Kitobni o'qish: «Экология русского языка»

Shrift:

Предисловие

Ровно четверть века тому назад академик Д. С. Лихачев сказал знаменательные для нашего исследования слова: «Кажется, именно сейчас стал особенно актуальным вопрос о защите русского языка, о его охране. Это в интересах не только русских, но и всех, кто пользуется и будет еще долго пользоваться русским языком наряду со своим родным» (ЛГ. 30.10.1991). В наше время забота о русском языке как о национальном и государственном продолжает быть не менее актуальной, так как в условиях не всегда удачных социальных преобразований и информационной войны увеличилось количество угроз для России и всего Русского мира. Под угрозой оказался и русский язык, который стал одной из мишеней направленной против России холодной войны. Это обстоятельство, а не только исследовательский интерес, стало одной из причин, побудивших меня написать эту книгу, в которой использованы некоторые материалы моих публикаций прежних лет, а также результаты новых поисков и наблюдений.

Основные целеустановки книги – показать остроту общественного заказа на лингвоэкологические исследования и соответствующую социальную практику; сформулировать адекватное этому заказу определение лингвоэкологии как особого междисциплинарного научного направления (а в идеале – научной дисциплины); охарактеризовать в общих чертах его предметную область, выделив наиболее злободневные, с моей точки зрения, проблемы, и наметить некоторые пути их решения. Эти задачи обусловили структуру книги, тематику ее глав и некоторые особенности, на которые считаю нужным обратить внимание читателей.

1. Философия, «работающая» на высоком уровне абстракции и «схватывающая» самую суть вещей, рассматривается мной как одно из методологических оснований лингвоэкологии. Этим объясняется частое обращение к суждениям философов, содержащим продуктивные идеи или подтверждающим правильность тех или иных положений и выводов.

2. Поскольку язык является коллективной собственностью народа-языкотворца, я учитываю мнения не только профессиональных лингвистов, но и непрофессиональных носителей русского языка, озабоченных его судьбой. Множественность и однонаправленность суждений таких людей о языке и определяет то, что обычно называют социальным заказом, а также вектор этого заказа. Этим объясняется значительное количество предъявляемых показательных цитирований.

3. По своей природе лингвоэкология аксиологична, так как главный решаемый ею вопрос: что в языке и речи экологично, а что не экологично. В научном исследовании такая оценочность должна быть объективной, то есть строиться на основе убедительного количества достоверных фактов и логически безупречных аргументов. Я старался последовательно соблюдать это непреложное правило. Но поскольку русский язык – это мой родной язык и речь идет о его судьбе, я не мог быть абсолютно бесстрастным аналитиком изучаемых фактов, что обусловило известную долю допущенной мною публицистичности. Надеюсь, читатель отнесется к этому с пониманием.

Выражаю глубокую благодарность моим уважаемым рецензентам, взявшим на себя труд прочтения моего не малого по объему текста, за конструктивные замечания и полезные советы; благодарю также кафедру русского языка, литературы и речевой коммуникации и руководство Института филологии и языковой коммуникации СФУ за предоставленную мне возможность подготовить и опубликовать мою книгу. Буду признателен всем, кто сочтет целесообразным высказать о ней свое мнение в той или иной форме (skapnat@mail.ru).

А. П. Сковородников

Список сокращений

АиФ – «Аргументы и факты»

АН – «Аргументы недели»

ВС – «Вокруг смеха»

КГ – «Красноярская газета»

КК – «Красноярский комсомолец»

КО – «Книжное обозрение»

КП – «Комсомольская правда»

ЛГ – «Литературная газета»

ЛР – «Литературная Россия»

МК – «Московский комсомолец»

МКК – «Московский комсомолец в Красноярске»

МН – «Московские новости»

НГ – «Новая газета»

НУЖ – «Новая университетская жизнь»

РВ – «Русский Вестник»

РГ – «Российская газета»

РНЛ – «Русская народная линия»

СГ – «Сегодняшняя газета»

СК – «Советская культура»

СР – «Советская Россия»

ТД – «Твой Додыр»

УГ – «Учительская газета»

Глава 1
К философским основаниям понятия и предметной области лингвоэкологии

Везде, где есть язык и есть человек, человек этот не только возвышается или уже возвысился над натиском мира, – но эта свобода от окружающего мира есть вместе с тем свобода по отношению к именам, которыми мы наделяем вещи, о чём говорится в Книге Бытия, сообщающей, что Адам получил от Бога власть давать имена вещам.

Х. Г. Гадамер


Философия, как религия, во все входить должна, и парения ее возвышают, подвигают все отрасли науки. <…> Лучи философии везде; везде она светит или согревает; следовательно, и от академической деятельности отнимать ее не должно.

А. И. Тургенев

1.1. Философия как методологическая база лингвоэкологии

Лингвоэкология, называемая иногда эколингвистикой, – сравнительно молодая область междисциплинарного знания и научного поиска (родоначальником считается американский лингвист Эйнар Хау-ген [Haugen 1972], в России получила развитие в начале 80-х годов), в отношении предмета которой нет единого мнения у ее адептов, на что справедливо указывают многие (см., напр. [Бернацкая 2014; Ильинова 2010; Кравцов 2012; Полухин 2009; Потеряхина 2014; Сковородников 2013а; Соллогуб 2010]).

А. А. Бернацкая в статье «В поисках философии лингвоэкологии» справедливо замечает, что путем обращения к истории философии можно «наметить онтологические и методологические ориентиры формирования философии формирующейся дисциплины “лингвоэкология”» [Бернацкая 2014: 74]. Соглашаясь с этим, полагаем, что для более или менее обоснованного решения такой актуальной задачи, как определение контуров лингвоэкологической предметности и их основного наполнения, представляется целесообразным обратиться к философии, дающей общее видение мира, «на основе которого строятся видения частнонаучного характера как элементы более широкого целого – философского осмысления реальности» [Кохановский 1999: 197]. В своих «Прелюдиях» В. Виндельбанд по этому поводу заметил, что «в основе всех логических форм лежит идея связи частного с общим, зависимости первого от последнего. Все наше познание состоит в соединении наиболее общего с наиболее частным при помощи промежуточных звеньев, создаваемых размышлением» [Виндельбанд 1904: 227–228]. Об этом же говорит и В. В. Розанов: «Будучи цельным мировоззрением, она (философия. – А. С.) может дать созерцание и того частного, что предстоит исследовать, потому что частное всегда отражает в себе целое, имеет нечто аналогичное в своем строении и в своей сущности с этим целым, никогда не может быть чем-то совершенно разнородным с ним» [Розанов 2008а: 131]. Ср.: «Что же касается частных наук, то философский метод, будучи примененным в комплексе с другими методами, способен помогать им в решении сложных, фундаментальных проблем, “участвовать” в их предвидениях. Важное значение имеет участие философии в создании гипотез и теорий» [Алексеев, Панин 1998: 15]. С суждениями ученых Нового времени о роли философии совпадают и мысли древних мыслителей, выражаемые иногда в образной форме: «Те, кто пренебрегает философией, занимаясь частными науками, похожи на женихов Пенелопы, которые, добиваясь ее, совокупляются с ее служанками» (Горгий Леонтинский, 483–375 гг. до н. э.). Ср.: «Но что же может вывести на путь? Ничего, кроме философии» (Марк Аврелий, 121–180 гг.).

Важно также учесть, что мы живем в эпоху всеобщей нестабильности, в том числе расшатанности языковых и нравственно-поведенческих канонов, системы общечеловеческих и национальных ценностей, а в такие периоды «идут интенсивные споры о языке. Причем язык становится объектом не столько лингвистических исследований, сколько философских дискуссий. Споры о языке неизбежно становятся философскими спорами» [Елистратов 1998: 59].

Все сказанное выше делает не только целесообразным, но и неизбежным обращение к философии при решении лингвоэкологических проблем.

Опираться следует прежде всего на так называемую предпосылочную функцию философии, которая понимается как «понятийная, или категориальная, поддержка науки», обеспечение ее «определенными содержательными представлениями, исходными тезисами» [Ушаков 2005: 13].

Таким образом, перед нами стоит задача так прочитать философские тексты, чтобы увидеть в них глазами лингвиста основу для определения статуса лингвоэкологии и обоснования или постановки той или иной лингвоэкологической проблемы.

Полагаем, что выводы о предмете лингвоэкологии, сделанные с опорой на суждения философов, должны быть основаны на так называемой строгой аналогии, которая стремится к тому, «чтобы было схвачено и выражено действительное, а не кажущееся сходство сопоставляемых объектов. <…> Информация о сходстве должна быть того же типа, что и информация, распространяемая на другой объект» [Горский и др. 1991: 13–14]. Другими словами, лингвоэкологическая интерпретация философского текста должна базироваться на принципе онтологического изоморфизма общего и частного.

В этой связи уместно обратить внимание на то, что обращение к философии помогает минимизировать роль субъективного фактора в исследовании, поскольку, как заметил Л. И. Шестов, «убеждения, столь необходимые в повседневной жизни, в философии допустимы лишь условно. Величайшая прерогатива философии – это свобода от убеждений, и без этой свободы вы никогда не проникните в мир сущности» [Шестов 1993: 268].

Заметим также, что под философами мы понимаем не только профессионалов в этой области, но и известных мыслителей вообще, в том числе выдающихся общественных и религиозных деятелей, писателей, ученых и т. д. Так, применительно к России следует иметь в виду, что русская философская мысль выражается часто не только в собственно философских работах, но и в художественных и публицистических текстах. Выдающийся русский философ XX века А. Ф. Лосев пишет об этом так: «Среди русских очень мало философов par excellence: они есть, они гениальны, но зачастую их приходится искать среди фельетонистов, литературных критиков и теоретиков отдельных партий. В связи с этой “живостью” русской философской мысли находится тот факт, что художественная литература является кладезем самобытной русской философии. В прозаических сочинениях Жуковского и Гоголя, в творениях Тютчева, Фета, Льва Толстого, Достоевского, Максима Горького часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме» [Лосев 1991: 213–214].

Сходные мысли находим у В. В. Розанова: «И, нам думается, насколько именно литература, а не школа и все школярское, есть деятельно просвещающая сила в нашей стране, – русская “философия” насколько она есть, есть (курсив Розанова. – А. С.) не в магистерских и докторских диссертациях, этом невольном литературном приложении к устному университетскому экзамену, но вот в таких и подобных этим маленьких, бесформенных, но полных “взрывчатости” книжках» [Розанов 2008б: 151]. Ср. с аналогичными суждениями других известных ученых, например, А. С. Панарина [Панарин 2002: 222], Ф. И. Гиренка [Гиренок 2012], В. В. Варавы [Варава 2013].

Для нашего исследования методологически значимой является также мысль М. Минского о том, что метафоры и аналогии «дают нам возможность увидеть какой-либо предмет или идею как бы “в свете” другого предмета или идеи, что позволяет применить знание и опыт, приобретенные в одной области, для решения проблем в другой области» [Минский 1988: 291].

В связи со сказанным нельзя пройти мимо следующих размышлений И. А. Ильина: «Тот, кто желает исследовать познание истины и установить, что есть верное знание предмета, – посвящает себя проблеме очевидности (здесь и далее курсив Ильина. – А. С.) и приступает к теории познания; он должен осуществить и накопить обширный и разносторонний опыт очевидности. <…> Акт очевидности требует от исследователя дара созерцания и притом многообразного созерцания, способности к вчувствованию, глубокого чувства ответственности, исследовательского сомнения и вопрошания, упорной воли к окончательному удостоверению и живой любви к предмету» [Ильин 1994: 500–501]. И далее: «Созерцать значит приблизительно то же самое, что “наблюдать”; но созерцание есть такое наблюдение, которое вчувствуется в самую сущность вещей. Созерцание можно было бы условно охарактеризовать, как “воображение”; но только созерцать – значит взирать интенционально; поэтому созерцание призвано вживаться в образы мира или в объективный состав каждого предмета – ответственно и сосредоточенно» [Там же: 543].

Этот «метод опыта очевидности», постулируемый философом, обязывает лингвоэколога обеспечить количественную достаточность и качественную достоверность собранных для исследования фактов, как и их объективный анализ и оценку с точки зрения приемлемости/неприемлемости этих фактов, явлений и тенденций для языка как такового и языкового сознания его носителя и творца – народа. Последнее обстоятельство обязывает исследователя выработать аксиологические критерии, соответствующие принципам объективности и междисциплинарности (поскольку язык является системой, обслуживающей все аспекты жизни социума). Этот метод опыта очевидности предполагает, что определение лингвоэкологии и ее проблемного поля, как и обоснование актуальности этой проблематики, должны опираться на значительный массив суждений как специалистов-лингвистов, так и представителей других профессий, озабоченных состоянием русского языка и речи. Таких суждений много в лингвистической литературе (см., напр. [Буряковская 2013: 322–323; Караулов 1995: 13–23; Костомаров 2012: 17–18; Васильев 2003: 119–126; Васильев 2010: 20–23; Сиротинина 2006: 5–14; Сиротинина 2011: 54–58; Русский язык и культура речи 2002: 5–12; и т. д.]), причем тревожную оценку состояния культуры русской речи, грозящего ущербностью русскому языку, находим, естественно, и в литературе собственно лингвоэкологического содержания (см., напр. [Савельева 1997; Хазагеров 2013; Юдина 2010; Соллогуб 2010; Ильинова 2010; Никонов, Бианки 2011; Шаховский, Солодовникова 2013 и др.]). Что касается публицистики, то в центральной прессе постоянно появляются статьи и заметки о бедственном положении русского языка и русской литературы. Приведем несколько выдержек из характерных газетных публикаций, подчеркивающих разные аспекты общей проблемы и принадлежащие людям разных профессий: «…Чуткое ухо ученого, да и просто любящего свой язык человека с горечью заметит идущую ныне варваризацию речи, ее огрубление и обеднение, искажение смыслов и значений многих слов (здесь и далее выделено мной. – А. С.)» (ЛГ. 2011. № 36); «Опасность, которую несет в себе глобализация, многократно возрастает при “языковой болезни”, а она, на мой взгляд, в нашем обществе налицо. Основные ее симптомы: низкая культура речи, падение “языкового авторитета”, резкое снижение языковой компетенции. <…> Небрежение нормой начинает носить иногда характер демонстративный, а декларируемая свобода речевого поведения выражается в отказе от каких-либо табу. Ярким (но далеко не единственным) показателем этого является беспримерное расширение зоны употребления обсценной лексики» (ЛГ. 2012. № 6); «Разрушение традиций классического образования, недооценка роли русского языка, русской литературы, русской истории в образовательном процессе <…> несет не только угрозу статусу России как интеллектуального и научного центра мира, но и реально понижает его» (Завтра. 2012. № 24).

«Сейчас идет процесс разрушения единого культурного и языкового пространства (вернее – культурно-языкового, если помнить неразрывную связь языка и культуры), полифония превращается в какофонию, – пишет профессор МГУ им. М. В. Ломоносова В. В. Красных. – Не хочу никого пугать, но если этот процесс завершится, то это приведет к краху страны как единого целого. Как целостного историко-, социо-, культурно-языкового образования, имя которому Россия» (ЛГ. 2012. № 28); «Я 20 лет даю диктанты, но такого никогда не видела, – пишет Анастасия Николаева, доцент кафедры стилистики русского языка факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. – По сути дела, в этом году мы набрали инопланетян… Это национальная катастрофа!.. ЕГЭ уничтожил наше образование на корню. Это бессовестный обман в национальном масштабе… Дети не понимают написанного друг другом. А это значит, что мы идем к потере адекватной коммуникации, без которой не может существовать общество» (МК. 16.11.2009); «Как заявил глава Комитета Госдумы РФ по делам СНГ и связям с соотечественниками за рубежом Леонид Слуцкий (фракция ЛДПР), “За последние двадцать лет в мире число людей, владеющих русским языком, уменьшилось с 350 до 270 млн человек. Русский язык активно и целенаправленно вытесняется не только из бывших союзных республик с их этнократическими политическими режимами (разумеется, за исключением Республики Беларусь, но это исключение, лишь подтверждающее общее правило) – он активно вытесняется из международной жизни вообще и из российской жизни в частности» (Завтра. 2013. № 16). Журналист Леонид Радзиховский в статье «Геолингвистика» пишет: «Русский язык – основное национальное достояние России. <…> Наша минимальная обязанность – хотя бы не до конца растерять это богатство. Сохранить и передать хоть часть наследства русской культуры внутри страны» [Радзиховский 2008]. Владимир Толстой, советник Президента РФ: «Допущенное наступление на основу национальной идентичности – русский язык – стало, пожалуй, самой большой ошибкой. В результате наши дети говорят на чудовищной смеси жаргона социальных сетей и не вполне нормативной русской лексики. Мы рискуем получить поколение информированных потребителей, лишенных богатства русского языка, неспособных воспринять ничего из мировой и отечественной классической культуры, презирающих и прошлое, и настоящее своей страны и не связывающих с ней свое будущее. Возможно, именно так по чьему-то замыслу должны выглядеть граждане мира, но подлинными гражданами своей страны – России – они при этом точно не станут» [Толстой 2013]. XVIII Всемирный русский народный собор в своем итоговом «Соборном слове», отметив ряд угроз государственному единству России: конструирование квазиэтносов («поморский», «сибирский» и тому подобные), псевдоисторических концептов, раскалывающих русских, противопоставляющих их друг другу; ослабление русского национального сознания, русской идентичности; отсутствие возможностей для полноценного этнокультурного развития русских; табуирование самого слова «русский» в официальной риторике и государственном документообороте; неуместное противопоставление русской национальной и российской общегосударственной идентичности, – призвал преодолеть допущенные ошибки, напомнил о «стратегической значимости русской культуры» и необходимости «всемерной поддержки русского языка как родного для русских людей» (выделено мной. – А. С.) [Соборное слово…].

Наконец, Президент России: «Повторю, забота о русском языке и рост влияния российской культуры – это важнейший социальный и политический вопрос» [Послание Президента… от 26 апреля 2007 г.].

Высказывания подобного рода можно продолжать цитировать, как говорится, до бесконечности. Даже если считать, что в цитированных текстах трагизм ситуации с русским языком несколько преувеличен, социальный заказ на лингвоэкологию очевиден, и он обращен и к лингвистам, и к государственным структурам, и к культурной части общества в целом. А исследователям лингвоэкологической проблематики философия дает общую ориентацию для выполнения этого заказа.

1.2. О предмете и дефиниции лингвоэкологии

У большинства пишущих на лингвоэкологические темы предмет этой формирующейся дисциплины связывается преимущественно с негативными процессами, происходящими в языке и речи, и, соответственно, только с идеей сохранения и защиты языка, а не его творческого развития (см., напр. [Полухин 2009; Кравцов 2012; Потеряхина 2014; Соллогуб 2010; Никонов, Бианки 2011; Бернацкая 2014 и др.]), что, естественно, отражается и в дефинициях лингвоэкологии (см. [Сущенко 2011: 57–60]). Поэтому возникает вопрос: насколько оправданно данное мной ранее такое определение лингвоэкологии, которое включает не только проблематику защиты и сохранения языка, но и его совершенствования и развития [Сковородников 1992, 1996, 2013а]. Для прояснения этого вопроса обратимся к философскому тексту.

Мартин Хайдеггер в книге «На вершинах нигилизма», сочувственно рассуждая о введенных Фридрихом Ницше ценностных понятиях «сохранение» и «возрастание», пишет: «Ницше проясняет: ценности по сущности своей – точки зрения, а потому одновременно всегда и условия сохранения, и условия возрастания. <…> Условием чего же служат ценности в качестве точек зрения, если в одно и то же время они должны обусловливать и сохранение, и возрастание? Сохранение и возрастание характеризуют неотрывные друг от друга основные тяготения жизни. Сущность жизни немыслима без желания роста, возрастания. Сохранение жизни всегда служит возрастанию. Если жизнь ограничивается самосохранением, она деградирует» (выделено мной. – А. С.) [Хайдеггер 1993: 185].

Если это общее суждение о жизни, т. е. бытии, применить к частной сфере бытия – жизни языка, то логично заключить, что предметная область лингвоэкологии должна включать в себя и аспект сохранения, и аспект возрастания, то есть развития, совершенствования.

Не лишним будет обратиться и к «Письму о гуманизме» Мартина Хайдеггера, а именно к его известной метафоре «Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек» [Хайдеггер 1998: 301]. Эту метафору М. Хайдеггера можно развить и вывести такое следствие: обитатель «дома бытия», homo loquens, и прежде всего лингвоэколог, может ограничиваться бережением и охраной своего обиталища, а может, как рачительный хозяин, прилагать усилия к совершенствованию своего дома – языка, разумеется, с учетом специфики его онтологии и закономерностей функционирования.

Идея необходимости не только сохранения, но и развития постулируется философами и для других сфер человеческой деятельности. Так, С. Н. Булгаков в своей «Философии хозяйства» утверждает, что содержанием творческой хозяйственной деятельности человека является «защита и расширение жизни (выделено мной. – А. С.), а постольку и частичное ее воскрешение» [Булгаков 1993:

131–140]. А Э. Фромм в книге «Революция надежды. Избавление от иллюзий», говоря об изучении системы «человек», обращает внимание на то, что «состояние благополучия человека можно объяснить эмпирически и объективно, как и состояние его неблагополучия; условия, способствующие благополучию, можно характеризовать точно так же, как и те, которые ведут к неблагополучию как физическому, так и умственному. <…> Мы должны взять в свои руки контроль над экономическими и социальными системами, а воля человека, направляемая его разумом и желанием быть оптимально активным, должна привести к желаемым результатам» [Фромм 2005: 114–115]. Спрашивается, разве язык не одна из подсистем системы «человек»? И если это так, то разве не имеет отношение к языку идея необходимости контроля за этой подсистемой для ее сохранения и развития? В наиболее обобщенном виде идея сохранения и развития всего сущего выражена в философии общего дела Н. Ф. Федорова в следующих словах: «Природа у нас начинает не только сознавать себя, но и управлять собою; в нас она достигает совершенства или такого состояния, достигнув которого она уже ничего разрушать не будет, а все в эпоху слепоты разрушенное восстановит, воскресит. Природа, враг временный, будет другом вечным, когда в руках сынов человеческих она из слепой, разрушительной силы обратится в воссозидательную. Задача сынов человеческих – восстановление жизни, а не одно устранение смерти (курсив Федорова. – А. С.). В этом – задача верного слуги, задача истинных сынов Бога отцов, Бога Триединого, требующего от Своих сынов подобия Себе, братства или многоединства» [Федоров 1994: 272].

Таким образом, философия, на наш взгляд, склоняет нас к признанию целесообразности включения в целевую и предметную область лингвоэкологии проблематики совершенствования языка и его речевого воплощения, включая изучение и популяризацию языкового творчества.

Такая точка зрения на содержание лингвоэкологии подтверждается и суждениями ученых о предмете и функциях социальной экологии, частью которой, по сути дела, является лингвоэкология. Так, Л. А. Зеленов и его соавторы видят у социальной экологии четыре базовые функции: сохранение природы, восстановление природы, совершенствование природы и защиту человека от пагубного воздействия природных явлений [Зеленов и др. 2008: 374]. Полагаем, что все четыре функции социальной экологии, выделенные данными авторами, органичны для лингвоэкологии и могут и должны найти свое обоснование и практическое воплощение в лингвоэкологических исследованиях.

Мысли философов и социологов подтверждаются суждением авторитетного лингвиста-русиста, доктора филологических наук Л. И. Скворцова, одного из зачинателей лингвоэкологического направления в России: «В беспрерывном своем обновлении и развитии русский язык и обогащается, и обедняется одновременно. В наши дни охрана языка от порчи, искажения, стилистического снижения и усреднения (нивелировки) перерастает в подлинно экологическую проблему – в заботу о формировании и поддержании здоровой, нормально развивающейся “языковой среды обитания”» [Скворцов 1991: 20].

Интересно отметить, что прокламируемые здесь задачи лингво-экологии отчасти совпадают с академическим подходом к языку в самом его зарождении. Так, созданное при Академии наук в 1735 году «Российское собрание» было учреждено «для поощрения и усовершенствования российского языка как в прозе, так и в стихах»; точно так же и «Вольное Российское собрание» было основано в 1771 г. «для исправления и обогащения Российского языка» [Успенский 1981: 12–13].

1.3. О разграничении понятий «экология языка», «экология речи» и «культура речи»

Этот непростой вопрос требует специального обсуждения. Сейчас же выскажу предварительное суждение, которое можно свести к следующему.

Экология языка исследует факты и процессы, негативно или позитивно влияющие на состояние и развитие языка как знаковой системы. Экология речи (или – точнее – экология речевого общения), в отличие от экологии языка, по своему объекту совпадает с культурой речи, понимаемой широко – как проблематика качеств речи, норм и компетенций речевого общения в их совокупности, но отличается от культуры речи аспектно. Если культура речи призвана заниматься данной проблематикой без определения того, к каким последствиям для языковой системы и ее носителей могут привести изучаемые речевые явления, то экология речи рассматривает эти процессы как раз с ориентацией на указанные последствия. Так, например, спор Смердякова и Григория в романе «Братья Карамазовы» можно анализировать с позиций культуры речи как образец демагогического спора с выделением соответствующих речевых тактик и языковых средств (что, кстати говоря, составит отличный тренинг); диалог Смердякова с Марьей Кондратьевной можно рассматривать как образец речевой культуры мещан определенной эпохи с выделением соответствующих языковых признаков этой культуры [Достоевский 1991: 144–148, 251–253]. Однако можно рассмотреть эти фрагменты романа как репрезентацию социальной болезни, получившей название «смердяковщины», которая, в частности, проявляется в отрицании значимости религиозной и национальной идентичности, что, как свидетельствует и наше время, имеет одним из следствий пренебрежительное отношение к родному языку (в данном случае – русскому), доходящее иногда до степени языковой русофобии. А это уже проблема не только экологии речи, но и экологии языкового сознания, а следовательно, и языка.

Или возьмем в сравнении фрагменты философских размышлений о языке и речи. Вот, например, максима 38 из знаменитых «Афоризмов житейской мудрости» А. Шопенгауэра, которая гласит: «Не оспаривай ничьих мнений, – помни, что если бы мы захотели разубедить кого-либо во всех нелепостях, в какие он верит, то можно было бы дожить до Мафусаиловых лет, не добившись этого.

Надо также воздерживаться в разговоре от всех, хотя бы самых доброжелательных, поправок: ибо задеть людей легко, исправить же трудно, если не невозможно.

Когда какой-нибудь нелепый разговор, при котором нам случится присутствовать, начинает раздражать нас, мы должны представить себе, что перед нами разыгрывается комическая сцена между двумя дураками. Это испытаннейшее средство. Кто явился в мире, чтобы серьезно наставлять его в важнейших вопросах, тот может почитать себя счастливым, если ему удастся уйти целым и невредимым» [Шопенгауэр 1993: 337]. Содержание этой максимы А. Шопенгауэра целиком относится к области культуры речи (культуры речевого общения) или, если угодно, к области практической риторики, но не экстраполируется в лингвоэкологический контекст.

Иное дело – воспоминания И. А. Ильина о послереволюционном юморе в Советской России: «Кто из нас не помнит этого неистощимого, отчаянного юмора, которым русские люди пытались преодолеть безумие и лишения первых лет. <…> Из уст в уста передавались хлесткие частушки: ходила по рукам бойкая “поэма”: “Маркс в России”, кончавшаяся тем, что Маркс публично плевал своему огромному памятнику в лицо; и самая смерть обозначалась словами “сыграть в ящик”… Отовсюду подмигивал людям юмор висельника…» [Ильин 1993: 220]. Это наблюдение И. А. Ильина имеет лингвоэкологическую составляющую, так как содержит информацию об изменении в лексико-фразеологическом составе выразительных средств русского языка, причем таком, которое закрепилось в его системе (см., напр., фразеологический оборот «в ящик сыграть» в [Большой словарь… 2004: 753]).

Таким образом, если культура речи сосредоточивает свое внимание на вопросах языковой нормы, оптимальной организации речи, ее коммуникативной эффективности и соответствующих компетенциях языковой личности, то лингвоэкология – на условиях и факторах благоприятного или неблагоприятного существования и развития языка как сложной полифункциональной системы и языкового сознания его носителей.

Основание для включения языкового сознания в компетенцию лингвоэкологии можно усмотреть в философских сочинениях, например, в таком утверждении: «Сознание и язык – две важнейшие составляющие человеческой личности, которые могут быть раскрыты только через познание друг друга, так как одно определяет развитие и существование другого. И все теории языка так или иначе проливают свет на развитие сознания, становление которого происходит в языке и благодаря языку. <…> Изучая воздействие языка на мышление, можно сказать, что как язык вызывается мышлением, так и мышление развивается через язык» [Лобанова Н.И. 2010: 82–84]. Этот аргумент становится еще весомей, если учесть, что главным образом «в языке и благодаря языку» формируется и сохраняется национальная ментальность и представление о национальной идентичности человека. Рассуждения на эту тему можно встретить и в современной российской прессе. Так, отвечая на вопрос корреспондента «Литературной газеты» о связи русского языка с сознанием русского человека, филолог, профессор Е. А. Костин говорит: «…для начала приведу примеры некоторых русских слов, которые во многом передают своеобразие мышления человека русского мира. Описывая, пытаясь понять (осознать) генезис и содержание таких русских слов (суждений/высказываний), как “душа”, “тоска”, “правда”, “истина”, “любовь”, “надежда”, “воля”, “совесть”, “честь”, “грех”, “вина”, “судьба”, “рок”, “жизнь”, “смерть”, “грусть”, “веселье”, “терпение”, “дума”, “святость”, “старец”, “заступник”, “красота”, “странник” и ряда других, понимаешь, что они не только непереводимы в полном объеме и адекватно на другие языки, но и то, что в них имеется содержание, раскрывающее характер ума человека русского языкового сознания, его ментальность» (ЛГ. 2016. № 38).

В последнее время в связи с возникновением эмотивной лингво-экологии, основанной на постулате о «необходимости учета влияния эмоционального слова на здоровье человека посредством установления взаимосвязи между лингвоэкологией и валеологией» [Панченко, Штеба 2013: 5–7] и выделением таких категорий, как «экологичность/неэкологичность мышления», «экологичность/неэкологичность языка», «экологичность/неэкологичность речи», возникло такое ответвление науки о связи лингвистики и экологии, как языковая экология (в терминологии М. Халлидея), которое занимается изучением «эргономического аспекта влияния информационных потоков на здоровье человека <…> при котором языки и тексты рассматриваются с точки зрения их “экологичности” для человека и общества» [Ионова 2011: 190–192]. Суть этого направления можно выразить такими номинациями, как «терапевтическая лингвоэкология» или «лингвовалеология».

1.4. Определение лингвоэкологии и ее предметных рамок

В подавляющем большинстве существующих отечественных исследований в определении понятия «лингвоэкология» (эколингвистика) ключевыми являются слова «озаботиться», «забота», «охрана», «защита», «оздоровление» и под. (см. [Сущенко 2011: 57–60]). Однако, имея в виду, что язык нужно не только охранять, но можно и нужно способствовать его развитию, я в разное время дал несколько дополняющих одна другую дефиниций лингвоэкологии [Сковородников 1992: 110; 1996: 46; 2003: 293–294]. Не отказываясь в принципе от данных определений, но продолжая линию их уточнения, предложу следующее определение: лингвоэкология − это область и направление междисциплинарных исследований языка и речи с экологических позиций, тесно взаимодействующие с рядом лингвистических дисциплин (таких как социолингвистика, этнолингвистика, этнопсихология, психолингвистика, лингвокультурология, юрислингвистика, лингво-конфликтология, политическая лингвистика), а также с философией, политологией, общей историей и историей конкретных народов. Предметом лингвоэкологии является исследование состояния языка как сложной семиотической системы, обусловленное качеством среды его обитания и функционирования, а также языкового сознания его носителей. Соответственно, конечная задача лингвоэкологии – поиск или выработка средств и методов защиты языка, речи и языкового сознания от негативных воздействий, с одной стороны, и источников, методов и средств их обогащения и развития, с другой.

Широкое понимание лигвоэкологии позволяет выделить такое ее «валеологическое» ответвление, как эмотивная лингвоэкология, основная задача которой – изучение влияния языка и речи на физическое и психическое здоровье человека.

Особенностью подхода к фактам языка и речи с позиций лингво-экологии является их социально-экологическая оценка с учетом исторических условий и тенденций развития данного языка, факторов системы и нормы, критериев социокультурного, политико-экономического, этического и эстетического порядка. Здесь необходимо сделать два замечания. Во-первых, неслучайно в определение лингвоэкологии включено понятие «языковое сознание социума». Представляется, что травма языку может быть нанесена только в том случае, если травмировано сознание народа, говорящего на этом языке. Это подтверждается фактами и суждениями специалистов. Так, например, В. С. Елистратов (доктор культурологии, филолог-русист, лексикограф, писатель) пишет: «…А насчет засорения-незасорения отвечу так, как ответил бы любой лингвист: засорить язык нельзя, можно засорить и опошлить свою речь, а затем неизбежно − мозги и сердце. Свои и того, кто тебя слушает» [Елистратов 2012]. Полагаю, что эту мысль в нашем контексте следует дополнить таким образом: «…а засорение и опошление мозгов неизбежно отразятся не только на качестве речи, но и на качестве языка, потому что язык и сознание – взаимообусловленные сущности». Вспомним слова философов: «Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» [Маркс, Энгельс 1955: 29]. Ср.: «Человек, живущий в мире, не просто снабжен языком как некоей оснасткой – но на языке основано и в нем выражается то, что для человека вообще есть мир. <…> Язык, в среде которого вырастает человек, определяет вместе с тем его связь с миром и отношение к нему» [Гада-мер 1988: 263]. Следовательно, лингвоэкология с неизбежностью должна заниматься не только сбережением и развитием национального языка, но и сбережением и развитием национального языкового сознания, национальной языковой картины мира. На практике эти идеи соответствуют, в частности, требованиям сохранить в преподавании русского языка и литературы функцию формирования гражданской и национальной идентичности, национального культурного кода, прозвучавшим на заседании Ассоциации учителей русского языка и литературы в Общественной палате РФ 24 июня 2014 года (см. статью Александра Николаева «Литература как доблесть» // ЛГ. 2014. № 27).

Во-вторых, никакая, даже самая совершенная, дефиниция лингвоэкологии не может дать конкретного представления о ее предметной области в силу многоаспектности последней. Поэтому целесообразно дополнить дефиницию лингвоэкологии перечнем хотя бы основных проблем, на решение которых нацелена эта дисциплина. Более или менее полная инвентаризация и классификация этих проблем – задача специального исследования, в том числе перманентного мониторинга, ввиду динамики состояния и развития языка. Не претендуя на решение такой глобальной задачи, перечислим темы и вопросы, которые представляются экологически значимыми авторам привлеченных нами публикаций.

Начну с того, что еще в 1992 году на основе немногочисленной тогда лингвоэкологической литературы и личных наблюдений я выделил ряд «болевых» участков речи/языка, многие из которых не потеряли актуальности. Были затронуты такие вопросы, как забвение семантически ценных слов и фразеологизмов; семантическая ущербность словоупотребления, в некоторых случаях получившая отражение в словарях; синдром заимствований; утрата знаковой целесообразности в сфере аббревиации; проблема идеологических речевых штампов, связанная с мифологизацией общественного сознания; эвфемизация речи как одна из примет тоталитарного общества; производство и «навешивание» политических ярлыков как проявление языковой агрессии; проблема «канцелярита»; распространение сквернословия в публичных сферах речевого общения; технократизм и негуманистичность социальной мысли, порождающие языковой цинизм («лингвоцинизмы»); жаргонизация и вульгаризация речи, поставившие в повестку дня проблему так называемой демократизации языка;

вопрос о реабилитации и реставрации утраченных языковых ценностей в связи с проблемой «языкового расширения», поставленной А. И. Солженицыным [Русский словарь… 1990: 3–6]; исследование творческих механизмов языка и их популяризация [Сковородников 1992: 104–111]. Не возвращаясь в целом к обсуждению перечисленных проблем, считаю необходимым сделать некоторые краткие добавления к этому перечню с учетом «текущего момента» (подробнее некоторые вопросы будут рассмотрены в следующих главах).

1. Оскудение словарного запаса в языковом сознании значительной части русскоговорящих особенно проявляется сейчас в так называемом устаревании некоторых книжных слов и выпадении из лексикона многих (очень многих!) фразеологизмов (проблема лексико-фразеологических лакун).

2. В связи с этим проблема лексико-фразеологической «реанимации», то есть восстановления в качестве функционирующих единиц слов и фразеологизмов, действительно вышедших из употребления даже носителей элитарной речевой культуры, но представляющих определенную семиотическую ценность.

3. Феномен развития идеологической и оценочной амбивалентности в осмыслении и толковании ключевых слов-концептов российского общественно-политического дискурса. В нем функционирует целый набор слов и словосочетаний терминологического типа, содержание которых понимается и оценивается противостоящими идеологическими группами по принципу «наоборот», в противоположных аксиологических планах.

4. Манипулятивное использование общественно-политических терминов, состав которых со временем частично меняется. Проследить устойчивость этого явления можно, обратившись, например, к газетным публикациям последних лет, к текстам радио, телевидения, интернета.

5. Проблема так называемой информационной войны, изучение ее языкового аспекта – одна из задач лингвоэкологии, без решения которой нельзя обеспечить информационную безопасность страны.

6. Проблема полезных и вредных символов и мифов в их языковом выражении, а также проблема именования и переименования исторических и географических объектов.

7. Проблема языковой русофобии, представляющая собой часть русофобии как таковой.

8. Экология русской классической литературы как неотъемлемой части экологии русского языка и национального самосознания.

9. Лингвоэкологический аспект проблемы коммуникативных компетенций и типов речевой культуры.

10. Лингвоэкологически взвешенный подход к решению таких «вечных» вопросов, как иноязычные заимствования и жаргонизация речи.

11. Проблема языкового постмодернизма и конфликт языковой/речевой этики и эстетики.

12. Лексические и фразеологические новации в контексте лингвоэкологических критериев приемлемости/неприемлемости.

13. Место и роль церковнославянского языка в развитии современного русского литературного языка.

14. Языковой пуризм. Языковой модернизм. Языковая мода. Языковое табуирование.

15. Языковые фетиши и языковые ярлыки.

16. Плюсы и минусы эвфемизации речи.

17. Изменения в коннотативных характеристиках социально значимых слов. Пополнение инструментария языковой оценочности.

18. Расширение старых и образование новых синонимических рядов, рост дублетности.

19. Возникновение лексико-семантических фикций (денотативной неполноценности слова).

20. Стилевая и жанровая эклектика и диффузия.

21. Лингвистический цинизм как отражение социального цинизма.

22. Языковой стандарт и языковая экспрессия: динамика соотношения. Развитие системы выразительных средств языка.

23. Проблема становления лингвоэкологической понятийно-терминологической системы.

24. Совершенствование языковой политики государства на основе лингвоэкологических идей.

25. Формирование у граждан России лингвоэкологического мировоззрения. Создание лингвоэкологической концепции преподавания филологических дисциплин в средних и высших учебных заведениях.

Разумеется, представленные выше тезисы не исчерпывают проблематику лингвоэкологии вообще и в применении к современному русскому языку в частности. В публикациях собственно лингвоэкологической тематики, а также в таких, которые имеют то или иное отношение к речевой культуре, можно найти большое количество указаний на проблемы лингвоэкологического свойства, которые отчасти перекликаются с вышеозначенными. Перечислим лаконично те, которые попали в поле нашего зрения при подготовке настоящей главы: создание «охранной службы языка» [Караулов 1995: 20], «переименование этноисторического пространства», «искажение антропонимических традиций», «обрыв традиции речевого этикета», «проблема лингвистического просвещения населения» [Савельева 1997]; отсутствие продуманной и действенной языковой политики [Горбаневский и др. 1999: 11–15]; несовершенство стилистических помет в словарях [Шапошников 1998: 223–232]; языковая личность политического деятеля [Колесов 1999: 154–262]; языковая мода, языковой вкус, «либерализация языка», «расшатывание нормы», «повышенная вариативность языка» [Костомаров 1999: 127–306]; феномен «олбанского языка», «тенденция к диффузным значениям <…> в ущерб “разведению” синонимов», недостатки в лексикографической кодификации норм [Сиротинина 2011: 56–57]; необходимость модификации концепции культуры речи в связи с изменениями языковой концептуализации мира [Шмелев 2011: 92–94]; семейное воспитание языковой личности, связь экологии языка и речи с «экологией духовной культуры, экологией культурно-исторических традиций» [Журавлев 2003: 70–71, 75];

роль лингвоэкологических факторов в преподавании языка [Хроленко 2004: 126]; недостаточность русского речевого этикета [Руделев 2012]; в том числе тенденция к устранению отчества из наименования людей [Формановская 2012: 67–77]; проблема языковой представленности этических ценностей [Этика речевого поведения… 2009]; поиск оптимального баланса между лингвистическим многообразием и языковой интеграцией [Юдина 2010: 215–219]; гламурная стилистика в СМИ [Куницына 2008]; эколингвистические проблемы современного города [Шарифуллин 1997]; «жажда экспрессии» и ее неоднозначные последствия [Солганик 1996]; проблемы идеологизации языка СМИ [Клушина 2008: 98–203]; лингвоэкологическое воспитание личности [Скворцов 1996: 16]; криминализация языка [Кара-Мурза 2012б: 487];

разработка специальной эколингвистической методологии [Полухин 2009]; организация эколингвистического мониторинга [Шамне, Каря-кин 2011]; выявление принципов и условий экологичности общения [Ильинова 2010]; проблема разграничения предметного содержания макроэколингвистики и микроэколингвистики [Потеряхина 2014];

языковые права человека, Интернет как фактор «разрушения естественного лингвистического разнообразия» [Леонтович 1994]; «вопрос о роли эмоциональной составляющей и ее влиянии на экологическую/неэкологическую коммуникацию» и здоровье человека [Панченко 2012; Шаховский 2007]; «речевое убийство», «речевое хулиганство», «речевое воровство», «речевое мошенничество»; «экологический кризис и экологическая катастрофа в сфере языка», исчезновение неконкурентных языков, описание форм языковой интеграции, языковая толерантность, разработка принципов межкультурной коммуникации, изучение энергетического потенциала языка и создаваемых на нем речевых произведений [Ионова 2010]; проблема законотворчества о языке [Васильев 2006].

Перед нами неполный и неструктурированный по какому-либо основанию перечень лингвоэкологических проблем разной степени теоретической и практической значимости. Важная задача лингвоэкологии как «молодой» научной дисциплины – составление по возможности более полного перечня наиболее существенных собственно лингвоэкологических проблем, а также его периодическое обновление в связи с тем, что лингвоэкологическая ситуация со временем изменяется. Таким образом, определение предметной области лингво-экологии – вопрос принципиально не закрытый, а подлежащий постоянной корректировке. Кроме того, этот перечень должен быть структурирован, по крайней мере, по двум основаниям: по степени теоретической значимости и разработанности лингвоэкологических проблем (для ориентации лингвоэкологов-исследователей) и по степени социальной значимости (для лингвоэкологов-практиков: учителей, преподавателей, журналистов и людей других профессий повышенной языковой ответственности).

С проблемой определения предметной сферы лингвоэкологии связан вопрос становления терминологии этой науки, поставленный мной в 1996 году [Сковородников 1996: 46–47]. Он нашел свое развитие в создании пока единственного «Словаря-справочника лингвоэкологических терминов» [Сущенко 2011], в котором, наряду с собственно лингвоэкологическими терминами, содержатся термины из других областей языкознания, а также разные материалы, полезные для людей, озабоченных совершенствованием своей речевой культуры. Очевидно, что словарь собственно лингвоэкологических терминов может быть создан после того, когда будет с достаточной полнотой определено и тематически структурировано предметное поле лингвоэкологии. Предварительные соображения по поводу лингвоэкологической терминологии изложены в последней, 11-й, главе.

Проблема дефинирования лингвоэкологии, определения ее целеполаганий и предметной области связана с вопросом о том, как правильнее назвать эту область исследований. Единства мнений по этому вопросу нет: используют либо термин лингвоэкология, либо термин эколингвистика. Причем одни под этими терминами подразумевают одну и ту же исследовательскую область, другие – разные. Эта терминологическая дилемма и направления современной науки об экологии языка довольно подробно охарактеризованы в ряде публикаций (см., напр. [Бернацкая 2003; Ионова 2010; Курашкина 2016]).

Поэтому, не вдаваясь в подробное рассмотрение этих различий, объясню, почему я не отождествляю эти терминопонятия и предпочитаю использовать в качестве названия формирующейся дисциплины термин лингвоэкология.

Логика здесь такова. Смысловым аналогом термина лингвоэкология является словосочетание экология языка (иногда синонимом последнего выступает языковая экология), смысл которого заключается в том, что речь идет о таком ответвлении (направлении) экологии, объектом изучения которого является язык (ср.: лингвокультурология). По аналогии термин эколингвистика должен был бы обозначать такое ответвление (направление) лингвистики, объектом изучения которого является экология в своем языковом аспекте (ср.: медиалингвистика). Кстати, замечу, что в связи с чрезвычайной важностью экологии для выживания человечества вполне возможно появление такой науки в ближней перспективе. Что касается термина лингвоэкология, то выбор его демонстрирует также уважение к сложившейся в России терминологической традиции, заложенной в 80-х годах прошлого века.

Еще вопрос, на который мне хотелось бы обратить внимание читателей, это вопрос о научной легитимности лингвоэкологии, поскольку она до сих пор находится в состоянии полупризнанности. Это обстоятельство является следствием разного понимания лингвистами сущности языка: «Лингвист, принявший концепцию об имманентной сущности языка или <…> поставивший себе целью описать организацию его внутренней структуры, не станет обращаться к фактам и аргументам внеязыковой сферы, полагая их несущественными для данного типа исследования <…>. Напротив, языковед, рассматривающий свой объект как систему, которая функционирует во времени, в пространстве и в обществе, будет стремиться учесть это взаимодействие и иначе определит существенность фактов и явлений, отбираемых для описания и теоретического осмысления» [Степанов 1988: 55].

Кроме того, существует распространенная точка зрения, рассматривающая язык как саморегулирующуюся и, следовательно, самоочищающуюся систему. Отсюда у лингвистов разные точки зрения на экологическую ситуацию с русским языком, подчас противоречащие одна другой, например: «Для нас сейчас актуально лишь то, что и в разговорном, и в книжном языке много избыточности, устаревающего и новейшего, необходимого и ненужного, прекрасного и отвратительного. <…> Борьба за однозначную, устойчивую норму стала казаться бесперспективной, суетной, кроме разве чисто учебных ситуаций. Коварство вольнолюбиво-освободительных устремлений покушается на объединяющую роль твердого канона конкретных слов, форм и других единиц выражения, который только и способен удержать язык от рыхлости и развала, блюсти историческую преемственность, взаимопонимание, национально-языковое сплочение» [Костомаров 2012: 14–17]. Ср.: «Язык – это самонастраивающаяся система средств (лексических, морфологических, синтаксических, стилистических). Она живет по своим законам, хотя и подвержена непрямому действию внелингвистических факторов. Непрямому – потому что языковая система представляет собой фильтр, причем очень надежный. Его преодолевает только то, что соответствует структуре и законам самого языка, то, что целесообразно с этой точки зрения, а не с позиций нашего вкуса и предпочтений» [Константинова 2014].

Иногда подобного рода противоречивые суждения оказываются в одном и том же тексте. Так, в учебном пособии А. Т. Хроленко и В. Б. Бондалетова «Теория языка» (М.: Флинта: Наука, 2004), в главе 17 «Экология языка» можно прочесть такие суждения: «Сейчас много размышляют о причинах деградации русской речи. Циничное использование языка для пропагандистских целей лишило язык жизни. Именно в официальных письменных текстах наиболее очевидна деградация русского языка» (С. 397); «Русский язык попрежнему “велик и могуч”, его лексический инвентарь, запас выразительных средств и возможностей колоссальны и продолжают расти. Русский язык (выделено авторами цитируемого текста. – А. С.) как коммуникативный феномен не требует никакой защиты – ни юридической, ни моральной. <…> Моральной, филологической, а иногда и юридической защиты требует наша речь» (С. 399); «Защита языка – дело коллективное, национальное, но эффективной она может быть только при условии личной активности каждого носителя языка» (С. 400).

Эти разночтения не отменяют того факта, что в конце концов системные изменения в языке происходят под влиянием изменений в речи, когда последние приобретают массовый и долговременный характер, а состояние речи, в свою очередь, зависит от состояния творящего эту речь социума. В силу всего сказанного выше полагаю, что ситуация с русским языком и русской классической литературой, сложившаяся в современной России, не дает оснований для безмятежного существования филологов-русистов. Думаю также, что количество и уровень имеющихся лингвоэкологических исследований побуждают согласиться с теми, кто считает, что «сегодня о лингвоэко-логическом направлении (“эколингвистике”) можно говорить не в терминах гипотетического будущего времени, как о лакуне в лингвистике, а как о научной отрасли, заявившей свои права на самостоятельное существование и занявшей определенную лингвистическую нишу» [Панченко 2012: 124–125]. Причем соглашусь с тем, что «экологический подход правомерен не только в предельных, критических ситуациях. Он может рассматриваться как необходимая гарантия от возникновения таких ситуаций, когда лингвисту не остается ничего иного, как констатировать гибель языка. <…> Лингвоэкологический подход актуален и в плане языковой прагматики, где имеют место современные проблемы информационной безопасности и языкового насилия» [Шапошников 1998: 226].

В заключение хочу обратить внимание читателей на то, что, рассуждая о состоянии русского языка и перспективах его развития, лингвисты обычно обходят вниманием вопрос о его творце и основном носителе – русском народе, факт угасания которого достаточно очевиден (критическое положение русского народа на протяжении последнего столетия стало предметом обсуждения во многих публикациях. См., напр.: [Сорокин 1994: 418–491; Шафаревич 1991: 503–515, 541–548; Распутин и др. 1993: 27–59; Солженицын 1998; Кара-Мурза 2012б; Орлова 2007: 66–93 и др.]).

Спрашивается, можно ли гарантировать сохранение и успешное развитие русского языка при таком состоянии русского народа? Ясно, что ответ на этот вопрос выходит далеко за пределы лингвистики, но поставить его – не только задача, но и моральный долг лингвистов-русистов. И каким бы ни был ответ на этот вопрос, становится еще более несомненной значимость лингвоэкологических исследований как в теоретическом, так и в практическом отношении, так как эти исследования могут и должны служить базой для формирования научно обоснованной языковой и национальной политики в законодательстве, СМИ, образовании, градостроительстве и т. д.

Некоторые выводы

Подводя итог всему сказанному в этой главе, можно сделать, по крайней мере, такие выводы. Обращение к философским, лингвистическим, публицистическим текстам как источникам лингвоэкологических идей позволяет:

1) определить лингвоэкологию как междисциплинарную науку с доминирующим лингвистическим ядром и такими задачами, как сохранение и развитие языка, языкового сознания и, как следствие, здоровья их носителей;

2) уточнить и расширить предметные рамки лингвоэкологии;

3) обосновать уже найденную наукой лингвоэкологическую проблематику, а также наметить в этой научной дисциплине новые проблемы и аспекты исследования;

4) предложить предварительное решение вопроса о разграничении таких понятий и соответствующих направлений научного поиска, как экология языка, экология речи, культура речи;

5) утвердиться в наличии и актуальности мощного социального заказа на лингвоэкологические исследования.

Завершая главу, замечу, что некоторые исследователи считают, что «важнее оценить практическую полезность и перспективы некоторой теории или модели, чем углубляться в онтологические дебаты относительно ее обоснованности» [Баксанский, Кучер 2004: 54]. С этой мыслью можно согласиться, если речь идет о теории или научном направлении, которые обрели уже статус общепризнанности. Что же касается лингвоэкологии, то ей еще предстоит завершить этап научной легитимизации и определиться в границах своей предметности.

Теперь перейдем к рассмотрению наиболее актуальных частных проблем лингвоэкологического характера с учетом их философского обоснования.

Глава 2
Лексико-фразеологические утраты в языковом сознании носителей современного русского языка и некоторые источники его обогащения

Жизнь упрощается, потому что упрощается самый дух человеческий: история, вся культура становится элементарна <…>. Все слишком глубокое, слишком сложное, слишком нежное и деликатное в идеях, в желаниях, в ощущениях непонятно и трудно стало для человека; и от этого такими усилиями выработанное в истории неудержимо опадает с него.

В. В. Розанов


Если современный человек населяет обедневшие воды рек тучами рыб, то языководство дает право населять новой жизнью, вымершими или несуществующими словами оскудевшие волны языка. Верим, они снова заиграют жизнью, как и в первые дни творения.

Велимир Хлебников

2.1. О неоправданных лексико-фразеологических утратах

Конрад Лоренц обратил внимание на одну из отличительных черт современной цивилизации: «Разрыв традиций. Он наступает, когда достигается критическая точка, за которой младшему поколению больше не удается достигать взаимопонимания со старшим, не говоря уже о культурном отождествлении с ним» [Лоренц 1998: 59]. Этот разрыв с традицией распространяется, естественно, и на язык, на что обратил внимание лингвист, академик РАО, профессор В. Г. Костомаров, сказав, что «уже слышны жалобы старших носителей литературного языка, перестающих понимать младших» [Костомаров 2012: 17]. К этому следует добавить, что и младшее поколение перестает понимать, а следовательно, и наследовать культуру и моральные ценности старших. Это создает непосредственную угрозу национальной безопасности народа в целом: «Устрани общительность, и ты разорвешь единство человеческого рода, на котором покоится жизнь человека» (De benef., IV, 18) [Антология мировой философии].

Ситуация языкового отчуждения поколений возникает не только вследствие появления в речи молодого и среднего поколения большого количества новых слов (в том числе англоязычного происхождения), но и потому, что в силу ряда причин (порочная система образования, потеря культуры чтения, влияние внедряемой по разным каналам массовой культуры потребления, негативная роль рекламы и т. д.) многие слова и фразеологизмы, особенно книжного происхождения, выпали и продолжают выпадать из языкового сознания новых поколений. Этот процесс, в частности, отражается в многочисленных прямых и косвенных высказываниях на эту тему в «перестроечной» и «постперестроечной» прессе. Например: Я рада буду ежемесячно вносить средства на такой счет. По-моему, наши люди откликнутся. Хотя некоторые считают, что благотворительность устарела (здесь и далее выделено мной. – А. С.) (СК. 09.04.1987); Сироты, больные, страждущие… Разве их нет у нас? Мы как-то отучились от милосердия (Там же); Мне хотелось бы вступиться за старое русское слово «благотворительность». <…> С некоторых пор оно незаслуженно стало употребляться лишь с ироническим оттенком (Там же); …Или вот еще пропали понятия чести и греха. То есть их уже давно не было, но сейчас даже не вспоминается, что не было (МН. 20.10.1991); Испоганены и опошлены понятия – гуманизм, социализм, совесть, душа, бог, правда, честь, истина, жалость. И что же – нам от них отказаться навсегда? (ЛР. 14.04.1989); Скромность объявляется комплексом неполноценности, целомудрие – позором. <…> Необходима скорейшая реабилитация таких вековых национальных ценностей, как трудолюбие, совестливость, нестяжательство и любовь к Отечеству (ЛР. 10.06.1994); Кто-то в его присутствии сказал по поводу «путешествия дилетантов»: «Не понимаю, что это за проза». И Юлий ответил: «Ну как вы не понимаете, это же возрожденный жанр милосердия» (выделено автором цитируемого текста. – А. С.). Слово «милосердие» я услышала тогда впервые. До этого лишь читала его в романах ХIХ века» (выделено мной. – А. С.) (КО. 1989. № 16); Еще, кажется, недавно можно было услышать: «Стыдно-то как, господи!», «Со стыда сгореть можно!». Теперь не сгорят, не воспламенятся. <…> Прежде бытовало выражение «совесть заела». Если бы сейчас совесть стала заедать, она бы не счесть скольких сожрала! Но, судя по всему, ожидать этого пока не приходится (выделено автором цитируемого текста. – А. С.) (АиФ. 26.02.2015); Когда-то было в нашем народе удивительное слово – «приголубила»… (Русский Дом. 2014. № 5); Но, размышляя о причинах и следствиях всех этих бед, невольно опять обращаешься к нравственному, а точнее – все более безнравственному состоянию нашего общества. Само слово-то это, нравственность, давно уж почти не звучит у нас в общественном обиходе, и многим, особенно молодым, наверное, кажется абсолютным анахронизмом (выделено мной. – А. С.) (ЛГ. 2015. № 16).

Как видим, в газетах констатируется не только факт забвения многих слов этического содержания, но и делаются попытки объяснить социальные причины этого процесса. Так или иначе, дело дошло до того, что постулат «Любой язык сохраняет от забвения историческую традицию» [Уайтхед 1990: 365] в данном случае дает сбой.

«Бег человечества наперегонки с самим собой, подстегивающий гибельное для нас все ускоряющееся развитие техники, делающий людей слепыми ко всем подлинным ценностям и не оставляющий им времени для подлинной человеческой деятельности – мышления» [Лоренц 1998: 15] создает вакуум этических понятий и соответствующих им слов. О духовном обеднении личности прямо высказываются такие философы, как И. А. Ильин, А. Н. Бердяев: «…Люди Нового времени изощрились в изучении материальной природы и в технических изобретениях и незаметно оказались в состоянии детской беспомощности в вопросах духовного опыта, духовной очевидности и духовных умений» [Ильин 1996: 65]; Технократизм, характерный для нашего времени и обычно сочетающийся с идеологией потребления, порождает односторонность развития человеческой психики с преобладанием прагматического рационального начала над эмоциональным и духовным, то есть здесь мы имеем дело с личностью, деградирующей духовно, ибо «личность есть категория духовная, а не натуралистическая, она принадлежит плану духа, а не плану природы, она образуется прорывом духа в природу» [Бердяев 1994: 296]. Страдает личность человека, коль скоро «… личность есть самость, как она стоит перед лицом высших, духовных, объективно значимых сил и вместе с тем проникнута ими и их представляет» [Франк 1990: 409].

Духовная деградация человека, то есть утрата духовных ценностей, влечет за собой и деградацию так называемой языковой личности. Особенно эта деградация духовности заметна в сфере этических понятий и соответствующей лексики. Зададим себе вопрос: «Когда я последний раз слышал(а) в молодежной (и не только!) среде, сформированной массовой культурой, такие слова, как благоговение, благодать, верность, воздержание, грех и греховность, добродетель, духовность, искупление, кротость, миролюбие, незлобивость, нестяжание, ответственность, откровение, покаяние, почитание, праведность, преображение, раскаяние, святость, сердечность, скромность, служение (в отличие от службы), смирение, совесть, созерцание, созидание, сострадание, умиротворение, целомудрие и т. п.?» Думаю, что ответить положительно на этот вопрос будет очень непросто. А ведь перечисленные слова обозначают ценности национальной (и более того – общехристианской) этической культуры, значимость которой для благополучия социума нельзя переоценить (см. об этом в [Вышеславцев 1931]). Но если «уходят» слова, то уходят и выражаемые ими понятия, а значит, «съеживается» и этическое сознание тех, для кого эти слова перестали существовать.

В данном ракурсе весьма интересны наблюдения доктора философских наук Леонида Когана, опубликованные в разгар «перестройки» (1986 г.): «Нельзя не пожалеть, что сравнительно редко и не во всей своей масштабности, многомерности употребляются теперь в обиходной и литературной практике наряду с понятиями “дух” и “душа” такие производные от них слова и словосочетания, как душевность, задушевность, одухотворенность, великодушие, прямодушие, совестливость, чистосердечность, непосредственность, искренность, откровенность, сокровенность, беззастенчивость, возвышенность (духовная высота), духовная жажда, окрыленность, душевный покой, душевная глубина, душевный порыв, душевное горение. <…> Реже, чем хотелось бы, встречается ныне и гнездо слов, группирующихся вокруг понятия “добро”: доброжелательность, добросердечие, добродушие, добропорядочность, добросовестность, добронравие, добродетель и связанные с ними человеколюбие, милосердие, отзывчивость, участливость, жалость, сострадание, приязнь, признательность, верность, постоянство, деликатность, учтивость, укоризна, стыд (в противоположность бесстыдству), раскаяние, искупление.

<…> Не очень, пожалуй, заметное место занимают понятия доброты и в шкале нравственных ценностей, которыми оперируют профессиональные этики-философы. То же относится к родственной группе слов, восходящих к корню “благо”: благожелательность, благосклонность, благорасположение, благотворность, благодеяние, благодарность, благородство, благоразумие, благовоспитанность, благопристойность, благоговение и др. Редкое использование этих и других близких им слов-значений не только обедняет наше повседневное общение, но и приглушает, обесцвечивает духовно-душевную палитру, возможности нравственного воспитания и самовоспитания» [Коган 1986].

Заметим, кстати, что большая часть вышеприведенных слов по происхождению являются церковнославянскими или образованы по церковнославянской модели с использованием соответствующих «строительных элементов».

Об обеднении словаря современников говорит писатель Андрей Битов: «Слова умирают, слова замирают <…>. Бледнеет словарь с утратой и исчезновением тех подробностей, для которых язык когда-то находил достойные их слова, но еще хуже, если утрачивается сама способность понимать и постигать написанное, когда обедненный язык начинает идти на поводу у им же воспитанного читателя» [Битов 2009: 30].

Иллюстрацией обеднения словаря современников может служить эпизод из жизни, рассказанный заместителем председателя Совета Федерации Вячеславом Штыровым: «Недавно прочел в интернете сетования одной молодой мамаши. Ее сыну – второкласснику – задали выучить отрывок из стихотворения Пушкина “Осень”. Всего восемь строк. Но уже с первой строчки начались проблемы: пришлось объяснять, что такое “очей очарованье”. Дальше – хуже. Непонятными оказались “увяданье”, потом – “багрец”. А во второй строфе таких “непреодолимых” слов стало еще больше. “В их сенях”, “мглой волнистою”, “отдаленные седой зимы угрозы”. Кое-как отрывок выучили. А на следующий день было плановое родительское собрание. Но оно превратилось в бурное осуждение школы, учителей, самой русской литературы. “Как можно такое задавать детям? – кричали наперебой родители. – Это же нереально выучить!”

Учительница, как могла, объясняла родителям, что в стихотворении ничего сложного нет. Все слова можно легко объяснить, к тому же они есть в словаре в конце учебника. А в том, что дети не понимают и не запоминают, не Пушкин виноват.

Это действительно так: не великий поэт виноват, что его не понимают. А кто? В сообщении о переживаниях второклассников и их родителей молодая мамаша пишет: “Пока я сидела на собрании, погуглила тренд”. Вот он и ответ на тревожный вопрос. Сначала отказываемся от родного языка, потом – от отчества, а в конце концов – от Отечества» [Штыров 2013]. В. Штыров справедливо замечает: «Стоит ли удивляться, что в России вырастает поколение, для которого становятся непонятными тексты, написанные Пушкиным, Чеховым, Буниным» [Там же].

Да, язык литературной классики для молодого поколения наших соотечественников стал недоступен, только причина этого не только, а может быть, даже не столько в экспансии английского языка (об иноязычных заимствованиях речь пойдет в следующей главе), сколько в тотальном отлучении молодого (и не только) поколения от национальной культуры в целом, включая литературную классику и ее язык. Последнее проявилось, в частности, в искусственном исключении из культурного оборота Библии и многих литературных произведений православно-христианской направленности.

2.2. О выпадении церковнославянизмов из языкового сознания носителей русского языка

Наиболее заметным является выпадение из языкового сознания молодого поколения библейских образов и символов, воплотившихся во фразеологизмах, крылатых словах и выражениях, которые вошли в русский литературный язык и в плоть наших классических литературных текстов. Между тем А. Ф. Лосев придавал большое значение устойчивым библейским оборотам в культуре русского языка. В уже упоминавшейся статье «Русская философия» он пишет: «Рассудок создает только схемы. Живую связь бытия и его скрытую сущность нельзя постигнуть с их помощью. Только в образах можно достичь истинного познания» [Лосев 1991: 218]. Он обращает наше внимание на Библию как на важнейший источник символов, сочувственно цитируя фрагмент работы В. Ф. Эрна «Сковорода Г. С. Жизнь и учение»: «Символы Библии “открывают” в нашем грубом практическом разуме второй разум, тонкий, созерцательный, окрыленный, глядящий чистым и светлым оком голубицы. Библия поэтому вечно зеленеющее плодоносящее дерево. И плоды этого дерева – тайно образующие символы» [Там же: 219].

На основании результатов устных собеседований со студентами обнаружилось непонимание ими многих библейских цитат, реминисценций и аллюзий, используемых в современных газетах, например, в таких контекстах: …Союз пророчествующей церкви с «нищими духом» против сильных и наглых (ЛГ. 2007. № 47–48); Что же до комедий, то кто сегодня в них «бросит камень»? (ЛГ. 2006. № 49); Получается, Владимир Владимирович применительно к самому Анатолию Борисовичу довел аргументы последнего до абсурда <…>. Вслед за чем и почил в день субботний от трудов праведных, сказав, что это хорошо… (Завтра. 2006. № 34); Много званых, но мало избранных (Завтра. 2007. № 49) – заголовок; В XX веке мы всем народом взошли на Голгофу… (Завтра. 2007. № 42); И все дружненько пытаются налить молодое вино революции в старые мехи прежних представлений об общественном устройстве (Завтра. 2009. № 53). Вопрос, «что есть истина?» применительно к СМИ, поставленный в дискуссии Александром Мелиховым в статье «Спасительные грезы», просто смешон. Он заявляет: «Что выпускает колбасная фабрика, то и есть колбаса». А я говорю вам: Это вряд ли. Он говорит: «Нет объективных законов мышления – есть физиология деятельности мозга». А я говорю вам: привет Бюхнеру и Молешотту. Это ведь они писали, что мозг выделяет мысль так же, как печень выделяет желчь. Мелихов утверждает: «Нет истины, есть иллюзии». <…> А я говорю вам: русские всегда различали правду-истину и правду-справедливость и очень дорожили именно второй (ЛГ. 2007. № 17). Ср. в Нагорной проповеди: Вы слышали, что сказано древним: «не убивай; кто же убьет, подлежит суду». А я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду. <…> Вы слышали, что сказано древним: «не прелюбодействуй». А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. <…> Вы слышали, что сказано: «око за око и зуб за зуб». А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую <…> (Евангелие от Матфея, гл. 5).

Оказывается, что в языковом сознании молодого поколения зияет лакуна, что подтверждают данные пилотажного эксперимента, проведенного со студентами первого курса СФУ (в эксперименте участвовали 102 человека в возрасте 17–20 лет). Студентам были даны 20 фразеологизмов-библеизмов, используемых в русской классической и современной художественной и публицистической литературе: петь аллилуйю, аредовы веки, взыскующие града, глас вопиющего в пустыне, каинова печать, альфа и омега, петь Лазаря, бесплодная смоковница, блаженны миротворцы, блудница вавилонская, вавилонский плач, вавилонское столпотворение, бросать камень, валаамова ослица, ветхий Адам (человек), вложить персты в язвы, выпить чашу до дна, идти на голгофу, гробы повапленные, блудный сын – и предложено составить с каждым фразеологизмом осмысленное высказывание (предложение). Результаты эксперимента показаны в табл. 1.

Таблица 1


Как видим, только единицы понимают значения хотя бы половины данных фразеологических выражений и могут их правильно использовать. По пятибалльной системе фразеологическая компетенция студентов, вчерашних школьников, равна 0,17 балла.

С результатом такого эксперимента соотносимы показания фразеологических словарей русского языка, например «Энциклопедического словаря библейских фразеологизмов» К. М. Дубровиной [Дубровина 2010]. Автор этого словаря справедливо замечает, что «судьба библейской фразеологии русского языка довольно драматична. В православно-христианской России изучение Закона Божьего было обязательным во всех русскоязычных учебных заведениях. Поэтому не только высокообразованные, но и просто грамотные люди (например, учившиеся в сельских приходских школах) хорошо знали многие библейские притчи, изречения, афоризмы. Русская интеллигенция была буквально “пропитана” библеизмами, широкое распространение которых в русском языке может быть подтверждено многочисленными примерами из художественных, публицистических и эпистолярных произведений.

Будучи весьма распространенной во всех сферах русской речи до 1917 года, библейская фразеология значительно сократилась в объеме и утратила былую употребительность за годы советской власти, когда Библия находилась под запретом. <…> Естественно, что подавляющее большинство людей, родившихся и живших в советскую эпоху и получивших атеистическое воспитание и образование, не было знакомо с книгами Священного Писания» [Там же: 7–8].

Драматизм ситуации еще и в том, что в так называемое постсоветское время Священное Писание так и не допущено в школу не только в виде Закона Божьего, но и в качестве компонента светского филологического образования хотя бы в рамках программ по изучению русского языка и литературы. Поэтому неудивительно, что в языковом сознании нескольких поколений бо́льшей части нашего народа библейский компонент отсутствует.

Вернемся к показаниям словаря К. М. Дубровиной. Из 538 фразеологических единиц устаревшими признаны 119. Все они иллюстрированы примерами из художественной литературы и публицистики. Для большей показательности мы взяли только те фразеологизмы с пометой «устар.», которые снабжены тремя и более речевыми иллюстрациями из русской художественной литературы и публицистики (в том числе – современной). Таких фразеологизмов 49. Вот примеры некоторых из них:

• Во время о́но [во времена о́ны]: примеры из произведений В. В. Жукова, В. В. Крестовского, М. Ю. Лермонтова, Д. В. Григоровича, П. И. Мельникова-Печерского, Ю. С. Крымова, Н. С. Лескова, А. П. Чехова (два), Ф. М. Достоевского.

• Возвышать [возвысить] голос: примеры из произведений М. Ю. Лермонтова, В. Г. Короленко, Ю. Н. Лебединского, газеты «Сегодня».

• Все в руце Божией: примеры из произведений В. Ф. Тендрякова, Ю. П. Германа, В. С. Шефнера, газеты «Правда».

• Геенна огненная: примеры из произведений П. И. Мельникова-Печерского (два), А. П. Чехова, И. И. Гарина, Ю. П. Германа, В. Еременко, В. Славянина, А. Н. Островского, газет «Трибуна» и «Правда».

• Гроб повапленный [гробы повапленные]: примеры из произведений В. Г. Белинского, Г. И. Успенского, В. И. Ленина, М. Ю. Лермонтова, Н. Карташева, газет «Петербургский Час Пик» и «Итоги».

• Египетская работа [египетский труд]: примеры из произведений С.Т. Аксакова, А. А. Марлинского, А. П. Чехова (два), Ф. А. Абрамова.

• Как птица небесная [Божия]: примеры из произведений М. Ю. Лермонтова, Д. Н. Мамина-Сибиряка, Н. Д. Телешова, Н. С. Лескова.

• Медь звенящая, кимвал бряцающий [звенящий, звучащий]: примеры из произведений В. Г. Белинского, В. А. Жуковского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. С. Пушкина, Ив. Иванова, В. В. Ерофеева.

• Ныне отпущаеши: примеры из произведений М. Е. Салтыкова-Щедрина (три), А. И. Герцена, В. В. Маяковского, В. В. Ерофеева.

• Грех тебя [меня, его, ее, нас, вас, их] возьми [побери, дери, подери]: примеры из произведений А. С. Грибоедова, А. Ф. Писемского (два), М. А. Шолохова.

• Раб Божий [раба Божья]: примеры из произведений А. С. Пушкина (два), И. Шульженко, М. Е. Салтыкова-Щедрина, П. А. Вяземского, журнала «Огонек».

• Хамово отродье [племя]: примеры из произведений А. Ф. Писемского, И. С. Тургенева, А. И. Эртеля, А. П. Чехова, А. С. Грибоедова, К. Г. Паустовского.

• Чающие движения воды: примеры из произведений В. Г. Белинского, М. Ю. Лермонтова, А. М. Герцена, М. Е. Салтыкова-Щедрина (два), В. В. Стасова, Д. Н. Мамина-Сибиряка, А. А. Соколова.

Особенно удивляет отнесение к устаревшим фразеологизма «Ныне отпущаеши», который известен миллионам верующих как начало «Песни Симеона Богоприимца», вошедшей в состав молитв всех основных христианских церквей: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему съ миромъ…». Важно также отметить, что помету «устар.» в этом словаре получают главным образом фразеологизмы, имеющие в своем составе церковнославянскую лексику и/или грамматические формы, а также то, что в состав устаревших фразеологизмов попали такие прецедентные высказывания, как «заповеди блаженства», составляющие суть учения Иисуса Христа: «Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему [подставь ему] и другую [и левую]; Блаженны миротворцы, <ибо они будут наречены сынами Божиими>; Блаженны нищие духом, <ибо их есть Царство Небесное>» [От Матфея святое… 1991].

Трудно представить, что люди, владеющие полнофункциональной (элитарной) речевой культурой, не знают и не употребляют упомянутых выше фразеологизмов. Скорее всего, помета «устар.» часто (в том числе и в данном случае) является показателем деградации языкового сознания большой (скорее всего – бо́льшей) части русскоязычного социума, а также свидетельством недооценки категории полнофункциональной речевой культуры как ориентира в деле повышения языковой и речевой культуры общества.

Спрашивается, почему такие фразеологизмы считаются устаревшими? В указанном словаре пояснений на этот счет нет. Повидимому, понятие «устаревшей» языковой единицы ориентировано не на высококультурную часть социума, т. е. на представителей полнофункциональной речевой культуры, а на носителей ее низших страт, которые, как пишут В. Е. Гольдин и О. Б. Сиротинина, все «в большей или меньшей степени “ущербны” с точки зрения возможностей полноценного и творческого использования языка» [Гольдин, Сиротинина 1997: 414].

Обнаруженная фразеологическая лакуна в языковом сознании молодежи объясняет одну из причин, почему это поколение не читает классическую литературу: язык этой литературы для нынешнего молодого поколения стал чужим и малопонятным, причем в области не только фразеологии, но и книжной лексики в целом. Об этом свидетельствует следующий эксперимент, в котором участвовало 106 студентов первого курса институтов гуманитарного профиля. Студентам было дано задание составить осмысленные высказывания с десятью словами и выражениями из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» (книга 5, глава «Великий инквизитор»): горние силы, пред престолом Божиим, в конце времен, аутодафе (автодафе у Достоевского), небытие, пренебречь хлебом земным для небесного, вытерпеть крест свой, акриды, всемирность соединения людей, антропофагия. Результаты эксперимента отражены в табл. 2.

Всего было получено 285 правильных ответов из 1060 возможных, что составляет 26,9 %. В пересчете на пятибалльную систему – 1,3 балла, что соотносится с результатами первого эксперимента.


Таблица 2


Отметим, что дело не только в языке как таковом; очень много библейских легенд, образов, сюжетов стало основой неисчислимого количества произведений светской европейской культуры: литературы, изобразительного искусства, музыки, – без знания которых не может быть культурного человека.

2.3. О сокращении лексического фонда выражения эмоций

Немаловажное место в общем контексте лингвоэкологии должно принадлежать изучению вербализации эмоций, что также получает философское обоснование: «Часто язык отождествляют с разумом или подлинным источником разума. Но такое определение, как легко заметить, не покрывает все поле. Это pars pro toto; оно предлагает нам часть вместо целого. Ведь наряду с концептуальным языком существует эмоциональный язык, наряду с логическим или научным языком существует язык поэтического воображения» [Кассирер 1988: 30]. Между тем в сфере осмысления и языкового выражения эмоций обнаруживаются существенные пробелы.

По сути дела об этом пишет Конрад Лоренц в статье «Восемь смертных грехов цивилизации» [Лоренц 1998: 59]. Одним из восьми «грехов цивилизации» Лоренц считает «исчезновение всех сильных чувств и аффектов вследствие изнеженности». Он пишет: «Развитие техники и фармакологии порождает возрастающую нетерпимость ко всему, что вызывает малейшее неудовольствие. Тем самым исчезает способность человека переживать радость, которая дается лишь ценой напряженных усилий при преодолении препятствий. Волны страдания и работы, сменяющие друг друга по воле природы, спадают, превращаясь в незаметную зыбь невыносимой скуки» [Там же]. Еще более определенно на эту тему высказывается Эрих Фромм: «Не более и не менее как Чарльз Дарвин предупреждал о тех трагических последствиях, которые может принести человечеству отчужденный, чисто научный интеллект. В автобиографии он писал <…>: “Мне кажется, что мой разум превратился в своеобразную машину, которая из массы данных и связей выбирает лишь общие закономерности… Утрата интереса к искусству – это утрата счастья, от которой страдает, возможно, и интеллект, а уж вне всякого сомнения – моральная сторона личности, ибо ослабляется эмоциональная сторона нашей натуры” (Дарвин 1957. С. 148). Процесс, описанный Дарвином, в наше время происходит в невероятно ускоренном темпе; отрыв интеллекта от сердца наблюдается почти повсеместно» [Фромм 2012: 229].

Свидетельством процесса «дистрофии мира эмоций» у «рыночной личности» может служить, в частности, мини-эксперимент, в котором участвовали в качестве экспертов 20 человек с высшим филологическим образованием – магистранты, аспиранты и молодые преподаватели филологического отделения Института филологии и языковой коммуникации СФУ. Респондентам было предложено 120 слов, обозначающих эмоции и эмоциональные состояния, взятые из монографии Е. П. Ильина «Эмоции и чувства» [Ильин 2001], с заданием распределить эти слова по трем рубрикам: часто употребляемые, редко употребляемые и вовсе не употребляемые – с учетом языковых предпочтений респондентов и их социального и профессионального окружения. При обработке анкет существенными считались только те количественные показатели, которые предъявлены не менее чем 50 % респондентов.

Результат эксперимента таков: 44 слова из 120 (то есть 36,7 %) оценены суммарно как редко употребляемые или не употребляемые вообще. Стилистически эти слова характеризуются следующим образом (с учетом стилистических помет в [Толковый словарь… 2011]). Слов стилистически нейтральных – 31: возгордиться, возненавидеть, добросердечный, кроткий, ликовать, млеть, мука, негодование, неистовствовать, неприязнь, неудовольствие, обожествлять, ожесточение, озлобиться, почтение, превозноситься, предубеждение, преклонение, робеть, разобидеться, рассвирепеть, растрогаться, скорбеть (устаревшим и высоким считается в указанном словаре употребление этого глагола с предложно-именным сочетанием «по комчем»), сокрушаться (считается разговорным употребление этого глагола с союзом «что»), смирение, смягчиться, умиление, упоение, уныние, устыдиться, хандра. Слов с пометой «разг.» – 4: взорваться, жалостливый, обозлиться, расчувствоваться. С пометой «книжн.» – 4: благожелательный, благосклонный, одухотворенный, экстаз. С пометой «высок.» – 2: благоговение, гордыня. С пометой «устар.» – 1: приязнь. Слово «кручиниться» охарактеризовано в словаре как принадлежащее «народной словесности». Слово «эмпатия» в указанном словаре отсутствует и толкуется в терминологических словарях (см., напр. [Большой психологический… 2003: 625; Стариченок 2008: 710]).

Конечно, интерпретировать этот результат как свидетельство того, что эти слова отсутствуют в языковом сознании участников эксперимента, нет достаточных оснований. Тем не менее можно сделать вывод о том, что эти слова и соответствующие им понятия находятся не в актуализированной сфере языкового сознания, а в его пассивной части. Оценка этого факта относится к компетенции экологии речи, однако при длительном существовании этой, по сути, негативной тенденции она может стать предметом экологии языка (о разграничении понятий «экология речи» и «экология языка» см. в Главе 1).

Указание на одну из причин возникновения рассматриваемой проблемы содержится в книге Э. Фромма «Иметь или быть?»: «Высшей целью рыночной личности является полнейшее приспособление к требованиям рынка. Человек этого типа больше не имеет своего эго (курсив Фромма. – А. С.). <…> Ибо он меняет свое я постоянно, исходя из принципа: “Я таков, каким ты хочешь меня купить”. <…> Рыночная личность не умеет любить и ненавидеть. Эти “старомодные” чувства не умещаются в ее структуру, которая функционирует исключительно на рассудочном уровне и поэтому избегает как положительных, так и отрицательных эмоций. <…> Преобладание механического, манипулятивного мышления сопровождается атрофией мира эмоций. Поскольку считается, что чувства не помогают, а скорее препятствуют оптимальному функционированию системы, сфера чувств не развивается и остается на инфантильном уровне. Вследствие этого “рыночная личность” отличается удивительной наивностью в области чувств» (выделено мной. – А. С.) [Фромм 2012: 225–230]. Говорит философия и о том, как важно человечеству сохранить способность к эмоциональным переживаниям, чтобы не превратиться в роботоподобных существ: «Наши эмоции и наши чувства как раз и являются той последней оставшейся в нас территорией человеческого, зияние которого будет свидетельствовать о наступившей ночи мира. Этот скудный остаток человеческого существования хочет забрать у нас ХХI век. Быть романтиком в ХХI веке значит защищать эту территорию вопреки всему фактическому, вопреки логике, полагаясь на силу абсурда» [Гиренок 2013].

Следовательно, логично предположить, что в обществе рыночных личностей, бедных эмоционально, не могут успешно развиваться те сферы и стили языка, в которых органично востребован мир тонких и высоких эмоций, а именно поэзия высокого пафоса и высокие стили и жанры прозы. Что мы и имеем в сегодняшней российской действительности.

Ситуация описанных выше лексико-фразеологических утрат зафиксирована лингвистами-русистами. Так, В. С. Елистратов замечает: «На какое-то время создается ощущение, что общество и нация теряют ценностные и нравственные ориентиры и соответственно язык – ориентацию в поле стилей. “Высокое” и “низкое” легко меняются местами (выделено мной. – А. С.), любая ценность относительна» [Елистратов 1998: 58]. Ср.: «Самая большая беда, обозначившаяся в XX веке, заключается в утрате высокого стиля. История русской культуры требует наличия трех стилей – триипостасность литературного языка обусловлена положением, которое точно отмечено тем же Владимиром Соловьевым: словом высокого стиля мы обращаемся к Богу, среднего – к другому (это профессиональная речь, формирующая норму), низким – беседуем с самим собою (в бытовом кругу); исчезновение высокого стиля привело к тому, что вульгарный низкий стиль занял место среднего, традиционно являвшегося источником поступления в литературный язык нормативных элементов системы (средний стиль заместил высокий); произошло то, что Д. С. Лихачев назвал “внедрением в подсознание воровской идеологии”, поскольку широким потоком в нашу обычную речь хлынули экспрессивные формы воровского, вообще криминального происхождения» [Колесов 1999: 151].

В силу всего здесь сказанного с точки зрения лингвоэкологии весьма актуальными представляются исследования по лингвистике эмоций и эмотивной лингвоэкологии – новому направлению, развиваемому профессором В. И. Шаховскими, его коллегами и единомышленниками (см., напр. [Шаховский, 1987, 2007, 2008, 2016; Человек в коммуникации… 2013; Эмотивная лингвоэкология… 2013]).

О большой значимости эмоций и их воплощения в слове говорит и философия, например: «…Чудо языка не может быть заключено в повествовательных предложениях. Ибо с их помощью сдвигаются с места и называются только вещи. Я должен отыскать такие предложения, которые меня потрясают и поражают, лишают покоя и ободряют. Это именно те предложения, в которых действие настойчиво требует от меня, чтобы я захотел стать призванным исполнителем данного действия» [Розеншток-Хюсси 1997: 111].

Надо иметь в виду, что проблема компетентности говорящего в области культуры выражения эмоций имеет большое практическое значение, о чем также напоминает философия: «Но что разъединяет людей, даже при большом сходстве, а также порождает между ними хотя бы преходящий разлад, это разница в наличном настроении, которое почти всегда для каждого бывает иным, в зависимости от его теперешнего положения, занятия, обстановки, физического состояния, минутного направления мыслей и т. д. Отсюда возникает дисгармония между самыми согласованными личностями. Способность всегда вносить поправку, нужную для устранения такого диссонанса, и устанавливать равномерную температуру возможна лишь при наивысшем развитии» [Шопенгауэр 1993: 319].

2.4. О так называемом устаревании слов

Результаты проведенных экспериментов подтверждаются явлением так называемого устаревания слов. Так, в «Словаре устаревших слов» [Словарь устаревших слов 1997] устаревшими названы, например, такие слова в их современном значении, которые в академических словарях (в частности, в словаре под редакцией Н. Ю. Шведовой [Толковый словарь… 2011]) рассматриваются либо как нейтральные (вольный, департамент, ермолка, именитый, инок, клеймо, милость, нива, откла́няться, оковы, палевый, приют, роковой, святцы, сени, служить, смиренный, учтиво, чин, швейцар и др.), либо как несущие стилистическую окраску книжности (бранный, гневаться, вещий, добродетель и добродетельный, искони, неволя, недруг, сибарит) или – реже – разговорности (докучать, душегубство, дюжий, повеса, покамест, рогоносец, хват). Перечисленные слова, несомненно, входят в лексикон носителя так называемой полнофункциональной речевой культуры. Отнесение их к разряду устаревших, по-видимому, отражает ориентацию (возможно, неосознанную) составителей словаря на языковые предпочтения представителей массовой культуры, то есть весьма многочисленных носителей среднелитературного типа речевой культуры [Сиротинина 2012: 713], из языкового сознания которых ушли или уходят прежде всего слова редко употребляемые, а также слова стилистически маркированные, главным образом – книжные. Это неудивительно при нынешнем падении читательской культуры и ухудшении преподавания русского языка и литературы в средней школе.

Очень убедительно рассуждает об устаревании слов писатель Андрей Битов: «Умирают слова, прекрасные, русские, за неупотребимостью <…>. Беднеет словарь с утратой и исчезновением тех подробностей, для которых когда-то язык находил достойные их слова, но еще хуже, если утрачивается сама способность понимать и постигать написанное, когда обедненный язык начинает идти на поводу у им же воспитанного читателя» [Битов 2009: 30]. Далее он приводит проникнутую иронией «Аннотацию-1979» на «Словарь эпитетов русского литературного языка» (М., 1979), из которой приведу без комментариев несколько выдержек: «Из 28 эпитетов к слову ДОМ устар. – три: отчий, добропорядочный, честный. Причем допропорядочный дом даже больше, чем “устар.”, − он “устар. и шутл.”»; «Устар. МИР – благодатный, благодетельный, благополучный, блаженный. Устар. МИР – неправедный и святой. РАДОСТЬ устарела: и быстротечная, и забывчивая, и легкокрылая, и лучезарная, и лучистая, и даже нищенская, но и – святая. Зато ПЫТКА не устарела никакая – ни дьявольская, ни зверская, ни изуверская, ни инквизиторская, ни лютая, ни средневековая, ни чудовищная» [Там же: 114‒115].

По-видимому, проблема устаревших слов – своего рода «черная дыра» лингвистической теории и практики, а ссылки на демократизацию речи, звучащие всякий раз, когда обнаруживаются языковые утраты или массовые нарушения литературной нормы, не более чем эвфемизм, прикрывающий снижение речевой культуры социума.

Таким образом, мы наблюдаем процесс вымывания из языкового сознания значительной части нации нужных для полноценного общения и когниции слов, оборотов и соответствующих смыслов, а это уже травма не только речи, но и языка, так как происходит омертвение его существенной части. Чем это грозит, объясняет также философия. Цитирую фрагмент работы Н. С. Трубецкого «Европа и человечество»: «Культура в каждый данный момент представляет из себя сумму получивших признание открытий современного и предшествующих поколений данного народа. <…> Этот общий запас культурных ценностей, иначе говоря, инвентарь культуры, для успешного дальнейшего развития должен передаваться путем традиции, то есть всякое молодое поколение должно усваивать, путем подражания старшим, культуру, в которой выросло предшествующее поколение и которую это поколение, в свою очередь, получило от своих предшественников. Для каждого поколения полученная таким путем традиции культура является исходной точкой дальнейших открытий, и это обстоятельство является одним из непременных условий непрерывности и органичности развития культуры» [Трубецкой 2003: 706–707].

Удивительно и поучительно, как эти утверждения философа совпадают с мыслями о русском языке выдающегося русского поэта Осипа Мандельштама: «Столь высоко организованный, столь органический язык не только – дверь в историю, но и сама история. Для России отпадением от истории, отлучением от царства исторической необходимости и преемственности, от свободы и целесообразности было бы отпадение от языка. “Онемение” двух, трех поколений могло бы привести Россию к исторической смерти. Отлучение от языка равносильно для нас отлучению от истории (выделено мной. – А. С.). Поэтому совершенно верно, что русская история идет по краешку, по бережку, над обрывом и готова каждую минуту сорваться в нигилизм, то есть в отлучение от слова» [Мандельштам 1994: 396].

2.5. О значении богослужебного языка Русской православной церкви для русского литературного языка и культуры

Все вышесказанное наводит на мысль, что одной из причин лексико-фразеологического оскудения речи молодого поколения является неудовлетворительный уровень преподавания русского языка и русской литературы в средней и высшей школе (как в количественном, так и в качественном смысле) и многолетнее исключение из учебного процесса великой книги человечества – Библии, и прежде всего Евангелия, что приводит к тому, что в языковом сознании людей отсутствует большой пласт языковых единиц русского языка, не восполняемый и в практике семейного речевого общения. И не видно, чтобы в образовательной сфере что-то изменилось к лучшему, хотя сетования по этому поводу раздаются уже со времени так называемой перестройки: «Слушать его (о. Антония) было одно наслаждение. Чтобы владеть таким колоритом русской речи, надо с детства прикоснуться к его корням, знать язык прародителей. Когда-то в русской гимназии дети изучали старославянский язык, в храмах Божьих они слышали великолепную церковнославянскую речь. А что они слышат теперь? Дети Франции, Италии, Испании изучают латинский язык, который является прародителем их языков. Наши дети оторваны от этого. Оторваны от языковых корней» (ЛР. 21.12.1990).

Дело усугубляется тем, что либеральная общественность и либерально настроенное духовенство призывает заменить церковнославянский язык как богослужебный язык Русской православной церкви современным русским языком (дискуссию по этому вопросу см., напр., в URL: http://www.hram-ks.ru/ts-slav9.shtml (дата обращения – 13.05.2016); URL: http://www.hram-ks.ru/Karelin1.shtml (дата обращения – 13.05.2016); URL: http://www.hram-ks.ru/Alex_pust.shtml (дата обращения – 13.05.2016); URL: http://www.hram-ks.ru/ts-slav8.shtml (дата обращения – 13.05.2016); URL: http://www.hram-ks.ru/ts-slav7.shtml (дата обращения – 13.05.2016); URL: http://www.hram-ks.ru/ts-slav6.shtml (дата обращения – 13.05.2016) и др. статьи на сайтах Православие.ру (http://www.pravoslavie.ru) и Богослов.ру (http://www.bogoslov.ru)). Поэтому есть смысл посмотреть, к каким результатам для церкви и русской культуры привела бы такая операция. Обратимся по этому поводу к суждениям авторитетных иерархов Русской православной церкви и ученых-филологов, высказываемым на протяжении всего XX века. Н. Покровский (1906 г.): «Богослужебный язык возвышенный и поэтический. <…> Молитва церковная не есть обыденное житейское занятие, она переносит нашу мысль и чувства из мира прозы и житейской суеты в область возвышенного, идеального, в горний мир» [Богослужебный язык… 1999: 83–84]. В. Певницкий (1908 г.): «Священный язык, входящий во все богослужебные чины, – это один из камней в фундаменте живого здания Церкви, неразрывно связанный с другими. Будете вынимать этот камень и заменять его другим, можете поколебать утвердившийся строй Церкви, и, вместо мнимой пользы, принесете большой вред. <…> В самом деле, не было ли бы странным для благочестивого слуха и неудобоприемлемым для благоговейного чувства глубоковерующих, если бы церковные молитвы и песнопения, лишив облачений церковного языка, облекли одеждою простых речений нынешнего разговорного языка? Помирится ли благочестивое чувство, если, например, вместо слов: отверзу уста моя, будет сказано: открою рот свой, вместо слова жезл поставим слово палка, вместо слова чело – лоб, вместо слов ланиты – щеки, вместо рамена – плечи, вместо перст Божий – палец Божий и т. п.? Как вы по-русски передадите “всяк мужеский пол ложесна разверзаяй”? Без славянщины вы не обойдетесь при передаче самых простых молитвенных обращений» [Там же 1999: 89–93]. Епископ Андроник (Никольский) (1917 г.): «Было бы странно говорить с Богом на языке обычном, если и в беседе с людьми высшими себя, естественно, мы пользуемся и языком не обыденным, а возвышенным. В частности, для нас, русских, было бы более чем странно сказать или услышать: “возьмите и ешьте, это ведь Тело Мое” или “будьте покойны” вместо “мир вам”. И прочее подобное. Или как, например, перевести по-русски: “Чрево Твое пространнее небес содела”? По-русски это будет, конечно, понятно, но для набожного слуха и сердца это будет совершенно неприемлемо» [Там же: 129]. Академик Д. С. Лихачев (1998 г.): «Преодоление препятствия со стороны постижения языка – несложно (это не латинский язык в католическом богослужении). “Непонятность” лишь усилится, если языком его станет разговорный (обыденный, обывательский) язык, не имеющий всех богословских нюансов в своем словаре, лишенный традиционных фразеологизмов. И это тогда, когда существует близкий язык, но обладающий тысячелетним опытом молитвенного, богослужебного, богословского употребления. “Господи, помилуй” и “Господи, прости” – различны по своему значению. <…> Если мы откажемся от языка, который великолепно знали и вводили в свои сочинения Ломоносов, Державин, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Достоевский, Лесков, Толстой, Бунин и многие-многие другие, – утраты в нашем понимании русской культуры будут невосполнимы. <…> Это язык, который предполагает определенный уровень нравственной культуры. Церковнославянский язык, таким образом, имеет значение не только для понимания русской духовной культуры, но и большое образовательное и воспитательное значение. Отказ от употребления его в Церкви, изучения в школе приведет к дальнейшему падению культуры в России» [Там же 1999: 276–279]. Сейчас мы наблюдаем, что упорное нежелание нашего образовательного ведомства ввести изучение в школе основ церковнославянского языка в том или ином виде уже привело к падению речевой культуры нескольких поколений.

Здесь уместно сказать, что, как мне представляется, если в школьный курс русского языка и литературы в ближайшее время не будет введено хотя бы элементарное знакомство с основами церковнославянского языка (а это потребует совсем немного усилий и времени), да к тому же сторонники перевода Евангелия и литургических текстов на современный русский язык добьются своего, то русский литературный язык потеряет одну из основных опор, и можно будет поставить крест не только на преподавании русской литературной классики (кстати, и классического изобразительного искусства тоже), но и на полноценном понимании качественных публицистических текстов (см. выше результаты пилотажных экспериментов). «Если не признавались такие источники поэзии, как сакральные тексты, молитва, – пишет Вячеслав Куприянов, – то ясна причина непонимания верлибра в русской литературе ХХ века» [Куприянов 2003]. Но дело не только в верлибре. Многие тексты нашей классики не могут быть полноценно восприняты без знания текста Евангелия. Приведу несколько примеров (два примера взяты из [Дунаев 1996]). Так, стихотворение А. С. Пушкина «Странник», в котором есть такие строки: «Иди ж, – он продолжал, – держись сего ты света; / Пусть будет он тебе единственная мета, / Пока ты тесных врат спасенья не достиг…» (здесь и далее выделено мной. – А. С.). Глубинный смысл этих строк можно понять только в том случае, если вам знакомо евангельское «Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие к погибели, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мф., 7, 13–14). Невозможно понять религиозное содержание стихотворения А. С. Пушкина «Отцы пустынники…» без знания семантики использованных в нем церковнославянизмов и текста молитвы Ефрема Сирина «Господи владыко живота моего…», вдохновившей Пушкина. А религиозно-философский пафос пушкинского шедевра «Пророк» не может быть интеллектуально и эмоционально воспринят без понимания значения и ощущения стилистической роли церковнославянской лексики, составляющей основу этого стихотворения.

Или возьмем творчество Ф. И. Тютчева, например, его стихотворение «При посылке Нового Завета», последние две строфы: «Но этой веры для немногих / Лишь тем доступна благодать, / Кто в искушеньях жизни строгих, / Как вы, умел, любя, страдать, / Чужие врачевать недуги / Своим страданием умел, / Кто душу положил за други / И до конца все претерпел». Полнота восприятия здесь возможна при адекватном тексту понимании семантики таких слов, как благодать, искушенья, страдать и знании соответствующих фрагментов Евангелия, получивших статус интертекстуальности, в данном случае представленных парафразами высказываний Иисуса Христа: «Нет больше той любви, как если кто положит душу за друзей своих» (Ин., 15, 13) и «И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется» (Мф., 10, 22). Кстати, православно-нравственное значение слов страдать, страдание можно понять только в контексте Евангелия и ориентированного на него поэтического дискурса. Ср. у Пушкина в стихотворении «Элегия»: «Но не хочу, о други, умирать; / Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…». «Неожиданный, парадоксальный исход, – замечает по поводу этих строк М. М. Дунаев. – Так может сказать только истинный христианин. И мужественный духом верующий. Обычно люди бегут от страданий. Пушкиным же очищающие душу страдания не отвергаются, но мыслятся как одна из важнейших жизненных ценностей. Давняя пушкинская дихотомия является в прикровенном облике: ум («чтоб мыслить») и сердце, душа («чтоб страдать») [Дунаев 1996: 220]. Разве можно без знания церковнославянской сюжетной основы, лексики и фразеологии полноценно воспринять мысль и чувство таких произведений русской словесности, как стихотворение Сергея Есенина «Иорданская голубица», где, кроме самого названия, встречаются такие слова, имена, образы и аллюзии: «С дудкой пастушеской в нивах / Бродит апостол Андрей»; «Мати Пречистая Дева»; «Все мы, все когда-нибудь / В тех благих селеньях будем»; «Кто сегодня был любимец – / Завтра нищий человек»; «Дождиком в нивы златые / Нас посетил Авраам»; «Буду тебе я молиться, / Славить свою Иордань». Как стихотворение Осипа Мандельштама, начинающееся так: «Отравлен хлеб и воздух выпит. / Как трудно раны врачевать! / Иосиф, проданный в Египет, / Не мог сильнее тосковать!». Как такие строки стихотворения Бориса Пастернака «Гамлет»: «На меня наставлен сумрак ночи / Тысячью биноклей на оси. / Если только можно, Авва Отче, / Чашу эту мимо пронеси». Как такие строки стихотворения Ивана Бунина «Люцифер»: «Великий сфинкс, исполненный печали, / Лежал в песках. Израиль, чуждый всем, / Сбирал, рыдая, ржавые скрижали. / Христос покинул жадный Вифлеем». Как библейская сюжетная основа стихотворений Владимира Ходасевича «Путем зерна» и «Слезы Рахили» и стихотворений Анны Ахматовой «Рахиль», «Лотова жена», «Мелхола». И т. д. и т. п.

То же можно сказать и о прозаических произведениях. Невозможно постигнуть глубину содержания и художественное обаяние таких текстов художественной прозы, в которых описываются православные традиции и поступки православных людей, например «Лето Господне», «Неупиваемая чаша» Ивана Шмелева; «Афон», «Валаам», «Преподобный Сергий Радонежский» Бориса Зайцева; «Анафема» Александра Куприна; «Однодум», «Соборяне», «Запечатленный ангел», «Очарованный странник» Николая Лескова и др. Перечень произведений русской поэтической и прозаической классики, так или иначе связанной с сюжетами, образами и языком Библии и текстов отцов Церкви, можно продолжать и продолжать.

Аргументом в пользу церковнославянского языка как языка богослужебного, а также сохранения живой связи с ним русского литературного языка служат его высокие эстетические качества. Это можно иллюстрировать простым сравнением текстов Евангелия на церковнославянском языке и текстов Евангелия на современном бытовом русском языке. Ср., например: Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся (церковнославянский вариант) и Счастливы те, кто жаждет праведности – они будут удовлетворены (вариант на современном русском взят из протестантской «Книги жизни», изданной обществами «Библия для всех» и «Лайф Паблишер» в сотрудничестве с христианскими церквями в СССР (1990)). Церковнославянский текст – развернутая метафора, современный русский текст лишен этой образности. Кроме того, содержание концепта «правда» значительно шире содержания концепта «праведность» (недаром последний не рассматривается в таком капитальном труде, как «Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования» Ю. С. Степанова [Степанов 1997]). В современном русском языке «праведность», образуемая от «праведный», значит «1. Благочестивый, безгрешный, соответствующий религиозным правилам. Праведная жизнь. 2. Основанный на правде (во 2 знач.), справедливый (устар.) П. суд. П. судья [Толковый словарь… 2011: 714]. Правда же в словаре Ю. С. Степанова (с опорой на словарь В. И. Даля) связывается с понятиями истины и справедливости, которые органично соединяются в понятии «правда» (православный императив – «жить по Божьей правде») [Степанов 1997: 318–320]. Именно такое значение имеет слово «правда» в вышеприведенной заповеди блаженства.

Эстетическая неполноценность переводов (особенно западноевропейских) Евангелия на современный русский язык хорошо подмечена писателем Михаилом Елизаровым: «С Евангелием Цыбашеву не повезло. Ему бесплатно достался какой-то западный перевод, распространявшийся протестантскими миссионерами. Там попадались строки типа: “И сказал он им: – Это мой бизнес, а не ваш бизнес”. Такое нельзя было читать, и он куда-то забросил эту “гуманитарную помощь”» (М. Елизаров, Pasternak). Еще пример. В сводном тексте четырех Евангелий Библии, изданном обществами «Библия для всех» и «Лайф Паблишер», текст молитвы «Отче наш» передается на русском языке так: «Наш небесный Отец, пусть же прославится имя Твое! / Пусть наступит царство Твое и свершится воля Твоя / как на небе, так и на земле. / Дай нам сегодня хлеб на пропитание. / Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. / Удержи нас от искушений и избавь нас от зла. / Тебе принадлежит царство, сила и слава навеки. Аминь».

Сравните этот текст с русифицированным церковнославянским текстом в Евангелии, изданном по благословению Святейшего Правительствующего Синода в Санкт-Петербурге в 1912 году, и тождественным ему текстом Евангелия в русском переводе 1991 года:

«9. Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое; / 10. да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя на земле, как на небе; / 11. хлеб наш насущный дай нам на сей день; / 12. и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; / 13. и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого; ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь» [От Матфея святое… 1991: 309].

Стилистически эти тексты существенно отличаются. Сопоставим попарно соответствующие слова и обороты: пусть прославится – да святится; пусть наступит и свершится – да приидет, да будет; хлеб на пропитание – хлеб наш насущный; сегодня – на сей день; удержи нас от искушений – не введи нас в искушение; избавь нас от зла – избавь нас от лукавого; Тебе принадлежит царство – ибо Твое есть Царство. Нетрудно заметить, что некоторая архаизация, достигаемая во втором тексте за счет сохранения церковнославянских слов и оборотов, вместе с инверсией (ср.: наш небесный Отец и Отче наш, сущий на небесах; дай нам сегодня хлеб и хлеб наш насущный дай) способствуют высоте стиля, молитвенному пафосу, чего нет в первом тексте. Причем второй текст не менее понятен, чем первый, но в первом тексте утрачен фразеологизм «от лукавого», широко используемый в современном русском литературном языке. Стилистическое и семантическое различие этих текстов хорошо прослеживается в сопоставлении выражений и оборотов: «пусть же прославится имя Твое» (в первом тексте) и «да святится имя Твое» (во втором). Профессор А. Козаржевский по этому поводу замечает: «Помилуйте, “Да святится” – это одно, “Да прославится” – совсем другое. “Святится” – это проявление нашей любви. Вообще, “Отче наш” – это средоточие всех добродетелей. “Иже еси на небесех” – вера, “Да святится имя Твое” – любовь, “Да приидет царствие Твое” – надежда, “Да будет воля твоя” – премудрость, “Хлеб наш насущный даждь нам днесь” – воздержание, “Не введи нас во искушение” – твердость» [Богослужебный язык… 1999: 235– 236]. Обратим внимание на то, что профессор А. Козаржевский цитирует Евангелие на церковнославянском языке, текст которого, данный в русской транскрипции, в целом совершенно понятен русскому человеку.

Еще ярче высокая эстетика церковнославянского языка прослеживается в сопоставлении молитвы Ефрема Сирина и поэтической парафразы этой молитвы у А. С. Пушкина:

А. С. Пушкин. «Отцы пустынники…»: Молитва Ефрема Сирина:

<…> Господи и Владыко живота моего,

Владыко дней моих! дух праздности дух праздности, уныния, любонача-

унылой, лия и празднословия не даждь ми.

Любоначалия, змеи сокрытой сей, Дух же целомудрия, смиренномуд-

И празднословия не дай душе моей. рия, терпения и любве даруй ми, ра-

Но дай мне зреть мои, о Боже, пре- бу Твоему.

грешенья, Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети

Да брат мой от меня не примет осуж- моя прегрешения и не осуждати бра-

денья, та моего, яко благословен еси во ве-

И дух смирения, терпения, любви ки веков. Аминь

И целомудрия мне в сердце оживи.

Конечно, сопоставляя эти тексты с точки зрения эстетического воздействия, мы вступаем в область субъективных оценок. Поэтому предлагаю читателям самим решить вопрос об их эстетической конгениальности. Прелесть церковнославянского языка хорошо чувствуют поэты: Влечет меня старинный слог. / Есть обаянье в древней речи. / Она бывает наших слов / И современнее, и резче (Белла Ахмадулина).

Кстати говоря, текст молитвы Ефрема Сирина, как и текст молитвы «Отче наш», может служить доказательством того, что для овладения лексическими и грамматическими особенностями церковнославянского языка нужно совсем немного усилий, и, таким образом, у сторонников перевода богослужебных текстов на современный русский язык основной аргумент оказывается несостоятельным. Убедительные аргументы в пользу сохранения церковнославянского языка как богослужебного приводит в своей книге дьякон Андрей Кураев, в том числе в таком пассаже: «Церковная же речь предполагает приобретение человеком такого опыта, которого у него не было прежде. В этом смысле церковная речь эзотерична. Профан же требует, чтобы ему “сделали понятно” еще до того, как он прошел инициацию. У Церкви нет никаких секретов. Просто у нее есть такой опыт, который рождается и поддерживается в душах церковных людей. <…> Не понимать Евангелия – стыдно. Если душа бежит от “непонятной” православной службы – значит, душа нездорова. “Непонятно” – это приговор, выносимый Евангелием современной цивилизации, а не констатация “болезни” и “отсталости” Церкви» [Дьякон Андрей Ку-раев 2006: 122].

Деградация языковой личности нашего среднестатистического современника особенно заметна в сфере этических понятий и соответствующей лексики, генетически часто восходящей к церковнославянскому языку, его моделям и элементам. Так, в пилотажном эксперименте с 40 студентами 1 курса был предложен следующий список из 60 книжных слов-существительных, обозначающих моральные качества человека, для выявления степени их употребительности: аморальность, благоговение, благодать, благо, благодарность, беспристрастность, благородство, бездуховность, бескорыстие, верность, воздержание, взаимопомощь, воспитанность, грех, греховность, грехопадение, добродетель, достоинство, духовность, добросовестность, застенчивость, искренность, искупление, кротость, моральность, миролюбие, мировоззрение, милосердие, незлобивость, нестяжание, нравственность, ответственность, откровенность, покаяние, почитание, почтительность, праведность, преображение, правдолюбие, правдивость, раскаяние, святость, сердечность, скромность, служение (не служба!), смирение, совестливость, созерцание, созидание, сострадание, сопереживание, справедливость, самоотречение, самосовершенствование, целомудрие, человечность, человеколюбие, чистосердечность, честность.

В результате оказалось, что наибольшее затруднение для испытуемых (треть и более информантов) составили слова, выражающие абстрактные этические понятия и в большинстве своем восходящие к церковно-религиозным текстам: бездуховность, воздержание, греховность, грехопадение, добродетель, духовность, искупление, кротость, моральность, миролюбие, незлобивость, нестяжание, покаяние, праведность, святость, сердечность, служение, совестливость, созидание, самоотречение, целомудрие.

То, что слова церковнославянского происхождения бывают стилистически незаменимы в контекстах интеллектуальной прозы, научной и публицистической, можно экспериментально проверить на таком примере. Вот отрывок из статьи доктора философских наук А. Водолагина «“Вечное возвращение” Андрея Белого»: «На подъеме “медитативного творчества” Андрей Белый чувствовал себя переживающим себя шаром, “многоочитым и обращенным в себя”, способным ненадолго покидать свое “физическое тело”, прорываясь в надприродную, метафизическую реальность, выходя “из истории в надысторическое”» (ЛГ. 2016. № 32–33). В этом тексте А. Водолагин процитировал фрагмент текста А. Белого, в котором использовано церковнославянское слово «многоочитый» (см. [Полный церковнославянский… 1993: 311].). А вот фрагмент текста А. Белого, в котором употреблено это слово: «…я – скиф; в мир созвучий родился я только что; ощущаю себя в этом новом, открывшемся мире – переживающим шаром, многоочитым и обращенным в себя; этот шар, этот мир есть мой рот, звуки носятся в нем…» [Белый 2010: 29]. Если в этих текстах, при всех их индивидуальных различиях относящихся к интеллектуальной прозе, заменить слово «многоочитый» на его русскую окказиональную кальку «многоглазый» или на описательный оборот «имеющий много глаз», оба текста понесут существенный ущерб именно как тексты элитарной интеллектуальной прозы высокого книжного стиля.

2.6. О так называемом языковом расширении

Проблема лексико-фразеологических утрат актуализирует идею «языкового расширения», сформулированную А. И. Солженицыным в «Русском словаре языкового расширения» [Солженицын 1990], в том числе путем лексико-фразеологической «реанимации», то есть восстановления в качестве функционирующих единиц слов и фразеологизмов, действительно вышедших из употребления даже носителей элитарной речевой культуры. А. И. Солженицын, полагая, что «лучший способ обогащения языка – это восстановление прежде накопленных, а потом утерянных богатств», считает, что это позволит «восполнить иссушительное обеднение русского языка и всеобщее падение чутья к нему» [Там же: 3].

Не отвлекаясь на критику этой концепции и самого словаря, в котором по разным причинам многое не может быть принято лингвистом, скажу, что хотя «реанимация» слов и оборотов, вышедших из употребления, не является единственным и наиболее продуктивным способом пополнения лексико-фразеологического состава общелитературного языка, сама идея «языкового расширения» заслуживает внимания. Представляется, что при определенных собственно языковых и социальных условиях (заполнение семантической лакуны, соответствие грамматической системе языка, стилистической и этической норме, эстетическая приемлемость; а также полноценное преподавание русского языка и литературы в начальной, средней и высшей школах; широко и грамотно организованная пропаганда лингвоэкологических идей и культуры русской речи в СМИ; выпуск научно-популярной литературы лингво-экологического содержания в достаточных объемах, доведенных до массового потребителя) ряд предлагаемых А. И. Солженицыным слов, отсутствующих в толковых словарях современного русского языка (например, в [Большой толковый… 1998; Толковый словарь… 2011]), мог бы заинтересовать лексикографов, не говоря уже о писателях, журналистах и других профессиональных коммуникаторах и просто людях, придающих большое значение культуре речевого общения. Приведем несколько таких слов из словаря А. И. Солженицына, сопровождая некоторые из них своими краткими комментариями.

Авосничать и авосник (при наличии в толковых словарях слов «авось» и «авоська»). Думается, что это вполне приемлемое с точки зрения указанных условий пополнение лексического арсенала русского разговорного языка.

Ангелонравный (при наличии в толковых словарях существительного «ангел» и прилагательного «ангельский»). В высоком стиле это слово могло бы лаконично передавать смысл словосочетания «обладающий ангельским характером (нравом)».

Ахинейный (при наличии в толковых словарях «ахинея»). Пополнит ряд таких общелитературных слов, как бессмысленный, вздорный, нелепый, бредовый, – разговорным и оценочным синонимом.

Баюкаться с кем-либо (при наличии в толковых словарях «баюкать»), с учетом его яркой образности, пополнит синонимический ряд таких глаголов, как возиться с кем/чем, миндальничать с кем, нянчиться с кем/чем, цацкаться с кем/чем.

Бедовать (как стилистический синоним к «бедствовать») и его однокоренные слова – избедоваться (в смысле «известись, бедуя»), отбедовать (в смысле «закончить бедствовать»), бедоносный (в смысле «приносящий беду»).

Безбожничать (при наличии в толковых словарях «безбожие», «безбожник» и «безбожный») – закрывает семантическую лакуну: «проявлять себя безбожником».

Безгласие (при наличии в толковых словарях «безгласный») – как существительное-коррелят прилагательного безгласный (в значении «слишком робкий, не выражающий своего мнения»).

Этот ряд мотивированных коммуникативной целесообразностью заимствований из «Русского словаря языкового расширения» А. И. Солженицына можно продолжить.

В контексте идеи языкового расширения интересно сопоставить словообразовательные гнезда одного и того же слова в толковом словаре современного русского языка (напр. [Толковый словарь… 2011]) и в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля [Даль 1955]. Возьмем слово «дом». В словаре В. И. Даля находим, к примеру, кроме других, такие производные от «дом», как домашник (домашнее платье), домашничанье (домашние занятия), домиться (селиться, обустраиваться домом), домоблюстительство (смотрение за домом), домоблюститель, – ница (смотритель, управитель, домохранитель), домовод (хозяин, домострой, т. е. хороший управитель), доможил (нанимающий дом), доморачительство (забота о порядочном хозяйстве), доморачитель, -ница [Даль 1955: 465–467]. Этих слов в толковых словарях современного русского языка нет, по-видимому, как устаревших. Но ведь эти слова, если учесть их семантику, могли бы пригодиться и сейчас, если бы не оскудело русское социальное бытие, а за ним и его отражение в русской национальной ментальности и слове. Поскольку традиционная семья у нас почти разрушена, дом как ее обиталище потерял свою многогранную значимость. А ведь дом и семья – это краеугольные камни того сакрального понятия, которое обозначается словом Отечество. Это нетрудно заметить, обратившись хотя бы к таким текстам: «Что можно противопоставить уничтожению основ нашего существования? Вспомним про дом. Дом – самая прозаичная и самая поэтическая вещь на свете. <…> Дом – образ обжитого и упорядоченного мира, ограниченного стенами от безбрежного пространства хаоса» (Киселев А. Пути России // Москва. 1991. № 5. С. 166); «Дом – колыбель культуры, цивилизации, краеугольный камень государства. <…> В доме исток кровных человеческих связей. Основа семьи. То заветное, чем жив человек. Пока стоит дом, нетленно искусство, нерушимы государства, не осиротели дети, а взрослые не превратились в зверей. Если прорваны все рубежи, если враг на улице и смерть за углом – ничего еще не потеряно. Люди Дома, люди Долга выйдут на улицы и отбросят врага. Восстановят стены. Возродят страну. Сегодня мы лишены всего. Великой державы, внушающей миру почтительный трепет. Социальной и правовой защиты. Лишены сострадания и понимания “просвещенного человечества”. Лишены наших собственных иллюзий и надежд. Одного отнять не смогли – Дома. И поэтому всего важнее понять, какой ценностью мы обладаем, какой силой наделяет человека это древнее как мир слово: Дом» (Казинцев А. Дом и дорога // Наш современник. 1992. № 1. С. 181).

Отдельного рассмотрения заслуживает возможность реанимации в качестве функционирующих единиц слов и фразеологизмов церковнославянского языка, особенно в сфере этических понятий. Значительные возможности для заполнения лексических лакун, в том числе и прежде всего этического порядка (этико-речевой компетенции), может предоставить, например, «Полный церковно-славянский словарь» Григория Дьяченко (М., 1993). Возьмем, например, такие слова: «Благолюбивый – любящий добро»; «грехолюбивый – поползновенный ко грехам»; «грехоочистительный – очищающий от грехов»; «душеводец – духовный вождь, руководитель ко спасению»; «душе-губительный – погубляющий душу»; «душепитательный – питающий душу»; «душерастлитель – растлевающий душу, соблазнитель»; «лжебрат – тот, который по наружности кажется друг, а внутри ненавистник»; «мечтанный – являющийся в мечтах»; «смысловидец – податель смысла, разума»; «тайновидец – открывающий тайны»; «терпеливомудрый – сопровождаемый мудрым терпением», «здравоносный – подающий, восстанавливающий здоровье», «злотворный – наносящий зло, причиняющий неприятности» и др. Как правило, в словарях современного русского языка такого рода словам либо нет заменителей, либо есть близкие по значению слова (в том числе синонимы), от которых церковнославянские слова отличаются каким-либо оттенком значения или стилистической коннотацией. Например: «христоподобный – подобный жизнью или подвигами Иисусу Христу», «цветный – имеющий яркий цвет», «саморучно – собственной рукой» (руками), «равноименованный – нарицающийся одним именем с другим»; «достоподражаемый – достойный подражания»; «самочинник – тот, который поступает по своевольству» (при наличии в словарях современного русского языка слов «самочинный», «самочинность», «самочинствовать», «самочинство»); «прекословный – любящий возражать» (при наличии в словарях глагола «прекословить»); «женонравный – имеющий женский нрав» (не равноценно слову «женоподобный», которое характеризует не нрав, а внешность); «ратоборец – ратник, подвижник» (по сравнению со словом «ратник» ратоборец – слово высокого стиля с семантическим оттенком героизма); «хитрословесный – искусно говорящий, красноречивый» (для современного языкового сознания будет иметь семантический оттенок лукавства); «запинательный – служащий препятствием, помехой» (по сравнению с такими словами, как «мешающий», «препятствующий», обладает качеством образности, изобразительности); «чревобесие – объядение, обжорство», как и «ядоглаголивый – злоречивый», пополняют соответствующие градационно-синонимические ряды компонентами, обладающими большей интенсивностью отрицательно-оценочной коннотации. Словом, достаточно очевидно, что приведенные слова способны обогатить семантически и/или стилистически лексический состав современного русского языка.

Большой список таких слов, словосочетаний и фразеологизмов, вошедших в русский литературный язык под влиянием славянского «Апостола» и «Откровения» Иоанна Богослова, дан в [Верещагин 2000: 170–173]. Читателю нетрудно будет убедиться в том, что значительная часть представленных в этой книге слов вышла из активного употребления, по крайней мере, молодой части российского социума. А между тем многие из этих слов и стоящих за ними понятий представляют собой большую смысловую, и прежде всего этическую, ценность, например: добродетель, воздержание, благочестие, братолюбие, плодоносный, радение, ревнитель, сердцеведение, дерзновение, единодушие, искупление, попечение, послушание, суесловие, таинство, тленный, тщета, упование и многие другие.

В значении евангельских текстов для лексико-фразеологического обогащения русского литературного языка можно убедиться, обратившись к тем высказываниям, словосочетаниям и именам, которые стали интертекстуальными. Только в одном Евангелии от Матфея мы находим: глас вопиющего в пустыне; ловцы человеков; нищие духом; алчущие и жаждущие правды; отверзать уста; чистые сердцем; нечистый дух; труждающиеся и обремененные; порождения ехидны; горчичное зерно; бремена тяжелые и неудобоносимые; мерзость запустения; великая скорбь; скрыть (зарыть, закопать) талант свой; тридцать сребреников; отделять овец от козлов; блаженны миротворцы; радуйтесь и веселитесь; соль земли; свет мира; ни одна йота; геенна огненная; от лукавого; примирись с братом твоим; будьте совершенны; как власть имеющий; плачь и скрежет зубов; гробы повапленные (окрашенные – А.С.); умыть руки; близко, при дверех; слепые вожди слепых; предоставьте мертвым погребать своих мертвецов; не вливают вина молодого в мехи ветхие <…>, но вино молодое вливают в новые мехи; по вере вашей да будет вам; овцы, не имеющие пастыря; жатвы много, а делателей мало; мир дому сему; отрясти прах от ног своих; будьте мудры, как змии, и просты, как голуби; ученик не выше учителя, и слуга не выше господина своего; нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано; не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; не мир, но меч; блажен, кто не соблазнится; кто имеет уши слышать, да слышит; всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит; кто не со Мною, тот против Меня; кто не собирает, тот расточает; дерево познается по плоду; от избытка сердца говорят уста; видя не видят, и слыша не слышат; собирают плевелы и огнем сжигают; нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам; врата ада не одолеют; берегитесь закваски фарисейской; какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?; воздастся каждому по делам его; много званых, но мало избранных; кесарево кесарю, а Божие Богу; кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится; оставляется вам дом ваш пуст; не останется здесь камня на камне; восстанет народ на народ и царство на царство; во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется; жнешь, где не сеял, и собираешь, где не рассыпал; дух бодр, плоть же немощна; все, взявшие мечь, мечем погибнут; Ирод; Иуда; Голгофа.

Все эти обороты, хотя и нечасто, встречаются в современных качественных публицистических текстах, в том числе и в трансформированном виде. Но среднестатистический читатель по незнанию своему их не замечает и, естественно, не употребляет в своей речи. Только представим себе, какой ущерб нанесен речевой культуре и языковому сознанию нашего народа, если из этого сознания выпала хотя бы половина выявленных прецедентных текстов, в чем вряд ли можно сомневаться. И как важно реанимировать в сознании носителей русского языка это языковое богатство.

Тезис о языковой реанимации утраченных слов и фразеологизмов, сохраняющих актуальность для нашего времени, находит косвенную, опосредованную религиозной идеей труда воскрешения, поддержку в философии Н. Ф. Федорова, который христианство понимает «как религию дела, призывающую не только к духовной, нравственной, социальной, но и к онтологической активности (выделено мной. – А. С.). Научное знание и преобразовательное действие включаются в «работу спасения», служа преодолению смерти…» [Новицкая 2015]. Н. Ф. Федоров, понимая воскрешение как «обращение прошедшего в настоящее, в действительное» [Федоров 1994: 58], писал: «Природа в нас начинает не только сознавать себя, но и управлять собою; в нас она достигает совершенства или такого состояния, достигнув которого она уже ничего разрушать не будет, а все в эпоху слепоты разрушенное восстановит, воскресит. <…> Задача сынов человеческих – восстановление жизни, а не одно устранение смерти» (курсив Федорова. – А. С.) [Там же: 272]. Опору нашим рассуждениям находим также у немецкого философа О. Розенштока-Хюсси: «Названные некогда имена – это та часть нашего будущего, на которую указали наши предшественники. Наше прошлое является наполовину прахом, а наполовину оно – уже созданная часть нашего будущего» [Розеншток-Хюсси 1997: 17].

Мне могут возразить, что реанимация слов невозможна, так как язык развивается по своим собственным имманентным законам. Думаю, что мысль о независимости языка от социума – его носителя и творца – является укоренившимся преувеличением. Мне представляется более адекватной метафора В. Г. Костомарова, согласно которой «по теории взаимодействий – это “союз всадника и коня”, в котором язык – средство общения людей, а люди – средство развития языка. Оба одинаково важны, пока люди не сознают первичность своей роли: конь все-таки поскачет, куда велит всадник, хотя и упрямится остаться в стойле. <…> Сомневаться в возможностях людей нельзя, если вспомнить воздействие на язык изобретенных ими письменности, книги, печати, которые революционно изменили коммуникативную жизнь общества и устройство самого языка» [Костомаров 2012: 13‒14]. Добавим к этому в качестве поддерживающего аргумента замечательный исторический факт возрождения древнееврейского классического языка – иврита.

Некоторые выводы

1. Современная языковая ситуация в России характеризуется утратой значительной частью русскоговорящего социума, главным образом молодыми поколениями, большого количества слов и фразеологизмов книжного, особенно церковнославянского, происхождения, что усиливает опасность языкового разрыва поколений, а также снижает, в массовом случае, коммуникативные и когнитивные возможности россиян. Такое положение возникло вследствие снижения уровня филологического образования и продолжающегося многие десятилетия запрета на изучение в средней школе Библии и, соответственно, церковнославянского языка. Это, в свою очередь, ведет к ущербному преподаванию литературы и русского языка, прежде всего в начальной и средней школе. И этим отчасти объясняется резкое падение читательской культуры и невостребованность русской литературной классики. Все это делает невозможным полноценное овладение русской речевой культурой.

2. Особенно большая лакуна в языковом сознании россиян возникла в области лексики и фразеологии, обозначающей этические понятия и понятия эмоциональной сферы человека. Этот факт является, с одной стороны, отражением, а с другой стороны, одной из причин отмечаемой многими моральной деградации нашего общества. В свете сказанного особое значение приобретают такие ответвления лингвоэкологии, как этическая лингвоэкология и эмотивная лингвоэкология.

3. Сказанное выше ставит в повестку дня необходимость уточнения понятия «устаревшие слова» на основе лингвоэкологического подхода, а также создание технологии реабилитации и реанимации тех слов и фразеологизмов, которые «выпали» из языкового сознания носителей русского языка, но представляют определенную семиотическую ценность.

4. Очевидно, что преодолеть тенденцию лексико-фразеологических утрат невозможно в краткие сроки и какими-либо ограниченными публичными акциями. Для кардинального решения вопроса необходимо серьезное изменение государственной языковой политики как в сфере массовых коммуникаций, так и (особенно) в области филологического образования на всех его ступенях. Положительную роль в исправлении создавшейся кризисной ситуации может сыграть и Русская православная церковь, если не соблазнится идеей перевода Библии и богослужебных текстов на современный русский бытовой язык и вместе со светской общественностью добьется включения в школьную программу Библии как выдающегося явления литературы и краткого курса церковнославянского (старославянского) языка как одной из главных основ русского литературного языка.

5. Нашему обществу, прежде всего его руководящей части, необходимо понимание того, что языковые утраты и снижение уровня языкового сознания и речевой культуры народа составляют угрозу для национальной безопасности России.

Глава 3
Проблема внешних заимствований

Можно ли отрекаться от родины и почвы своей, от основных начал и стихий, усиливаясь перенести язык с природного корня его на чужой, чтобы исказить природу его и обратить в растение тунеядное, живущее чужими соками?

В. И. Даль


С помощью языка говорят там, где люди считают себя способными выразить некоторое впечатление. Поэтому языки культурных народов родственно открыты навстречу друг другу. Ибо дружественные языки приглашают друг друга ко взаимопомощи.

Ойген Розеншток-Хюсси

3.1. Русские философы, деятели науки, писатели и журналисты о проблеме иноязычных заимствований

Проблема иноязычных заимствований рассматривается в отечественном языкознании со второй половины XVIII века и, традиционно являясь дискуссионной, переплетается с вопросами политики и идеологии. Это связано с тем, что активное проникновение иноязычных заимствований в русский язык не прекращается с начала XVIII века по настоящее время, то затухая, то время от времени активизируясь. Для лингвоэкологии важны суждения по этой проблеме не только профессиональных лингвистов, но и философов, мастеров слова – выдающихся писателей, журналистов, − а также просто культурных людей, неравнодушных к судьбам родного языка. Из этих суждений и размышлений мы узнаем, что тревожит общественность, а иногда можем почерпнуть полезные идеи вполне лингвоэкологического содержания. Приведу несколько таких суждений, не потерявших своего значения и в наше время.

М. В. Ломоносов: «Тончайшие философские воображения и рассуждения, многоразличные естественные свойства и перемены, бывающие в сем видимом строении мира, и в человеческих обращениях, имеют у нас пристойные и вещь выражающие речи. И ежели чего точно вообразить не можем, не языку нашему, но недовольному своему в нем искусству приписывать долженствуем. Кто от часу далее в нем углубляется, употребляя предводителем общее философское понятие о человеческом слове, тот увидит безмерно широкое поле или, лучше сказать, едва пределы имеющее море (здесь и далее выделено мной. – А. С.)» [Ломоносов 1952: 392]. Полезный совет, не правда ли?

Н. И. Новиков: «Я недавно был в дружеской беседе, где, весьма весело препровождая время в разговорах и рассуждениях, случилось одному из приятелей моих вымолвить без всякия нужды французское слово в российском разговоре. Сие подало нам причину к рассуждению о сем злоупотреблении, вкравшемся в нас к порче российского наречия. <…> Но чтобы рассуждение сие какую-нибудь принесло пользу, то согласились мы сделать между собою таковое учреждение, за каждое иностранное в российском разговоре, без крайния нужды, вымолвленное слово повинен заплатить двадцать пять копеек, а казна сия по прошествии каждого месяца должна быть собрана и отослана в Воспитательный дом (курсив автора. – А. С.)» [Новиков 1951: 77]. Вот бы и нам ввести повсеместно в практическую языковую политику такое правило (разумеется, в рублях, а не в копейках)!

Н. М. Карамзин: «…А в нашем так называемом хорошем обществе (курсив автора. – А. С.) без французского языка будешь глух и нем. Не стыдно ли? Как не иметь народного самолюбия? Зачем быть попугаями и обезьянами вместе? Наш язык и для разговоров право не хуже других: надобно только, чтобы наши умные светские люди, особливо же красавицы, поискали в нем выражений для своих мыслей» (выделено мной. – А. С.) [Карамзин 1964: 531]. Сейчас мы можем отнести эту рекомендацию не только к «красавицам», но и к широкому кругу людей различных профессий и социального статуса.

А. С. Грибоедов: «…Здесь нынче тон каков / На съездах, на больших, по праздникам приходским? / Господствует еще смешенье языков: / Французского с нижегородским?» [Грибоедов 1986: 24].

Изменился лишь состав «смешенья языков»: теперь смешенье американо-английского с нижегородским, и не только.

В. Г. Белинский: «Из двух сходных слов, иностранного и родного, лучшее есть то, которое вернее выражает понятие (выделено мной. – А. С.). <…> Пуристы боятся ненужного наводнения иностранных слов: опасение больше чем неосновательное! Ненужное слово никогда не удержится в языке, сколько ни старайтесь ввести его в употребление. Книжники старой допетровской Руси употребляли слово аер (здесь и далее в цитате курсив автора. – А. С.); но оно и осталось в книгах, потому что в устах народа русское слово воздух было ничем не хуже какого-нибудь аера. Галломаны писывали: воздух ондируется, имажинация, и эти нелепости не удержались. Страж чистоты языка – не академия, не грамматика, не грамотеи, а дух народа…» (Белинский 1981. URL: http://az.lib.ru/b/belinskij_w_g/text_3590.shtml (дата обращения – 09.09.2015)).

Эти мысли В. Г. Белинского совпадают с суждениями многих современных лингвистов, и с ними можно было бы согласиться, но проблема в том, что в силу известных исторических причин изменился сам народ, его национальный дух в значительной степени угас. Испортились «фильтры», и нас теперь не удивляют и не возмущают многие заимствованные без особой необходимости иностранные слова (об этом – ниже). Причем «дух народа» стал искажаться в направлении идеализации всего иностранного давно. И это касается не только элиты, «высшего общества», как можно было бы заключить на основании приведенных выше цитат, но и так называемых широких народных масс. В этом отношении характерен такой эпизод из «Мертвых душ» Н. В. Гоголя. Приехав в NN, Чичиков отправился посмотреть город: «Попадались почти смытые дождем вывески с кренделями и сапогами, кое-где с нарисованными синими брюками и подписью какого-то Аршавского портного; где магазин с картузами, фуражками и надписью: “Иностранец Василий Федоров”…». С того далекого времени ничего в указанном отношении не изменилось. Об этом, кроме многочисленных фактов (о которых будет разговор ниже), говорит, например, такой анекдот:

– Что русского мужика-то губит? Бабы, водка, поножовщина.

– И не говори, Петровна. А вот у них в Японии как все красиво: гейши, сакэ, харакири… (КП. 04.07.2003).

Со времен Н. В. Гоголя «европеизация» сознания наших соотечественников шагнула далеко вперед: пройди сейчас Чичиков по улицам российских городов, он встретил бы среди редких вывесок на русском языке многочисленные вывески на иностранных языках, преимущественно на английском. «Обилие этих вывесок таково, что русская надпись среди них кажется чудом. Словно мы находимся не в России, а в какой-то колонии» – пишет заместитель председателя Совета Федерации Вячеслав Штыров (ЛГ. 2013. № 51–52). Неслучайно автор заметки «Информационная оккупация» заметил: «Трудно себе представить, что во всех городах Америки на дверях писали бы порусски» (КГ. 2001. № 30).

Газеты патриотического направления постоянно публикуют статьи и заметки о непомерном увлечении наших современников иностранными заимствованиями. Приведу несколько высказываний на эту тему достаточно авторитетных авторов.

«Сегодня даже воровская шайка желает называться каким-нибудь консорциумом. Поклонение перед чужим становится более чем неприличным, свое вызывает неприятие уже только потому, что оно свое и звучит на русском языке. Да и русский язык, а вместе с ним языки других народов России превращаются в новоречие из смеси кремлевского и капитолийского диалектов» (Распутин В. Г. Боль наша и вера // ЛР. 1991. № 38); «Есть классический английский язык, один из языков международного общения, который нужно знать интеллигентному русскому, но есть и русский язык Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Толстого, Шолохова, – знать который нужно в первую очередь. Нам же все больше, к сожалению, СМИ навязывают американо-торгашеский суржик» (Корда И. М., председатель белорусского общественного объединения «Русь». «Русский новояз» // РВ. 2015. № 2); «Прильнешь и глотнешь: “Обратитесь к вашему региональному дилеру”, “Прогрессивный дизайн, ориентированный на офис-применение”, “экспресс-опрос”, “пресс-релиз”, “ток-шоу”, а теперь еще и это “офис-применение” свидетельствуют о том, что не только английская лексика (или дубовая техническая латынь, процеженная сквозь английское сито) вдруг поманила нашу прессу своим западным звучанием, но и английский синтаксис, как василиск, заворожил и сковал мягкие мозги бывших комсомольцев, а ныне биржевых деятелей» (Толстая Т., писатель. Долбанем крутую попсу // МН. 1992. № 11); «Слово “контент” выскочило вообще как черт из табакерки. И стало отныне означать ни больше ни меньше как “содержание”. А ведь это термин из социологии (методом контент-анализа формально изучается содержание). Завоевал современную журналистику, да и вообще общественную жизнь, “формат”. Теперь защитить чистоту русского языка – не формат. Отстаивать культурное наследие великой русской литературы – не формат. Писать не для развлечения, а для души – не формат. <…> Особенно злоупотребляют модными словами студенты. Читаю курсовые, дипломные работы будущих журналистов и диву даюсь, как же падки они до этого мусора» (Смирнов В., д-р филол. наук. Креативный пиар-контент в гламурном формате // ЛГ. 2010. № 34); «Никто сегодня в СМИ и шагу к микрофону или компьютеру не сделает без словечка «креативный». Оно уже практически вытеснило емкое слово «творческий». <…> “Кампус” – это ведь университетский городок в США. В честь чего наши университеты стали называться кампусами? Чувствуете разницу в значении слов «студгородок» и «кампус»?» (Он же. Игра в смыслы // ЛГ. 2014. № 14); «…Теперь-то это можно вспомнить не без добродушия. А вот “мэрию” на русский лад выдержать нельзя, “первая леди рабочего поселка” – это нечто, от чего классик срывается в высокий, заразительный хохот» (Анненский Лев. Говорухин у Солженицына // МН. 1992. № 37); «В новом году для нас задумано: “либерализация”, “приватизация”… Какой-то тайный язык! Так искони обозначали неудобоназываемые деяния: “пойти на мокрое дело”, “пришить” (отнюдь не пуговицу!), “чпокнуть”, “ликвидировать”… Пожелаем же, чтобы не все эти замыслы оказались успешными и вопреки им мы дожили до следующего года!» (Шафаревич Игорь в интервью газете «Литературная Россия». 27.12.1991); «Фактура 2000-х. Кастинг, лизинг, шейпинг, консалтинг, маркетинг. Промосьон, конфексьон, презентасьон. Риелторы, брокеры, топ-менеджеры. Киллеры. Короче: мерседесы, лексусы, ситроены, тойоты, хаммеры, гелендвагены, круизеры, галоперы. В переводе на язык родных осин: старорежимное лакейство, проступающее сквозь новейший комфорт» (Анненский Лев. Розыгрыш // ЛГ. 2007. № 27).

В конкретных случаях негативной оценки заимствованных слов авторы цитированных высказываний не всегда правы, но их общее беспокойство по поводу ситуации неумеренных заимствований небеспричинно.

Отрицательные реакции на процесс неуемного заимствования англо-американизмов получили отражение и в художественной литературе:

«– …Пойдешь ко мне в штат?

Татарский еще раз посмотрел на плакат с тремя пальмами и англоязычным обещанием всяческих метаморфоз.

– Кем? – спросил он.

– Криэтором.

‒ Это творцом? – переспросил Татарский. – Если перевести?

Ханин мягко улыбнулся.

– Творцы нам тут на х… не нужны, – сказал он. – Криэтором, Вова, криэтором» (Пелевин Виктор. Generation П);

«– Эх, – вздохнул рыжий, тряся мою руку и внимательно глядя в глаза, ‒ что же вы такое делаете с нами, молодежь…

– А что мы делаем? – спросил я.

– В могилу гоните, – сказал рыжий горько. – Приходит смена, пора освобождать площадку…

– Брось, Мардук, – засмеялся Энлиль Маратович. – Тебе до могилы еще сосать и сосать. Вот меня молодняк туда толкает конкретно. Я уже половины слов не понимаю, какие они говорят» (выделено мной. – А. С.) (Пелевин Виктор. Empire V).

Синдром иноязычных заимствований и его последствия метко охарактеризованы современным русским мыслителем и писателем Александром Зиновьевым в его социологическом романе «Русский эксперимент»: «“Президент”, “вице-президент”, “спикер”, “парламент”, “рейтинг” и т. п. – какие чуждые для русского уха слова! Распад коммунизма и насильственное насаждение якобы западных порядков зашли в России настолько далеко, что даже русский язык поддался всеобщей эпидемии и превратился в урода. Прислушиваясь к тому, как говорили вокруг него “новые русские”, Писатель воспринимал их язык как чужой, незнакомый и совсем не русский. Недавно Писателю пришлось ночевать в отеле, в котором остановилась группа молодых людей из России. Они хорошо говорили по-английски. Но когда они переходили на русский, слушать их без отвращения было невозможно. Мат. Скабрезности. Блатные выражения. Примитивные фразы с многочисленными грамматическими ошибками, причем – нарочитыми, ставшими своего рода нормами разговорного языка этого уровня» [Зиновьев 1995: 10–11].

Неслучайно встречаются такие рассуждения: «В завершение состоявшегося в Красноярске 6 июня сего года празднования Дня русского языка <…> пишущий эти строки предложил его участникам обратиться с призывом “ко всем, кому дорога русская речь, встать на защиту чистоты и величественной самобытности нашего русского языка. Ныне язык великих наших предков, вобравший в себя и хранящий в своей памяти всю мировую историю, свидетельствующий об этой истории, раскрывающий ее загадки, подвергается засорению иноязычными словами и уголовным жаргоном как в быту, так и на официальном уровне.

Американским глобалистам необходимо лишить нас русского языка, чтобы стереть нашу историческую память, лишить нас наших исторических корней и превратить нас в “Иванов, не помнящих родства”. Они отчетливо понимают, что именно русский язык является лучшей нетленной частью союза всех народов, входивших в состав Советского Союза, что именно русский язык явится для них мощной объединительной основой, а это для глобалистов страшнее, чем для черта крестное знамение. <…> Понимаем ли мы, осознаем ли мы, что с заменой русских слов на англицизмы, употребляя в разговоре ненормативную лексику, мы предаем своих пращуров, подаривших нам, по меткому выражению Н. Языкова, “Метальный, звонкий, самогудный, / Разгульный, меткий наш язык!”, и фактически совершаем свое национальное самоубийство”» («Отстоим свой язык – сохраним свой народ». 07.06.2013. URL: http://kprfkrsk.ru/content/view/4583/2/ (дата обращения – 29.09.2015)).

На засилье иноязычных заимствований обратили внимание даже иностранцы. Так, Джулиан Генри Лоунфельд, поэт, переводчик, специалист по русской литературе, пишет: «…После развала СССР вы, к сожалению, взяли от нас в основном самое отвратительное. Пошлое ТВ, “шоу-бизнес” и весь этот грубый корпоративный язык: “бренды”, “сервисное обслуживание”, “ланч из сифуда”, “бизнес-суп”, “контент”, “ремейк”… Ужас! Эта так называемая чипсовая культура не имеет ничего общего с настоящей американской культурой. На самом деле наше наследие – Эдгар По, Генри Лонгфелло, Марк Твен, Эрнест Хемингуэй, Скотт Фицджеральд, Теодор Драйзер, Уильям Фолкнер и многие другие. У нас тоже есть душа, поверьте!» (из интервью с Д. Г. Лоунфельдом // ЛГ. 2014. № 19).

3.2. О причинах и следствиях синдрома иноязычных заимствований

Возникает вопрос: каковы причины такого длящегося несколько веков бездумного, некритичного преклонения наших людей (прежде всего так называемой элиты) перед всем иностранным? Некоторые объясняют этот феномен результатами реформ Петра Великого, а также особенностями национальной психологии. Например, Д. С. Мережковский пишет: «“Страшно свободен духом русский человек”, – это говорит Достоевский, указывая на Петра. В этой-то страшной свободе духа, в этой способности внезапно отрываться от почвы, от быта, истории, сжигать все свои корабли, ломать все свое прошлое во имя неизвестного будущего, – в этой произвольной беспочвенности (курсив автора. – А. С.) и заключается одна из глубочайших особенностей русского духа. <…> Самоотрицание, самосожжение – нечто нигде, кроме России, невообразимое, невозможное» [Мережковский 1991: 36]. По сути дела, на беспочвенность, ведущую к нигилизму, указывает В. В. Розанов: «Нигилизм. – “Что же растет из тебя?” – Ничего. / Над “ничего” и толковать не о чем. / – Мы не уважали себя. Суть Руси, что она не уважает себя» (выделено мной. – А. С.) [Розанов 1990: 8]. С тех пор, когда писались эти слова, прошло почти сто лет, а неуважение к самим себе, к своей культуре и языку так и осталось. Об этом свидетельствует, например, редакционная статья в «Литературной газете». Привожу отрывок из нее: «А ведь их уже миллионы – россиян, которые чуть что, обязательно сошлются на американскую или европейскую практику. К любой теме у них найдется волшебная иллюстрация чужого превосходства, магический аргумент “а вот в Америке”, “а вот в Европе”… С конца 80-х нас приучили к этой логике – считать что-либо зарубежное заведомо прогрессивным, а всякое свое – априори отсталым. <…> Да, и еще. Что-то нужно делать с кириллицей. Она, безусловно, по природе своей архаична, тогда как латиница выглядит презентабельнее и, главное, понятна культурному европейцу. Следует последовательно бороться с русскими названиями в повседневной жизни. Поначалу “Ереван Plaza” и “Vegas на Каширке” не будут казаться органичными, но со временем народ обязательно привыкнет.

В СМИ сейчас проходит шумная рекламная кампания по продаже фешенебельных апартаментов жилого комплекса Fellini (г. Геленджик). Такой европоцентричный креатив родился у маркетологов неслучайно. По всей видимости, они полагают, что Феллини – это нечто буржуазное (ведь у него есть картина “Сладкая жизнь”). Правда, в этом фильме благополучный отец благородного семейства убивает своих маленьких детей, страшась ожидающего их буржуазного будущего, но это, согласитесь, детали.

И смешно, и грустно, когда узнаешь, что наводить порядок в сфере московской торговли овощами в Москве призван агрокластер “Фуд Сити”. Не лучше ли звучало бы, например, “Пищеград”? И неужели крупному государственному чиновнику, крайне позитивно оценившему первый агрокластер, некому было подсказать, если он сам не понимает, что лучше говорить по-русски, без ненужных англицизмов?» (ЛГ. 2015. № 39).

На беспочвенность и национальный нигилизм накладывается влияние моды. Так, А. Н. Сперанская квалифицирует языковую моду как «подражание без чувства меры». Автор статьи, выделив такие модные заимствования, как тренд, формат, бренд (курсив мой. – А. С.) и другие, пишет: «Согласитесь, слова стипендия, сессия, учеба, маршрутка, семья, родители, здравствуйте, дом (курсив автора цитируемого текста. – А.С.), сколько бы их ни повторять, будут частотными, востребованными, но только не модными. Почему? Да потому что применение (выделено автором цитируемого текста. – А. С.) этих слов оправдано необходимостью, чего не происходит с модным словом, смысл из которого выветривается на сквозняке моды» [Сперанская 2011]. Ср.: «В результате моды появляется много лишнего и нелепого. Когда я впервые увидел слово контроллинг, я подумал, что это тоже шутка, как и улучшайзинг» [Кронгауз 2009: 73]. А И. Т. Вепрева, оценивая роль языковой моды неоднозначно, тем не менее обращает внимание на то, что мода стимулирует процесс избыточных заимствований: «Мода обеспечивает возможность разрыва с ближайшим прошлым. С одной стороны, желание уйти от словоупотреблений советской эпохи, а с другой стороны, ориентация на западные ценности, чрезмерное увлечение английским языком – именно эти два основных фактора, связанные между собой, определяют динамику модных языковых изменений в современном русском языке» [Вепре-ва 2002: 148].

Думается, что арбитром в этом случае может быть философия. Так, Жан Бодрийяр, рассуждая о проблеме социального престижа, вводит понятие «принуждения избыточности», которое состоит в том, что некоторые, по сути, бесполезные предметы (например, безделушки, аксессуары и т. п.) «наделяются значением престижа, “отсылая” уже не к миру, а к бытию и социальному рангу их обладателя» [Бодрийяр 2007: 16]. Он делает вывод, что «в общем случае мы имеем дело (и не только в мире предметов) с неким функциональным симулякром (make – believe), позади которого предметы продолжают играть свою роль социальных отличительных маркеров» [Там же: 17]. Наличие функциональных симулякров Бодрийяр связывает с понятием моды, которая «может навязать самые эксцентричные, нефункциональные и смешные элементы как в высшей степени примечательные. В этом-то она и празднует свой триумф – в навязывании и узаконивании иррационального (выделено мной. – А. С.)» [Там же: 93]. Эти слова Бодрийяра подтверждаются признаниями самих говорящих, например: «На широкую ногу прошла презентация (не могу отказать себе в удовольствии употребить это манящее слово) (выделено мной. – А. С.) конкурса “Мисс Пресса СССР”» (КП. 29.03.1991). Поистине «человеческая природа жадна на новизну» и «на что спрос, то и кажется самым лучшим» (Плиний Старший). Таким образом, возникает необходимость на основе «различия между пуризмом и разумным консерватизмом» формировать взвешенное отношение к языковой моде [Крылова 2003: 18].

Возможно, есть более глубинные причины рассматриваемого явления. Так, А. С. Хомяков объясняет большую восприимчивость русского народа ко всему чужому тем, что это народ земледельческий, а не завоевательный: «Народы земледельческие <…> более подвержены завоеванию внешнему, порабощению и перерождению;

потому самому, что в них более общечеловеческого начала, чем в резкой личности племен воинственных» [Хомяков 2003: 120]. Ср.: «Русские почти стыдятся того, что они русские; им чужда национальная гордость и часто даже – увы! – чуждо национальное достоинство. <…> Русская интеллигенция всегда с отвращением относилась к национализму и гнушалась им, как нечистью. Она исповедовала исключительно сверхнациональные идеалы» [Бердяев 1990: 113]. А Б. П. Вышеславцев объяснял душу русского народа следующим образом: «Сны суть наши подсознательные устремления. <…> Чтобы понять душу народа, надо, следовательно, проникнуть в его сны. Но сны народа – это его эпос, его сказки, его поэзия <…> И это вещие сны, которые предсказали русскую действительность. Теперь посмотрим, о чем мечтает, чего желает русская сказка, каковы бессознательные мечты (reves) русской души. Прежде всего – это искание “нового царства и лучшего места”, постоянное стремление куда-то “за тридевять земель”. Здесь есть, конечно, нечто общее сказочному миру всех народов: полет над действительным к чудесному, но есть и нечто свое, особенное, какое-то странничество русской души, любовь к чужому и новому здесь, на земле, и за пределами земли» (выделено мной. – А. С.) [Вышеславцев 2003: 623–624].

Такие характеристики философов совпадают с суждениями некоторых лингвистов. Так, например, Т. В. Цивьян пишет: «Место иностранного языка растет с такой непропорциональной реальным потребностям быстротой, что приходится предполагать, что причины этого коренятся в ментальном механизме и/или в семантических основах РММ (русской модели мира. – А. С.)» [Цивьян 2000: 211].

Эти особенности русского народа иногда вызывают резкие оценочные суждения, в том числе и у патриотически настроенных мыслителей, например у А. А. Зиновьева: «Я не знаю другого большого народа в мире, который так холуйствовал бы перед всем западным» [Зиновьев 2006: 439]. Во всяком случае, даже если не разделять таких резких оценок, следует прислушаться к такому суждению национально мыслящего философа: «Одним из самых тяжелых последствий европеизации является уничтожение национального единства, расчленение национального тела европеизированного народа. <…> При заимствовании чужой культуры каждое поколение вырабатывает свою смесь, свой канон синтеза элементов национальной и иноземной культуры. Таким образом, в народе, заимствовавшем чужую культуру, каждое поколение живет своей особой культурой, и различие между “отцами и детьми” здесь будет всегда сильнее, чем у народа с однородной национальной культурой» (выделено мной. – А. С.) [Трубецкой 2003: 719–720]. Соотнеся мысль Трубецкого с современной российской ситуацией, невольно подумаешь: «Как в воду глядел!»

Такое состояние русской ментальности и такая ситуация с заимствованиями естественно порождают тревогу за судьбу русской цивилизации, поскольку язык ценностно не нейтрален, так как в нем, прежде всего в лексике и фразеологии, отражается та или иная национальная картина мира с ее социальными, мировоззренческими и другими аспектами. «Мы очень ошибемся, – пишет А. С. Панарин, – если подумаем, что нынешняя программа американизации русской культуры в самом деле направлена на то, чтобы уподобить нас американцам или приобщить к достижениям этого находчивого и практичного народа. На самом деле целью такой американизации является отлучение от собственной великой культурной традиции, полное забвение и разрушение ее. Народу, у которого отняли его великую традицию, уже ничто не поможет: его в полном смысле можно брать голыми руками» [Панарин 2002: 324]. И далее: «Язык новых элит – “новых русских”, “новых украинцев” – невольно акцентирует те смыслы, мотивы и доминанты, которые оказываются совершенно чуждыми и традиционной морали народов, и их новейшему горчайшему социальному опыту. Поэтому английский язык новоявленных джентльменов удачи неминуемо несет в себе черты редукционизма, стилизованности и виртуальности, вызванные неподлинностью самого их бытия, наполненного имитациями» [Там же: 348].

Близкие приведенным суждения высказывают и отечественные лингвисты. Так, Л. П. Лобанова пишет: «Важнейшей из семиотических систем является язык, с помощью которого и на территории которого может осуществляться разрушение духовных оснований жизни народа через изменение или разрушение языковой картины мира. Такие изменения и разрушения заметны сегодня в большом потоке лексических заимствований из английского языка, а также в заимствовании стиля жизни и образа мысли, которые также находят свое выражение в языке и вносят изменения в языковую картину мира, неразрывным образом связанную с национальным характером, особым духом народа, его менталитетом как особым вариантом представления бытия, с которым и связана сохранность его культуры и его исторической жизни» [Лобанова Л.П. 2010].

В. В. Колесов отмечает, что «утрачивается (и все больше с каждым заимствованным словом) то народное представление – образ, – которое веками сохраняло русское слово, перенося его от поколения к поколению. Рушится связь времен, национальный язык утрачивает облик народного. Лишаясь корней, литературный язык помаленьку становится однообразно серым. Особенно озабочены этим писатели, и справедливо» [Колесов 1998: 200]; «…Заимствованные слова не обладают для носителей языка-реципиента внятной внутренней формой (ср., например, исконные подросток, юноша, молодой человек – и американо-английское teenager; возлюбленный, любимый, любовник – и boyfriend; и т. п.). Поэтому, в частности, момент заимствования считают и моментом утраты национального концепта, следовательно, – и обеднения русской ментальности [Колесов 2004в: 122]» (цит. по [Васильев 2013: 114]). Л. В. Савельева полагает, что основной причиной нарушения «лингвоэкологического баланса сегодняшнего дня является резкое подавление естественного этно-исторического фона нашего высокоразвитого языка» из-за наплыва иноязычных заимствований [Савельева 1997: 41]. В коллективной монографии «Культура парламентской речи» Н. В. Новикова пишет: «…Многие средства массовой информации просто поражены вирусом коленопреклонения перед всем западным, что также осложняет и без того непростую обстановку, связанную с агрессивным вторжением чужеродной лексики в русский язык» [Культура… 1994: 114–115].

Предоставляю читателям самим оценить степень соответствия цитированных мыслей российской действительности. Скажу лишь, что аналогичные суждения в русской философии высказывались задолго до нашего времени: «Тот, кто охотно говорит на языке чужом, охотно забывает свой собственный язык. Тот, кто принял язык чужой, принял в себя волшебную силу чужой мысли, воплотившейся в звуке;

но отдал душу свою под вечную опеку; он заковал ее в невидимую, но нерасторжимую цепь; он схоронил свою старую жизнь, нравственную, умственную и бытовую» [Хомяков 2003: 120].

3.3. О критериях приемлемости иноязычных заимствований

Приведенные суждения не означают, что русская философия вообще отрицает целесообразность заимствований; она призывает к осмотрительности и разумному балансу «своего» и «чужого»: «Определенное различие или раздельность жизненных сфер, как индивидуальных, так и собирательных, никогда не будет и не должно быть упразднено, потому что такое всеобщее слияние привело бы к безразличию и пустоте, а не к полноте бытия. Истинное соединение предполагает истинную раздельность соединяемых, то есть такую, в силу которой они не исключают, а взаимно полагают друг друга, находя каждый в другом полноту собственной жизни (выделено мной. – А. С.)» [Соловьев 1993: 100–101]. Ср.: «Новое глобальное смешение внутренней и внешней, своей и чужой среды грозит тотальным сбоем механизмов человеческой идентичности и вытекающими отсюда непредсказуемыми срывами. Речь не идет о том, чтобы пропагандировать ксенофобию и ставить под подозрение учащающиеся контакты с глобальной внешней средой. Речь идет о том, чтобы в подобные контакты вступали люди, сохраняющие свою социальную и культурную идентичность (выделено мной. − А. С.). Только в этом случае данные контакты не приведут к социальному и моральному хаосу» [Панарин 2002: 148]; «Заимствование чужого опыта, − пишет Е. С. Троицкий, − прежде всего научно-технических достижений, необходимо, но оно должно носить творческий характер, основанный на объективном анализе плохого и хорошего, полезного и вредного для нас» [Национальные интересы… 1997: 17].

Свидетельства философов и просто культурных людей, причастных к языковому творчеству, говорят о том, что синдром не оправданных объективными причинами иноязычных заимствований глубоко укоренен в сознании нашего народа и требует серьезного изучения и продуманной языковой политики. Попытки лингвистов разобраться в проблеме заимствований не привели их к консолидированному решению, однако можно говорить о том, что большинство придерживается «золотой середины» в соответствии с идеей, высказанной еще А. П. Сумароковым: «Языки чужды нам потребны для того, / Чтоб мы читали в них, на русском нет чего…» [Сумароков 1957: 193]. Ср.: с рассуждением современного автора: «Я не призываю к железному занавесу а-ля чучхе. Импорт даже полезен в тех случаях, когда “Шишков, прости, не знаю, как перевести”» [Замостьянов 2011].

Такой точки зрения придерживается большинство современных лингвистов (с теми или иными уточнениями и оговорками). Например, Л. И. Скворцов: «Конечно, никто не призывает к отказу от любых иноязычных заимствований только в силу их “чужесловия”, к позиции упрямого пуризма. Там, где они уместны, точны и выразительны эти заимствования просто необходимы. Интернационализация языка науки, использование иноязычных корней, приставок и суффиксов – естественный путь развития языка как важнейшего средства человеческого общения. Но не будем закрывать глаза и на факты засорения языка – при бездумном или намеренно неуемном обращении к иноязычной лексике. Крайности везде нехороши, а в языке тем более» [Скворцов 1996: 90]. Близка к этой точка зрения В. Н. Шапошникова: «Неоднозначна современная проблема иностранного компонента, иноязычной экспансии. И не только в плане предметной оправданности. До известной степени оправдана негативная реакция на иностранный взрыв, оправдана как со стороны простого носителя языка, так и со стороны лингвиста. <…> Негативная реакция является не единственной тенденцией общественного сознания. Есть другие стороны этой ситуации. Начиная с уместности заимствования при появлении в жизни общества новой реалии (хотя вопрос нередко спекулятивен), его глубины, и переходя к более масштабным социолингвистическим проблемам» [Шапошников 1998: 227].

Л. П. Крысин, показав целесообразность включения в русский язык целого ряда заимствований и имея в виду возникающие в процессе заимствований излишества, замечает: «Но все же надо иметь в виду, что для развития почти каждого языка процесс заимствования (выделено автором цитируемого текста. – А. С.) слов из других языков вполне естествен и обычен, как естественны и обычны контакты между народами – политические, торговые, культурные. <…> Не нужно забывать, что язык представляет собой саморазвивающийся механизм, действие которого регулируется определенными закономерностями. В частности, язык умеет самоочищаться, избавляться от функционально-излишнего, ненужного. Это происходит и с иноязычными словами» [Крысин. URL: http://www.gramota.ru/biblio/magazines/ gramota/opinia/28_7].

Имеются фундаментальные исследования и учебные пособия, посвященные этой проблеме (напр. [Крысин 2004; Колесов 1998; Бондарец 2008; Габдреева и др. 2014; Маринова 2012; Васильев 1993; Скворцов 1996]). В результате «отрицать необходимость употребления в русском языке всех современных заимствований не осмелится даже самый яростный сторонник пуристических взглядов, так как многие иноязычные слова действительно необходимы для номинации новых явлений и предметов» [Новикова 1996: 394]. Уже вошли в систему языка и закреплены лексикографически такие, например, слова, как сервер, лобби, рэп, электорат, рейтинг, диджей, презентация, коллаборационист, мониторинг, бренд, истеблишмент и мн. др. (см.: [Новейший словарь… 2002; Захаренко и др. 2003; Большой толковый… 1998; Толковый словарь… 2011]). Все они в большей или меньшей степени соответствуют таким критериям: заполняют лакуну в системе языка, вносят новый семантический оттенок (ср.: презентация – представление чего-л. впервые; коллаборационист – предатель, сотрудничающий с врагами), обладают бόльшими словообразовательными возможностями по сравнению с русскими параллелями (ср., напр.: электорат – электоральный, избиратели – …?; мониторинг – мониторинговый, наблюдение – …?). Широко используются, например, такие слова, как провайдер, флешмоб, смартфон, бойфренд и некоторые другие, которые еще не получили закрепления в толковых словарях русского языка [Словарь русского языка 1985–1988; Толковый словарь… 2011; Большой толковый… 1998], но представляют собой заимствования, мотивированные нуждами языка как знаковой системы.

Однако «вряд ли, впрочем, справедливо сделать вывод, будто надо взирать спокойно на происходящее: увлечение массой американизмов, дескать, временно, быстротечно и преходяще, язык, мол, сам переварит и освоит нужное и полезное, он сам себе санитар и очищается без наших усилий. <…> Существует, видимо, некоторая норма поглощения иностранных слов русским языком, и если она соблюдается, процесс идет естественно, незаметно. Сегодня она, несомненно, превышена, к тому же заимствованиями из одного источника (выделено мной. – А. С.). Они оказываются чужеродно однообразным и столь массивным телом, что напоминают опухоль в словарном организме, который не успевает создавать им противоядие или перерабатывать их, частично осваивать, частично отсеивать. Такая обработка к тому же не просто стихийна, она нуждается в сознательном управлении людьми» [Костомаров 1999: 143–144]. Эти мысли лингвиста можно иллюстрировать таким суждением: «…В России преподаватели ломают голову, читая сочинения учеников и студентов, какое написание считать грамматически правильным – “офшор”, “оффшор” или “оф-шор”, “прайс-лист” или “прайслист”. С ума можно сойти, потому что “прайс лист” заменяет другое иностранное слово, давно ассимилированное русским языком, − “прейскурант”, хотя все они ничем не лучше простого нашего “ценника”» (Леонов Н. С. Все слова, слова, слова… // Русский Дом. 2007. № 8. С. 23).

Носители языка (журналисты, политические деятели и т. д.) нередко злоупотребляют заимствованиями, в результате чего «создается впечатление, что из языка скоро исчезнут целые ряды исконных слов (или давних заимствований)…» [Новикова 1996: 385]. Приведем некоторые примеры таких заимствований: Пенсионер на рэйве (КП. 20.07.2005) – заголовок, ср.: Пенсионер на дискотеке / вечеринке (от англ. rave – вечеринка); Но если власть все это время водила нас за нос с фейком «борьбы с коррупцией», так, может, и все прочее – это тоже дешевые фейки, обманы, понты? (Завтра. 2015. № 19) – ср.: Но если власть все это время водила нас за нос обещанием «борьбы с коррупцией», так, может, и все прочее – это тоже дешевые обманы, подделки? (англ. fake – хитрость, обман, мошенничество; подделка, подлог, фальшивка); Посмотрим на фото – как эмоционально комментирует Виктор Маркович контекст из хэнд аута про «тех, кто с рогами», то есть бесов (НУЖ. 2010. № 19) – ср.: Посмотрим на фото – как эмоционально комментирует Виктор Маркович контекст из раздаточного материала… (англ. handout – тезисы, выдаваемые бесплатно); Но противоположная сторона в лице Л. Млечина и Н. Сванидзе постоянно стремится модифицировать отдельные исторические сюжеты и подменить глубокое исследование реальных исторических событий, особенно в наиболее важных реперных точках российской истории, либеральными идеологическими клише… (Завтра. 2010. № 44) – ср.: …особенно в наиболее важных исходных точках российской истории (реперные точки – «первичные, воспроизводимые температурные точки, каждой из которых присвоено определенное значение температуры, выраженное в кельвинах или градусах» [Захаренко и др. 2002: 697]); Лидерство Митта Ромни в процессе республиканских «праймериз» является полностью спойлеровским проектом в пользу Барака Обамы… (Завтра. 2012. № 7) – ср.: Лидерство Митта Ромни в процессе первичных выборов является полностью провальным проектом в пользу Барака Обамы… (от англ. spoil – портить; праймериз – «1) первичные собрания избирателей в США для выдвижения кандидатов на выборные должности;

2) выборы делегатов на партийный съезд США» [Булыко 2004: 552]).

Вызывает сомнение лингвоэкологическая обоснованность употребления следующих заимствований, во всяком случае в приведенных ниже контекстах:

Русская комьюнити во Флориде… (ЛР. 06.03.98) ‒ ср.: русская община/диаспора (англ. community – сообщество, община, диаспора); Собственный «промоушен» у партий получается хуже (ЛГ. 2003. № 33) ‒ ср.: собственное продвижение (англ. promotion – продвижение, повышение, выдвижение); Ненормативная лексика и мат как ее разновидность – явление древнейшее: в каждом языке мира есть кластер слов и выражений «трехэтажного» характера (НУЖ. 2010. № 17) ‒ ср.: есть группы слов и выражений (англ. cluster – группа); В отличие от соглашения о совместном развитии международного пассажирского и грузового хаба в аэропорту Красноярска, подписанного в прошлом феврале, сам проект развития «Емельяново» правительство презентовало без лишнего шума (МК. 19–26 февраля 2014) ‒ ср.: международного пассажирского и грузового узла (англ. hub – узел); Я очень люблю готовить. Для меня это релакс, возможность показать свою виртуозность не только на сцене, но и на кухне (Телевизор. 2010. № 12) ‒ ср.: это для меня отдых (англ. relax – отдых); Джефф Ренс на самом деле 100% автомат, он вообще не дает комментов (РВ. 2014. № 7) ‒ ср.: не дает комментариев (англ. comment – комментарий); Дизайн и контент – слишком важные сегодня слова, чтобы ими пренебрегать. Просто давайте их называть по-русски: форма и содержание (Завтра. 2010. № 29) ‒ ср.: Дизайн и содержание (англ. content – содержание); Исламское государство – это лишь верхушка айсберга: те самые экстремисты, за которыми очень большой политический, религиозный и социальный бэкграунд (НГ. 2014. № 1–10) ‒ ср.: большой политический, религиозный и социальный фон / большая политическая, религиозная и социальная история (англ. backgraund – фон, история); Для спарринга певцу потребовались три тысячи очаровательных партнерш, с которыми он делил свое ложе (СГ. 2–14 июля 2000 года) ‒ ср.: для партнерства (англ. sparring – партнерство); Черное платье с модным принтом (Телеканал «Россия-1». 16.03.2008) ‒ ср.: с модным рисунком (англ. print – рисунок); Надо акцептировать все новое (Телеканал «Афонтово». 25.09.2004) ‒ ср.: надо принимать все новое (англ. to accept – принимать); Социальные приоритеты (СР. 22.07.1998) ‒ ср.: социальные предпочтения (англ. priority – предпочтение); Многие коррекционные школы и детсады вошли в состав образовательных комплексов. Инклюзия получилась там, где инициатива шла снизу… (НГ. 2014. № 110) ‒ ср.: включение/присоединение получилось там, где… (англ. inclusion – включение, присоединение). Первые несколько дней он (фильм. – А. С.) был в топе интернетовских обсуждений (Завтра. 2014. № 10) ‒ ср.: …был в центре / на вершине (англ. top – верхушка, вершина) интернетовских обсуждений.

Перечисленное далеко не исчерпывает список сомнительных заимствований. Этот вопрос ждет своего исследования и лексикографического отражения.

Злоупотребление заимствованиями выражается также в несоблюдении коммуникативной целесообразности, когда слово, принадлежавшее или принадлежащее узкой профессиональной сфере, начинает использоваться в речи, адресованной широкому кругу лиц, в нетерминологическом значении. Напр.: …Этот словесный трэш маскирует очень простую ситуацию: западники и евразийцы при кажущемся различии находятся в очень тесном симбиозе (ЛГ. 2013. № 51– 52) – слово «трэш» используется не как профессиональное наименование жанра кино или стиля в музыке, а в значении «мусор», которое и нужно было использовать в этом контексте (англ. thrash – мусор); И вот Оксана у нас в руках, и Антошин у нас в руках. И паззл (так у журналиста. – А. С.) начинает складываться (Завтра. 2010. № 44) – слово «пазл» используется не в значении «картинка-головоломка, собираемая из деталей (кусочков)» [Булыко 2004: 497], а в значении, передаваемом русским словом «картина», – «вид, состояние, положение чего-н. (книжн.)» [Толковый словарь… 2011: 326]; Дело в том, что мой супруг любит пролонгировать половой акт… (Женщина + мужчина: Секс (форум) (2004) – зафиксировано в Национальном корпусе русского языка) – слово «пролонгировать» имеет значение «продлить (-левать) срок действия чего-н.» и имеет в толковом словаре помету «офиц.» [Толковый словарь… 2011: 757], а значит, вне официального общения его использование неуместно. Показателен в этом отношении эпизод, случившийся при встрече директора одной из московских школ с учеными и описанный в «Учительской газете»: «При первой встрече в кабинете директора вышел небольшой конфуз. От смущения в непривычной атмосфере школы ученые заговорили слишком умно. “Когнитивные процессы, – стали говорить они, – при вербальной стимуляции не ведут к повышению креативности…”. Они говорили: “интериоризация”, говорили “антиципация”, “амбивалентность” и еще что-то.

Мильграм (директор школы. – А. С.) послушал их и сказал:

“– Вы учтите, я человек невежественный. Так это вы о чем?” К счастью, посетившие школу ученые-педагоги умели говорить и на другом языке» (УГ. 8 сентября 1998 г.).

Остается неясной проблема иерархиин(«удельного веса») критериев мотивированности заимствований для решения вопроса о приемлемости или неприемлемости их употребления в русском языке. Напр., слово омбудсмен экономно выражает мысль, однако нельзя сказать о его соответствии эстетическому критерию благозвучности: Владимир Лукин теперь будет омбудсменом (КП. 12.02.2004) – ср.: Владимир Лукин теперь будет государственным правозащитником / уполномоченным по правам человека. Кроме того, вряд ли критерий экономии (особенно тогда, когда выигрыш невелик) можно поставить выше критерия понятности и национальной самобытности выражения. Например: хэнд аут – раздаточный материал; праймериз – первичные выборы; сэконд хэнд – вторичное использование и т. п. Рассуждая о приемлемости номинации бьюти-консультант, М. А. Кронгауз замечает, что ему не хотелось бы пускать это слово в русский литературный язык: «Это ведь не профессия, а достаточно специфическая должность. В узкопрофессиональном кругу такое название может существовать, а для широкого употребления вполне достаточно консультант по красоте» [Кронгауз 2009: 53].

Показательным является современное увлечение словом «тренд», которое используется в различных сферах деятельности (науке, искусстве, политике и др.) и в большинстве случаев выражает то же значение, что и слова «направление», «тенденция», о чем говорит их контекстуальная взаимозаменяемость, напр.: Способность опередить противника в перевооружении и получить стратегическое преимущество перед ним. Поэтому логично будет разобрать основные тренды развития современных военных технологий и место России в процессах их разработки и создания (Завтра. 2015. № 20); Когда мы говорим о переднем крае науки – месте, где совершаются прорывные открытия и определяются тренды для всей области научного знания, – важно задать систему координат (Сибирский форум. Апрель 2015 г.); Может ли эта тенденция измениться? На мой взгляд, вряд ли. Для слома тренда нужны радикальные меры (ЛГ. 2012. № 42).

Слово «тренд» используется и в некоторых других значениях: Специально для державников – а державность сегодня в тренде – это «евразийство», для либералов-западников – «мультикультура-лизм» (ЛГ. 2013. № 51–52) – ср. «в моде»; В тренде замшелой диссидентщины продолжает последовательно обрабатывать сознание зрителей Первый канал (Завтра. 2015. № 16) – ср. «в духе»; Наиболее примечательный тренд в современной мировой политике – заметное усиление вероятности возникновения глобальной войны (Завтра. 2012. № 6) – ср. «особенность»; С 1976 по 2009 год в США средняя зарплата лиц без высшего образования сократилась более чем на 19 %. И никакие «коллективные формы собственности» не могут остановить этот тренд (ЛГ. 2013. № 28) – ср. «процесс»; Он имел примерно 90 % всегда, за исключением двух недель февраля, когда рейтинг поднялся до 12 %, но почему-то потерял набранные 3 % к концу гонки. Эти тренды позволяют объективно судить о наличии раскола в обществе (Эксперт. 2013. № 30–31) – ср. «показатели»; Эмоциональная задача этих материалов – встряхнуться, очнуться и попытаться свернуть с губительного тренда, разглядеть и сформулировать альтернативы (Эксперт. 2013. № 30–31) – ср. «с пути».

Довольно часто встречается расплывчатое в смысловом отношении употребление слова «тренд». В таком случае оно может быть семантически сопоставлено с несколькими словами: Существует совершенно очевидный западно-американский тренд на популяризацию гей-браков… (КП. 02–09.01.2014) – ср.: очевидная тенденция, мода, направление; Нет, интеллигенция продолжает оставаться совестью нации. Просто совесть перестала быть, как говорят сегодня, трендом (АиФ. 2012. № 42) – ср.: перестала быть приоритетом, преимуществом, модой.

В погоне за модой некоторые журналисты употребляют слово «тренд», не задумываясь о его соответствии контексту: Глава АФК «Система» Владимир Евтушенков финансировал спецоперацию «Новороссия»? Но попал не в тренд, а под домашний арест (НГ. 2014. № 11); Промышленный выпуск в июле: чуть выше тренда (Эксперт. 2012. № 33) – заголовок; Учитывая все нарастающий тренд глобализации, в том числе информационной <…> сделаем неутешительный вывод: противостоять превращению мирных граждан в безропотных адептов Церкви Мыслящей Паутины будет непросто (ЛГ. 2013. № 12). В последнем случае слово «тренд» вообще лишнее; ср.: Учитывая все нарастающую глобализацию…

О. Б. Сиротинина отмечает, что модное слово «тренд» является более обобщенным, родовым по отношению к менее обобщенному, как бы видовому «тенденция», но не дает этому заимствованию какой-либо лингвоэкологической оценки [Сиротинина 2013: 15]. Между тем «чужое слово не имеет образа, ясного всем, и потому так пластично!.. Так и хочется передать им всякие мысли, какие приходят в голову. А приблизительность мысли легче всего облечь в иностранное слово, ведь все вокруг понимают его, как и ты, приблизительно» [Колесов 1998: 204]; кроме того, «неосознанная устремленность к слову родового значения, с помощью которого можно понять в понятии смысл видового, все чаще приводит к заимствованию иностранного слова как самого общего по смыслу и притом лишенного внутренних связей с другими словами русского языка. В результате все конкретные, частные значения остаются в стороне, размываются в сознании и исчезают с ущербом для дела. Каждый новый термин, тем более заимствованный, добиваясь наивысшей точности, уничтожает длинный ряд коренных русских слов» [Колесов 1999: 226–227].

Подобно «тренду» без коммуникативной необходимости часто используется слово «контент» (по-английски content – содержание): Это не детский контент (о содержании сайта в Интернете, высказывание в радиопередаче «Маяка» 26.11.2000); На это, по сути, смотрела вся страна. При этом никто физически не мог проконтролировать доступность такого контента для подростков и детей (Завтра. 2013. № 41); Объем этого вторичного («мусорного») контента приближается к 95 % (АиФ на Енисее. 2013. № 25); Выражаясь постмакклюеновским языком, те, кто производил и потреблял основную часть аргументированного контента, сами себя этим контентом и породили (НГ. 2014. № 18); Контент отнесут в ссылочный гипертекст (Завтра. 2009. № 29); Практически весь контент, как любят нынче выражаться телевизионные руководители, 3-го канала напичкан рекламой дорогих ресторанов, отелей и путешествий (ЛГ. 2009. № 27); Изданный под обложкой текст – вещь в себе, имеющая свою особую ценность даже безотносительно содержания (или контента, говоря интернет-языком) (Завтра. 2013. № 16); Дискуссия быстро свелась к склоке из-за денег между “создателями фильмов и музыкальных произведений” и теми, кто “размещает в Интернете нелегальный контент”» (ЛГ. 2013. № 23). Подобные примеры можно продолжать и продолжать.

Особым случаем является ситуация, когда слово вошло в употребление, отражено в словарях, но не имеет заметных преимуществ перед русским аналогом. Напр., мэр (ср. градоначальник, глава города), спикер (ср. председатель), перманентный (ср. постоянный, непрерывный, непрекращающийся) и т. д. Такая ситуация объясняется погоней за модой на все иностранное, отсутствием действенного контроля со стороны общества и абсолютизацией положения о том, что язык является саморегулирующейся, самоочищающейся системой и что лингвисту противопоказано вмешательство в жизнь языка.

Исследователями отмечается затрудненность понимания, а иногда и нелепость американизированных наименований: Красноярск-Сити (проект микрорайона); Музыкальные вечера в Спасо-Хаусе (АиФ. 1999. № 29); Америкэн картошка (КП. 15 августа 1995 г., вывеска на точке общепита). Примеры красноярских эргонимов такого рода: Фемели плюс, ЕнисейТрейдСервис, Трейд-статус и С, АбисТрейд, СуперБайк, Ла Кара, Мэйби, Хаус-Крафт и многие другие (примеры из [Трапезникова 2009: 158]); московские эргонимы: Лэйкхаус, Гринхаус, Агаларовхаус, Триумф-Палас, Мос-Анджелес, Арбор мунди (примеры из [Агеева, Соколова 2012: 316–317]).

К рассматриваемой проблеме в принципе имеет отношение засилие именований разных городских объектов с использованием латиницы: PeTRoff (название магазина в Красноярске), Kooperator (название акционерного общества), Party Zone (название программы на канале ТВК, 27.12.1997), Pinguin (название кафе в Красноярске), заголовок «Na fинише» (ЛГ. 2012. № 49), Remont Gotov и Jazz Cafй (в Пензе), майка Russia, NAUKA 0+ (название научного фестиваля в Красноярске), Spring F.R.E.S.H. (название ежегодного Международного студенческого форума в Калининграде), U-NOVUS (название форума молодых ученых в Томске) и т. п.

Весьма характерны в этом отношении размышления М. В. Горбаневского: «Теперь взглянем на географическую карту Московской области: на каком языке сделаны на ней надписи? Только ли на государственном, на русском языке? В Подмосковье как грибы после дождя появились десятки новых населенных пунктов (небезызвестных коттеджных поселков), названия которых никакой научной экспертизы не проходили. И напрасно! Да, есть среди них вполне нормальные наименования типа Рузские Просторы, Заповедный Край, Лукоморье или Успенский Лес. Однако на карте области получил ОФИЦИАЛЬНУЮ прописку и топонимический мусор с явным привкусом нелюбви к родному языку и к родной стране: Риверсайд (Ново-рижское шоссе), Опушка Таун (Новорязанское шоссе), Грин Хилл (Новорижское шоссе), Морозово Хаус (Дмитровское шоссе), Фэмили Клаб (Ленинградское шоссе), – это топонимы неудачные, отдающие пошлостью, но написанные, по крайней мере, кириллицей. Далее привожу вам примеры, в графике которых частично или полностью использована латиница, что закон “О Государственном языке Российской Федерации” просто запрещает: Чкалов Club (Ярославское шоссе), VIPушки (Калужское шоссе), Barvikha Hills (Рублево-Успенское шоссе), Xpark (Рублево-Успенское шоссе), Millenium Park (Новорижское шоссе). Есть тут и абсолютный орфографический монстр – M.o.n.a.k.o.v.o. (Дмитровское шоссе)! [Игнатьева 2008]» (цит. по [Горбаневский 2012: 19]).

Использование латиницы в наименовании топонимических объектов приводит к недоразумениям. Вот рассказ одного из авторов «Литературной газеты»: «Наш иностранный гость звонил в растерянности: “Нет Хохловский! Есть Ксоксловский!”. Мы удивляемся: “Как нет Хохловского, если мы в нем сидим! Какой еще Ксоксловский? Откуда?” После долгих препираний ситуация разъяснилась: всему виной новые таблички с названием улиц, появившиеся на домах в центре Москвы. По каким-то неведомым соображениям на них очень диковинная транслитерация – написание названий латинскими буквами. Русскую букву “х” заменило латинское “х”, которое читается как “кс”… Почему? Видно, не смогли отказаться от такой родной буквы “х”» (ЛГ. 2014. № 42).

Острота проблемы отражается в публицистике и даже в художественной литературе. Показательны, например, такие высказывания: «И сейчас, в тринадцатом году XXI века, этому народу не хватает малого. Чего же? – спросите вы. Ну, как же, русскому народу нужны hip-hop, breakdance, housedance, r&b, rock'n'roll, jazzdance. Именно так, латиницей, представляет государственный канал “Россия” свой поистине грандиозный проект “Большие танцы”» (Пухнацев О. Хип-хоп-хоровод // ЛГ. 2013. № 12); «В следующем году можно будет отмечать юбилейную дату – десять лет, как с площади Белорусского вокзала демонтировали памятник Горькому. Выдающуюся работу скульпторов Шадра и Мухиной вывезли на кладбище монументалистики, изящно названное “Парк искусств Музеон”. <…> Новая политика в области культурных услуг не только сохранила скульптуры, но и смогла приспособить их к современной жизни, актуализировать, так сказать. Здесь вам и летний кинотеатр с разнообразными программами: Summer Times, New Orleans Festival, Beat Film Festival, Felicita Italiana… Тут можно и покушать: Caffe del Parco, «Шардам Арт», «Нудл Мама», Movenpick, WakeCup… И посетить клубную вечеринку, на афише которой обязательно будет доминировать латиница над кириллицей» (выделено мной. – А. С.) (ЛГ. 2014. № 35); «Вампиру полагалось одеваться и покупать необходимое в двух местах – в магазине “LovemarX” на площади Восстания и в комплексе “Archetypique boutique” в Пожарском проезде. Я, кстати, давно обратил внимание на пошлейшую примету нашего времени: привычку давать иностранные имена магазинам, ресторанам и даже написанным по-русски романам, словно желая сказать – мы не такие, мы продвинутые, офшорные, отъевроремонтированные (выделено мной. – А. С.). Это давно уже не вызывало во мне ничего, кроме тошноты» (Пелевин В. О. Ампир В). Здесь метко схвачена одна из причин синдрома иноязычных заимствований.

Уместно добавить, что непомерное и некритичное употребление иноязычных заимствований в случае длительности этого процесса (а в современной России дело обстоит именно таким образом) влечет за собой опасность утраты суверенной национальной ментальности. Собственно говоря, об этом пишет Л. В. Савельева: «Разумеется, нельзя отрицать объективную закономерность и необходимость вхождения в наш язык в новых исторических условиях многочисленных заимствований. <…> Но нельзя не видеть опасное и разрушительное начало в современном русском языковом “доме”: социоречевая практика все шире осваивает непереведенные иноязычные слова, за которыми стоит нарастающее грубое вторжение в русскую этнокультурную картину мира чужеродной ментальности. Идет постепенная подмена ключевых слов культурно-исторического сознания нашего этноса» [Савельева 1995: 28].

Ментальный результат такого вторжения можно наблюдать в его многих проявлениях. Чего стоит хотя бы ситуация в современной средней школе, где приоритет отдан преподаванию иностранных языков, которое начинается с первого класса, а не языку русскому, который не только для русских и многих нерусских детей является родным, но и для всех – государственным языком Российской Федерации. Между тем еще А. А. Потебня предупреждал, что «знание двух языков в раннем возрасте не есть обладание двумя системами изображения и сообщения одного и того же круга мыслей, но раздвояет этот круг и наперед затрудняет достижение цельности миросозерцания, мешает научной абстракции» [Потебня 1993: 166–167]. Поэтому он советует, чтобы «ознакомление учащихся с иностранными языками начиналось лишь тогда, когда они достаточно укрепились в знании своего» [Там же: 169], а когда «начинают обучение иностранному языку чуть не с пеленок», то «из детей с порядочными способностями делаются полуидиоты, живые памятники бессмыслия и душевного холопства родителей» [Там же: 169–170]. Конечно, такие печальные результаты получаются не только вследствие несвоевременного и нецелесообразно дозированного приобщения детей к изучению иностранных языков; большое негативное влияние оказывает царящая в семье и социальном окружении атмосфера слепого преклонения перед всем иностранным. Важно заметить, что названные обстоятельства порождают в массовом порядке определенный тип личности.

Яркую зарисовку такой личности («хипстера») дает Галина Иванкина, ведущая в газете «Завтра» рубрику «Марш-бросок». Приведу несколько фрагментов из этой публикации: «Пока юноша пытается донести до подруги всю грандиозность литературно-дизайнерского проекта, она торопливо ест, не забывая водить пухлым пальчиком по экрану своего мобильного устройства. Вероятно, она тоже проверяет почту. Примерно раз в минуту, а то и чаще. О, я даже, кажется, угадываю, что у этих красавцев есть аккаунты в Инстаграме, странички в Твиттере и на Фейсбуке, что они лайкают и ретвитят, в каждый момент времени “запиливая луки”. <…> Они почем зря и некстати кидаются словами “брендинг” и “ребрендинг”; они разбираются в лайф-коучинге и стартапинге. Справляют Хэллоуин и День святого Валентина, не имея ни малейшего понятия, какая история и что за переживания стоят за этими праздниками. Проверяют почту, “набивают” статусы. Хотят свободы, не постигая ее смысла. Говорят на странном языке (разрядка автора цитируемого текста. – А. С.). Нормальный человек свихнется от словосочетания “…в контенте ген-дерного дискурса”, а эти – ничего, пользуются, точнее, конечно же, юзают. Создают такие же странные произведения. Точнее, не создают, а креативят. <…> Гламур при всей своей крикливости не посягает на смыслы, он варится в своем клубно-бутиковом вареве и ничего не имитирует – он беспримесно ущербен. Хипстерство же – это постоянное переворачивание понятий, где пресловутая креативность подменяет и ум, и талант, и даже интеллигентность. Это – имитация мозгов, которых нет. После этого похабный спектакль преспокойно зовется “смелым проектом”, а кощунство – “борьбой с режимом”» (Завтра. 2014. № 12).

Bepul matn qismi tugad.

Yosh cheklamasi:
0+
Litresda chiqarilgan sana:
06 mart 2019
Yozilgan sana:
2016
Hajm:
552 Sahifa 5 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-7638-3564-9
Yuklab olish formati: