шубой и холодцом, мы предпочитали последнее, хотя свиные ноги, из которых готовилось блюдо, стоили на рынке недешево.

Вечером я собрала еду в пакеты, но прежде чем уехать, решила отнести соседке бутылки из-под её настоек. В одной из них осталось немного клюковки, я перелила ее в контейнер и тоже решила взять с собой, угостить Аркадия. Заодно я планировала разузнать у Лизы что-то о матери.

Соседка, как и полагалось, сидела на крыльце своего дома с миской семечек. Все свободное время она предпочитала проводить именно так. От злоупотребления семенами подсолнуха на ее переднем зубе образовалась глубокая выемка, а пальцы все время были черными.

– Котенок, а вот и ты. Проходи. Будешь семечек? Только что пожарила.

Она пододвинула миску, когда я села рядом с ней. В воздухе витал невероятный аромат, у меня потекли слюнки.

– Я вам тут ваши бутыли принесла. Спасибо, что угостили всех. Это было вкусно, – я взяла пригоршню семечек и начала ногтями ковырять их.

– Да что ты. У меня полный погреб, вам не жалко. Приходите, еще угощу.

С годами соседка стала тучной и неповоротливой. Я только сейчас обратила внимание, что она заметно постарела.

– Я с вами хотела поговорить кое о чем… – начала я.

– Конечно, что случилось? – она щелкала семечки, словно бешеная белка, сплевывая лузгу в свёрнутую конусом газету

– Помните, вчера директриса рассказала историю про… ну, вы поняли…

– Помню, как же не помнить. Наклюкалась клюковки и несла чёрт-те что.

– Вы же давно тут живете, вам отсюда все видно, – я посмотрела на наш участок. С крыльца Елизаветы обзор был идеальный – Может, помните что-то про… Ну, вы поняли, – я никак не могла сказать слово «мама».

– Про Надьку? Ничего не помню, ничегошеньки, – ответила она, не задумываясь, и уставилась куда-то вдаль.

– Просто понимаете, какое дело. Бабушка нам оставила письмо после смерти… – начала я.

– И вам тоже? Вот же какая писательница. Всем оставила. И вам, и Елене, и мне.

– Вам она тоже написала? – я была так удивлена, что семечки высыпались на ступеньку.

– А как же. Мы давно с ней договорились, что если кто первым помрет, то должен оставить после себя указания.

– И что же она вам написала?

Соседка так смачно сплевывала, что часть шелухи летела в меня.

– А ничего интересного, даже обидно как-то. Велела, когда газ на улице будут проводить, проследить, чтобы ты тоже себе провела. Чтобы напомнила тебе, когда и как грядки сажать. Чтобы не разрешала Лариске с пьющим встречаться, – она вздохнула.

– А почему вам обидно?

– Да как-то все сухо, без души. Я уж плакать приготовилась, когда конверт открыла, а там сплошные указания. Хоть бы прощения попросила, – Лиза загребла новую порцию семечек в кулак.

– А за что?

– Да мало ли. Думаешь, не было у нас с ней ничего такого? Очень даже было. Вон, когда они сюда переехали, она ведь даже не здоровалась. Все боялась, что я к ее Васе приставать буду. Это дед твой. А он, ты уж прости, конечно, ну совсем плюгавый был, да еще и с прицепом.

– С чем? – я так громко это произнесла, что испугала соседку.

– Ой, что это я. Смотрите-ка, заговорила, – она встала. – Спасибо, что принесла бутыли. Такие сейчас не делают, так что надо беречь, – она засобиралась в дом.

– А вам не интересно, что бабушка про вас написала? Там ведь и про вас в письме было.

Она замерла на месте.

– И что же там такого про меня было? – Лиза села рядом.

– Ну, знаете, как бы сказать, – я начала экстренно фантазировать, – бабушка написала, что, если нам помощь какая-то понадобится или тяжело будет, чтобы к вам шли, – у Елизаветы затряслась нижняя губа, – сказала, что вы не бросите. Мол, хоть и не родственница она вам, а как родная.

– Так и есть, Катенька, так и есть, – Лиза положила руку мне на плечо и говорила прямо в лицо, – вот же я дура старая, прочитала ее письмо и обиделась. А она вам, оказывается, про меня написала, да смотри как, от самого сердца, – она вздохнула. – Приходите в любую минуту. Помогу, чем смогу. Мои-то вон как далеко убрались, а с вами мне и не так тоскливо.

Я немного осмелела и продолжила врать.

– Бабушка написала, чтобы маму я не искала, что от этого мне будет только хуже, – эта часть была правдой. – Но, если что захочу узнать, чтобы к вам шла. Все, что надо, она вам рассказала.

Соседка напряглась.

– Так и написала? Слово в слово?

– Ну, не слово в слово, но смысл примерно такой. Вот я и решила узнать, что она имела в виду.

Елизавета задумалась. Было видно, что в ее голове мысли носятся, как рой пчел, запертых в тесном пространстве. Глаза бегали туда-сюда.

– Ладно, слушай. Многого я не знаю, но что знаю, скажу, – она придвинулась. – Приехали они сюда примерно года через три после меня. Раньше тут семья многодетная жила. Потом они дом продали твоим и съехали, – Лиза задумалась. – Лариски еще не было, а вот Надюшка уже была. Отец, это значит, дед твой, ее обожал. Вся улица нищая, в рванье, сама понимаешь, а она в сарафанах. Все зимой в рваных телогрейках, а она в пальто. В общем, баловал. Ну, а как не баловать было? Она ведь вон что пережила…

– Кто? – мне начинала открываться правда какого-то запредельного уровня.

– Ну, мать твоя! Ты не слушаешь, что ли?

– А что она пережила? – у меня от напряжения сердце словно остановилось.

– Да я подробностей не знаю, но мать ее, твоя бабушка, как-то страшно умерла буквально на ее глазах, – соседка поджала губы и покачала головой, – они же не рассказывали. Только вот так, как я тебе, между делом.

– Тетя Лиза, вы что несете? – я даже хотела заставить ее дыхнуть на меня, чтобы проверить, не пьяна ли она. – Бабушка, мама моей мамы, умерла сорок дней назад!

– Неродные они были, Катя! Говорю же, Вася ей с прицепом достался, с мамкой с твоей!

По моему ошарашенному виду Елизавета поняла, что, возможно, сказала лишнее.

– Зинаида точно в письме писала, что тебе можно такое спрашивать?

Я, ни секунды не задумываясь, перекрестилась.

– Ладно. Тогда вот что еще скажу. Надя и Зинаида не ладили. Страшное дело как. Воевали не на жизнь, а на смерть. Ты на бабушку не обижайся за это. Мать твоя ее изводила страшно, – она снова уставилась на дом, словно там сейчас происходил скандал, свидетелем которого она являлась.

– Вот это да… – только и смогла выдавить я.

– Они же ко мне по очереди прибегали: то одна, то вторая. Мать твоя обычно тут, на яблоне этой пряталась, – соседка махнула в сторону дерева, – а Зинаида приходила жаловаться.

– А дедушка что?

– Вася? Он, конечно, на стороне Надюхи был. Зинаида ее вечером выпорет, а он на другое утро дочке сарафан новый покупает. Вот так они и жили. Потом, правда, успокоились. Лариска родилась, – Лиза вздохнула. – Надюша в ней души не чаяла, с утра до ночи таскалась с коляской. Стирала, кормила. Словом, жизнь у них наладилась, – она снова посмотрела на наш дом. – Но вот поначалу такие войны были, что страшно становилось.

– Спасибо вам большое, тетя Лиза. Вы мне много такого рассказали, чего я не знала.

Я поднялась и уже собралась уходить, как увидела на крыльце разбитую картину. Такие раньше висели в каждом доме: широкая золоченая рама вокруг какой-то репродукции за стеклом. Елизавета перехватила мой взгляд.

– Ты представляешь, оторвалась и рухнула на пол, я чуть не родила…

– Мистика какая-то, – я хотела рассказать про зеркало в спальне бабушки, но не успела.

– Да никакой мистики, говно китайское. Мы с Зинаидой увидали в магазине на диване эти жидкие гвозди, которыми к стене можно «хоть автомобиль приклеить». Заказали, а это не жидкие гвозди, а сопли зеленые. Оторвалась картина и разбилась вот, – она горестно вздохнула. – А у вас как? Зеркало на шкафу еще держится?

– Да вроде бы, – зачем-то соврала я. – Ладно, пора мне. Я сегодня к подружке в гости еду, там и переночую. Так что, если увидите, что у меня свет не горит, не переживайте.

– Спасибо, что предупредила. Я, между прочим, нет-нет да присматриваю за тобой, обещала же, – она улыбнулась, – иди, обниму тебя. Хорошо, что мы с тобой тоже как родные, – Лиза прижала меня к пышной груди и покачала из стороны в сторону. – А вам бабушка случайно не написала в письме, зачем она Надюшу перед смертью срочно искала?

Я замерла на месте. И, все еще стоя в объятиях соседки, пробубнила ей в шею:

– Нет. Не говорила. А вам?

– И мне не говорила, а то зачем бы я спрашивала?

Она выпустила меня из теплых рук, и я, не чувствуя ног, поплелась в сторону остановки. Чтобы переварить такое, требовалось время. Прости, Аркадий, но сегодня я буду сама не своя.

Глава 8

Знать, кто ты и откуда, считалось важной составляющей жизни нашего городка: а точнее, той его части, которая когда-то была деревней. Люди из наших мест редко куда-то переезжали. Семьи поколениями жили в своих домах, передавая их своим детям. Дома эти редко сносили, о них заботились, ремонтировали. Если требовалось увеличение жилплощади, когда семья переставала помещаться в родовое гнездо, то к старому дому пристраивали новый, как бы продолжали его. Это называлось «троестенок». От этого улицы наши в основном состояли из причудливых зданий. Некоторые были откровенно уродливыми. К постаревшим стенам, просевшим в углах, частично уже утонувшим в земле, прилепляли высокий фундамент, на котором возводили новые. Старый дом сращивался с новым и как бы держался за него. Его, словно старика, который не может стоять, под руки подхватывала новая пристройка, тем самым продлевая жизнь на пятьдесят, а может, и на сто лет. К старым домам относились с большим уважением. Не в лоб, не подчеркнуто. Все просто знали, что так надо. Надо сохранить стены, в которых ты вырос, где жили твои деды и родители, надо заботиться о них и передать своим детям. Дома на наших улицах были членами семьи, главными хранителями ценностей. Раз в год внутри жилища было принято наводить порядок. Перед пасхой стены внутри дома белили известкой.

До того, как мы с бабушкой построили новый дом, который внутри оклеили обоями, мы тоже покрывали стены известью. Ее запасы пополнялись регулярно. Уходила зима, наступало тепло, настроение улучшалось, люди из зимних одежд переодевались в весенние. Дома внутри тоже приводили в порядок. Кидать комья извести в воду и смотреть, как они шипят, будто огромные таблетки аспирина, было одним из самых моих любимых занятий. Я брала палку и топила куски извести под водой, наблюдая, как они бурлят и растворяются. Побелка занимала день или два. Занятие это было трудоемкое и требовало мастерства. Нужно было тонким слоем покрыть стены и потолок, при этом не оставив разводов. Лучшей в этом деле, конечно, была бабушка. Оно и понятно, опыта у нее было больше, но мы с Ларисой тоже помогали. Тетя обычно под чутким присмотром своей матери красила потолок, а я со шваброй бегала за ними и подтирала падающие капли. Все знали, что если их вовремя не убрать, то, когда они засохнут, их только ножом соскребать.

В конце улицы стоял заброшенный дом, и сколько я себя помнила, он всегда пустовал. Из рассказов Лары я знала, что там когда-то жила женщина, у которой не было детей. Она умерла, а дом остался. Он тоже умирал, только медленно, на глазах у всего поселка. Сначала в нем кто-то выбил окна, затем от старости просела крыша, еще спустя время часть стен основательно вросла в землю. Вокруг все заросло травой и кустами. Никому в голову не приходило снести его и построить там что-то новое. Все знали, что у дома могут быть наследники, в любой момент они могут приехать и захотеть восстановить его. Но они так и не приехали. Я иногда гуляла мимо этого дома. И теперь он больше походил на скелет кита, которого когда-то выбросило на берег, и который, так и не дождавшись помощи, испустил дух, оставив после себя только кости. Теперь этот дом уже точно не восстановить он умер.

На улице все любили свои дома, кроме бабушки, которая терпеть не могла «нашу халупу». Она много раз это говорила. Пусть мы и поддерживали наше жилище, белили стены, что-то ремонтировали, но никакой душевной привязанности к нему не имели. Бабушка – потому что невзлюбила с того момента, как перебралась в него, а я просто подражала ей. Дом не был хранителем семейных традиций и тайн, он был чьим-то, не нашим. Может, поэтому бабушка и экономила всю жизнь, чтобы снести его и построить новый, в котором она бы смогла умереть со спокойной совестью, передав его нам с Ларисой. Она стала прародительницей нового семейного гнезда, которое, если все удачно сложится, будет переходить из поколения в поколение. В целом бабушкина задумка удалась. Дом хоть и новый, но уже до самого потолка был забит секретами.

После того, как тетя Лиза рассказала мне часть бабушкиных тайн, я несколько дней не могла прийти в себя. В голове без конца крутились разные мысли. Особенно меня удивляло, что бабушка, будучи педагогом, человеком, который в целом очень хорошо относился к людям и особенно к детям, вдруг могла настолько невзлюбить падчерицу, что даже избивала ее. Что такого делала моя мать, что ее так жестоко наказывали? Был у этого разговора с соседкой и терапевтический эффект. Я, до тех пор ничего не знавшая о маме, вдруг получила такое количество информации, что смогла поверхностно закрыть пробелы, так сказать, тонким слоем замазать их. Сведений, полученных от Лизы, хватило на то, чтобы утолить этот голод.

Аркадию в тот день я ничего не сказала. Он весь вечер смотрел на меня заинтересованно, пытался угадать мое настроение, но в итоге сдался и прямо спросил, все ли меня устраивает. Я не сразу поняла, о чем он., потому что мысли мои были заняты новыми фактами. Я бесконечно прокручивала в голове наш разговор с соседкой, чтобы ничего не забыть, чтобы каждое слово впечаталось в память, потому что знала – другой информации о матери может и не быть. Вместо ответа я просто поцеловала его в щеку. Аркаша с огромным удовольствием ел все, что я принесла на ужин. Особенно ему понравился борщ, который сварила Лара. Он у тети всегда получался вкуснее, чем у меня или у бабушки. Правда, и варила она его целый день. Весь секрет был в мозговых костях, которые она томила в кастрюле с утра до вечера.

После ужина мы развалились на матрасе и смотрели телевизор. Показывали французскую комедию, но в суть сюжета я не вникала просто потому, что голова была забита совсем другим. Из прострации меня вывел Аркаша. Тему для разговора он выбрал очень непростую.

– Катя, мы уже столько времени вместе, а все никак не познакомимся с родней друг друга. Вон и бабушка твоя уже умерла и про меня не узнала, – он отстранился и сел так, чтобы лучше меня видеть. – Мы серьезно или как?

– Конечно, серьезно. Зачем бы я ехала к тебе на другой конец города с таким количеством еды? – сказала я.

– Ну так, может, рассекретим наши отношения? Я бы вот уже познакомил тебя с мамой, что думаешь? – он обнял свои колени и смотрел на меня. В этой позе он походил на Демона с картины Врубеля, только волосы были короче.

– Не знаю даже, – промямлила я, но на самом деле очень хотела отказаться от этой встречи. Отношения с Аркадием сами по себе дались мне непросто. Я даже думаю, что, если бы на стадии зарождения этому не поспособствовали сотрудницы библиотеки, я бы так и не осмелилась с ним встречаться. Я была настолько застенчивой, что любое взаимодействие с незнакомыми людьми рождало такой холод внутри, что я вся покрывалась мурашками.

– Мама вообще-то знает про тебя. Я рассказал. Точнее, она сама спросила, а я не стал отпираться. А твои про меня знают? – он смотрел, не отводя глаз, так что отвертеться от ответа не получилось.

– И да, и нет. Спрашивают, куда я уезжаю. Догадываются, но конкретно я им ничего не сообщала, – я по непонятным причинам говорила о родне во множественном числе, как будто, помимо Ларисы, у меня еще кто-то был.

– Ну так, может, скажем? Вдруг у нас все серьезно?

– Вдруг? – я напряглась. Меня все устраивало, Аркадий успешно справился с моим волнением и страхом перед незнакомцами, стал частью моей жизни, с ним было приятно. Я даже уже иногда думала, не влюбилась ли я в него? А тут это «вдруг».

– Ну, как тебе сказать? Я вот, если честно, не настроен долго ждать. Я за то, чтобы связать свою жизнь с одной девушкой и прожить с ней всю жизнь. И знаешь что? Иногда мне кажется, что это ты. Вот не могу объяснить, откуда я это знаю.

Этот разговор меня страшно нервировал. Я еще не отошла от беседы с соседкой, а тут новая, острая для меня тема. Не много ли для одного дня?

– Знаешь что? Ты мне тоже нравишься. Очень. Но я не думала о нас так серьезно, как ты, – я решила, что лучше сказать как есть. – Но я обязательно подумаю.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– А про знакомство с родней тоже подумаешь? – он улыбнулся, наконец расцепил руки и снова потянулся ко мне.

– Подумаю, – я устроилась в его объятиях, прижалась к нему спиной и поцеловала в руку. С Аркадием было хорошо. Значит, надо познакомить его с Ларисой.

Я только что получила диплом. Аркаша, хоть и был старше меня, но еще учился. В нашем возрасте вообще задумываются о том, с кем хотят прожить остаток жизни, если взрослая жизнь на самом деле только началась? Замуж меня никто не звал, но эти его разговоры про то, что я могу быть той самой, с которой он, возможно, захочет прожить до старости, немного пугали. Все мои одноклассницы начали встречаться с парнями еще в школе. В то время, пока я торговала огурцами и помидорами на остановке, они начинали отношения и заканчивали. Жизнь многих моих знакомых была полна таких драм, словно они были не школьники, а герои корейских сериалов. В параллельном классе у нас училась девочка, которая ЕГЭ сдавала на седьмом месяце беременности. Сдала удачно и сразу после экзаменов вышла замуж. История, которая на первый взгляд казалась драмой, закончилась благополучно. Иногда я встречаю их с мужем, они гуляют с уже подросшей дочерью и выглядят вполне счастливыми.

Другим примером, совершенно противоположным, была Лариса. Она доживала третий десяток, но никаких серьезных отношений в ее жизни не было. Она периодически с кем-то встречалась. Даже если и скрывала это от нас с бабушкой, мы по ее поведению понимали, что кто-то у нее есть. Затем неизменно наступал период, когда тетя ходила чернее тучи. Это говорило о том, что очередное увлечение закончилось болезненным расставанием. Именно благодаря Ларисе я когда-то приняла решение не знакомить Аркадия с бабушкой. Каждого тётиного ухажера та тщательно изучала, и никто ей ни разу не понравился. Один много пил, другой был в разводе, у третьего были дети и так далее. Как-то Лариса начала встречаться с бригадиром строительной бригады, которая возводила отель на берегу озера. Недостатков, на первый взгляд, у него не было. Более того, он взялся покорять бабушку не словом, а делом. Сделал на нашем участке тротуары из толстых досок, сколотил лавочку и поставил ее перед калиткой, привез пиломатериал и сказал, что построит беседку для посиделок летом. И именно тут бабушка нашла то, что искала – жирный минус. Если он без конца тащит в дом какие-то стройматериалы, значит, он их точно берет на стройке. Другими словами, он вор и преступник. И как бы ни ревела Лариса, как бы ни переубеждала мать, ультиматум был поставлен вполне конкретно. Тетя рассталась с ухажером и с тех пор бабушку ни с кем не знакомила.

Я, конечно же, задавалась вопросом, а почему Лара ее слушает, почему не пойдет ей наперекор? Я – другое дело. Я маленькая, глупая. Но она же уже взрослая! У нее даже хватило смелости когда-то от нас переехать. Ответ был прост, у Ларисы на подобный поступок не хватило бы смелости. Как и у меня. Я прятала Аркадия все это время, потому что знала: его бабушка тоже невзлюбила бы. Он вообще с первого взгляда мало кому нравился. Высокий, худой, с длинными руками, большим носом, острым взглядом. Когда он смотрел в упор, склонив голову, по спине пробегал холодок. Угловатый, нескладный, при первой встрече он пугал. Общаться с ним было тоже непросто. У него была странная манера подавлять, он был прав во всем, чего бы это ни касалось. Однажды Аркадий сварил картошку, которая хрустела на зубах, о чем я ему и сказала. Он бросил на меня свой убийственный взгляд и категорично заявил: «Картошка готова». Остаток ужина прошел в тишине, которая нарушалась лишь хрустом недоваренного картофеля. И только два дня спустя он признал, что был неправ. Я достаточно быстро привыкла к этой его черте – не признавать сразу неправоту. Знала, что спустя час или день он отойдет и согласится, что заблуждался.

Была у него и еще одна особенность, которая людей отпугивала. Аркадий говорил все в лоб. Его мнение звучало иногда как оскорбление. Как-то мы ехали в автобусе, обсуждали, какой бы сериал начать смотреть. И тут он вдруг прервался, повернулся к женщине, которая сидела за нами, и сказал: «У вас ужасные духи, они не пахнут, они воняют». Она так оторопела, что не нашла, что ответить. Как только автобус притормозил на остановке, вылетела из него пулей. Своей соседке со второго этажа сказал, что ее собака уродливая. Изольду за очередным чаепитием в библиотеке попросил «потише швыркать чаем». Остальные кумушки от этого его замечания чуть не подавились орешками с вареной сгущенкой. Он понимал, что так делать нельзя, но не сразу, не в тот момент, когда громогласно озвучивал свое никому не нужное мнение. Иногда, как мне кажется, Аркадию было даже стыдно за свою несдержанность. Мне от него почти не доставалось. Или я ему нравилась, или не делала чего-то, что бы его раздражало. Я пару раз аккуратно проводила с ним беседы, как бы намекая, что вот тогда-то он был неправ, или что вот тут надо было промолчать. Некоторые люди рождаются без чувства юмора или чувства ритма. Аркадий родился без чувства такта. Иначе я не могла объяснить эту его прямолинейность.

Я уверена, бабушка при первом же взгляде на моего парня пришла бы в ужас, а он ответил бы ей каким-нибудь колким замечанием, и это была бы первая и последняя их встреча.

Но было в Аркаше и другое, что видела только я. Он был заботливым, он хотел меняться, вся его угловатость куда-то девалась, если он занимался любимым делом. Когда он готовил, то делал это очень пластично, словно он не студент у плиты, а артист балета у станка. Но вслух я ему этого, конечно же, не говорила.

Слова Аркаши о том, что в теории он готов сделать меня той самой на всю жизнь, навели на мысли, что и я не против такого развития наших отношений. Мы были другими. Мы отличались от всех. Я не была простой девчонкой, он не был обычным парнем. Я вся состояла из застенчивости и комплексов, а он – из грубости и силы. И то, что мы сошлись, было не случайностью. Если он серьезно настроен продолжать отношения, если я не против, то, может быть, знакомство с родней и правда должно стать следующим шагом? Если так, то в первую очередь я бы представила Аркадия Ларисе. И если все пройдет хорошо, то подумала бы над тем, чтобы познакомиться с его мамой. Взрослая жизнь началась так внезапно, что от всех этих мыслей разболелась голова. Планы на ближайшее будущее состояли сплошь из знаковых событий: представить Аркадия тете, устроиться на работу в школу и, главное, выяснить, зачем перед смертью бабушка срочно искала мою мать.

Глава 9

Лариса, как она говорила, жила свою лучшую жизнь. Точнее, решила это делать. За неделю, которая прошла с момента поминального обеда, она окончательно избавилась от любых траурных настроений и снова была полна идей. За это время успела сходить на свидание, пошла в автошколу, начала ходить в спортзал, обзавелась подругами, завела соцсети. Оттуда я узнала, что Лариса приобрела какие-то курсы, которые помогут ей «прокачать осознанность». Это был шаг, который я не могла игнорировать и решила поговорить с ней. С того дня, когда в нашем доме упало и разбилось зеркало, вести там серьезные разговоры она отказывалась. Да и вообще, с тех пор мы виделись не часто. Но, думаю, причиной тому было не зеркало, а ее насыщенный график. Лариса назначила мне встречу в кофейне, которая находилась в центре города. Для общения со мной было отведено время между спортзалом и «встречей с девочками».

Когда я вошла, тетя сидела за столиком у окна и пила капучино, у ее ног стояла спортивная сумка. Увидев меня, она встала и помахала рукой, а затем позвала официанта. Мы обнялись.

– Лара, тебя не узнать! – начала я. – Какая-то другая стала.

Я смотрела на нее и не понимала, что с ней случилось. Во внешности что-то неуловимо изменилось.

– О чем ты? Просто вышла из зала, не успела себя в порядок привести, – она отмахнулась.

В этот момент официант протянул мне меню, напечатанное на плотной бумаге. От цен на кофе я оторопела.

– Лара, ты знаешь, что пьешь капучино по цене курицы? – воскликнула я.

– Тихо ты, не позорься, – прошипела она и тут же милым слащавым голосом добавила: – Она тоже будет капучино, как и я.

Официант кивнул и отошел от столика.

– Лара, ты в своем уме? Ты решила промотать все свое наследство за неделю?

– Котенок, я просто хочу пожить для себя, понимаешь?

Она откинула волосы со лба, и тут я обратила внимание, что у нее были сделаны ногти. Красивые, блестящие, покрытые бежевым лаком, кутикулы аккуратно подрезаны. Я не стала говорить, что заметила.

– А до этого ты для кого жила?

Тетя поморщилась, задумалась, затем обняла чашку с кофе своими наманикюренными пальцами, поднесла к губам и отпила глоток.

– А до этого я жила для вас с мамкой, – она поставила чашку.

И тут меня осенило.

– Ты увеличила губы! – воскликнула я.

– Ты что орешь, больная, что ли? – она бросила на меня злой взгляд.

– Лара, ты увеличила губы? – тихо повторила я.

Тетя закатила глаза, улыбнулась и наклонилась ко мне.

– Немного, совсем чуть-чуть. Меня уговаривали сделать побольше, но я что-то не рискнула. Нравится? – она вытянула губы уточкой.

Мне очень хотелось сказать, что нет. Не нравятся ни ногти, ни губы, ни вообще все, что теперь есть в ее жизни. Я хотела обратно свою Лару, прежнюю, у которой из развлечений было только индийское кино и книги.

– Нравится. Но как-то необычно.

– А ногти? – она вытянула руку и помахала передо мной.

– Ногти красивые, – сказала я и не соврала.

– Понимаешь, я же замуж хочу, правда! Время уходит, я ведь и родить еще думала.

– И как тебе это все поможет?

Подошел официант и поставил передо мной чашку капучино. Я смотрела на нее и думала, что если бы бабушка нас сейчас увидела, то, не задумываясь, вышла бы из кофейни, отломила бы прут от тополя за окном и высекла и меня, и Лариску. Меня за то, что позволила угостить себя кофе стоимостью, как корзина продуктов в супермаркете, а ее – за все эти перемены во внешности. Особенно ей досталось бы за губы. Я отпила кофе: он был вкусный и ароматный. До этого я никогда не пила кофе в кофейнях, только дома из банки. Разница ощущалась.

– Мне это, конечно же, поможет. Внутренняя уверенность ведь очень важна, – она положила раскрытую ладонь себе на грудь. Видимо, новые ногти требовали новой жестикуляции, при которой их можно было без конца демонстрировать. – Скоро я стану совсем другая, вот увидишь! И тут, – она постучала ногтем по голове, – и тут, – она провела руками вдоль тела, – пришло время из гусеницы превратиться в бабочку.

– Лара, ты тратишь бабушкины деньги? – у меня был только один вопрос.

– Ну, совсем немного. Честно. Брала только на губы, но это недорого. Хочешь, тебе сделаем? – встрепенулась она.

– Ты что, ненормальная? Приди в себя!

– Ой, прости. Понимаю. Перемены – это всегда сложно. Что бы ни случилось, нужен повод, нужен мотив. Нужно, чтобы внутри, вот тут, – она снова сделала этот жест, – было стремление и горел огонь.

Я не понимала ни слова. Все, что говорила тетя, в целом было понятно, но именно из ее уст это звучало будто на каком-то другом языке.

– И какой у тебя повод?

– Я же сказала, я хочу замуж, ну что тут неясно? – она допила кофе и начала ложкой есть пену.

– Надеюсь, муж скоро найдется, и ты снова станешь прежней. Это ведь когда-то рассосется, – я покрутила пальцем у губ.

– Какая же ты злая, Котенок! Да, рассосется, но я себе новые сделаю! – Лариса разозлилась. – И знаешь что? Сделаю еще больше! Вот такие!

Она вытянула губы вперед, от чего они стали еще больше. И тут мы обе вдруг засмеялись. Гримаса получилась такой же нелепой, как и вся ситуация в целом. Эта разрядка была кстати, потому что если бы не она, мы бы поругались.

– Лара, тебе все это очень идет. И ногти, и губы. Надеюсь, ты счастлива. Только, пожалуйста, не проматывай все бабушкины деньги.

– Конечно, нет. Ты что? Она же тем зеркалом дала понять, что не потерпит ничего такого, что при жизни не одобрила бы, – тетя отодвинула пустую чашку. – Прикинь, если я бы грудь сделала, да на меня бы шкаф упал, – мы снова засмеялись.

– Может, положить деньги в банк под проценты, чтобы у тебя не возник опять соблазн запустить руку в конверт? – впервые за встречу за столом со мной сидела прежняя Лара. Ну, или почти прежняя.

– Да, так и поступим. Но ты же помнишь, что ты мне обещала? – она подняла брови, которые, как я только что заметила, тоже изменились. Стали тоньше и изогнутее.

– Что?

– Слетать со мной на море! – она замерла.

– Не-е-ет, пожалуйста, я думала, ты не всерьёз это говорила, – от Ларисиных идей голова пошла кругом.

– Очень даже всерьёз! Я все узнала, мы с тобой полетим в Египет! – она взяла мою чашку и отпила из нее кофе, – в Шарм-Эш… Блин, подожди, – она нагнулась, достала из сумки какой-то буклет и прочитала по слогам: – Шарм-эль-Шейх. Скажи, красивое название! Все нам пишут: потеряли вас. Мол, где вы? А мы такие: мы в Шарль Эм… Ну, ты поняла, короче! – тетя сияла.

– Нет, мы никуда не летим, – я забрала у нее свой кофе.

– Котенок, а это не обсуждается, – передо мной снова сидела малознакомая женщина. – Путевки продаются только на двоих. Или с тобой, или возьму свою наставницу, – она забарабанила новыми ногтями по столу.

– Кого?

– Обещай, что не будешь злиться, – я неуверенно кивнула. – Обещай, что не будешь смеяться, – я снова кивнула. – Я пошла на курсы «Пробуждение внутренней богини»! Скажи, круто?

Я закрыла лицо руками, от ладоней вкусно пахло кофе. Тетя точно сошла с ума. И никто не мог привести ее в чувство. Бабушка умерла, и вместе с ней умерла прежняя Лариса.

– Лара, сколько ты заплатила? – я говорила с интонациями ее матери. Она молчала. – Я тебя еще раз спрашиваю, сколько ты заплатила?

– Пятьдесят тысяч рублей, – прошептала она, и, кажется, только сейчас до нее дошло, что для нас это была огромная сумма. – Но это не просто так потраченные деньги. Это все мне поможет. Я избавлюсь от оков внутри, пробужу богиню и выйду замуж. Это все окупится! Правда!

– Лариса, я понимаю тебя. Ты потеряла мать, я потеряла бабушку. Нам сейчас непросто. Но, пожалуйста, перестань себя вести так, как будто у тебя нет мозгов, – я продолжала говорить как бабушка. На тетю это подействовало.

– Давай так. Мы слетаем на море и начнем жить старой жизнью. Клянусь! Пожалуйста!

– Нет.

– Но это правда моя мечта. Я на море, честно тебе скажу, хочу даже больше, чем замуж! Пожалуйста!

– Нет.

– Тогда я полечу на море со своей наставницей и там куплю у нее еще один курс, а может, и два! Поняла? Смотри, какая деловая. На море не хочет, – Лариса разозлилась так, что у нее задрожал голос. Такое случалось только тогда, когда она была очень зла. – Я тебе все сказала. Или ты со мной летишь, или я лечу с… – она замялась, – с пробудившейся богиней Людмилой, – от нелепости фразы мы снова прыснули со смеху. И опять это было к месту.

– Я схожу в туалет, а ты попроси счет, – тетя встала.

Я смотрела ей вслед. Она изменилась. Одежда, походка, взгляды на жизнь – все было другое. Как такое возможно? Затем я подумала про себя: ведь я тоже была не лучше. У меня тоже были от нее секреты. И я тоже хотела каких-то перемен. Например, положа руку на сердце, я совсем не хотела работать в школе, но никому в этом не признавалась. Даже себе. Возвращаться туда, где я столько лет была не особо счастлива, я не желала даже в качестве учительницы. Что, если нам с Ларисой и правда слетать на море? Ведь если она права, то мы получим какой-то невиданный заряд жизненной энергии. А может, заграница нас так разочарует, что мы вернемся и с удвоенным удовольствием заживем прежней жизнью.

Подошел официант и положил счет на стол. Но тут же рядом возникла тетя, выхватила чек и, не дав посмотреть на сумму, рассчиталась картой.

– Лара, я поеду с тобой на море, – начала я, – но при одном условии…

– При каком? – она улыбалась.

– Мы приедем и заживем как раньше, без дурацких курсов и без пластических операций.

– Это, – она обвела губы, – не пластическая операция. Это уколы. Но я скажу так: я согласна, по рукам. Мне надо идти, у меня занятие. Пошла будить свою богиню. Увидимся, – тетя встала.

– Подожди, у меня к тебе тоже есть дело, – я замялась. – Какие у тебя планы на вечер пятницы?

– До пяти я в зале, потом коррекция бровей, а потом свободна. А что?

– Я… – ком подступил к горлу, – я хотела позвать тебя в гости.

– Без проблем, давай что-нибудь вкусненькое приготовим. Лизу пригласим, она настоек притащит.

– Нет, не получится, – я смогла проглотить ком. – Я хочу тебя кое с кем познакомить.

– С кем! – она выпучила глаза. – С парнем? С парнем, да? Что молчишь? – Лара снова села за стол.

– Да, с парнем, – я наконец-то обрела способность говорить.

– Котенок! Ну ты даешь! Я думала, ты, как я, до старости в девках проходишь, а у тебя уже парень! Вот это да-а-а! – она опять встала. – Мне надо бежать. Опаздываю. Я в пятницу точно могу. И да. Пока не убежала. Нам надо с тобой оформить загранники, чтобы попасть в Шамр-Шэль… Короче, ты поняла. У меня есть знакомая, она нам поможет, я с ней говорила. Надо будет на неделе забежать к ней.

Тетя схватила сумку и вышла из кофейни, поймала такси на остановке и укатила. Я смотрела ей вслед и думала, сколько же денег она уже успела спустить из наследства своей матери.

В пятницу с самого утра я начала приготовления. Помимо того, что Лариса первый раз увидит Аркадия, тот впервые увидит меня в качестве хозяйки дома и впервые зайдет в наш с бабушкой дом. Надо было сделать все, чтобы у него сложилось хорошее впечатление обо мне. Хотя по сравнению с его квартиркой с дырявым линолеумом наш дом был дворцом. Волноваться перед приходом гостей тоже было нашей с бабушкой отличительной чертой. Перед тем как кого-то встречать, мы тщательно готовились: выбивали ковры, мыли, драили, натирали. Делали все, чтобы с первых секунд пребывания у нас гости знали, что тут живут чистюли. Даже посуду мы ставили на стол другую, не ту, из которой ели ежедневно сами. Для подобных дней у нас также имелись скатерти, салфетки, полотенца, новое мыло. Если гости приезжали не просто так, а их визит был приурочен к какому-то празднику, например, к Новому году или бабушкиному юбилею, то на окнах менялись тюль и шторы. Другими словами, мы любили пустить пыль в глаза. Но в данном случае – метафорически, потому что в такие дни у нас не было ни пылинки. Только если приглашенные с собой ее приносили. Бабушка в наследство оставила мне целый протокол, как встречать гостей.

Аркадий был однозначно желанным и дорогим визитером, так что приготовления происходили грандиозные. Только от выбивания ковров я решила отказаться одной поднимать диваны было неудобно. Но во всем остальном я строго следовала заведенным правилам, и примерно в три часа дня дом был готов принять Аркадия Невзлина. Скатерть была выглажена и красиво ниспадала с краев стола. Салфетки, сложенные уголком, стояли на тарелках из тончайшего фарфора, которые были «старше Лариски». Старомодные хрустальные бокалы для вина сияли под лучами солнца. Я думала, поставить ли на стол графин, но никак не могла припомнить, чтобы мы вообще им когда-то пользовались, поэтому убрала его обратно в шкаф. Впереди было два часа свободного времени, а все потому, что я ничего не готовила. Аркадий решил, что за еду отвечает он, и строго-настрого запретил мне приближаться к плите. Чтобы как-то занять себя, я решила проверить папку, которую оставила бабушка.

В ней все было как и в тот раз, когда мы с Ларисой читали письмо. С одной лишь разницей: денег внутри было на сто тысяч меньше. Значит, тетя когда-то приходила в дом и взяла часть денег на свою новую жизнь. Странно, что не забрала все. Наверное, сама себе не доверяла и боялась, что потратит и остальное. В папке также было бабушкино пенсионное удостоверение, паспорт, мое свидетельство о рождении, мой аттестат об окончании школы, свидетельство о смерти дедушки, какие-то договоры с банком, грамоты от отдела образования, открытки с юбилеем. Странно, что никаких документов на дом внутри не оказалось. Но тут я вспомнила, что их бабушка отдала Игорю, моему дяде. Он был гордостью семьи. В нашей родне он считался самым умным. Не имея никаких возможностей и поддержки, смог в смутные и тяжелые для всех девяностые выучиться и стать юристом. Работал много лет в администрации города. А сейчас открыл адвокатское бюро, вел громкие дела, иногда видели его в местных новостях. Мы встречались очень редко, примерно раз в три года. Его даже на похоронах бабушки не было, потому что он улетел в командировку. Поскольку времени у меня было много, я решила, что можно сейчас позвонить родственнику и поинтересоваться, что там с документами на дом и вообще, надо ли нам с Ларисой что-то делать, чтобы официально оформить наследство. Я покопалась в телефоне, нашла его номер и набрала. Через два гудка он ответил.

– …подпишите тут и тут. Спасибо. Да, алло, слушаю, – он был из тех людей, которые отвечали на звонок, когда не успели с кем-то договорить. – Слушаю, алло!

– Игорь, добрый день, это Катя.

Он перебил меня на полуслове:

– Котенок, добрый день. Рад слышать, рад слышать, – Игорь немного растягивал слова, произнося их нараспев.

– Я вас, кажется, отвлекла? Давайте я перезвоню.

– Нет, нет. Ты что, всегда рад помочь. Что случилось? – и через секунду кому-то: – Попросите меня не беспокоить, у меня важный звонок, – затем снова мне: – Продолжай, слушаю внимательно.

Я мысленно отругала себя, что решила позвонить именно сейчас, когда голова занята другим, но раз набрала, то надо было говорить.

– Бабушка оставила нам с Ларисой письмо, что не успела оформить бумаги на дом, и что вы в курсе всех дел. Вот я и решила поинтересоваться.

– Ах да, письмо. Занятно. Лучше бы люди после смерти оставляли нормальные завещания, а не письма, которые никакой силы не имеют. Но это не в вашем случае. Простите. И что же там было написано?

– Ну вот, ровно это и было. Бабушка сообщила, что вы в курсе дела, – я снова передала все, что знала.

– Я, значит, в курсе дела. Так, давайте подумаем. Я в курсе дела, – распевал он каждое слово. В эту секунду я уже засомневалась в Игоре как в юристе. Весь наш разговор походил на диалог с психбольным. – Точно! Вспомнил, прости. Столько дел, что все перемешалось.

– Можете рассказать, что там с документами на дом?

– Тут такое дело на ваш дом нет вообще никаких документов. Твоя бабушка привезла все, что нашла, но это все были бумажки из советского прошлого. Не понимаю, как она так все запустила, но я все отдал в работу, моя помощница этим занимается. Интересно, как у нее там с этим вопросом? Интере-е-есно, – пропел он. – Хорошо, что позвонила и напомнила. Прямо сейчас этим займусь. Как только что-то станет известно, я наберу.

– Спасибо большое, – я была рада, что этот странный разговор подошел к концу.

– Позвоню непременно. Передавай привет… – он замялся, – передавай привет…

– Ларисе? – пришла я на помощь.

– Да. Ларисе. Именно ей. И что сегодня с моей головой. Пока-а-а-а…

Я отложила телефон и пошла заниматься собой. Раз время есть, приведу и себя в порядок, решила я.

Ровно в пять автобус притормозил на остановке, и оттуда вышел Аркаша с тремя большими пакетами. Я бросила взгляд: из одного торчали шампуры, в другом я увидела зелень и хлеб.

– Катюша, я уже все купил, – он хотел меня поцеловать, но я увернулась.

Это была моя территория, мои улицы. И тут меня знал каждый второй. Еще с тех времен, когда я торговала овощами.

– Держи себя в руках, – я хотела взять один из пакетов, но он не дал.

– Прости. По привычке. Во сколько будет родня? – он шел, широко шагая. Я, как обычно, семенила рядом.

– Родня будет в шесть тридцать.

– А сколько их будет?

– Их будет, – я замялась, – одна.

Он резко остановился.

– Одна? Что одна? Одна родня?

– Будет одна моя тетя. Больше родни у меня нет, – я как будто оправдывалась. – Вернее, есть еще родственники, но мы мало общаемся.

– Будет одна тетя? – он был так удивлен, что высоко поднял свои брови, которые обычно всегда были сдвинуты на переносице. Я впервые нормально увидела его глаза. – А что ж ты вчера не сказала? Я столько еды притащил.

– Прости, мне в голову не пришло. Но ты не бойся, ничего не пропадет, – мы уже снова шли в сторону дома. – Хочешь, позовем тетю Лизу. Это наша соседка, она нам как родственница.

– Как скажешь, Катя, как скажешь. Ладно, много не мало. Было бы хуже, если бы наоборот.

Мы подошли к калитке.

– Вот наш дом, – я сопроводила свои слова неловким жестом.

– Отлично. Вы его правда сами построили? – он смотрел оценивающе, – очень красивый дом. Заходим?

Я кивнула. Он ногой распахнул калитку и, громко ступая по тротуару, когда-то сколоченному тетиным ухажёром, пошел в сторону крылечка.

В меню были шашлык свиной, шашлык куриный, морковка по-корейски, овощи, лаваш, фрукты, несколько видов колбасы и сыра «для нарезки», бутылка красного вина. Аркаша выставил все это на кухонную столешницу.

– Свинина по нашему семейному рецепту, – поднял он прозрачный контейнер, – только соль, лук и черный перец. Морковку я купил уже готовую, но ее делает мужик, у которого я давно беру, так что будет вкусно. Курятину я приобрел уже замаринованную. На случай, если кто-то не ест свинину. Но в составе нет химии, так что ты не бойся. А эту гадость я не ем, но взял, вдруг кто-то любит, – он поставил на стол банку оливок, фаршированных анчоусами.

– Как много ты всего принес. Вот только мангала у нас нет, как же мы будем шашлык готовить? – я только тут подумала, что вместо того, чтобы гладить с утра скатерти, надо было позвонить Аркаше и обсудить детали.

– Я привез с собой разборный мангал. Кстати, – он заулыбался, – это еще не все, – он достал из пакета коробку и открыл ее. Она до краев была наполнена вафельными трубочками с начинкой. – А это нам испекла Изольда! Я рассказал кумушкам, что собираюсь к вам, и они так заволновались, что решили как-то поучаствовать. Я отказывался, но они настояли. Так что пришлось заехать по дороге в библиотеку. Надо будет им что-то купить в подарок.

– Давай им шашлык завтра готовый отвезем, его тут очень много, – предложила я.

– Отлично, – он поднял палец вверх и вдруг замолчал. – А что это за шум странный?

Я прислушалась. Со стороны крыши доносился стук, тот самый, который раздавался каждый раз, когда в доме велись разговоры, неугодные бабушке. Призрак хозяйки дома выражал свое недовольство, но Аркадию я этого не озвучила. Не хватало еще, чтобы он подумал, что я сумасшедшая. Вопрос о том, как поведет себя бабушка, с самого утра не давал мне покоя. Но чтобы как-то ее задобрить, я соблюла все правила приема гостей, которые она когда-то установила. В глубине души мне казалось, что если я все сделаю так, как сделала бы она, то визит Аркадия пройдет без паранормальных явлений. Но я ошибалась. Звук усиливался и гулким эхом разлетался по комнатам.

– И как часто у тебя этот грохот? – он снова сдвинул брови на переносице.

– Не часто, только когда… «Когда бабушка недовольна», – чуть не вырвалось у меня. – Когда…

– Сейчас разберусь.

И не успела я возразить, как Аркадий вышел в сени и уже поднимался по лестнице на крышу. По дому раздавались его шаги, иногда заглушаемые грохотом, который устроила бабушка.

– На крыше все чисто, это не оттуда шум.

Он спустился обратно, затем вышел на улицу и пошел вокруг дома. Я побежала следом. Мое воображение рисовало призрак бабушки, которая сидит на крыше и кастрюлей бьет по кровле.

Аркадий то и дело задумчиво смотрел вверх. Шум то усиливался, то совсем исчезал. У меня от волнения вспотели ладони.

– А вот и причина, – воскликнул он и заулыбался. – Смотри!

Я уставилась туда, куда он указывал своим длинным пальцем.

– Ничего не вижу…

– У вас вверху отсоединился водосток. Видишь, проволока просто болтается?

Тут я увидела, что труба, закрепленная вдоль дома, по которой в дождливые дни вода стекала вниз, вверху и правда была не зафиксирована и от порывов ветра болталась и билась об угол.

– Есть плоскогубцы? Сейчас решим проблему.

Буквально за десять минут Аркадий избавил нас от грохота, а меня лично – от паранойи, что это бабушка блуждает по дому и не дает мне жить спокойно. Затем он собрал мангал, разжег угли, переоделся в какой-то старый спортивный костюм и начал жарить шашлыки. Аромат стоял на всю улицу. Я видела, что соседка подглядывает за нами со своего крыльца, но притворилась, что не замечаю ее. Как-нибудь в другой раз они обязательно познакомятся.

Аркадий, судя по всему, очень хотел понравиться «родне»: он периодически что-то спрашивал про тетю, интересовался, где она работает, какие у нее увлечения, что она любит, хорошее ли у нее чувство юмора. Когда еда была готова, он ушел переодеваться в ванную, и сквозь приоткрытую дверь я видела, как он тщательно осматривает себя в зеркало. Похоже, он был в курсе, что его суровый взгляд может отпугивать людей, и поэтому несколько раз, глядя в отражение, поднял брови и улыбнулся. Затем стал руками убирать с головы пепел, который упал на нее, пока он жарил мясо.

В назначенное время пришла тетя. Это было поистине эффектное появление. Лариса готовилась и, видимо, не один час. На ней было короткое черное платье свободного кроя, колготы в сетку, туфли на толстом каблуке и платформе. Крупные локоны асимметрично закрывали правую часть лица, в ушах висели огромные серьги-кольца. Макияж был таким ярким, словно тетя была не моей родственницей, а солисткой давно забытой группы из девяностых, которую позвали выступить на юбилее. Помимо губ и ногтей, теперь она была обладательницей пышных ресниц.

– Добрый вечер, меня зовут Лариса, – не снимая туфель, она прошла через всю комнату, протянула руку Аркадию.

– Аркадий, – представился он и тут же добавил: – Аркадий Невзлин. Приятно познакомиться.

Мой парень и тетя обменялись взглядами, и я кожей почувствовала, что они друг другу не понравились с первых секунд. Вечер обещал быть интересным.

Глава 10

Лара с первых минут начала вести себя так, словно она глава семьи. Поскольку других близких родственников у меня не было, то право предъявлять претензии претенденту на мое сердце принадлежало ей. Она с этой миссией справлялась как умела. И получалось у нее плохо.

Мы сели за стол. Аркадий вел себя очень дружелюбно, был открыт. Таким я его еще не видела. Наблюдая за тем, как он искренне хочет понравиться моей родственнице, которая, к слову, облилась духами так, что заглушила аромат жареного мяса, я с удивлением обнаружила, что знаю его не так хорошо, как думала. До этого дня такой учтивости я за ним не наблюдала.

– Что вам положить? Свиной шашлык или куриный? – он взял вилку.

– Пожалуй, свинину.

Лара протянула тарелку, Аркаша положил туда два зажаренных куска.

– Этот шашлык замаринован по семейному рецепту Аркадия, – вставила я, – там только соль, перец и лук, – я посмотрела на него, он незаметно улыбнулся и кивнул.

– И ни уксуса, ни кефира, ни даже лимона вы не добавляете? – тетя подняла изогнутую бровь так высоко, что она скрылась за асимметричной челкой.

Аркадий отрицательно помотал головой.

– Если правильно выбрать мясо и положить достаточное количество лука, то шашлык получается очень мягким.

Лариса отпилила кусок, положила в рот и начала жевать. Мы смотрели на нее, словно она была не тетей, которая пришла знакомиться с моим парнем, а директором столовой с большим опытом, которую только что взяли на работу, и она принимала новое меню от повара.

– Суховато получилось, но есть можно. Я бы все же рекомендовала мариновать в кефире. Тогда мясо получается и сочным, и ароматным.

Аркадий смотрел на тетю так, словно хотел прожечь в ней дыру.

– Попробуем курочку.

Она взяла кусок курицы и, не отрезая, откусила от него.

– М-м-м-м, а курочка очень вкусная, вы в чем ее мариновали?

– Я купил ее замаринованную, – отрезал Аркадий.

Возникла пауза.

– Давайте есть, кому что нравится, – предложила я и положила себе в тарелку кусок свиного шашлыка.

Мясо было сочным, вкусным, с тонким ароматом перца, лука и дыма. Аркадий был или злой, или расстроенный, а может, и все вместе. Пять минут мы ели молча, словно не были знакомы. Я даже подумала, что зря он починил водосток, так бы он заполнил грохотом эту звенящую тишину.

– Расскажите о себе, Аркадий, – Лариса отодвинула тарелку.

– Я Аркадий Невзлин, мне двадцать шесть лет, учусь на юридическом факультете на последнем курсе. Занимаюсь спортом, в основном бегом. Люблю читать.

Он говорил ровно и спокойно, словно его попросили рассказать таблицу умножения.

– Хочу стать адвокатом. Папы у меня нет, мама работает, – тут он запнулся, – уборщицей в доме культуры.

Лариса переваривала полученную информацию. Изображать из себя главу семьи ей было непросто. Это была новая для нее роль, с которой она справлялась плохо. Я бы предпочла, чтобы с нами за столом сидела прежняя Лара, а не эта ее странная версия. Тетю как будто играла плохая актриса, которая не выучила роль.

– А как же вы так? В двадцать шесть еще университет не закончили? – ответ на этот вопрос мне тоже был интересен.

– Так вышло. После школы пошел в армию, затем работал, копил деньги, помогал маме. Как только представилась возможность, поступил, – он отвечал ровно, словно был на допросе, но при этом точно знал, что невиновен и бояться нечего.

– Я не знала, что ты был в армии, – удивилась я.

– Был, – он улыбнулся, в глазах его читалось «когда это закончится?».

– Как у вас с наркотиками? Пробовали?

– Нет.

– С алкоголем?

– Иногда.

– Судимости?

– Нет, – коротко ответил он, затем выдержал паузу и продолжил: – Венерических заболеваний нет, хронических тоже, есть права категории «В», размер ноги сорок пятый, есть аллергия на некоторые виды груш и глупые вопросы.

Последнее Лариса как будто не услышала.

– Ну а сейчас на что живете?

– Постоянного источника доходов у меня нет, но мне помогают родители моего отца, а еще я иногда подрабатываю ремонтом. У моего знакомого есть бригада, и периодически они меня зовут.

В этот вечер много нового об Аркадии узнала не только тетя, но и я.

– Что ж, это хорошо, что подрабатываете, – Лара постукивала длинным ногтем по тарелке, – а живете вы где?

– В квартире моей тети, – он отвечал, не задумываясь.

– Получается, своего жилья у вас нет? – Ларина бровь снова скрылась за челкой.

– Получается, нет.

По его виду я поняла, что Лариса ему окончательно разонравилась.

– А вот это плохо, – она поджала губы, как это делала бабушка. – Значит, если у вас двоих все серьезно, то жить вы будете тут? – она обвела взглядом комнату.

– Лара, да что с тобой сегодня? Что за допрос? – меня так раздражала ее бестактность, что я решила встрять в эту странную беседу.

– Котёнок, не мешай нам разговаривать, – выставила тетя ладонь.

– Мы это не обсуждали, но, если до этого дойдет, мы обязательно спросим ваше мнение. Первым делом, – Аркадий сдвинул брови. Это значит, Лариса разбудила в нем зверя. Я вся сжалась.

– Вы… вы хамите? Или я не поняла?

Под взглядом Аркаши она медленно сдувалась.

– Я просто отвечаю на ваши странные вопросы, – он откинулся на спинку стула, расправил свои широченные плечи и сложил руки на груди. В этой позе он выглядел угрожающе.

– Что-то я не вижу, что вы просто отвечаете… – она заерзала на стуле.

– Может, вам мешает ваша челка? Она частично ограничивает видимость.

Лариса в этот момент неуверенно потрогала свои волосы.

– Вам кто-то посоветовал эту стрижку или это вы сами решили такое с собой сделать?

Тетя выпучила глаза. С новыми ресницами они были просто огромными.

– Ты… Ты… Да что ты понимаешь в этом? – она попыталась отбросить челку назад, но, залитая лаком, та теперь неуклюже торчала в сторону, словно козырек кепки, которая съехала влево. – Гоблин! – проорала Лариса.

Это слово прозвучало как выстрел из пушки. Оглушительно, с раскатистым эхом, которое разлетелось по всем комнатам. Аркадий медленно встал. Тетя под его взглядом вжалась в стул, большими глазами она смотрела снизу вверх, словно ждала, что он вот-вот ее ударит. Медленно Аркадий закатал рукава, сжал кулаки так, что побелели костяшки, громко вдохнул и еще громче выдохнул. Внутри меня все сжалось. Лариса незаметно взяла вилку и выставила вперед, словно та могла ее спасти.

– Вафли, – неожиданно сказал Аркадий. – Пора есть вафли.

Повисла тишина. Затем он вышел из-за стола и направился в сторону кухонных шкафов. Зашумел чайник, зазвенели тарелки. Мы с тетей смотрели друг на друга так, будто мы заложницы.

– Может, я пойду? – прошептала она. – Как думаешь, можно?

– Не знаю, – так же тихо ответила я.

У меня за спиной Аркадий, судя по звукам, хозяйничал как у себя дома.

– Давай медленно встанем и выйдем, – прошипела Лариса. – Если он за нами погонится, то закричим или побежим к Лизке.

– Ты что, ненормальная? – я вдруг пришла в себя. – Ты думаешь, он захочет нас убить?

– Тебя, может, и нет, – она наклонила голову, изучая Аркадия, который, надо полагать, открыл коробку с вафлями. – А мне точно кранты.

– Катя, где у вас чай?

Я оглянулась, он стоял с чайником в руках.

– В шкафу над плитой, – ответила я.

– Все, я побежала, – Лариса стала медленно вставать.

– А вот и вафли, – Аркадий поставил большую тарелку с трубочками на стол. – И чай, – он принес мне и Лариске по чашке. На каждое его движение тетя реагировала нервным вздрагиванием. – А я буду кофе, а то сонный какой-то.

Мы снова втроем сидели за столом.

– Вафли эти очень вкусные. Их испекла Изольда, наша с Катей подруга. Попробуйте.

Он взял трубочку, с обоих концов которой стекала вареная сгущенка, и протянул Ларисе. Она покорно взяла и откусила.

– Вкусно, – робко произнесла она и запила чаем.

– Дело в крахмале. Изольда добавляет его немного в тесто. От этого вафля сразу, как испеклась, получается мягкая, и ее можно свернуть в ровную трубочку. Зато когда остынет, получается очень хрустящей, даже от сгущенки не размокает, – он откусывал большими кусками и запивал кофе.

– Не знала, что она поделилась рецептом, – удивилась я.

– Она нам и вафельницу подарила. Такую же, как у нее, не нашла, но купила похожую. Так что вафли у нас теперь будут, когда захотим.

Он демонстративно обнял меня и придвинул к себе. Этот номер был разыгран для тети и она его оценила.

– И правда, очень хрустящие, я такие с детства не ела, – Лариса отпила чай. – Я, наверное, пойду. Пора уже.

– Подождите, не торопитесь, – Аркадий сделал паузу, убрал руку с моего плеча и продолжил: – Мы с вами не с того начали. Я понимаю, я вам не понравился с первого взгляда. Это нормально. Я никому не нравлюсь, я уже привык. Я в детстве очень хотел играть в театральном кружке, но меня туда не взяли. Руководитель сказал, что сказки он не ставит, а кроме Кощея, с моей внешностью я играть никого не смогу. И тогда мама отправила меня в спорт, там на внешность не смотрели. Так что теперь я кандидат в мастера спорта по плаванию.

Лара слушала и кивала.

– А знаете, сколько девушек меня послали, когда я звал их на свидание?

– Много? – спросила тетя.

– Очень. Я думал, я умру девственником. А потом я решил: ну и что, что я такой. Буду самим собой. Перестану пробовать всем нравиться. И знаете что? Помогло!

– Помогло? – отозвалась эхом Лара.

– Очень! Быть собой – это вообще самое главное. Я бы к вашей Кате в жизни не подошел, если бы не был в себе уверен. Я, когда бежал под дождем звать ее на свидание, думал, что она меня пошлет. А она… – он улыбнулся.

– А что она? – спросила тетя.

– А она согласилась, но на первое свидание не пришла, – продолжила я рассказ. – Зато на второе пришла.

– И вот мы вместе, – закончил Аркадий. – Я вас понимаю, Лариса. Вы за нее волнуетесь, особенно когда видите рядом двухметрового гоблина, как вы выразились. Но поймите, внешность – не главное. Я нормальный. Почти, – он осекся.

– Ладно. Может, я и правда переборщила с допросами, – тетя выдохнула и расслабилась. – Просто у меня кроме Катьки никого нет. Я за нее переживаю.

– И правильно делаете. Я вам обещаю, я ее не обижу.

Аркадий был таким многословным, будто все это время копил силы, чтобы выговориться. В обычной жизни он предпочитал говорить короткими фразами или молчать. Долгие беседы у нас случались редко. Он был про конкретику, а конкретика разглагольствований не терпела.

– Но теперь я могу пойти домой? – осторожно спросила Лара.

– Нет. Домой пойду я, а вы тут обсудите меня. Обменяйтесь мнениями. Так надо, так положено, – он встал. – Катя, автобусы еще ходят?

– Да, я провожу, – я поднялась. – Лариса, подождешь меня?

Тетя кивнула.

Вместе с Аркадием мы собрали сумки. Я упаковала в контейнер шашлык для него и для наших кумушек, положила ему несколько вафель, и мы вышли из дома. Всю дорогу до остановки он молчал.

Фонари на улице горели через один, на остановке было темно, что в нашем случае было очень удачным стечением обстоятельств. Я прижалась к Аркадию, от него слегка пахло дымом.

– Извини, что так вышло. Я не знаю, что на нее нашло, обычно она не такая. Для меня это поведение тоже стало неожиданностью.

Он накрыл меня сверху тяжелой рукой.

– Да я уже привык, я вообще мало кому нравлюсь. Хотя гоблином меня еще не называли, – он тихо засмеялся, я вместе с ним.

– Да уж, тут Лара и правда перегнула.

– Да я и не обиделся. Было бы странно, если бы я ей понравился с первого взгляда. Она, конечно, меня разозлила, но слова ее меня вообще никак не задели. Я на подобные оскорбления еще в десятом классе перестал обращать внимание. Главное, что я тебе нравлюсь. Нравлюсь же? – он отстранил меня и посмотрел мне в глаза.

– Нравишься. Очень… – я снова обняла его.

– Ну и все тогда. А тетке твоей я тоже понравлюсь. Вот увидишь.

Мы хотели поцеловаться, но из-за поворота выехал автобус и осветил улицу. Я быстро вывернулась из-под руки Аркадия и отошла на два шага, словно мы незнакомы. Двери открылись, Аркаша сел у окна, помахал мне рукой, и автобус уехал.

Я медленно шла в сторону дома, аккуратно обходя ухабы и лужи на дороге. Так не хотелось говорить с тетей про Аркадия, про всю эту ситуацию, объяснять ей, что вообще-то он хороший. Мой поток мыслей прервал звонок. Это был Игорь.

– Катя, извини, что поздно. Столько дел, столько дел. Все никак не мог найти время, – начал распевать он.

– Все в порядке, я гуляю. Удалось что-то узнать?

– Да. Ты точно не занята? – он перестал растягивать слова, и меня это насторожило.

– Да. Что случилось? – я предчувствовала плохие новости.

– Моя помощница проверила все документы, съездила к вам в администрацию, потом в архив. В общем, если коротко, то дом, который вы построили, и земля, на которой он стоит, не принадлежат ни тебе, ни бабушке.

– Не поняла… – я остановилась.

– По документам все принадлежит, – он замялся, – твоей матери.

– Что? – меня словно по голове чем-то ударили.

– Когда-то давно домом владели некие Ивановы, затем его купил твой дед, а спустя какое-то время, незадолго до смерти, все переоформил на твою мать. Она числится хозяйкой дома, которого, правда, уже нет, но ваш новый дом по закону тоже ее.

Тут я совсем потеряла дар речи.

– Катя, ты меня слышишь? Алло!

– Да, я тут. Но ведь мать моя пропала давным-давно. Я даже не знаю, жива ли она.

Я быстрым шагом шла к дому, чтобы побыстрее все рассказать Ларисе.

– Тут я тоже обладаю кое-какой информацией. Ты готова сейчас слушать?

– Да, Игорь, говори.

Я дошла до дома и села на лавочку у калитки.

– Мать твоя отбывала срок. За что – не знаю, но отсидела прилично. Несколько лет назад она освободилась.

У меня закружилась голова, я взялась одной рукой за лавку, чтобы не упасть.

– И где она теперь?

– Я не знаю. Твоя бабушка знала, что по документам домом владеет твоя мать, она пыталась ее разыскать, но не смогла.

Все совпадало. Значит, соседка говорила правду.

– Спасибо, Игорь. Столько новой информации, что даже не знаю, что сказать. Что мне теперь делать?

– Я думаю, искать мать. Пусть она или оформит дом на тебя, что, я считаю, правильно, ты все же его строила, или…

– Что «или»?

– Или надо будет судиться и доказывать, что она ни копейки на дом не давала. Но тут сложнее. По документам, напомню, она владеет всем.

– И где же мне ее искать?

– Не знаю, спроси у Ларисы, она точно должна знать. После того как твоя мать вышла из тюрьмы, она к вам приезжала.

– Что? Что ты сказал?

– Э-э-э-э, она не говорила?

– Нет. А ты откуда знаешь? – я встала и уставилась на окно, Лариса была на кухне и убирала тарелки со стола.

– Мне твоя бабушка рассказала, когда приезжала на консультацию с документами, – немного неуверенно произнес Игорь. – Правда, она взяла с меня клятву, что я никому не сообщу, но в нынешней ситуации не до секретов.

– Скажи дословно, что она говорила, – потребовала я.

Оказалось, лет семь или восемь назад, Игорь точно не помнил, после того как мать освободилась, она приехала домой, но бабушка и Лариса ее не впустили. Встреча состоялась дома у соседки Лизы. Там матери сказали, чтобы она убиралась и больше не показывалась.

– Я не знаю деталей разговора, Зинаида Павловна не вдавалась в подробности. Тогда она еще думала, что сможет как-то переоформить дом на себя, но это было заблуждение. Может, если бы знала, что это невозможно, не выгоняла бы Надю, а попробовала бы договорилась с ней, – он замолчал, словно думал, рассказывать дальше или нет. – Она взяла с меня слово, что я не сообщу тебе о том, что она виделась с Надей, но тут такие обстоятельства. Я считаю, ты должна знать.

– Спасибо, Игорь. У тебя все?

– Да, все. Извини, что принес нехорошие новости, – он отключился.

Я несколько минут сидела на лавке, пытаясь унять дрожь в ногах. Когда дыхание восстановилась, я встала и пошла в дом. Пришло время поговорить с Ларисой.

Bepul matn qismi tugad.