Kitobni o'qish: «Психологическая игра. Основной миф»

Name: Психологическая игра. Основной миф
Author: Александр Шевцов (Андреев)
ISBN: 978-5-990556-63-8

Shrift:

* * *

Введение

Я посвящаю этот том Культурно-исторической (КИ) психологии игре, или, вернее, игротехнике, как важнейшему приему прикладной психологии вообще.

Действенность этого метода я проверил, что называется, на собственной шкуре, когда подвергся идеологическим гонениям за свое, как это было названо, «учение» и находился в разработке госбезопасности, так что теперь не понаслышке знаю, что испытывали люди в тридцать седьмом году…

Общество наше стало идеологической провинцией Соединенных Штатов и очень хочет, чтобы у нас все было как у них – стерильно и рафинировано…

Для меня, как для действительного психолога, все это имеет мистический оттенок. Я не могу удержаться, чтобы подобно Толкиену накануне второй мировой войны, не прозревать, как темные силы из Мордора сгущаются над Россией. Все больше русских засыпают вечером обычными русскими душевными людьми, а просыпаются утром, словно от толчка, с погасшими глазами, в которых нет больше ни искорки душевности. А после этого они встают в колонны и идут строить Светлое будущее новой России западного образца.

История своего народа, его величие и гордость, красота и душевность, становятся просто неинтересны и скучны новому человеку. Новый русский человек «сам знает» из интернета и телевидения, что ценно, что важно, и ради чего надо жить. Война Отцов и детей, начавшаяся в середине позапрошлого века, окончательно выиграна детьми, и мы благополучно вступаем в новое средневековье, точнее, в Мрачные века без души и надежды. Телесность победила…

Телесность правит даже в психологии. Огромные научные школы, возглавляемые академиками, разрабатывают те или иные направления психофизиологии и под это получают финансирование. Система телесности пронизывают всю науку на уровне государственного устроения и бюджетного финансирования. Диким животным и свободным душам места больше нет!

Именно поэтому, несмотря на жесткое осуждение общественного мнения, я написал книгу об игре в прикладной психологии, и буду обсуждать даже те игры, которые объявлены недопустимыми современной нравственностью, поскольку рождаются из первобытных инициаций.

Это не публицистика, не призыв к слому устоявшихся норм, это научное исследование, не имеющее целью ничего менять, кроме мировоззрения психологов. Мне самому, когда пресса и оклеветавшие меня мерзавцы устроили судилище надо мной, травили и шельмовали, очень требовался хотя бы одинокий голос в защиту. Думаю, то же самое сейчас чувствует ошельмованная и объявленная несуществующей русская душа.

Она не загадочная, она просто под запретом общественной нравственности, и общество, в своих нравственных устремлениях, считает подозрительным, если психолог верит в душу. Заговорить сейчас о душе, значит мгновенно вызвать подозрения, потому что никакой души у современного человека нет!

И все же душа есть!

Эта моя работа, как и все предыдущие, написана с использованием добытых во время этнографических экспедиций знаний о народной психологии, которые хранились в среде называвших себя мазыками потомков верхневолжских офеней.

Часть первая. Игра

Книга по прикладной психологии, посвященная использованию игр в психологии, с неизбежностью должна включать в себя три части: исследование игры, дающее психологу понимание того материала, с которым он будет работать, описание той части души, которой свойственно играть, и принципы, методы и приемы использования игры в психологических целях.

Самое трудное пока – это описать душу, поскольку Наука о душе не существует. Поэтому в этой книге я, скорее, ограничусь сбором материала для подобного описания. Все остальное проще.

Сама постановка задачи – обосновать игровую работу в психологии и обучить ей начинающих, непроизвольно заставляет видеть эту часть книги главной. Надо признать, что для изучающего этот предмет цель действительно будет смещена именно в прикладное использование игры. Однако лично моя цель в данном случае несколько иная и определяется необходимостью иметь теоретическое обоснование прикладной работы.

Как прикладнику, четверть века вполне успешно использовавшему игру в психологической работе, мне есть чем поделиться с начинающими. Даже простой рассказ об опыте другого психолога всегда полезен для профессионального роста. Однако сам я вижу главной задачей собственного исследования в этой книге – самое начальное обоснование психологии как Науки о душе.

Игра, особенно опыт успешных игр, оказываются для меня поводом осмыслить, что же было в них действенным и как происходило обращение к душам. Соответственно, какой отклик вызывают игры в душе, и что именно в ней отзывается, когда погружаешь человека в игровую обстановку.

Предполагаю, что осмысление игрового опыта может стать путем в действенную психологию и даст некое фундаментальное понимание нашего предмета, которого на сегодняшний день лишена академическая психология в силу своей религиозной приверженности принципам «естествознания».

Я говорю о «религиозной приверженности естествознанию», ставя к тому же «естествознание» в кавычки, имея в виду, что естествознание в психологии отнюдь не изучает то, что есть, то есть естество или природу человека, а верит, что человек – это тело с его физиологией. И все душевные сложности – итог усложнения организации вещества.

Слепая приверженность принципу веры ведет к искусственному ослеплению. В науке это означает заблуждение, благодаря которому психолог, твердо придерживающийся академических убеждений, по определению не может быть прикладником, потому что прикладником в таких условиях может быть только физиолог.

У психологии есть свой предмет. Этот предмет – душа. И как только начинаешь исходить из этого, открываются безграничные возможности для любой прикладной работы и для научного обоснования прикладной психологии.

Раздел первый. Игра

Культурно-историческая (КИ) психология является частной психологической дисциплиной, имеющей своим предметом содержание человеческого сознания. Исходя из того, что сознание наше по своей природе есть тонкоматериальная среда, имеющая объем и способная хранить в себе содержания в виде знаний, КИ-психология исходит из признания временной последовательности заполнения сознания содержанием.

Иначе говоря, каждое знание, которое мы обретаем, хранится в виде образов, и образы эти уложены в сознании последовательно, а по смысловым связям – слой за слоем.

Само слово «сознание» возникает в русском языке как отражение понятия о знаниях. Исходно среда, содержащая знания, называлась в народе парой от слова «пар». Пара без знаний, так сказать, в стихиальном состоянии, называлась у мазыков, с которыми мне пришлось столкнуться как этнографу в восьмидесятых годах прошлого века, стих. А пара со знаниями – сознанием.

(Я много рассказывал о мазыках и их психологии в других работах, поэтому желающих познакомиться с ней подробнее, отсылаю к списку литературы).

Именно обретение, хранение и использование знаний и является предметом КИ-психологии. В данном случае, знаний об игре, накопленных нашим народом за тысячелетия своего существования, по крайней мере, со времен индоевропейского единства.

Вполне естественно, что подходя к какому-то предмету, мы застаем в своем сознании самый верхний слой знаний о нем. Более старые слои знаний приходится извлекать из памяти. А более древние добывать с помощью приемов языковедения, проверяя с помощью этнографии. Погружение к истокам требует труда и определенных навыков.

Поскольку дело это непростое, КИ-психология применяет прием пошагового погружения в глубины сознания – личного или общественного. Это значит, что сложное понятие изучается последовательными кусками, выделяемыми по определенному признаку.

В данном случае, в отношении понятия игры я начну с самых общедоступных словарей русского языка и сделаю описание понятия «игра», из которого исходят языковеды. Затем я возьму, так называемые, большие словари и с их помощью сделаю расширенное описание.

И те, и другие словари отражают определенные представления современных людей о том, чем для них является игра. Вполне естественно, эти представления у любого отдельного носителя русского языка неполны и не отражают всей глубины понятия. Поэтому следующим шагом я постараюсь исследовать те выражения живого русского языка, которые словари объяснить не смогли.

После них останется только несказанное. Но оно не может быть предметом языкового исследования. Это как раз предмет прикладной психологии.

Глава 1. Душа или тело? Человек перед выбором

Современная нравственность рождалась в борьбе с телесными наказаниями в девятнадцатом веке. Отмена крепостного права в России, борьба за равноправие негров и запрет рабства в Америке были смыслом жизни передового человечества. И как-то так вышло, что Европа во всем была впереди России, поэтому свет для нас всегда был с Запада, и мы рубили в него окна…

Что можно сказать и про рабство, и про телесные наказания? Они были варварством и жестокостью. И им нет оправдания. Но как вышло, что при этом тело стало главным и вместо души?

Рабство, телесные наказания, насилие и жестокость были настолько яркими событиями, что борьба с ними казалась самым важным в жизни всего общества. И никто не обращал внимания, что за этими громкими и яркими событиями шла тихая революция, которая и порождала все громкие дела и события. Многие вообще ничего о ней не знали, а те, кто знал, отнюдь не были склонны придавать ей сколько-то важное значение.

Эта революция называлась естествознанием, а в отношении души – физиологией, то есть наукой о фюзисе, что и есть вещество тела. Естествознание было иным способом объяснения мира, иначе – не просто наукой, а новым мировоззрением. И задачей его было занять место предыдущей опоры Власти – Церкви. Поэтому естествознание выдвинуло гипотезу, что мир можно объяснить из самого себя, без допущения идеи Бога. Тем более души.

С душой, как ни странно, оказалось даже трудней, чем с Богом. Присутствие Бога в жизни простого человека не очевидно. А вот душу мы чувствуем непосредственно. Отказаться от души, значит отказаться верить собственным ощущениям. И даже этого мало. Надо еще придумать иной язык для описания этих ощущений и привыкнуть использовать его вместо родного.

Естественнонаучная психология, во-первых, от лица науки объявила, что душа – это суеверие, ее нет, а есть только высшая нервная деятельность (ВНД). Во-вторых, она принялась методично описывать человека как рефлекторную машину, давая привычным вещам «научные» имена. Так вместо душевных движений и чувств появились эмоции, стрессы, фрустрации, комплексы, контенты сознания и целое подсознание.

И даже нервность – лишь бессмысленное словечко из того же ряда, не имеющее отношения ни к какой действительности. Когда кто-то говорит, что у него шалят нервы или срыв на нервной почве – это не имеет никакого отношения к нервам. Просто это звучало модно-научно в девятнадцатом столетии.

Все в мире стало веществом, и должно было пониматься как проявления вещества. Дух изгонялся, а все, что не объяснялось просто фюзисом, объяснялось высокой сложностью организации фюзиса. Так родился организм и физиология организмов.

Надо отдать физиологии должное: она прекрасно описала то, что действительно относится к веществу человеческого тела или к телу целиком. Но все ее попытки объяснить душу рефлекторно оказались неудачными. Душа из тела не объясняется, как и душевная жизнь. А если душевная жизнь необъяснима, то и не может быть никакой прикладной психологии. Иными словами, если психолог не может объяснить душевную жизнь на фундаментальном уровне, то он с ней и работать не может.

Так родился разрыв между академической и практической психологиями. Академическая психология сама признает, что не может выйти за рамки теории. А практические психологии могут работать с клиентом, иногда очень успешно, но при этом не являются науками в собственном смысле этого слова.

Они все вырастают из гениальных находок, вроде наблюдения дикаря: если на упавшем космическом корабле нажать на кнопку у входа, то зажигается свет. Объяснить это дикарь может, лишь создав миф. Понять он не в силах, потому что для понимания нужна та самая фундаментальная научная теория, которая верно видит устройство.

Поскольку практические психологи, потрясенные величием и силой научного сообщества, стремятся не объяснить открывшуюся им действительность через подлинное исследование, а связать себя с уже имеющейся «научной» психологией, то получается, что они пытаются найти объяснения действительности в мифе.

Миф необходим, когда нужно сделать присутствие Бога в нашем мире приемлемым для человечков. Огромные человеческие сообщества, вроде науки или государств, – это, безусловно, боги. Гоббс называл их Левиафанами. И был прав в том, что сообщества обладают всеми признаками живого существа. Но к этому можно добавить еще и то, что они обладают и своеобразными личностями. И личности эти далеко не так красивы и приятны, как интеллигентные лица ученых. Боги-сообщества находятся на гораздо менее продвинутой стадии нравственного развития, чем отдельные представители человечества. Но в целом каждый народ заслуживает свое государство, потому что оно такое, каков народ в глубине своей народной души.

Сообщество психологов, безусловно, велико, могуче и обладает некой коллективной личностью, что делает его Божеством. Пусть и не из главных в пантеоне России. Но Богу психологии приходится выживать в своем божественном сообществе, которое несколько раз пыталось ее уничтожить в прошлом. Попросту, отменить и запретить, передав ее предмет физиологии. Так было в середине девятнадцатого века, когда этого требовал Сеченов, так было в 1950-м на знаменитой Павловской сессии.

Бог психологии научился выживать за счет единства своих рядов. Поэтому, если появляется пусть даже гениальный одиночка, нащупавший что-то действенное в практической работе, его судьба определена заранее. Он должен либо тихо копаться в своей норке до самой смерти, оставаясь демонстративно незамеченным официальной наукой, либо будет раздавлен. Таковы законы борьбы за выживание среди богов.

Для того чтобы быть признанным в научном сообществе, надо быть либо одним из своих и выводить свои труды из общепринятой теории, оставаясь строго в рамках правящей научной парадигмы, либо умереть. После смерти ты становишься неопасен, и потому доступен для переиспользования. Но и тогда это постараются сделать так, чтобы не повредить правящей научной парадигме, то есть, в сущности, личности своего бога.

Правящая научная парадигма современной психологии неверна, но никакие находки практических психологов ее потрясти не смогут, потому что она соответствует требованиям более сильных богов нашего мира. А именно, экономики.

Вспомним, как происходила естественнонаучная революция и как из науки о душе рождалась научная психология. Научная революция девятнадцатого века подается как чисто научное явление и так многими воспринимается. Это миф. Как миф и то, что французская революция была битвой за демократию. За всем этим стояли экономические изменения в обществе.

К началу восемнадцатого века в Европе окреп новый класс – буржуазия. Буржуазия совершала первые попытки прорваться на Олимп еще в семнадцатом веке. Цель любых революций, то есть револтов – переворотов, – захват власти. У власти стояли старые феодальные династии Европы. Посягнуть на их полную отмену буржуазия семнадцатого века еще не могла. Поэтому она добивалась лишь ограничения монархий. Это значит, отбирала часть власти, сохраняя устой в целом. Для полного захвата власти не хватало идеологического обоснования прав молодого бога буржуазии и мировоззрения, которое бы позволяло людям видеть этого бога как часть мира.

И вот в восемнадцатом столетии начинается мощная работа так называемых просветителей за новое мировоззрение. Выглядела она как битва за прогресс, но в действительности была попыткой объяснить мир «без гипотезы бога». Что это значило?

Столпы общества, поддерживающие Власть, к этому времени были уже определены. Это Сила, то есть армия и карательные органы, Богатство – экономика и Вера, то есть Церковь. В отношении экономики буржуазия не волновалась, потому что пережитки старого феодального уклада ей помешать не могли. Она сама и становилась экономикой. Но ее приход к власти необходимо было оправдать и обосновать. Сила так же не была помехой, она легко переходит на сторону того, кто платит.

Нужны были жрецы, которые осветят восшествие к престолу. Церковь, в сущности, к этому времени сама была второй властью, местами выше королевской. И церковь хоть и хорошо брала, но не покупалась и на службу к буржуазии идти не хотела. Поэтому ее надо было если не уничтожить, то хотя бы ослабить, отодвинув на третье место.

И вот начинается мощнейшая обработка сознания людей – битва за материализм и естествознание, то есть объяснение природы из ее собственного естества. Иными словами, создавался новый миф, равноценный прежнему мифу о боге и его слугах. При этом прежний миф всячески высмеивался и развенчивался как серость, отсталость и необразованность. В общем, верить в бога было уделом глупых, а попы – просто мошенники, которые обирали народ, чтобы сытно есть и сладко спать за стенами своих монастырей.

Надо отдать должное Церкви – она давала немало поводов для такой критики. И надо признать: с точки зрения обывателя, и бог и естество – предметы веры, а не знания или опыта. Естественнонаучная гипотеза до сих пор остается лишь гипотезой, несущей в себе столько же сомнений, как и гипотеза о божественном присутствии.

Человечество огромно, поэтому поворачивалось к новому божеству оно медленно и со скрипом. Но для свержения Власти нужны лишь средства и небольшое число участников. Иногда перевороты совершали и в одиночку. Поэтому буржуазия пришла к власти гораздо раньше, чем победило естественнонаучное мировоззрение. Дочистка сознания была оставлена новому сообществу, ставшему опорой Власти вместо церкви – Науке.

Надо отдать ей должное, Наука честно потрудилась над созданием нового мифологического мировоззрения. Оно и понятно – чем большее доверие вызывает научная картина мира, тем незаменимей сама Наука, и тем богаче ее удел. Но оправдание власти буржуазии было лишь одной задачей, которую взяло на себя новое божество. Чтобы стать незаменимым, надо было слиться с буржуазией, войти в ее дела, то есть в экономику. И наука создала технологию. Она направила свои исследовательские усилия на вещество и стала придумывать, как сделать из него все, что угодно, лишь бы люди ощущали это полезным.

Так наука влилась в товарное производство и колоссально усилила буржуазию. Секрет же успеха прост: наши тела вещественны и надо делать все, что этим телам полезно или желанно. Очевидно, что человек духовный, мало поглощенный телесностью, мало и покупает. А задача была заставить людей покупать.

Поэтому все, что могло отвратить людей от покупания и перепокупания, высмеивается и даже преследуется. Человек нового мировоззрения, человек прогрессивный, – это человек покупающий и развлекающийся. Именно развлечения и игры заменили в новом мире духовную жизнь Средневековья.

Это было чрезвычайно удачной находкой, поскольку Церковь всячески преследовала развлечения и боролась с играми и смехом, превращая их в грехи. Чем жизненней какая-то потребность человека, тем действенней будет ее запрет и объявление грехом, поскольку люди не смогут не нарушать такого запрета. Буржуазия превратила грех во все тот же товар, создав индустрию развлечений, и тем заменила храмы. Но тем же самым она признала и то, что в человеке есть не только телесность. Так родился парадокс психологии.

Это божество построило себя на том, что должно было изгонять из человечества последние надежды на то, что душа есть, и убеждать его в том, что есть только вещественная телесность. А психологию, как науку о психе, заменить на психофизиологию, как науку о фюзисе, то есть веществе и его физике.

Склонность человека играть и его потребность в играх никак из телесности и телесного вещества не объясняется. Поэтому психологи не нужны тем, кто делает игровой бизнес, даже если они и пытаются что-то писать о психологии игр. Писать они могут, что хотят, а зарабатывать на играх будут те, кто понимает игру и играющую природу человека.

Я играл как психолог четверть века. Ко мне ездили играть тысячи людей, и эти люди оплачивали не развлечения, а те психологические знания, исходя из которых, я эти игры строил. Именно эти знания я хочу осмыслить в этой книге, упорядочить их и прокинуть мостик к фундаментальной психологической теории.

Глава 2. Человек играющий

Научная психология – детище человеческой культуры. В этом смысле она настолько же моложе игры, насколько и души. Игра и душа существуют до того, как зарождаются хоть какие-то признаки культуры, и должны рассматриваться исходными для человека вообще и его бытия в частности. Вероятно в этой связке игра все же вторична и является свойством души. Душа являет в игре какие-то свои природные качества.

Нидерландский историк Йохан Хейзинга посвятил большую работу тому, чтобы доказать исконность, изначальность игры для человека. В «Человеке играющем» он показывает, что игра не просто предшествует культуре, но есть проявление природы:

«Игра старше культуры, ибо понятие культуры, как бы несовершенно его ни определяли, в любом случае предполагает человеческое сообщество, а животные вовсе не ждали появления человека, чтобы он научил их играть. Да, можно с уверенностью заявить, что человеческая цивилизация не добавила никакого существенного признака общему понятию игры. Животные играют точно так же, как люди. Все основные черты игры уже присутствуют в игре животных.

Достаточно понаблюдать хотя бы игру щенят, чтобы в их веселой возне без труда обнаружить все эти черты. Они приглашают друг друга поиграть неким подобием церемониальных поз и жестов. Они соблюдают правило, что нельзя, например, партнеру по игре прокусывать ухо. Они притворяются ужасно злыми.

И что особенно важно, они совершенно очевидно испытывают при этом огромное удовольствие и радость» (Хейзинга, с. 9–10).

Можно уверенно сказать, что человеческие игры сами по себе начинались именно так. Точнее, если сталкиваются два ребенка, они играют так, как играли бы щенки. Но нам уже не дано застать чисто биологическое поведение у своих детей, мы учим их всему, в том числе и играть. Это значит, что игры людей изначально осложнены нашей культурой, даже если это самые простые игры.

Впрочем, Хейзинга исходно оговаривается, что совсем не считает игру проявлением нашей биологии. Человек играющий – это отнюдь не играющее тело!

«Здесь необходимо сразу же выделить один весьма важный пункт. Уже в своих простейших формах и уже в жизни животных игра представляет собой нечто большее, чем чисто физиологическое явление либо физиологически обусловленная реакция. Игра как таковая перешагивает рамки чисто биологической или, во всяком случае, физической деятельности» (там же. С. 10).

Хейзинга сомневается в том, что играющее во мне можно назвать духом, но нисколько не сомневается, что это и не тело. И это очень верно, потому что игра – это всегда некое излишество относительно выживания. Как говорит русская пословица: делу время, потехе – час. Физиология – это работа телесных органов, про которую еще Декарт говорил как про работу телесного автомата. Машина играть не может, но она может обеспечивать жизнедеятельность.

Игра – это то, что сверх жизнедеятельности.

Играющий человек – это не играющее тело, но это я, играющий телом. Тело и есть первая и исходная игрушка в мире воплощения. Второй становятся вещи этого мира. Третьей – моя личность и личностные взаимоотношения в обществе. А значит, и само общественное устройство.

Это очевидно, даже войны выигрывают и проигрывают, а места, где тела гибнут легче всего, называются не кладбищами и не моргами, а театром военных действий. Мы играем телами, делая их ставками в своих играх. Как ставим на кон свое благосостояние и достоинство. Все, что связано с биологией и социологией – предмет игры, оно считается главным в жизни человека, оно чрезвычайно ценится.

Ради богатства, сытости, благ, удобств, славы, власти и уважения человек постоянно рискует жизнью и здоровьем своего тела, как и уважением других людей. И при этом мы легко и без особых сожалений проигрываем и то, и другое. И явно ценим это «самое ценное» недостаточно. Во всяком случае, и здоровье, и страх позора редко могут победить искушение сыграть и выиграть что-то еще.

Человек играющий – это не тело и не личность. Я тоже не в силах пока судить о том, можем ли считать игру проявлением человеческого духа. Но она определенно связана с природой души. И не только человеческой, если поглядеть на животных.

Хейзинга писал в первой половине прошлого века. Психология той поры открещивалась от всего, что связано с душой, и превращалась из науки о сознании в естественнонаучную психофизиологию. Поэтому у него раз за разом звучит:

«Историка культуры не интересует вопрос, как воспринимает психология духовный процесс, выражаемый этими явлениями. Психология скорее всего спишет инспирировавшую эти представления потребность на счет… (компенсирующего отождествления) или «репрезентативного действия ввиду невозможности выполнить настоящее действие, направленное на определенную цель».

Для науки о культуре важно понять, что именно означают эти образные воплощения в сознаниинародов…» (там же. С. 26).

Современная психология выражается еще мудреней. И поэтому вопрос о том, что именно означают образные воплощения игры, остается насущным и не отвеченным. Точнее, у нас имеется множество попыток историков и этнологов ответить на него с точки зрения науки о культуре, и нет ни одного вразумительного ответа с точки зрения науки о душе.

Хейзинга не считал себя психологом и даже не хотел быть тем психологом, каким требовала стать академическая психология. Поэтому он оставляет место для психолога, прорабатывая весь доступный ему материал со всех сторон, кроме психологической. Это вызов.

К сожалению, ни один из психологов не поднял брошенную им почти век назад перчатку… Психологи избегают неприятных вопросов. Думаю, именно поэтому из фундаментальной теории современной научной психологии и не удалось до сих пор вывести теорию прикладной психологической работы.

Человека выживающего, человека, как машину жизнедеятельности, можно объяснить реакциями и рефлекторной работой высшей нервной деятельности. Человека играющего без души не объяснить. При этом игра легко преодолевает всю биологию и заставляет игрока пожертвовать даже жизнью. Точнее, даже жизнью тела.

Значит, есть нечто, за пределами тела, и есть нечто в мире тел, что гораздо важней самих тел. Скажем, игры, в которые играют люди, гораздо ценнее фишек, которыми в них играют.

Глава 3. Что такое игра?

Вероятно, для читателя, который намеренно не входил в этот вопрос, будет любопытно узнать, что наши толковые словари не дают определения этому понятию. Основное определение игры, начиная со Словаря Академии российской восемнадцатого века, – действие по глаголу играть. Один Чудинов в 1901 году пошел чуть дальше, создав некое подобие формального определения игры:

«Игра. То, чем играют и то, во что играют; забава».

Срезневский приводит первые примеры употребления слова «игра» еще в XI веке, к тому же приводя множество значений, в которых это слово употребляется в русском средневековье. Это значит, что к тому времени у слова «игра» был огромный срок бытования в русском языке. Тем не менее, ни до этого, ни за тысячелетие после, понятие собственно игры в русском языке не определилось.

Это не значит, что его нет или не было. Понятие есть. Но ему не могут дать определение. Мы все понимаем, что такое игра, и узнаем любые игры, но не можем передать свое понимание в словах. Мы чего-то еще не поняли в самой сути игры.

Так было со многими понятиями, например, с фруктами. Русский язык нашел обобщающее слово для всех видов ягод и для всех видов овощей. Но так и не нашел, что можно назвать общим именем фрукты. Все фрукты по отдельности различал – яблоки, груши, сливы, виноград, абрикосы или жердели, а вот общего в них не разглядел, пока не заимствовал иностранное слово.

Возможно, с фруктами сказалось северное положение нашей страны – фруктов мало, и мы плохо в них разбираемся. Но славяне расселялись с Дуная, а уж там с фруктами все было хорошо. Да и с игрой тоже – играли всегда и играли очень по-разному. Думаю, что наши предки думали над этим понятием со времен индоевропейского единства. Но даже этого времени наблюдений не хватило, чтобы схватить что-то общее для всего разнообразия игр, известных русскому человеку.

Стоит, однако, отметить, что при этом, в отличие от многих других народов, русский язык пошел дальше, и русская «игра» стала обобщающим понятием для всех видов игровой деятельности. Греческий, китайский, санскрит не знали такого обобщающего понятия, в них для обозначения игр детей, соревновательных игр, азартных игр и игр-представлений существуют самостоятельные имена, в которых не просматривается никакого обобщения.

Русская «игра» – имя для понятия с очень высоким уровнем обобщения, но при этом мы не можем выразить словами, что именно является главным признаком всего, что мы безошибочно узнаем как игры, точнее, как вид Игры. Тем не менее, в каждой игре есть доля Игры, и мы ее видим, в отличие от многих народов, которые были учителями человечества. Значит, это видение можно вычленить и осознать.

Не надеюсь, что это просто. Во всяком случае, языковеды этого пока не смогли, и наши этимологические словари представляют в отношении игры жалкую картину. Пока однозначно признано лишь то, что слово это является общеславянским, в остальном они по преимуществу делают предположения.

Так Г.Крылов:

«Игра. Видимо, восходит к греческому agos – «восхваление божества пением и пляской».

Очевидно, все славянские племена заимствовали понятие игры у греков, у которых, кстати, его в таком обобщающем виде не было.

Шанский, Иванов и Шанская делают это предположение более приемлемым, углубляя в индоевропейскую древность:

«Игра. Общеславянское. Общепринятой этимологии не имеет. Вероятнее всего образовано с помощью суффикса – ра (ср. этот же суф. в искра) от той же основы, что греч. agos – «священный трепет». Первоначальное значение – «восхваление и умилостивление божества пением и пляской» (ср. диалектное играть песни)».

К сожалению, никто из языковедов не захотел продолжить это исследование и найти индоевропейскую основу греческого agos. В любом случае, русская игра как-то весьма неоднозначно укладывается в ложе священного трепета и даже умилостивления божества пением и пляской.

Тем не менее, поиск в этом направлении не велся, но вот плоды сказались, к примеру, в словаре А.Семенова:

«Игра. Существительное является общеславянским, образовавшимся на основе индоевропейского корня со значением «колебаться, двигаться». Исходное значение – «пение с пляской», современное значение – «развлекаться, забавляться»».

Когда же языковеды пытались не строить предположения, а искать, то шли в древность не через греческий агос.

Собственно, путей исследования было два. Преображенский в начале прошлого века отразил их, рассказывая о поисках языковедов девятнадцатого столетия. Одни считали корнем слова игра –гра, другие – иг-. Поэтому для одних сутью игры было издавать звук, граять – кричать (о воронье). Для других дело упиралось в то, какой древнеиндийский корень посчитать исходным, но, в общем, все сводилось к движению.

«Миклошич предполагает (с оговоркою) *gra- издавать звук, поэтому «петь, танцевать, играть»…

Потебня корнем считает *иг-; суфф. – ра- и сближает с санскр. yajati чтить с благоговением и жертвой… ибо играть значило вначале петь, плясать (как и доселе диал.); таким образом, «игра означает собственно восхваление и умилостивление божества (пением, пляскою)».

Фасмер, напротив, отвергает этот путь, приводя другое слово, которое могло быть исходным:

«Неприемлемо сравнение в др-инд. Yajati «жертвует, почитает»… греч… agos «священный трепет»». В качестве исходного он приводит древнеиндийское ejati «трогается, двигается», приводя целый ряд родственных слов из литовского, латышского, и древнеисландского.

Это мнение, очевидно, возобладало, и Цыганенко опирается именно на него:

«Игра «занятие с целью развлечения», «забава». Древнее славянское слово. Достоверной этимологии не имеет. Полагают, развилось из праславянского *jьgra «игра», которое образовано с помощью суф. – r-a (как искра) от тоже индоевропейской основы *(j)ьg- >иг, что в древнеиндийском ejati, ingati (двигается, шевелится)».

Если я правильно понимаю, санскритское слово yajati должно по-русски звучать, примерно, как ягати. Это наводит на сопоставление с ягой, о которой тоже много гадали. Одно из значений слова ягать, бытовавшее у мазыков, было – издавать крик с усилием. Как роженица, когда тужится.

Но это вряд ли может быть объяснением понятию игры. Впрочем, как и игати-ингати, то есть двигаться, шевелиться. Скорее, это объясняет, какой именно смысл вкладывался в это слово в санскритские времена. Тем не менее, если принять, что в основе игры лежит движение, то от этого можно оттолкнуться. Придется только понять, какое именно движение, потому что и в основе не игры тоже лежит движение.

Черных находит другой исходный корень. Он начинает свою статью, посвященную игре, с определения: «Игра. «Занятие (нетрудового характера), препровождение времени с целью развлечений, забавы, или со спортивной целью, подчиненное определенным правилам». Поминает ejati, но завершает: «Индоевропейский корень *aig- «колебать(ся)», «двигать(ся)»».

И в этом случае мы имеем в качестве исходного значения некое движение. Но в качестве определения обязательное указание на нетрудовой характер, то есть на отличие от того, что является не игрой, хотя тоже может быть движением.

Это означает одно: даже если изначально игра воспринималась как определенный вид движений, мы все же нигде не приблизились к тому, что именно эти движения делало игровыми, иначе говоря, мы легко определяем, когда движения становятся игрой, и какие движения назвать игрой. Но пока совсем не видим, что к ним добавляется, превращая их в игру.

Глава 4. Археология значений

Если «двигаться, шевелиться» действительно было тем исходным корнем понятия «игра», то к нему можно прийти не только одним путем. Языковедческий путь – это прямое прослеживание бытования слова или его корня в разные эпохи. Культуроведение могло бы проследить через те же слова, как бытовало соответствующее им понятие.

И если мы исходим из того, что слово «игра» зародилось в индоевропейской древности и было, как любое первое наблюдение, чем-то весьма простым, то за время бытования к нему должны были добавляться новые смыслы и значения. Иначе говоря, в словарях должно отражаться, как к корню прибавлялись новые значения и как древо понятия «игра» разрасталось, обрастая смыслами.

Соответственно, мы можем пойти, как принято в археологии, от верхних слоев вглубь эпох, навстречу потоку времени. К сожалению, вполне естественное оскудение свидетельств по мере погружения в древность, в отношении слов и словарей дает погрешности. Если археологические слои земли, хранящей артефакты прошлых эпох, скудеют потому, что в древности было меньше людей и меньше вещей, то со словами все не совсем так.

Мы не можем быть уверены, что слов в древности тоже было меньше. Просто до нас дошло мало самой «земли», в которой они хранятся. Мы можем судить о бытовании тех или иных слов лишь по книгам, в которых они были записаны. А книги горят… Поэтому, когда языковеды не могут найти какое-то слово глубже определенной эпохи, это означает лишь то, что им не удалось найти таких книг. Для Руси это является бичом, потому что писались книги по преимуществу церковного содержания, а народный язык из них изгонялся…

Как бы там ни было, но путь от современности вглубь времени существует, и я им пройду, опираясь на доступные мне словари. Их придется сразу разделить на большие и малые, вроде словаря Ожегова. Эти словари предназначены быть краткими справочниками и потому в лишние подробности не входят. Их задача – обеспечить бытовой интерес простого человека.

Итак, «Толковый словарь русского языка» Ожегова и Шведовой в 2006 году:

Основное значение игры привычно определяется здесь через «играть», а там восемь значений. И еще четыре собственно в игре. Перечислю все.

«Игра 1. – Играть. 1. Резвясь, развлекаться, забавляться чем-нибудь. 2. Во что и на чем. Играть в куклы. Играть в солдатики… 3. Что и на чем. Играть вальс. Играть на скрипке. 4. кого-что. Играть роль. 5. перен. кем-чем и с кем-чем. Играть своей жизнью. 6. О чувствах, состоянии: проявляться, обнаруживать себя каким-нибудь образом. В глазах играет радость. На лице играет злорадство. 7. О музыке. 8. перен. Существовать, проявляясь с силой, ярко, в движении. Играют волны. Солнце играет на поверхности воды. Играют звезды. Молодая кровь играет

Игра. 2. Занятие, служащее для развлечения, отдыха, спортивного соревнования. 3. Комплект предметов для такого занятия. 4.Спортивные соревнования. 5. Создание типичных для профессии ситуаций и нахождение в них практических решений. Деловая игра. Управленческие игры. Игра природы. Игра слов. Игра судьбы. Игра воображения».

Не буду пока делать никаких обобщений, хотя глаз теперь постоянно цепляется за проявления движения. Но сначала проделаю намеченные раскопки. Отмечу только, что в самом конце развития понятия игры появляются особые способы ее использования, применяемые психологами и педагогами.

Ожегов, четвертое издание 1961 года. Сначала по значению слова играть. Здесь не восемь, а всего 5 значений и всего три в самом слове «игра»:

«Игра 1. – Играть. 1.Резвясь, забавляться, развлекаться. 2. во что и на чем. Играть в прятки. Играть на бирже. 3. Кого-что и на чем. Играть вальс. Играть на скрипке. 4. кем-чем и с кем-чем. Обращаться с чем-нибудь как с игрушкой. Играть кистями платка. Играть своей жизнью. Играть с огнем. Играть людьми. 5.Проявляться, обнаруживать себя каким-нибудь образом (в особой живости, блеске, сверкании и т. п.). Улыбка играет на лице. Играть глазами.

Игра. 2. Тот или иной вид, способ, каким играют, развлекаются. Шахматная и Спортивные игры. 3. Комплект предметов для игры. Игра природы. Игра слов. Игра судьбы. Игра воображения».

То же самое было и во втором издании 1952 года.

Однако это еще не свидетельство того, что слово «игра» действительно имело полвека тому назад меньше значений. Но это определенное свидетельство того, что нами осознавались тогда далеко не все значения постоянно используемого в речи слова. А это значит, что, имея и используя в быту определенное понятие, мы вовсе не обязательно можем рассказать, что оно значит.

П. Стоян в 1913 году в «Кратком толковом словаре русского языка» приводит в общей сложности 6 значений:

«Игра 1. – Играть 1. Забавляться, развлекаться игрою. 2. Извлекать приятные звуки на музыкальных инструментах. 3. Представлять на сцене театра. 4. Переливаться, мерцать, отсвечивать. Сполохи играют. 5. Бродить, пениться, вспучиваться от газов.

Игра 2. Снаряд, принадлежности забавы».

Чудинов в 1901 году даже еще не выделяет значений, давая просто последовательное описание понятия, определяя игру через игру.

«Игра. То, чем играют, и то, во что играют; забава. Колода карт.

Играть. Веселиться, забавляться. Извлекать звуки из какого-нибудь музыкального инструмента. Представлять, изображать на сцене. О румянце: показываться. О пиве, браге, вине: пениться, искриться».

Пока на основании малых словарей русского языка я могу сделать лишь один вывод: понятие определенно сужается, если мы движемся от настоящего в прошлое, но оно вовсе не очевидно сужается к движению. Скорее, к веселью и забаве.

Однако, это означает лишь то, что языковеды двадцатого века пытались понять, что такое игра, и видели в ней то, что стало ярче всего бросаться в глаза к их времени. К тому же, мы умеем веселиться и забавляться, но точно так же не знаем, что это такое.

К тому же, приводимые самими языковедами примеры живого словоупотребления, вроде всех этих упоминаний пенящегося пива и играющих сполохов, не укладываются в их основное значение. Они даже противоречат их собственным объяснениям, а основные значения – это всегда своеобразные попытки объяснения слова, сделанные создавшим словарь языковедом.

Глава 5. Большая археология значений. Евгеньева

Малые словари русского языка мало показательны. Создававшие их языковеды исходили из той языковой картины, которая сложилась к началу двадцатого века. А это значит, ко времени, когда исходное значение слова «игра» было давно забыто, и если и не утеряно, то затерялось во множестве новых смыслов и значений, которые впитало это древнее слово.

И это вовсе не недостаток языковедов, что они не вычленяют исходное значение игры и даже не осознают его. Создатель толкового словаря решает задачу описания современного ему состояния языка, копаться в истории и происхождении – дело этимологии. Тем не менее, большие словари русского языка охватывают и гораздо больший период нашей истории – до середины восемнадцатого века.

Начну опять с самого верхнего среза. Для меня это четырехтомный «Словарь русского языка» под редакцией А.Евгеньевой, вышедший в 1985 году. Большие словари – это большие словари! В этом словаре самое малое 18 значений слова «игра», не считая всяких дополнительных выражений, которые не разбираются, хотя и содержат особые значения.

Надо сразу отметить, что Евгеньева следовала в выделении значений за словарем Ушакова, вышедшим в 1935 году, меняя лишь формулировки и примеры. Чтобы это не так бросалось в глаза, она меняет порядок нумерации, но суть остается прежней. Тем не менее, перечислю все значения, которые, на взгляд наших языковедов, обрело понятие игры к середине двадцатого века.

«Игра. 1. Играть. Забавляться, резвиться, развлекаться.

2. во что, на чем. Проводить время в каком-либо занятии, служащем для заполнения досуга, для развлечения и т. п. Играть в футбол.

3. Поводить, двигать из стороны в сторону, вверх и вниз. Так иногда лукавый кот… хвостом играет.

4. Обращаться с каким-либо предметом как с игрушкой; бесцельно вертеть, перебирать, двигать. Тарас играл чайной ложкой, вертя ее между пальцами.

5. Относиться к кому-, чему-либо несерьезно, легкомысленно, распоряжаться по своему произволу. Низко и подло играть так людьми! Чехов.

6. Легко, без видимых усилий действовать каким-либо инструментом, а также легко идти, двигаться (о самом инструменте). Играть топором. Руки ловки у дочки, серп играет…

7. Пениться, кипеть, искриться (о вине и шипучих напитках).

8. Сверкать, отражаясь в чем-либо, от чего-нибудь (о лучах солнца, о свете). Солнце играло на остриях оружия.

9. Находиться в деятельном, возбужденном состоянии (о чувстве, мысли, воображении и т. п.). Силы жизни так радостно играли в душе…

10. на чем. Исполнять что-либо на музыкальном инструменте.

11. Участвовать в сценическом представлении, выступать на сцене.

Игра 2. Занятие, обусловленное совокупностью определенных правил, приемов и служащее для заполнения досуга, для развлечения, являющееся видом спорта и т. п. Спортивные игры. Военная игра.

3. Свойственное некоторым винам и шипучим напиткам движение пузырьков газа.

4. Быстрая смена пятен света, красок и т. п./ Блеск, переливы драгоценных камней.

5. Исполнение музыкального произведения

6. Исполнение сценической роли.

7. Преднамеренный ряд действий, преследующий определенную цель, интриги, тайные замыслы…

Раскрыть чью игру».

Что необходимо отметить в отношении этого Словаря. Во-первых, в нем появилась попытка определения игры. Игра определяется как занятие. Если вдуматься, то это не определение, а, так сказать, отмазка. Сам словарь определяет занятие как «дело, труд, работу» или как «времяпрепровождение». Первое явно противоположно игре. А второе означает попросту все, чем ты заполняешь время.

Это значит, что данным определением определено лишь то, что игрой можно занять время. Народная поговорка значительно точней: делу время, а потехе час, – говорит она. Иначе говоря, по признаку времени игра отличается от дела тем, что на нее время тратить можно, но нежелательно. Тем не менее, бесспорно: игра может длиться во времени, и даже более того, она способна захватывать, так что про время забываешь.

Означает это лишь одно: если отдаться игре, то на дела времени не останется. И тут уж должен включиться разум, который заставит тебя оторваться от игры. Это, в свою очередь, означает, что игра хоть и играется с помощью разума, но зарождается она до него. Условно говоря, деловое состояние в нас включается разумом, а вот игру включает нечто иное. Но что? Намеков на это Словарь Евгеньевой не дает.

При этом надо отметить, что все словари, которые я уже просмотрел, отчетливо выделяют два вида игры как некие самостоятельные понятия. Это игра на музыкальных инструментах и театральная, сценическая игра. И вот что любопытно: если отбросить эти два вида игры, то остальное оказывается очень сильно связано с движениями разных видов!

Разница между значениями, пожалуй, лишь в том, что в некоторых случаях человек двигается сам, а в некоторых лишь оценивает то, что видит, как движение. К примеру, для меня совершенно не очевидно, что быстрая смена пятен света действительно есть движение. Но на взгляд наблюдателя она воспринимается именно так.

Это стоит отметить: в некоторых случаях мы имеем действительную игру, а в других – лишь используем понятие игры для описания неких движений. В сущности же, такой способ говорить есть иносказание, метафора, лишь помогающая понять говорящего, но не описывающая ни действительную игру, ни даже действительное движение. Человек как бы очеловечивает в таких случаях природу, приписывая ей качество, свойственное жизни.

Поэтому мы должны отчетливо разделить случаи действительной игры и случаи неигры, но описываемые как игра. Именно в этих случаях особенно ярко проявляется наличие у человека понятия об игре. Мы настолько хорошо им владеем, что можем даже распознавать признаки игры в том, что играть не может.

Следовательно, именно в случаях неигры мы чище всего выделяем в своем понятии об игре ее существенные признаки. Когда глядишь на играющего ребенка или котенка, очень легко спутать признаки игры с самой сущностью, которая играет. Но вот когда перед тобой мертвая природа, в которой нет никакой играющей сущности, определить игру можно лишь по признакам в чистом виде.

Вот эти признаки и нужно будет выделить в особый список, когда все словари будут просмотрены.

Глава 6. Большая археология значений. Словарь Современного Русского Литературного Языка

За тридцать лет до словаря Евгеньевой вышел самый большой словарь русского языка – Современный словарь русского литературного языка (ССРЛЯ) в 18 томах. Он начинал с определения игры, и «играть» было самостоятельной статьей. При этом сама игра имела 9 значений, а играть – 7.

Игра определялась как «занятие с целью развлечения, основанное на известных условиях или подчиненное определенным правилам». Совершенно очевидно, что Евгеньева заимствовала свое определение именно отсюда, значит, игра была осознана наукой как то, что длится во времени, к середине двадцатого века. Отметим это свойство игры как ее признак.

Итак, исключая музыку, сцену и настольные игры, как наборы предметов:

«Игра. 2. О преднамеренном (обычно неблаговидном) ряде действий, поступков и т. п. Нищий на допросах без устали бормотал всякую ерунду. Однако Вукович ждал, пока нищий бросит игру и заговорит настоящим голосом. Беляев. Большая, двойная и т. п. игра. Дипломатическая, политическая и т. п. игра. Только здесь, на европейском берегу, Петр понял, что значит политическая игра. А.Толстой.

6. Блеск, сверкание, сияние. Все зыбко, изменчиво, предутренние краски затеяли едва приметную для глаз игру, нежно переливаясь друг в друга.

8. Перен. Особо деятельное, возбужденное состояние (ума, воображения и т. п.). Вот одного Володьку бог взял – другого Володьку дал! – как-то совсем некстати сорвалось у него с мысли; но он тотчас же подметил эту неожиданную игру ума. Салтыков.

9. Перен. Выразительная изменчивость (лица, глаз, голоса и т. п.). Только рот его сохранял в неуловимой игре тонких губ и в улыбке молодое, свежее, иногда почти детское выражение. Гончаров.

Биржевая игра, военная игра, игра жизнью и смертью».

На всякий случай я исключил еще и 7. Пенистая игру откупоренных бутылок… При всем том, что мне совсем непонятно, почему пузырение вина названо игрой, я не хочу об этом гадать. В данном случае за объяснениями надо бы обратиться к тем, кто в этом разбирается.

Остальное же начинает сужаться до нескольких значений.

Все виды двойной игры явно тяготеют к игре театральной, то есть к изображению кого-то или чего-то, чем ты не являешься в действительности. Одного этого достаточно, чтобы распознать игру. При этом это определенно некие действия. И столь же определенно это действия не настоящие, действия как бы от лица другого. Ты настоящий остаешься спрятан за образом, обликом или ролью.

Если вдуматься, то это именно то, что делает душа, воплощаясь в тела. Пока я ощущаю себя личностью и телом, я могу очень искренне верить в то, что делаю и говорю. Но стоит вспомнить свою душу, как весь мир становится театром и одной большой игрой. И если мы подойдем к этой задаче как психологи, то воплощение души в тела неизбежно оказывается исходным условием любой игры.

Именно способность души входить в тела становится основой личности, как особого тела для общества. Тела со множеством личин, позволяющих проживать множество жизней за время одной, а значит, решать множество задач за одно воплощение.

Таким образом, можно предположить, что «4. Сценическое исполнение роли», по сути, являющееся довольно поздним способом играть, в основе своей является исходным для любой игры. Только как сценическое исполнение эта игра появляется в рамках развитой культуры. Но само по себе свойство изображать, скажем, свирепость и беспощадность, проявляется уже у щенков и котят, когда они в играх учатся сражаться. Это отмечал еще Хейзинга.

И если мы примем, что в этом проявляется, с одной стороны, свойство души вообще воплощаться в тела, а с другой – стоящая перед ней при воплощении задача вырастить именно то тело и ту личность, которые ей нужны для решения этой жизни, то станут видны некоторые закономерности.

Во-первых, мы устремлены к чему-то главному для воплощения. Но чтобы дожить до него, надо просто выжить. Поэтому мы должны освоить искусство выживания. А оно жестко и однозначно предписывается сопротивлением той среды, в которой мы решили выживать, и должно ему соответствовать по принципу дополнительности. Поэтому, если выживание будет зависеть от тел, надо развивать тела. Если же оно будет зависеть от личности, надо развивать личность.

И мы развиваем, начиная с самого раннего детства. Развиваем, играя. Поэтому мы учимся играя и учимся играть. В силу этого определение игры, как занятия, неприемлемо, поскольку ничего не определяет. И игра и не игра одинаково протекают во времени. Следовательно, важно не то, что во время игры мы занимаемся чем-то, а то, чем мы занимаемся во время игры в отличие от не игры.

«Играть. 1.Заниматься чем-нибудь для развлечения; забавляться, развлекаться, тешиться. Играй, прелестное дитя, летай за бабочкой летучей. Пушкин. Играть во что-нибудь, чем-нибудь, с кем-нибудь. Резвиться. О животных. Мой строгий наставник, держа в руке какую-то математическую книгу, хохочет, как дитя, смотря на играющих котят. Аксаков. О птицах и насекомых. Две белые бабочки играли в воздухе. Играют волны, ветер свищет. Лермонтов. Бесцельно вертеть что-нибудь в руках, помахивать чем-нибудь».

Все остальные значения глагола «играть» в этом Словаре просто повторяют значения слова «игра». Интерес представляет только последнее:

«7. перен. Находить выражение, отражаться. О здоровье, молодости, силах и т. п. Здоровье, молодости играло в каждой его жилке. Тургенев. Жизнь играла во всей фигурке его (Данилушки), коренастенькой, здоровенькой, развившейся на деревенском воздухе. Помяловский. В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживленность, которая играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибающею ее румяные губы. Толстой».

Разглядеть, как играет здоровье или оживленность, значит, увидеть самое жизнь, бурлящую в человеке. Или тот самый «жизненный порыв», по-русски – охоту жить, которая определяет, этот человек еще молод или уже перевалил свой пик и пошел на угасание.

Но если мы вдумаемся, то исходно, конечно, то, что душа должна воплотиться в тело. Но что такое воплощение души? Это не просто одушевление плоти, это оживление ее. И для этого, что очевидно, мало просто одной души. Душа в теле может и быть, а жизни нет, и человек чахнет. Но он жив при этом, значит, нет не жизни, а жизненной силы.

Душа, воплощаясь, должна принести с собой жизненную силу. Это очевидность. И если есть жизненная сила, значит, она должна проявлять себя. А то, что себя являет, может быть видимо. И у нас определенно есть способность видеть ее, ведь от этого зависит наша живучесть.

Мы видим жизненную силу, а говорим о ней как об игре. Но ведь жизненная сила не играет. В сущности, она, как любая сила, стихиальна. Она так же не играет, как ветер не играет моей лодкой. Это я опознаю и определяю их действия как игру. Или даже даю им имя игры. Возможно, изначальной.

Не по образу ли движений жизненной силы, рвущейся из наших тел, мы и определяем любые движения как игровые или не игровые?

Такое предположение несет свои вопросы и сомнения. И первейший из них в том, что и неигровые действия тоже в своей основе есть проявления все той же жизненной силы. Поэтому, если мы и можем увязывать игру с жизненной силой, то только через понятие меры. Или достаточности и чрезмерности. Могу сделать предположение: пока мы заняты делом, мы вкладываем в него ровно столько сил, сколько нужно для совершения. Чрезмерность просто неполезна, даже может оказаться вредной.

Игра начинается тогда, когда наружу выплескиваются излишки жизненной силы, когда ее расходование становится чрезмерным и не оправданным никаким очевидным делом, необходимым для выживания.

Игра хоть и учит выживать, не имеет отношения к выживанию, даже наоборот – она транжирит жизненные силы, плюя на все дела.

Глава 7. Большая археология значений. Ушаков

Четырехтомный «Толковый словарь русского языка» под редакцией Д.Ушакова вышел в 1935 году. Как я уже писал, Евгеньева во многом опиралась именно на него, но различия существуют. И есть то, что было утрачено.

Ушаков тоже исходит из того, что первое значение слова «игра» – это действие по глаголу «играть». Играть же, в первую очередь – это развлекаться, забавляться; резвясь забавляться. И вот возникает вопрос: что такое резвясь?

Сам Ушаков считает, что резвиться – это играть и веселиться, находясь все время в движении. Он приводит примеры и, честно признаюсь, когда их читаю первый раз, прекрасно понимаю. Например: Дети резвятся после уроков. Но когда начинаю вчитываться, теряю всякий смысл: что делают дети? Когда звучит: резво подскочил или резвое дитя, я понимаю: речь идет о скорости. Поэтому рысак может показывать резвость.

Но что делают дети, когда они резвятся? Показывают скорость? «Резво» словари однозначно определяют как быстро, скоро. Но когда словарь Евгеньевой приводит пример: Лошади резво взяли со двора, – я понимаю, что дело не только в скорости. Скорее, в охоте. Они побежали не со скоростью, они побежали с охотой, они соскучились по бегу и потому их не нужно погонять. Они и так резвы, то есть не быстры, а охочи до бега.

И вот получается, что резвиться, это не забавляться, это желать двигаться, и двигаться быстро. Хочу я того или не хочу, но каждый раз меня снова выводит на исходное индоевропейское значение корня, от которого произошла игра, – двигаться, шевелиться. Но с уточнением: охотно двигаться, наслаждаться движением.

Однако это не все, что нельзя утерять у Ушакова. После седьмого значения играть – представлять на сцене, в театре, восьмое значение становится неким психологическим обобщением этого понятия:

«8. Принимать на себя какую-нибудь личину, притворяться, изображая собой что-нибудь. Играть в великодушие. Играть в смирение».

Личность и ее личины – это не просто тело для выживания в обществе, это еще и орудия управления обществом, по крайней мере, отдельными людьми. Изображать собой или из себя – это управлять другими. И потому естественно:

«9. Пользоваться в своих интересах (чем-нибудь, что дает возможность воздействовать на кого-нибудь.). Оратор играл на инстинктах толпы. Играть на нервах».

Играть на инстинктах, играть на нервах – это играть на струнах души, как говорили в старину. Играть, как на музыкальном инструменте. Но ведь и игра на музыкальном инструменте лишь потому действенна, что она передает воздействие прямо на душу. В определенном смысле та же скрипка или гудок, как говорили на Руси, – это игрушечная душа, вынесенная наружу и воплощенная в дерево.

Когда играют на музыкальном инструменте, он работает только в том случае, если удается настроить его на звучания души. В противном случае игра не получается, а игреца прогоняют. Хорошим музыкантом удается стать лишь тому, кто может извлекать свою душу и на время игры вкладывать ее прямо в корпус инструмента. Вот тогда, от движений его рук или пальцев рождается игра, которую мы зовем музыкой…

Опять движение!

Но это движение как-то уж очень прямо связано с душой. Очень похоже, что отгадка прячется там, где душа и движение едины…

В связи с этим мне кажется важным пример, который приводит словарь Ушакова в отношении игры: Дети думают только об игре, забывая об уроках. И вслед за ним четвертое, не слишком удачное с языковедческой точки зрения, значение слова игра:

«4. В древней Греции – празднества, происходившие через определенные промежутки лет и состоявшие главным образом в спортивных состязаниях. Олимпийские игры. Коринфские игры».

На время Олимпийских игр дети, которыми были древние греки, забывали не только об уроках, но и о войнах. Военные действия прекращались ради игр, и греки с не меньшим азартом болели за своих на стадионах, чем на театре военных действий. Игра оказывалась всепроникающей, она была сутью любых состязаний, даже если приходилось жертвовать жизнью тел.

Это невозможно, если играют тела. Это очевидная связь души с движением.

Но не просто с движением. То, что движение должно быть охотным, несущим наслаждение, очевидно. Но вот еще подсказка:

«5. Манера, способ играть. У этого музыканта хорошая игра».

Это не манера и не способ, языковед не разглядел главное. Это виртуозность, иначе – искусность в движениях, создающая такой рисунок движений, который другим не удается ни повторить, ни превзойти.

И мы все прекрасно знаем, что сначала спортсмены рвутся к призовым местам. Но когда быть одним из лучших становится привычным, они начинают соревноваться не в том, кто победит, а в том, кто лучше. И так же воины.

Мастерство становится самоценным. Убить может и кирпич, упавший с крыши. Для победы часто искусность не нужна, достаточно силы и молодости. Но вот для мастерства надо не просто поработать над собой, надо обладать даром. Дар вызывает восхищение. А это значит, что ты – избранник богов, по крайней мере, отмечен ими.

Игра во все эпохи была дверью в божественный мир. Игра определяла жребий человеческий, его судьбу и долю. Именно потому, что в игре надо идти далеко за меру и достаточность для выживания. Игра не имеет целей в этом мире, поэтому она позволяет развивать мастерство до бесконечности. Ее цели, в отличие от дел и труда, там, откуда наши души.

Поэтому игра – это пространство безмерных возможностей для совершенствования. И никто так часто не взывает к богам, как игрок, достигший пика и ждущий, что ему выпадет из руки, раздающей судьбы… Только такой человек, стоящий на грани полного разорения, имеет возможность понять, что игра шире стола, за которым он сидит, и шире поля, по которому бегает. Она – вся наша жизнь.

И потому играть можно и без игрушек. Все, что происходит с нами, – часть игры, в которую мы вписали себя, воплотившись. И как бы она ни шла, надо не выиграть и не проиграть. Надо понять, что это за игра и зачем ты в ней. Надо подняться над игрой, потому что пока ты играешь, ты проиграл.

На этом глубинном понимании всеобщности игры и строятся психологические игры.

Глава 8. Большая археология значений. Даль

Словарь Даля засвидетельствовал состояние русского языка на середину девятнадцатого века. Именно он придумал формулировку: игра – действие по значению глагола «играть». «Играть» же для него было «шутить, тешиться, веселиться, забавляться, проводить время потехой, заниматься чем-либо для забавы, от скуки, безделья»

Но при этом еще и «издавать и извлекать музыкальные звуки; представлять что-либо, изображать на театре; мелькать, шевелиться туда-сюда». Так же отмечал он и то, что народ понимает под «играть» и пение.

Значение движения, можно сказать, для всех словарей оказывается отодвинутым куда-то на пограничье, в самый конец, как если бы современные значения слова были ярче и вытесняли из сознания русского человека более древние пласты. Думаю, это именно так и было, и потому полностью соответствует понятию археологического изыскания.

Даль ставил перед собою задачу создать словарь живого языка, поэтому главная ценность его словаря не в определениях, а во множестве примеров из живой речи. Их так много, что ими надо заниматься особо, вдумчиво разглядывая, что они в себе скрывают. Поэтому сначала завершу с языковедческой частью.

Слово «игра» Даль помещает внутри статьи «играть». Определение ее гораздо бедней, чем позволяют приведенные им же самим примеры: «Игра. Действие по значению глагола играть; предмет, то, чем играют и во что играют, забава, установленная по правилам, и вещи для того служащие».

Вещи и предметы, служащие для игры, игрой не являются, даже если мы их так называем. Когда мы говорим: играть в лото или в шахматы, мы подразумеваем вовсе не игру в деревянные фигурки, а игру с помощью этих фигурок. Ребенок может играть шахматными фигурками даже на шахматной доске, но он будет играть не в шахматы. Тем не менее, это наблюдение позволяет отметить: человек играет с вещами этого мира, и он использует эти вещи для игр.

Либо можно предположить: он создает игры для освоения вещей. Но если в этом и есть доля истины, все же это не столь прямолинейно. Скорее всего, такая связь существует лишь на условно философском уровне: перед воплотившимся существом стоит внутренняя задача овладеть вещной составляющей мира.

При этом если ты – травоядное животное, вещи тебе никак не полезны, для выживания тебе надо уметь питаться и спасаться от опасности, и даже в детстве ты не играешь с вещами. А вот хищнику, охотящемуся на тела, необходимо уметь обращаться с телами. И он играет с разными вещами, как с телами своих собратьев. Человек идет дальше, играет не только с пищей и спасением, он играет и с телами, и с вещами, осваивая все более сложное восприятие и управление этим миром.

Но это все же игры с вещами как таковыми, с вещами вообще. Мы не учимся управлять именно шахматными фигурками, мы, скорее, учимся передавать в символах законы этого мира, а символы учимся воплощать в вещи. И, соответственно, учимся прозревать символы в уже созданных вещах. И дети, пожалуй, владеют этим лучше взрослых. Во всяком случае, они живут тем, что видят в привычных вещах нечто свое, иное.

Взрослые же, освоив тот уровень символизации мира, который им достаточен для жизни, теряют эту способность смотреть сквозь внешние оболочки вещей. Символизация – плохое слово, оно не русское, и потому создает лишь обманчивое ощущение, что мы понимаем, что говорим. В действительности никаких символов в тех вещах, которыми играют дети, нет. Разве что на них стоит логотип изготовителя. Поэтому, чтобы понять ребенка и его игру, происходящее надо описать на родном языке.

А что, собственно, происходит, когда ребенок строит из стульев сначала самолет, потом машину, а затем накрывает их одеялом и превращает в домик?

Об этой способности ребенка «придавать игрушке действительное значение», писали еще самые первые из психологов, интересовавшихся игрой – Штерн, Коффка, Пиаже, Выготский, Эльконин. Однако вопрос не однозначен.

С одной стороны, психологи понимали, что за этим психологическим явлением коренится природа самой игры, как она живет в нашей душе. Так Коффка описывал отношение детей к игрушкам как двойственное:

«В качестве исходного пункта я возьму следующий пример: ребенок может играть с куском дерева, обращаться с ним как с живой игрушкой, и через короткое время, если его отвлечь от этого занятия, он может тот же кусок дерева сломать или бросить в огонь.

…в первой деятельности, пусть это будет для ребенка игрой, он относится к дереву как к живому существу, тогда как во втором случае он придает игрушке ее действительное значение» (Коффка, с. 225).

В целом наблюдение верное. Однако когда психологи начинают его осмыслять, они теряют действительный вопрос. Как писал Штерн:

«Различение между субъективностью и объективностью переживаний не с самого начала существует в человеческом сознании, но является конечной целью долгого душевного развития. Между полным смешением видимости и бытия и резким критическим разъединением обоих имеется бесконечное множество промежуточных форм» (Штерн, с. 149).

О чем здесь речь? Отнюдь не о проявлениях игры в нашем сознании, а о культуре осознавания, которая, безусловно, растет по мере того, как мы обучаемся не теряться в том, что нас захватывает. Ребенок играет, игра захватывает его, и он перестает на какое-то время осознавать себя в этом мире, но осознает в мире игры.

Тот же Коффка использует понятие миров для разговора о детской игре и о мышлении «примитивного человека». Но это всего лишь аналогия, а аналогии опасны. Мы не можем действительно утверждать, что магическое отношение к миру первобытных народов есть лишь затянувшееся детство. До сих пор в мистику уходят те, у кого происходит действительный мистический опыт. Иначе говоря, кто понимает, что мир действительно таков, как говорят мифы.

И, самое главное, это не имеет никакого отношения к игре. Точнее, играет человек и в мистическом сознании, и в обычном. Хейзинга много пишет о том, что все сакральные действа столь же двойственны: люди одновременно осознают, что эти действа исполняются их родными и знакомыми, и видят сквозь них поступь божества. Это сходные явления, но имеющие разное происхождение, а значит, и разную природу.

Ребенок глядит на вещь, которая для взрослого перестала быть загадкой, поскольку он нашел имя ее символа, и видит нечто, что сквозь эту вещь себя являет. Но еще важней, что он видит эту вещь в ее мире, где она вовсе не деревяшка. И он в состоянии туда пройти и погрузиться. Вот где загадка и чудо!

Он глядит на эту вещь в том мире, и там это конь. А когда его выдергивают в этот мир, это лишь шахматная фигурка, и он спокойно бросает ее в огонь.

Игра величественна не количеством движений, которые мы при этом совершаем, и не возможностью отвлечься от скуки. Она – ворота в иные миры, которые мы ради спокойствия называем воображаемыми. Но платонизм назвал бы вспоминаемыми, если несколько расширить понятие анамнезиса. Анамнезис – это не просто припоминание того, что было в мире души по тому, что видишь перед глазами в этом мире.

Анамнезис – это припоминание всего, чем жила душа в иных мирах, если обстоятельства это позволяют. Таким обстоятельством может быть игрушка, сквозь которую ты проваливаешься в свои припоминания, и там переживаешь то, что когда-то проживала твоя душа.

Думаю, механика игры с психологической точки зрения предельно сходна с механикой переживаний. Психолог должен изучать одно через другое. Но для этого надо понимать, что такое переживания и какую задачу они решают в человеческом сознании.

Глава 9. Словарь Академии Российской

Шеститомный «Словарь Академии Российской» был первым детищем созданной в 1783 году Российской Академии. Игра была включена в нем с состав статьи «Играю» и занимала три страницы. Не буду разбивать ее на отдельные понятия, просто выберу все признанные во второй половине восемнадцатого века значения.

«Играю. 1.Значит, тешуся, веселюся. Играть прилично одним малым детям.

2. во что или чем. Забавляюся, время препровождаю, избрав какой-нибудь род забавы. Малые дети играют всем, что им в руки попадет.

3. На чем. На мусикийском орудии…. Играть на гуслях.

4. что. В отношении к какому-нибудь лицедейственному сочинению, или к лицу, действующему в оном, значит, представляю. Играли комедию. Он играет слугу…

5. Говоря о самых орудиях… означает тоже что: издает звук. …скрыпка испорчена, дурно играет, не играет.

Говорится также стихотворчески в отношении к волнению на реке или на море. Играют валы, волны.

Делать что играючи. То есть без затруднения, без напряжения сил. Говорится также: счастье. Судьба играет людьми. – В лице играет румянец…

Игра, игры. 1) Играние во что.

2) Резвость. Вы игрою своею всякому вскружите голову.

3) Забава. В сем смысле говорится вообще о всем том, что делается для одного увеселения, препровождения времени. Святошные игры.

4) Говорится о таких упражнениях, в которых для играния приняты какие-нибудь правила.

5) Иногда означает самые карты, игроку доставшиеся. К нему пришла хорошая игра».

Шестое и седьмое значения пропускаю, как устаревшие, восьмое – снова игра на музыкальных инструментах. И последнее, девятое значение, – греческие и римские игры, вроде Олимпийских, Немейских, в честь Юпитера или над могилою Ахилла и тому подобные.

Игра природы, игра слов.

Если вглядеться, то большая часть значений, приписываемых нашими словарями понятию игры, была уже известна в восемнадцатом столетии. И что бросается в глаза, в это время игра гораздо больше воспринимается как лекарство от скуки, чем как движение. Это определенно связано с тем, что Словарь отражал содержание сознания правящего, так сказать, светского сообщества. И в этом смысле он, определенно, не совсем русский словарь.

Говоря даже на русском языке, русский аристократ того времени мыслит несколько иностранно, как это прилично, к примеру, баварскому двору или Версалю. И играет он именно в такие игры, которые приличны.

Поэтому «Словарь Академии Российской», безусловно, отражает не русское, а приличное или приличествующее понятие игры. Иначе говоря, в данном случае мы имеем ту игру, которую впитала и одобрила культура правящего сообщества России. Что понимает под игрой настоящий русский язык того и более раннего времени, смотреть надо в других словарях.

Тем не менее, исконное понятие игры все же временами прорывается сквозь культуру, хотя и выглядит на ее фоне непонятно. К примеру, самое первое значение слова играю: тешуся, веселюся. Играть прилично одним малым детям.

С приличиями той эпохи все понятно, но что такое тешиться? Это далеко не простое и не очевидное слово. Как поется в одной старой русской песне: с малым дитем утешается. Утешаются в горе или от горя. Условно говоря, унимают чем-то слезы и боль. Подходит ли это для определения игры? При этом утехи и потехи явно одного корня.

Этимология пребывает в легкой растерянности перед этим словом. Большинство наших этимологических словарей его просто не знает. Те, что поминают, могут, как словарь Крылова, ограничиваться почти бессмысленным:

«Потеха. Это существительное образовано от глагола потешити (тъшити), к которому восходит современный глагол тешить».

И не привести глагола «тешить».

Другие, как словарь Шанского, Иванова, Шанской, глагол «тешить» знают, но от этого не легче:

«Тешить. Общеславянское. Образовано с помощью суф. – ити от основы, в перегласованном виде выступающей в тихий…».

Тихий же он и есть тихий:

«Тихий. Общеславянское, имеющее соответствия в балтийских языках. Этимологически связано с тешить. Первоначальное значение – «прямой, простой, одинаковый», далее – «послушный, покорный, тихий»».

Ну и как это можно соотнести с тем, что, играя, я тешуся, веселюся? Тут уж, скорее, подойдет неугомонный и непослушный.

Понять, как «тихий» мог связаться в данном случае с игрой можно лишь из более глубокого исследования. К счастью, П.Я.Черных проделал такое. Он тоже не дает объяснений, зато приводит достаточно языковых примеров, чтобы можно было рассмотреть возможный путь развития понятия.

«Тешить, тешу – «забавлять», «развлекать», «доставлять удовольствие», «утешать»… Сюда же утеха, потеха…

Древнерусское (XI в.) тешити – «ободрять», «успокаивать», «утешать»… утеха – «утешение», «радость», «утоление». (с XV в.) потеха – «забава», «игры»…

Старшее значение могло быть «успокаивать», «удовлетворять», «утешать»».

Благодаря этому описанию отчетливо возникает образ плачущего ребенка, которого родитель успокаивает, утишает, то есть делает тихим, забавляя, чем может. В том числе и игрушками. Так утеха становится потехой, игрушкой и игрой.

И важнее всего в этом то, что утешить в горе можно не просто успокаивая и утоляя печаль, но и даря радость. Следовательно, игрушка и игра должны содержать в себе это качество – приносить радость.

Но тогда мы непроизвольно встаем перед вопросом, что такое радость? И не в общем, а в том смысле, в каком утешение может ее нести, а потеха содержать в себе. Что такое радость в психологическом смысле? Ведь это не вещь, которую можно передать, и не дух даже, который может перелиться из одного в другого. Радость надо разбудить в человеке, а точнее, в его душе.

Что должна содержать в себе утеха, чтобы будить радость в душах? На что она должна воздействовать в душе другого, чтобы размыкать дверцы, за которыми скрывается радость?

И очевидно, что мы нашли еще одно качество игры – она содержит в себе утеху, как орган радости.

Глава 10. Словари древнего языка

Не все толковые словари являются словарями живого языка. Есть и такие, которые пытаются воссоздать языковую картину определенной эпохи. В данном случае я воспользуюсь лишь двумя. Первый из них «Словарь древнерусского языка» И.Срезневского.

В отношении игры Срезневский значений не выделяет, просто приводит примеры словоупотребления из сочинений, начиная с XI века. Большей частью это выдержки из книг церковного содержания, поэтому игры однозначно осуждаются как приверженность дьяволу, хотя сквозь это просматривается еще насущная в то время для православия борьба с язычеством.

Игры ставятся в один ряд с пьянством и «ляганием». Очевидно, – дерганьем ногами, то есть плясками. Вряд ли это могло относиться к рукопашным ристаниям, поскольку русская культура боя не предполагал ударов ногами – они относились к нижнему миру, а потому удар ногой унижал, то есть опускал в нижний мир. Даже если такие удары могли применяться в бою с чужаком, на игрищах они были недопустимы.

Другой пример из XI века приводит более полный ряд родственных понятий:

«Диавола мудрованья, иже есть… пьянства, игры, скреня, юродословье, смех».

Скрень – это шутка, скреневанье – шутка, кощунство. Кощунами в старину называли нечто, вроде былин или песен, исполнявшихся волхвами. Но в данном случае подразумевается, скорее, пустословие. То есть пустое проведение времени за шуточками и праздной болтовней.

Кроме того та эпоха знала «пировные игры», очевидно, увеселения театрального вида, проводившиеся для гостей во время пиров скоморохами. И «игры позорование», что означает игры-зрелища. Сюда относили и песни, и гусли, и лики, то есть игры в личинах, и все различные игры, искореняя наследие дохристианской культуры и весь прежний образ жизни русского народа.

Поэтому, когда в церковных книгах встречается упоминание «бесовских игр», надо понимать, что речь идет не вообще об играх, а именно о том, что было врагом правящему культу: «Трубами, и скомрахи, и иными играми влечет к себе» (XIV в.)».

Но существовали и другие способы понимать игру, причем, судя по редким примерам, достаточно глубокие и иносказательные:

«Скырть река злу игру сыгра гражаном. Ипатьевская летопись». Или оттуда же: «Створи игру пред градом».

Игра пред градом могла быть как празднеством, так и военными действиями. Точнее, неким игровым действием под стенами осажденного города, призванным оскорбить и поддразнить горожан.

Еще один пример переносного использования понятия «игра»:

«Ударив его за ланиту на игру». Иначе – ударив по щеке в шутку, слегка.

Вполне естественно, что в быту человеку Древней Руси были известны и детские играния, и детские игралища, то есть игровые площадки.

В статье «Играти, играю» Срезневский выделяет семь значений слова играть.

«– забавляться.

– прыгать, скакать. Море распростерто, и к брегом играя (XIV в.)… Агнцы играют на зелени нив.

– быть в движении. Играста младенца в ней.

– шутить. А душою не можеве играти (шутить совестью, нарушать клятву)… Старец рече, играя.

– насмехаться. Каждый на брат свои играет.

– играть на музыкальных инструментах».

Безусловно, к этому надо добавить изображение роли, поскольку ранее были помянуты скоморохи и лицедейные игры.

Упомянутая игра младенца в утробе матери – широко распространенный в средневековье образ, обозначающий движение плода. Светлана Толстая подметила, что «то же может обозначаться глаголом скакати» (Толстая, с. 104).

Все это означает, что к одиннадцатому веку основными значениями слова играть было: забавляться, двигаться скакать, шутить, а также играть на музыкальных инструментах и представлять в лицах.

Это частично совпадает с мнением «Старославянского словаря» под редакцией Цейтлина, Вечерки, Благовой:

«Игрь – игра, развлечение, шутка. Впадая в блуды… в плясания – в игры злы.

Играти. 1. развлекаться, играть, бавить ся. На позорище мирнои. 2. прыгать от радости skakat radosti».

Игра в древности – либо развлечение, забава, либо позор, то есть зрелище, либо движения, скаканья от радости.

Радость определенно не случайна, и ее придется рассматривать качеством или свойством игры как таковой. При том, что мы столь же плохо понимаем, что такое радость, сколь хорошо умеем ее чувствовать, с радостью все же все относительно явно. Гораздо сложней понять, почему в древности игра все время сопоставляется с шуткой.

И я могу высказать лишь одно предположение: шутка означает некую двойственность, игра – это не взаправду, это в шутку, это не в самом деле. При этом игра, безусловно, взаправду, даже если русская поговорка и говорит: то не игра, что взаправду пошла. Игра увлекает, захватывает, но ты всегда знаешь, что лишь изображаешь то, что изображаешь.

Поэтому шутка тесно смыкается с позором. Играя во что-то, ты становишься кем-то, кто этим живет. Но при этом у тебя усиливается осознавание себя изображающим это в игровом мире. Это игра для себя. Но отсюда лишь один шаг до игры для других, сценической игры. Игра как шутка прямо переходит в театральную игру. Тут все просто.

Сложнее понять саму эту двойственность играющего: как нам удается так глубоко входить в жизнь тех персонажей, которыми мы становимся в играх? И тут без психологии, как науки о душе, ничего понять не удастся.

Что же касается несущих радость движений, то возникает искушение подойти к ним биологически. Однако, боюсь, и это окажется тупиком, как случилось со всеми психологами, которые пытались биологизировать игру. Жизненный порыв Бергсона не является биологическим состоянием, хоть и проявляется сквозь тела. Это жизненная сила, которая отмеряется каждому своей мерой, и которой в детстве больше, чем в старости.

Откуда в нас втекает эта сила? И почему она заставляет нас скакать и прыгать, как ягнят на лугу, что уже само по себе становится желаннейшей из игр?

Глава 11. Выводы из археологии смыслов

В общем и целом этимология слова «игра», ведущая к индоевропейскому корню, означавшему движение, оказывается верна, но не дает полной картины. Похоже, понятие игры уже исходно состояло из нескольких важнейших составляющих, отражающих природу того, что играет в человеке.

Во-первых, эта природа, безусловно, связана с движением и наслаждением от движения.

Во-вторых, в силу способности воплощения человеческих душ в новые тела, вхождение в игровой образ оказывается во время игры порой почти столь же захватывающим, как и вхождение в тело. Поэтому, играя, люди перевоплощаются, как говорят про хороших актеров, не подразумевая действительной смены плоти.

В-третьих, игра, в отличие от быта и битвы за выживание, не ограничивает человека мерой достаточности, позволяя достигать мастерства, уносящего за пределы этого мира в мир богов. В этом игра подобна шаманскому бубну, который зовут конем или челном, потому что он уносит шамана в иные миры. Именно потому русский язык не знал для музыки иного названия, кроме игры.

Все первобытные музыкальные инструменты были столь просты, что могли воздействовать на ту основу человеческого сознания, которая удерживает наши души в телах. Воздействовать, делая скрепы души, привязывающие нас к плоти, слабее, и тем самым высвобождая души для внетелесного опыта.

Если вдуматься, то перевоплощения играющих детей сродни шаманскому трансу или глубокой медитации. И если кто-то хочет овладеть медитацией, ему надо не бороться с собственной природой, преодолевая ее, чтобы научиться чему-то новому, а вспомнить себя, вернуться к собственным истокам. Там, в детстве, мы владели тем, что хотим освоить искусственно, ломая и подчиняя сопротивляющийся разум.

А разум так устроен, что ему невозможно осваивать заново то, чем он уже владеет. Именно об этом говорит Будда и просветленные, когда утверждают: просветление уже с тобой, надо всего лишь повернуться к нему лицом, а не бежать за выдуманными способностями.

И последнее: игра вызывает радость. Не как чувство. Чувство, то есть способность чувствовать радость, всегда с нами, и как орган восприятия, безусловно, принадлежит не физическому телу. Скорее, это орган тела сокровенного, которое в старину звали скенью. Но сама способность чувствовать, то есть чувство радости не есть радость.

Чтобы это чувство заработало, чтобы с его помощью я почувствовал радость, необходимо, чтобы радость была. И тут встает вопрос, что это такое? Вероятней всего, что радость – это некое состояние, но состояние чего или какого тела? Если даже чувствовать его может только скрытое, далеко не поверхностное тело, то какова же глубина того, что меняет свое состояние на радость?

Эти составляющие игры вытекают не из ее собственной природы, а из природы того, кто играет, ибо нет никакой игры самой по себе без играющего. Игра – это лишь имя для того, что мы распознаем как проявления игры. Но ни солнечные зайчики, ни волны, ни блики на гранях бриллианта в действительности не играют. Как не играют и тела детей или котят.

Играют души. Игра – это состояние души. Или духа. Хотя мы вполне можем представить себе и игру Ума. Но такие различия мне пока недоступны. Поэтому как психолог я пока ограничиваюсь душой. И с уверенностью утверждаю: в зависимости от того, какую задачу решает душа в данный миг, меняется и игра. Игра всегда соответствует главным задачам души.

Но прежде, чем перейти к разговору о душе и ее задачам, необходимо завершить языковое исследование, добрав значения и поняв те слова, которыми называют спутников игры, вроде радости или движения, а также разобравшись с теми выражениями, которые не получили объяснений в толковых словарях и остались примерами живой речи.

Однако именно эта работа по своей сути является чистым исследованием, которое не сделать без подготовки и соответствующего снаряжения. Снаряжением таким должна снабдить наука. Поэтому я сделаю небольшое отступление ради краткого обзора того, что думали об игре ученые, в первую очередь, конечно, психологи.

Раздел второй. Научные игры

Пытаясь понять, что такое игра, я проделал естественный для человека современной культуры путь: я обратился к толковым словарям, чтобы получить самое общее представление о том, что понимается под этим словом. Вполне естественно, что и любой другой современный человек начинает так же. Это общее понятие позволяет перейти к более глубокому пониманию предмета. Именно на этом, втором шаге и начинается собственно наука.

Не думаю, что было бы правильно отбросить тот опыт и понимание, что накопила наука в отношении понятия игры. Поэтому, прежде чем углубляться в собственное исследование, я хочу дать пусть самый краткий очерк научных представлений и находок. А заодно обогатиться исследовательским инструментарием современной науки.

Игра привлекала слишком многих, поэтому я исходно предполагаю, что не смогу дать полную картину, и поэтому вижу свою задачу культурно-исторически – как очерк следующего, но далеко не самого глубокого слоя понятия «игра». Научные исследования тоже не абсолютны, в них есть и поверхностное, и откровенные ошибки, а есть и глубокие прозрения. Эти прозрения заслуживают особого разговора, поскольку вскрывают более глубокий слой сознания.

Таким образом, в этом разделе – о том, что можно считать начальными научными представлениями об игре.

Глава 1. Игра для науки. Философские словари

Игра не так уж давно стала предметом научного интереса. Если брать философию, то начали о ней говорить в первой половине девятнадцатого века в Германии. Но первым нашим философским словарем, который поминает игру, был «Философский словарь» Эрнеста Радлова, выходивший отдельными выпусками в 1902-3 годах. Ни у Галича, ни у Гогоцкого, ни у Владимира Соловьева в их словарях или словарных статьях, издававшихся в девятнадцатом веке, игры еще нет. У Радлова же игра определяется как деятельность:

«Игра есть деятельность (противоположная работе), предпринятая ради сопряженного с нею наслаждения и независимая от какой-либо вне ее находящейся цели.

Источник наслаждения игрою лежит в подвижности ума и тела и в фантазии человека. Деятельность, не утомляющая, приятно заполняющая время, развивающая свободную энергию души и тела, всегда нравится. На связь игры с искусством впервые указали Шиллер, а за ним Г.Спенсер и К.Гроос.

Граница между игрой и работой не может быть строго проведена, ибо и работа может стать игрой, когда она производится легко и с наслаждением, а с другой стороны, игра может сделаться работой (например, шахматные турниры)».

Непроизвольно вспоминается древняя мудрость: избери дело по душе, и ты не будешь работать ни одного дня. Хочу сделать предварительное замечание: хоть Радлов и ссылается на Шиллера, но в своем понимании он гораздо больше опирается на Спенсера и Вундта.

Что же касается работы, то в этом он следует Гроосу, который исходит из ее понимания Кантом.

Определение Радлова, при всей его невнятности, что естественно для первого определения, на удивление ценно и по сути своей философично. В сущности, это определение от обратного, апофатическое определение, как говорится: игра – не работа. Точнее: игра – это то, что противоположно работе.

Вполне естественно, такое определение может работать лишь в том случае, если будет определена деятельность, именуемая работой. И как это ни странно, Радлов это определение дает!

«Работа есть деятельность, сопряженная с усилием и направленная на осуществление какой-либо объективной цели; работа противоположна игре и отдыху: игра лишена полезной цели. Количество физической работы в мире есть величина постоянная, под психической работой разумеют усилие, направленное на преодоление внутренних препятствий, например, мотивов, определяющих волю».

Это, конечно, тоже весьма смутное определение. Однако наши философы, похоже, считали понятие работы либо слишком сложным, либо принадлежащим другой науке (физике?), потому что после Радлова оно в философских словарях не встречается. А вместо него, начиная со второго издания «Краткого философского словаря» (1940) в качестве философского появляется понятие «труд».

Вопрос этот, считать ли труд философским понятием, очевидно, был спорным, потому что вместе с марксистской идеологией уходит и это понятие, вероятно, ставшее в наше время чисто экономическим.

В марксизме труд понимался как «процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью обусловливает, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой». По крайней мере, так его видел Маркс.

После 91-го года лишь ФЭС под редакцией Губского помещает статью «Труд», где заявлен совсем иной подход:

«Труд – как этическое явление есть то же самое, что и участие, затрата, применение: индивид находит себе применение, затрачивает силу, отдает свою энергию. Труд требует выполнения работы и «усердия». Он не только наталкивается на сопротивление вещи, но и отвоевывает себе требуемый результат, выживает из себя все. Стремление человека направлено к тому, чтобы встать над трудом, овладеть процессом труда».

И далее что-то еще более непонятное о том, как в труде познать себя в спонтанности примененной энергии…

Похоже, необходимость выделить из понятия «труд» то, что может быть включено в предмет философии, заставляла философов заигрываться до зауми. Но при этом между всеми этими определениями «работы» и «труда» есть что-то общее. По крайней мере, философы пытаются связать их с целеположной деятельностью, тем самым утверждая, что игра не имеет цели. По крайней мере, внешней.

Затем они всюду навязывают, что в труде приходится прилагать усилие для преодоления то ли внешнего, то ли внутреннего сопротивления, тем самым утверждая, что в игре усилие не требуется.

Ну и, в-третьих, они подводят к мысли, что труд нужен для жизнеобеспечения. Прямо это не звучит, но предполагается и легко домысливается любым здравомыслящим человеком. А вот игра о таких вещах не заботится, она самоценна и самоцельна, так сказать, иначе говоря, скрывает свою цель внутри себя.

Это то, что вытекает из философских попыток понять игру через труд. Так или иначе, это будет звучать в определениях всех последующих философских словарей.

«Современный философский словарь» под редакцией Кемерова (1996):

«Игра – форма человеческих действий или взаимодействий, в которой человек выходит за рамки своих обычных функций или утилитарного употребления предметов. Цель игры – не вне ее, а в поддержании ее собственного процесса, присущих ей интересов, правил взаимодействия…

Игру принято противопоставлять: а) серьезному поведению и б) утилитарному действию с предметом или взаимодействию с другими людьми».

Что можно извлечь из этого кладезя философской мысли по сути: игра есть форма. Человек имеет функции. Игра шире функций, поскольку выходит за их рамки, а ее цель при этом в этом самом широком пространстве, которое за рамками серьезного поведения и утилитарных действий.

Иными словами, цель игры внутри, но это нутро снаружи и вокруг всего. Играя, ты замыкаешься в узком пространстве игры, распахнутом во вне, так сказать, наедине с собой и всем миром…

ФЭС под редакцией Губского:

«Игра – непродуктивная деятельность, которая осуществляется не ради практических целей, а служит для развлечения и забавы, доставляя радость сама по себе. Игра отличается как от труда, так и от чисто инстинктивных действий. Она относится к определенной стадии развития высших существ: млекопитающих и человека».

Эта вот «определенная стадия развития высших существ» невольно навевает воспоминания о старых спорах о том, обладает ли червь или лягушка душой. Иными словами, кого физиолог может безбоязненно резать, не чувствуя себя душегубом. Соответственно, становится оправданным и вопрос: задвигая игру в крошечное пространство забав и развлечений, философ просто помогает человечеству избавиться от последних воспоминаний о душе?

Даже определение игры как деятельности, в действительности, есть не только самообман, но и столь же неоправданное сужение предмета. Игра может быть забавой, игра может быть названа деятельностью, но не потому, что она деятельность в научном смысле. А попросту, по-бытовому: потому что в игре мы что-то делаем!

Философы этого даже не замечают, но во всех определениях игры как деятельности они непроизвольно скатываются с научного уровня в бытовизм. Сколько ни называй горшок керамическим изделием, но если ты не поймешь, что такое горшок по сути, другие имена будут лишь запутывать.

Так вот, игру можно назвать хоть горшком, лишь бы в печь не ставили. Иначе: лишь бы сами не поверили, что это так и есть. Игра – это не что-то внешнее, что делают наши тела, и даже не что-то внутреннее, что делает наш разум. Это нечто, что мы делаем и с помощью тел, и с помощью ума. Нечто, что являет себя сквозь их деятельность.

Таким образом, научно корректным было бы определение: игра – это то, что доступно нам в деятельности и сквозь деятельность. Но деятельность есть лишь внешнее выражение игры. Его внутренним выражением, вероятно, можно считать определенное состояние, которое принято называть игривостью. И когда ты игрив, совершенно не важно, во что прольется твоя игривость. Но во что бы она ни пролилась, это и будет игрой – деятельность она или шутка, или даже всего лишь взгляд, жест, скрытая улыбка…

Тем не менее, деятельностное понимание игры закрепилось в нашей философии и звучит в тех или иных вариациях во всех последующих философских словарях, включая «Новую философскую энциклопедию» (2001):

«Игра – одна из главных и древнейших форм эстетической деятельности, то есть неутилитарной, совершаемой ради нее самой и доставляющей, как правило, ее участникам и зрителям эстетическоенаслаждение, удовольствие, радость».

Крошечная помарка: как правило, – достаточна, чтобы отменить все предыдущее определение. Если встречаются исключения, значит, определение в целом неверно. Оно – определение лишь частного случая, лишь одного из проявлений или одной из сторон явления. Игра не форма, игра не деятельность, и игра не то, что доставляет наслаждение красотой.

При этом игра являет себя в действиях и доставляет радость и наслаждение. К тому же игра, очень вероятно, даже не совершается ради цели, находящейся в ней самой. Мы просто этого не знаем и не вправе утверждать, пока не узнаем и не убедимся.

А все, что мы знаем, что есть «утилитарная деятельность», то есть та самая жизнь, которой мы и живем обычно, вне игры. А игра просто выходит за ее рамки, она – что-то иное, вот и все, что мы можем утверждать уверенно. Иными словами, все, сказанное философами, можно свести к простому: мы не знаем, что такое игра, потому что она приходит из другого мира, а точнее, из-за границ того мира, который нам известен и понятен.

Игру надо бы определять саму по себе, а мы пытаемся сказать, чем она не является в нашем мире. Да всем она не является!

Глава 2. Ранние игры науки. Шиллер

Ранний период создания научного понятия об игре был достаточно скуден, поэтому я расскажу о нем по книге видного советского психолога Д.Эльконина «Психология игры». Эта книга вышла еще в 1978 году, но, кажется, до сих пор остается одной из самых авторитетных российских работ по теории игры. Она настолько основательна с точки зрения истории и этнографии предмета, что я, вообще, намерен во многом следовать за Элькониным, поэтому это будет одновременно рассказ и о его теории игры.

Эльконин начинает историю научного изучения игры с эстетических писем немецкого поэта и просветителя Иоганна Фридриха Шиллера (1759-1805). Собственно говоря, вся, так называемая, теория «избытка сил» Шиллера сводится к одному положению, которое я приведу целиком:

«Правда, природа одарила и неразумные существа превыше их потребностей и посеяла в темной животной жизни проблеск свободы. Когда льва не грызет голод и хищник не вызывает его на бой, тогда неиспользованная сила сама делает из себя свой объект: могучим ревом наполняет лев звонкую пустыню, и роскошная сила наслаждается бесцельным расходованием себя.

Насекомое порхает, наслаждаясь жизнью, в солнечном луче, и, конечно, в мелодичном пении птицы нам не слышатся звуки страсти. Несомненно в этих движениях мы имеем свободу, но не свободу от потребности вообще, а только от определенной, внешней потребности.

Животное работает, когда недостаток чего-либо является побудительной причиной его деятельности, и оно играет, когда избыток силы является этой причиной, когда излишек силы сам побуждает к деятельности» (Цит. по Эльконин, с. 15–6).

Собственно говоря, если вглядеться, то современные представления философов об игре не далеко ушли от Шиллера, и большая часть их понятий коренится в этом высказывании. С одним уточнением: они, пожалуй, утеряли что-то важное и заменили его на более очевидное. Очевидное – не значит соответствующее действительности. Шиллер поэт, и потому он видит тоньше, хотя передает свое видение излишне поэтично для науки.

Тем не менее, разберем это высказывание.

Итак, по порядку. Природа одарила и неразумные существа, то есть животных, сверх их потребностей. То, что сверх потребностей для поэта – проблеск свободы. Это метафора, иносказание, в которое никто не захотел вдумываться, как в слова очередной Кассандры. А если вглядеться? О чем речь? О каких потребностях и о какой свободе?

Со времен Декарта принято считать: животные – это биологические автоматы. Машина имеет запас горючего сверх того, что ей нужно непосредственно в миг работы. Ты глушишь мотор, но запас сохраняется, и он все время есть в избытке. Однако это не ведет машину к свободе.

Что за потребности обсуждает Шиллер? Безусловно, речь идет о непосредственном выживании. О чем свидетельствует и вторая строка: когда льва не грызет голод и хищник не вызывает его на бой. Образ питания хищника таков, что добыча его достаточно питательна, чтобы ему хватало надолго. Энгельс в «Роли труда в превращении обезьяны в человека» даже предполагал, что развитием человеческого разума приматы обязаны тому, что перешли с растительного рациона обезьян на мясное питание.

Когда я это читал, меня все время занимал вопрос как раз обо львах и тиграх: что же они до сих пор не развились, в таком случае, в человека?! И все же наблюдение важное: лев или волк, добыв пищу, может не есть несколько дней. Удав и гораздо дольше. Мясная пища калорийна и лучше усваивается.

Растительная пища усваивается плохо, поэтому хищники, которым все равно нужна растительная составляющая в питании, начинают поедать добычу с живота, где находится у травоядных почти переваренная растительная масса. Сами же травоядные не могут себе позволить насытиться такой пищей и потому едят постоянно. Для них вся жизнь состоит из тех самых двух частей, которые и описал Шиллер: терзания голода и нападения хищников.

Следовательно, простейшая борьба за выживание заключается в овладении двумя искусствами: утоление голода и спасение от нападающих. Соответственно, сторонники биологических теорий игры отмечают скудость игр у детенышей травоядных именно потому, что им для жизни достаточно освоить только эти два искусства. А поскольку питание осваивается инстинктивно, то и остаются только подвижные игры, в которых детеныш овладевает собственным телом для бега и боя.

В отношении хищника, как подметил Шиллер, что-то меняется. Избыток сил, который обеспечивает мясо, дает свободное время, и его можно потратить на что-то, прямо к выживанию не относящееся. Поэтому неверно высказывание Шиллера: животное работает, когда недостаток чего-либо является побудительной причиной его деятельности, и оно играет, когда избыток силы является этой причиной, когда излишек силы сам побуждает к деятельности.

Правильно было бы сказать: хищник. И точно так же самый страшный хищник планеты – человек. Если вдумаемся, то в этом случае поэтически описан некий закон. На человеческом уровне он был выражен философски: философы и философии рождаются в тех обществах, которые достаточно богаты, чтобы позволить себе содержать бездельников.

Это же самое можно перевести на другой язык через знаменитый образ левиафана, созданный Гоббсом: большое существо, Левиафан или народ, может себе позволить развитие разума лишь в тех случаях, когда его питание избыточно. Когда народ голодает, он, подобно телу, отторгающему инородное, избавляется от философов. Например, сажает их на пароход и отправляет умирать за границу.

Не буду вдаваться в то, соответствуют ли действительности предположения Шиллера о том, что насекомые и птицы тоже играют, порхая и издавая трели. Боюсь, что именно эта красота, как и красота цветов, над которыми они порхают, чрезвычайно утилитарна. Цветы – это половые органы растений, через которые они размножаются. И никакой красоты в них нет. Это человек склонен оценивать именно это явление как красивое. Красота не в цветах, а в способности человека восхищаться играми природы.

Тем не менее, в словах Шиллера есть важная мысль: несомненно в этих движениях мы имеем свободу, но не свободу от потребности вообще, а только от определенной, внешней потребности.

Мысль эта о том, что у живого существа может быть и внутренняя потребность. И внутренняя не в смысле идущей из желудка или кишечника. Внутренняя – это глубже, чем телесное вещество, и глубже, чем потребности вещества. Но для того, чтобы их даже заметить, необходимо быть сытым и в безопасности. О том, чтобы осознать и понять, речь пока даже не идет.

И что же происходит, когда сытость в покое оказываются достаточными, чтобы в теле накопился избыток сил? Неиспользованная сила сама делает из себя свой объект: могучим ревом наполняет лев звонкую пустыню, и роскошная сила наслаждается бесцельным расходованием себя.

Заметьте, поэт подметил то, что обычный человек упускает: не лев, сама Сила наслаждается расходованием себя. Даже если не Сила, то точно то, что за пределами потребностей выживания, за пределами вещества. Но поэт все равно прав. Чтобы говорить о том, что это играет Нечто, находящееся в том мире, откуда ко мне и приходит сила, нужно это Нечто хотя бы рассмотреть. А я слеп и туп!

Я вижу только то, что переполнен силой, и эта сила рвется из меня под большим напором. Я не вижу то, что ее толкает и создает внутреннее давление. Мое искусство осознавания себя слишком неразвито. Поэтому я сливаюсь с внешним – с волной силы, и позволяю ей являть себя так, как это мне уже доступно – через тело.

И вот мое тело кричит, прыгает, бегает и смеется. А нутро мое в это время заполняет радость. Именно это язык наш и называет игрой с самой далекой древности, которую смог сохранить в своей памяти.

В науке принято подход Шиллера называть «теорией избытка сил». Однако он вполне может быть назван и теорией наслаждения, доставляемого игрой или вызываемого ею, потому что последователи забыли о силе и ее избытке. Их очаровала мысль о том, что игры ведутся ради наслаждения.

Первым, кто подхватил это наблюдение Шиллера, был английский философ-эволюционист Герберт Спенсер (1820-1903). Заключительную главу своего главного труда «Основания психологии» Спенсер посвящает удовольствию и страданиям. В сущности, это могла быть одна из первых попыток естественнонаучной психологии выйти за свои собственные, вещественные рамки:

«Удовольствия и страдания суть явления, сопутствующие известным состояниям, мыслимым и общим, я чуть было не сказал «известным деятельностям»…» (Спенсер, с. 294).

К мысли увязать удовольствие именно с деятельностью Спенсер приходит вслед за Миллем: «удовольствие есть отражение произвольного и беспрепятственного упражнения силы, энергию которой мы сознаем» (там же. С. 298). Милль же исходил еще из учения Аристотеля, который считал, что удовольствие сопровождает действие здоровой способности.

Отсюда оставался один шаг до души и ее состояний, но Спенсер хотел идти в ногу со временем, воевал с Контом за право считаться создателем позитивизма, а с физиологами за место основоположника естественнонаучной теории психологии. Поэтому он сводит свою находку к биологии:

«…по отношению к остальным животным можно принять за неопровержимый закон, что каждое из них старается обыкновенно продолжать каждый акт, доставляющий ему удовольствие, и старается избегать всякого акта, который доставляет ему страдание.

Очевидно, что для животных с низким умственным уровнем, неспособных проследить все запутанные последствия известных действий, не может существовать никакого другого руководства в их деятельности» (там же. С. 302).

Никакого другого, кроме удовольствия. Наблюдение верное, до очевидности. И именно в силу этого вызывающее неопределенную настороженность. Неопределенность же или смутность сомнения, как я вижу, связана с тем, что принцип наслаждения вовсе не связан с биологией как таковой. Он просто общий и вполне распространяется и на души. Привязывать его к биологии – неоправданно сужать, придавая естествознанию надуманную занаучность.

Заглядывая в душу, мы тоже не можем обнаружить там сомнений в том, что этот принцип действует. Разница, пожалуй, только в том, что на телесном уровне он называется удовольствием, на уровне сознания – наслаждением, а на уровне души – блаженством. И в каждом из этих русских слов отражается некая иная качественная ступень в раскрытии принципа. Но сам он неизменен.

Кстати, удовольствие в русском языке означает всего лишь волю уд, то есть органов, вроде жел-удка или срамных уд, то есть половых органов. В общем, удовольствие – это свободная возможность исполнять то, что хочется, и тогда, когда хочется. Не сдерживаясь и не вынуждая себя терпеть.

Сознание же сравнивает свое желанное состояние с действием сахара, то есть сладкого. Сладкое же расширяет сознание, когда его сжимают заботы и тяготы жизни. Поэтому все, что позволяет забыться и отвлечься от этих тягот, именуется наслаждением.

Спенсер пытается разглядеть, почему мы постоянно что-то делаем, и как сама деятельность может вызывать удовольствие или наслаждение. В силу этого, разговор об игре для него служебен, это способ понять не игру, а деятельность и сопутствующие ей состояния.

«Деятельности, называемые играми, соединяются с эстетическими деятельностями одной общей им чертой, а именно тем, что ни те, ни другие не помогают сколько-нибудь прямым образом процессам, служащим для жизни» (Цит. по Эльконин, с. 16).

Под процессами, служащими для жизни, подразумевается битва за выживание. То есть, именно тот биологический уровень, присущий травоядным, когда ни свободного времени, ни свободных сил, остающихся от добывания пищи, нет.

«Низшие роды животных имеют ту общую им всем черту, что все их силы расходуются на выполнение отправлений, имеющих существенное значение для жизни. Они беспрерывно заняты отыскиванием пищи, убеганием от врагов, постройкою убежищ и заготовкою крова и пищи для своего потомства.

Но по мере того, как мы подымаемся к животным высших типов, имеющим более действенные (efficient) или успешные и более многочисленные способности, мы начинаем находить, что время и сила не поглощаются у них сполна на удовлетворение непосредственных нужд. Лучшее питание, следствие превосходства организации, доставляет здесь иногда избыток силы…

Таким образом, у более высокоразвитых животных дело стоит так, что энергия, требующаяся здесь в каком-либо случае, оказывается часто в некотором избытке над непосредственными нуждами; и что здесь оказывается часто, то в той способности, то в другой, известный неизрасходованный остаток, который дозволяет восстановлению, следующему за тратой, привести данную способность в продолжение ее отдыха в состояние высокой действенности или успешности» (там же. С. 16–17).

Вот из этого «избытка неизрасходованной энергии» и рождается игра.

«Игра есть точно такое же искусственное упражнение сил, которые вследствие недостатка для них естественного упражнения становятся столь готовыми для разряжения, что ищут себе исхода в вымышленной деятельности на место недостающих настоящих деятельностей» (там же. С. 17).

В сущности, Эльконин оставляет эти положения Спенсера без комментария, просто как историческую справку о том, как развивались научные взгляды на игру. Я же, пожалуй, скажу, что связь наслаждения с деятельностью вполне очевидна из наблюдений над жизнью и собой, но в теории Спенсера осталась совершенно недоказанной и непонятой.

Да, каждый из нас замечал, что иногда приятно поваляться как бездвижный кусок плоти. Но это удовольствие становится ярче, если перед этим хорошенько потрудился и устал. Но и кончается такой отдых тем, что что-то в тебе вдруг толкает изнутри: вставайте, граф, вас ждут великие дела!

И ты вскакиваешь и действуешь. Причем, пока для тебя не открылась еще возможность умственной деятельности, ты непроизвольно начинаешь делать то, что тебе доступно: бегать, прыгать, упражняться в том, что поможет победить других. Если же ты стал писателем, ученым или философом, ты сходу можешь броситься писать очередную статью или решать новую задачу. И это будет таким же упражнением и такой же деятельностью, вызывающей разве что не удовольствие, а наслаждение.

Наслаждение не просто ведет нас от одного полюса жизни к другому, оно еще и ведет нас вверх, ступень за ступенью. Мызыки называли это напряжение между страданием и блаженством, лучом райского возвращения. Имелось в виду то, что в раю мы жили в блаженстве, но были низвергнуты оттуда на Землю, чтобы вкусить страданий и сделать главные выборы. И вот теперь мы постоянно стремимся вернуться туда, откуда пришли, туда, где остался наш Дом.

А жизнь наша земная – бесконечная Дорога Домой и битва в Пути.

Глава 4. Ранние игры. Вундт

Эльконин считает следующим шагом в создании научной психологии игры мысли немецкого психолога Вильгельма Вундта (1832-1920), высказанные им в его «Этике». Причем, он прямо пишет: «Ближе всего к пониманию возникновения игры подошел В.Вундт» (Эльконин, с. 17). Однако уделяет Вундту всего два абзаца, которые я приведу полностью, чтобы понять и собственные взгляды Эльконина.

Очевидно, что он сравнивает его со Спенсером и не разделяет их взглядов на удовольствие, как на движущую силу, побуждающую к игре.

«Однако и он склонен считать источником игры наслаждение. Мысли, высказанные В.Вундтом, также фрагментарны.

«Игра – это дитя труда, – писал он. – Нет ни одной игры, которая не имела бы себе прототипа в одной из форм серьезного труда, всегда предшествующего ей и по времени и по самому существу. Необходимость существования вынуждает человека к труду. А в нем он постепенно научается ценить деятельность своих сил как источник наслаждения».

«Игра, – продолжает Вундт, – устраняет при этом полезную цель труда и, следовательно, делает целью этот самый приятный результат, сопровождающий труд».

В. Вундт указывает на возможность отделения способов действий от предмета труда и тех конкретных предметно-материальных условий, в которых протекает труд. Эти мысли В.Вундта имеют принципиальное значение. Если Г.Спенсер, рассматривая игру, включал и игру человека в биологический аспект, то Вундт включает ее в аспект социально-исторический» (т. ж.).

Действительно, фрагментарные мысли, и никак нельзя понять, где тут Вундт подошел к пониманию возникновения игры. А стоит.

В действительности, в «Этике» Вундт говорит об игре довольно много и отводит ей раздел в третьей главе, посвященной обычаю и нравственной жизни. Точнее, это даже подраздел в разделе, посвященном «формам отношений» в обществе, и следует он за «отношением к труду».

Иными словами, Вундт выводит игру из труда, а для этого вынужден обосновать то, что труд может быть приятным. Каким-то образом это связывается для Вундта с развитием нравственности, которая заставляет людей уважать «человеческую деятельность».

Благодаря этому уважению, «обычай достиг такого развития, что возвысил труд на степень свободной деятельности и затем перенес полезную деятельность во все сферы жизни» (Вундт. Этика. Исследование фактов и законов нравственной жизни, СПБ.: 1887, с. 180). Соответственно, «высшие формы человеческой деятельности являются уже не в форме просто приятного упражнения телесных и духовных сил» (там же. С. 181).

Вундт был прекрасным психологом, но не социологом. Поэтому я пропущу этико-социологические обоснования и перейду к психологии игры. Из этой части, тем не менее, ясно, что Вундт считал труд сродни телесным или духовным упражнениям. А они были для него разновидностью приятной деятельности. Иначе говоря, свободный и умный труд может приносить наслаждение, как и любые физические или умственные упражнения.

Вот исходное основание.

Именно из него выводится понятие об игре.

«Это приятное воздействие, которое, обращая труд в удовольствие, превращает и принуждение в прямое влечение, служит в то же время поводом к возникновению новой формы деятельности человеческих сил, а именно: игры» (т. ж.).

Вундтовская теория игры – это теория общественной игры, почему она и важна для объяснения ролевых психологических игр. Биологическую ступень игры Вундт отбрасывает, Даже, несмотря на то, что сам пишет о наслаждении от простых телесных упражнений, вроде игр животных и маленьких детей. Вполне очевидно, что такая операция искусственна и неправомерна. Поэтому Вундт непроизвольно будет время от времени обращаться к понятию «силы», как источнику наслаждения.

«Игра – это дитя труда. Нет ни одной игры, которая не имела бы себе прототипа в одной из форм серьезного труда, всегда предшествующего ей и во времени, и по самому существу. Необходимость существования вынуждает человека к труду. А в нем он постепенно научается ценить деятельность своих сил как источник наслаждения.

Таким образом, не только сам труд является предметом свободного избирания, но и то удовольствие, которое он доставляет, влечет к такому свободному повторению этого труда, при котором были бы ослаблены его трудности и опасности, а оставалось бы по возможности одно чистое наслаждение» (т. ж.).

Довольно парадоксальное утверждение, что труд приятен, вызывает сопротивление у подавляющего большинства людей. Поэтому его надо читать с уточнением: свободный труд, тот труд, когда ты сам хочешь поработать, приятен. И с этим нельзя спорить: труд бывает и в радость, даже если такое редко случается в нашей жизни.

Сам Вундт с юности трудился только одним образом: он писал книги и читал по ним лекции. Это было ему в радость, и жил он строго по тому правилу, что я уже упоминал: избери себе дело по душе и не будешь трудиться ни одного дня. Дело по душе не воспринимается трудом в том привычном, тяжелом смысле. Поэтому Вундт просто не знал, что такое труд тех людей, о которых писал. И не задавался вопросом, а как часто в их жизни случается труд, приносящий наслаждение.

А стоило бы задаться, потому что даже у тех, кто трудится тяжко, особенно во времена Вундта, есть игры. И их дети играют не потому, что смогли дойти до высоких эмпирий, в которых создали себе понятие о труде, выделили из него трудности и опасности и оставили для себя одну ту часть, что чистое наслаждение.

Дети не проделывают ни этой аналитической операции, ни обретают опыт действительного труда к тому мгновению, когда начинают играть. Они входят в труд через игру, а не в игру через труд. Похоже, вся Вундтовская теория игры перевернута с ног на голову. И это постоянно ощущается, как только начинаешь глядеть из положения ребенка, который еще не знает никакого труда:

«Игра устраняет при этом полезную цель труда и, следовательно, делает целью этот самый приятный результат, сопровождающий труд» (т. ж.).

Тем не менее, эти высказывания Вундта не совсем бессмысленны. Они просто неточно привязаны к предмету и субъекту исследования. Если бы Вундт не замахивался на общее объяснение игры, а четко выделил сферу приложения своей теории, все заработало бы. Мне кажется, ему стоило сузить эту сферу, заявив, что в рамках социологического подхода он рассматривает игры взрослых.

Тогда в разряд подобных трудовых игр попали бы и, так называемые, трудовые песни и многие народные плясы, которые проделывают с трудом именно то, что описывает Вундт: они устраняют тяжесть труда и его опасности и используют трудовые движения и звуки в качестве танцевальных па.

Множество плясок народов земли в действительности под пение отыгрывают ту деятельность, которая вбита за целый день прямо в мышцы. В них веют, жнут, снуют. Наверное, самым ярким примером является матросское «Яблочко», во время исполнения которого матросы делают то, к чему привыкли, вплоть до гребли и лазания по канатам.

Вот с такими уточнениями Вундтовская социальная теория игры обретает право на внимание и должна быть рассмотрена более тщательно, чем это сделал Эльконин. В определенном смысле, Вундт проделал далее академический труд по типологическому описанию человеческих игр. Без него картина игры будет неполноценной.

Глава 5. Типология игр по Вундту

Вундт говорит о некоем «чистом наслаждении» свободным трудом, которое и порождает подражание труду в виде игры, но те типы игр, которые он выделяет, из труда не выводятся и даже воспринимаются как нечто неожиданное. Тем не менее, эта типология игр закономерна, даже если объясняется из сомнительных оснований.

Итак, первый тип игр, как это видел Вундт.

«Изначала в человеческом труде одна составная его часть прежде всего, по самой природе своей, возбуждает стремление к повторению ее в форме игр: она заключается в тех элементах культа (религиозных обрядов), которые прежде других вступают в связь с различными иными занятиями и вскоре потом становятся самостоятельными обязательными деятельностями» (Вундт, с. 181–2).

Возможно, в данном случае имеется погрешность в переводе, но на русский слух сближение труда и отправления религиозных обрядов кажется надуманным. Впрочем, культ определенно является видом деятельности, и хоть это и плохо соотносится с теорией наслаждения, тем не менее, определенно соответствует тому, как рождаются многие детские игры.

В этнографии является своего рода общим местом положение о том, что мир детей в устройстве человеческого общества является своего рода дном. Ребенок начинает снизу, чтобы подняться до вершин, и это стремление занять высокое положение в обществе отражается в языке как психологическая мотивация.

Соответственно, вершина общества все время смещается, поскольку движется вперед, меняя цели и ценности. И то, что было только что сакральным, теряет свою значимость. Россия, пережившая несколько революций, прекрасно знает, как только что священное превращается в гонимое. Но революции – это перевороты, когда коренным образом меняется все – от ценностей до полюсов и правящих сообществ. Однако ценности отмирают и не только во время переворотов.

Потеря ценности или сакральности каких-то вещей, отношений или понятий происходит постоянно. Чаще всего мы это даже не замечаем. И это ярко отражается в языке: только что важные слова вдруг теряют свою значимость, слова, определявшие образ жизни людей, забываются, а их заменяют разговорные словечки, вызывающие отвращение у людей старшего поколения. Вот, к примеру, жили русские люди честью и достоинством, а сейчас эти слова ушли в тень, а вместо них – респект и уважуха…

Этнологическое отношение к подобным вещам предполагает, что то, что когда-то было сакральным, жрецами исполняемым обрядом, теряя свою значимость, превращается в бытовую культуру взрослых. Вроде домашних обрядов вежливости. К примеру, по русским понятиям до сих пор желательно, входя в дом, снимать шапку. Это не сакрально. Но желательно, если не хочешь обидеть хозяев.

Но и домашние обряды взрослых постепенно забываются, превращаясь в суеверия. И так оказываются лишь основами игр молодежи. А от них «падают на самое дно», к детям, которые и хранят давно забытые и обессмысленные обряды в виде своих игр.

Академик Рыбаков неоднократно использовал детские игры для реконструкции древних обрядов, ссылаясь именно на это свойство детского «дна» быть свалкой обломков того, чем когда-то жил народ:

«Многие детские игры являются трансформацией древних языческих обрядов и трансформацией, разумеется, смягченной» (Рыбаков, Язычество Древней Руси, М.: Наука, 1988, с. 152).

«Исключительный интерес представляет сопоставление прослеженных археологических реалий с фольклорными данными о детских играх, зачастую хранящих отголоски очень архаичных языческих обрядов.

Для нашей цели очень важен тот тип общеславянских игр, который у чехов носит наименование Nazlatom branu – У золотых ворот» (там же. С. 160).

Рыбаков прямо называет такие игры – угасшими обрядами, и тем самым дает лучшее подтверждение типологии Вундта. Неверным тут, пожалуй, можно считать только то, что Вундт считает именно такие игры изначальными. Для того чтобы подобная игра просто могла стать возможной, необходимо, чтобы общество достигло очень высокого уровня культуры. Иными словами, это далеко не начальные игры, но, определенно, очень древние. В историческом, не в типологическом смысле!

«Отсюда возникает первый класс игр, который мы можем назвать играми культа, принимая во внимание происхождение их. Это, без сомнения, самые древние формы игр и потому они испытали самые существенные изменения.

В силу последнего обстоятельства, в них не только остаются большею частью совершенно не узнаваемыми элементы культа, но и самая игра, зачастую выродившаяся, утрачивает свою первоначальную цель.

Сюда принадлежат, прежде всего, игры в счастье» (там же. С. 182).

Не будем забывать, что Вундт пытается вести социологическое исследование, и с точки зрения истории общества и общественных институтов, игры культа действительно могут рассматриваться как исходные для всех вырождающихся обрядов. Поэтому вполне естественно, что на первых стадиях вырождения обряды, превращаясь в бытовые ритуалы, порождают собственные тени в виде игр.

«Другую форму указанных игр культа можно назвать церемониальными играми, опять-таки принимая во внимание их происхождение. Они представляют собой обращение религиозных церемоний в светские формы путем игр, таковы: пляска, марш и многочисленные игры юношества.

Здесь удовольствие, какое получается от мерного, согласного ритмического движения, особенно, если оно сопровождается еще пением или музыкой, является самым существенным фактором приятного действия» (т. ж.).

Очевидно, что этот вид игр вполне может быть выделен в самостоятельный тип. Но Вундт считает его подвидом культовых игр. Вторым типом он считает Игры труда.

«Второй важный класс игр представляют собой игры труда. Они служат повторением в форме игры человеческого труда» (там же. С. 182–3).

То, что Вундт подразумевает под трудом, как мы уже убедились на играх культа, неоднозначно. На мой взгляд, первый вид вундтовских «игр труда» тоже заслуживает быть выделенным в особый тип:

«Здесь отдается предпочтение не тем деятельностям, которые служат удовлетворению насущных потребностей, но тем, при помощи которых человек старается обеспечить приобретенное имущество против враждебного соперничества. Всесторонняя деятельность сил, требуемая войной, и те формы, какие она создает, уже с незапамятных времен обратили борьбу в настоящие игры; наряду со своим мирным портретом, охотой, эти игры имеют значение не труда, а приятного упражнения, которое составляло преимущество свободных перед трудящимися рабами» (там же. С. 183).

Вообще-то рабам не позволяли заниматься военными упражнениями из соображений безопасности. Да и то, что охота вторична по отношению к войне, тоже сомнительно. Если мы вглядимся в жизнь первобытного племени через записи этнографов, то охотничьи игры возникают у детей гораздо раньше военных. Так что я бы выделил игры охотничьи и военные игры в особые типы игр.

Далее Вундт позволяет себе странное высказывание:

«Отсюда, несомненно, и игра в борьбу почти также древня, как и самая борьба» (т. ж.).

Подобные утверждения недопустимы без объяснения используемых понятий. Но если допустить, что Вундт под борьбой имеет в виду смертельное противостояние врагов, то он, безусловно, прав. Русский язык, в данном случае, имел для такой «настоящей борьбы» другое имя – бой или смертный бой, во время которого поединщики сначала используют оружие, затем переходят на кулачки, а завершают схватку в борьбе.

В силу этого для русского человека собственно борьба уже давно означает именно состязание, а не битву. Поэтому русское «борьба», по сути, и есть «игра в борьбу», то есть не убийство врага. Однако означает ли это, что исходно она есть подготовка к убийству? Похоже, Вундт тут прав. Смысл борьбы – победить, заставить сдаться. Но современные виды борьбы, вроде дзюдо или боевого самбо, признают победу удушающим, что, в сущности, означает именно убийство.

От игр в убийство, как вида подготовки к войне, Вундт движется к более мягким играм:

«Особенное наслаждение, выпадающее на долю счастливого борца, способствовало возникновению… еще разного рода подражаний этой игре, являющихся в более слабых формах: таковы гимнастические игры, в которых, из суммы сопровождающих борьбу моментов, берется только одно телесное движение и делается предметом соревнования в форме игры» (т. ж.).

В сущности, все подобные игры оказываются подготовкой и обучением воевать. Но нельзя обучить этому только тела. Все определяется готовностью ума:

«С другой стороны, сюда принадлежат, изобретенные еще в древние времена, игры в кегли и в шахматы, при которых камни или деревянные фигуры бросаются или передвигаются по известным военным правилам. Остроумие ли, или простой случай управляли здесь результатом игры?» (т. ж.).

Войну Вундт считает высшей формой труда, а жизнеобеспечение – низшей. Именно тут и правит стремление к удовольствию в чистом виде:

«Стремление в самых разнообразных деятельностях к развлечению сильнее всего укрепляется в играх детей. Ребенок повторяет в игре то, что ему самому когда-либо придется делать в будущем, или то, что он видит у других…

Поэтому игры юношества не представляют собой праздного препровождения времени, но принадлежат к важнейшим средствам воспитания…» (там же. С. 184).

Из игр, «состоящих в повторении серьезного жизненного содержания», Вундт выводит и драматическое искусство, то есть те игры лицедейства или ролевые игры, которые мы застаем в театре и которые более всего необходимы прикладному психологу для решения его задач.

Для Вундта это развитие искусства в сторону эстетического чувства, то есть к красоте, через подражание богам во время древних церемоний. Могу сказать как историк и теоретик игры, – скорее всего, это неверно и подражательные игры возникают задолго до того, как в сознание ребенка входит идея бога. И при этом, как прикладной психолог, могу заверить: попытка отыгрывать божественное присутствие в себе всегда чрезвычайно действенна как психологическое средство.

Глава 6. Типология игр по Покровскому

«Этика» Вундта была издана в 1886 году, а уже в 1887 переведена в России. Однако то, что Вундт размышлял об играх в рамках этики, затруднило знакомство с его мыслями для тех, кто занимался изучением игр в России. Во всяком случае, Егор Арсеньевич Покровский (1834-1895), издавая вскоре после выхода книги Вундта свою знаменитую «Детские игры, преимущественно русские», был явно не знаком с книгой Вундта.

Сам Покровский был детским врачом, но увлекся этнографией детства и пошел в народ, собирать все, что относилось к физическому воспитанию детей. Как все земские врачи, Покровский жрец физиологии и просветитель. Поэтому он яростно борется со всем, что кажется ему суевериями и предрассудками, насаждая физиологическое понимание человека.

Из-за этого он упускает многое, но его типология игр принципиально отличается от вундтовской, дополняя ее. И, пожалуй, не просто ее дополняет, а является описанием той части понятия об игре, которое Вундтом было упущено полностью.

Ценность типологии Покровского в том, что она не кабинетная, а построена на огромном, лично им собранном, этнографическом материале.

Начинает он с того, что пытается найти определение игры, исходя из которого, можно собирать и обобщать игровой материал. И тут его посещает то удивление, которое поджидает всякого, всерьез задумавшегося о том, что такое игра. Мы живем в уверенности, что игра – это то, что мы считаем игрой. И вдруг оказывается, что все народы знают игру, но понимают под этим разное!

«Понятие об «игре» вообще имеет некоторую разницу у разных народов. Так у древних греков слово «игра» означало собою действие, свойственное детям, выражая главным образом то, что у нас теперь называется «предаваться ребячеству».

У евреев слово «игра» соответствовало понятию о шутке и смехе. У римлян «ludo» означало радость, веселье. На санскрите слово «кляда» означало игру, радость. У немцев древнегерманское слово «spilan» означало легкое плавное движение, наподобие качания маятника, доставлявшее при этом большое удовольствие» (Покровский. Детские игры преимущественно русские. 2 изд. – М.: 1895, с. 1).

Не знаю, насколько можно доверять Покровскому как языковеду, но в целом образ создается очень верный: мы говорим об игре, а подразумеваем под этим нечто свое. И распознаем игру в разных действиях, которые наблюдаем. Но далеко не всегда все видят игру там, где ее увидел я…

Поэтому Покровский, да и любой полевой этнограф, решивший заниматься сбором игр, должен изначально определиться, что именно он будет считать играми. Покровский избирает определение с физиологическим уклоном.

«Что касается определения «детской игры» в тесном смысле слова, – то некоторые авторы, особенно немецкие, дают нам в этом отношении такой ответ: детская игра, по характеру своему, представляет один из видов деятельности организма, впрочем деятельности такой, которая существенным образом отличается от серьезной работы, так как всякая серьезная работа имеет целью удовлетворение каких-либо практических задач жизни, между тем как всякая игра, а в том числе и детская, не задается никакой предвзятой целью, а наоборот сама по себе составляет и цель, и действие, и наслаждение;

Кроме же того, в данном случае деятельность, выражающаяся в игре, является еще как бы специально приспособленною и совершающеюся в силу внутренних, физиолого-психических потребностей и побуждений, наиболее свойственных молодому организму» (там же. С. 2).

Как ни странно, но это определение всплывает, так или иначе, в двадцатом веке в самых модных теориях игры Грооса и Бойтендайка. Так что Покровский был вооружен самыми передовыми понятиями об игре на то время. И выводил свою типологию игр, он именно «подводя их под это понятие», как «первые проблески мозговой деятельности ребенка» (т. ж.).

Тем не менее, эта типология имеет право на существование и должна быть осмыслена. Самое главное, что она покрывает тот период существования игр, который полностью пропущен Вундтом.

1. Итак, на самом раннем уровне развития ребенка, «игра… составляет собою один из методов, посредством которого ребенок мало по малу вступает в общение с внешним миром…» (там же. С. 3).

Если вдуматься в сказанное, то означает оно чрезвычайно простую вещь: ребенок вовсе не играет. Он так вступает в общение с миром, познает его и себя через общение с ним. Это мы, глядя на неумелые первые попытки ребенка жить в этом мире, даем им имя детской игры. А впоследствии все подобные действия и движения начинаем считать играми, даже у взрослых.

Если это верно, то исходная основа игры вовсе и не игра. Игра появляется гораздо позже, добавляясь к этой основе. Но тогда возникает вопрос: что же это за основа, и что добавляется к ней? Можно ли сказать, что действия ребенка – это освоение мира средствами младенца, а добавляется к ним игривость?

Но если детская игра вовсе не игра, то и второй тип игр по Покровскому тоже совсем не игра:

2. «В самом деле, как только ребенок мало-мальски научится пользоваться своими членами и внешними предметами, то, упражняясь в том и другом все более, он потом пробует подражать другим» (т. ж.).

Если мы глядим в игру из внутреннего мира ребенка, который только осваивается в этом мире, какая же это игра – научиться действовать так, как действуют опытные и умелые? Это труд и учеба.

«Возьмите в руку погремушку, произведите ею бряцание; возьмите молоток, постучите им о стол; дайте потом эти предметы ребенку, и он сам будет стараться произвести то же самое» (т. ж.).

А разве взрослые действуют иначе? Только игрушки меняются, но способ освоения мира остается все тот же. Нам все время надо то, что есть у других, и жить никого не хуже…

3. «Научившись у других, путем подражания тому или другому, ребенок теперь пробует подвинуться далее на пути к своему самообразованию и самосовершенствованию и в душе его возникает, сначала в самой примитивной форме, потребность эксперимента и анализа. «Замечателен тот день в жизни ребенка, – говорит Прейер, – в который он впервые узнает зависимость и связь произведенного им самим движения со следующим за ним ощущением»» (т. ж.).

Покровский, надо полагать, независимо от Фрейда, приходит на этом уровне исследования к зависимости игры от удовольствия и приятных ощущений. А на следующем выходит к скрытой в детских играх задаче глубокого познания мира.

4. «Таким же примитивным способом ребенок приступает и к анализу вещей привлекающих на себя его внимание внутренним своим устройством и содержанием. Так ребенку нравится какая-нибудь игрушка, с внутренним устройством которой ему хочется познакомиться. Поиграв ею на разные лады, он наконец чувствует неудержимое влечение заглянуть в ее нутро, а чтобы достигнуть этого он решается иногда на жестокое дело – сломать игрушку» (там же. С. 4).

Вероятно этот период в развитии игры, которая не игра, можно назвать играми познания. Но играми это считается только потому, что ими занимается ребенок, а взрослые не признают его познание серьезным делом. Это, так сказать, игра в греческом смысле – то, чем занимается ребенок, ребячливость.

Однако если мы вдумаемся в таком случае, что же такое ребячливость, то обнаружим недовольство родителей тем, что дети портят и не берегут игрушки – ценные, в сущности, вещи. Иначе – вещи, в которые родителям пришлось вложить часть семейного бюджета, а значит, и произвести труд. Иными словами, своей жаждой познания ребенок посягает на выживание семьи. Понятно, что его за это осуждают. А саму такую тягу к познанию считают неразумной. Ведь разумно – это приумножать блага!

Получается, что ребенок тем и ребенок, что он не понимает таких простых и очевидных для взрослых вещей. И только то, что он делает это не со зла, не вредит, позволяет смириться с этими его действиями, приписав их свойству возраста, то есть ребячливости, и назвав детскими играми.

Получается, что под именем «детских игр» скрывается нечто неведомое, на что мы не хотим обращать подлинного внимания, потому что, с одной стороны, некогда, – мы ведем битву за выживание, а с другой, само пройдет – у всех было, и у всех прошло…

И оно проходит:

5. «От анализа ребенок переходит к творчеству… Всякая игра имеет свои особенности и правила, которым дети обыкновенно стараются подчиняться, но за всем тем нет ни одной игры такой, в которой бы дети не фантазировали по своему и при том каждый согласно с своими душевными качествами.

Попробуйте какую-либо игру поставить в строго определенные рамки, и вы тотчас увидите, что дети теряют в ней свою веселость, одушевление; она делается им скучною, как обязательный урок» (там же. С. 4–5).

Многие исследователи отмечали роль правил в играх, я бы даже сказал, магическую роль правил. По крайней мере, так это кажется. Думаю, однако, что в действительности тут дело не в магии, а в устройстве разума. Разум работает задачно. А задача, которую разум признает возможной для решения, должна иметь четкие рамки и условия. Тогда ее можно решить. Поэтому даже детский разум распознает правила как обязательные условия, в которых должна решаться именно эта задача.

Однако разум – основное орудие выживания, которым обладает человек. И он не просто решает задачи для развлечения, решая любую случайную задачу, разум учится решать все возможные задачи, которые жизнь может подсунуть. Поэтому, если появляется возможность предположить, что может встретиться определенное отклонение от правил, разум это отклонение проверяет.

И теряет интерес не тогда, когда урок оказался обязательным, а когда он ощущается освоенным. Дети с одинаковой охотой играют или делают домашние дела, пока это им не надоест. А надоедает потому, что утратило новизну и возможность поиска. Игра тем хороша, что там ребенок сам раздвигает границы изученного мира. В делах границы удерживаются взрослыми, и удерживаются жестко. Если у взрослого хватает ума разнообразить домашние дела, превращая их в игры, ребенок охотно будет их делать.

Из этого высказывания становится очевидно: игра – это то, что добавляется к обязательной части, то есть к делу. Игра – не в правилах, а в том, что можно к ним добавить. Не обязательно для этого менять правила. Играются те игры, где сами правила позволяют постоянно идти за какой-то предел внутрь себя, например, в совершенствовании каких-то качеств. Потому увлекательны все соревнования, в которых есть надежда победить.

Чтобы создать игру, надо понять, в раскрытии каких внутренних способностей она будет давать свободу. В таких случаях правила оказываются стволом, который не позволяет разбрасываться и направляет внутренний взрыв строго на желанную цель.

6. «К разряду творческих игр принадлежат еще так называемые символические игры, а именно игры в звери, солдатики, разбойники и т. п. Эти игры нередко представляют собою как бы детские театральные представления, излагающие своеобразные факты из детских наблюдений и жизни» (там же. С. 5).

Честно говоря, для меня символическими больше считались бы игры, вроде шахмат, хотя разница только в том, что ребенок играет либо фигурками, либо собственным телом. И в том, и в другом случае он душой входит в образ, который совмещает с тем телом, которым в этот миг может двигать. Все остальное происходит в образном мире, в мире представлений.

В связи с этим очень интересен седьмой тип игр, который выделяет Покровский:

7. «К разряду игр, ведущих детей к саморазвитию, следует затем отнести все общественные детские игры, составляющие собой наивысший момент для окончательной подготовки детей не только к практической, но и общечеловеческой деятельности» (т. ж.).

Это игры на взаимодействия и взаимоотношения в обществе. И если мы вдумаемся, они столь же символичны, как и игры с солдатиками или игры-представления. В этих двух типах игр мы, в действительности, видим три ступени в развитии видения образов, стоящих за вещами этого мира.

Да и вообще вся типология, созданная Покровским, описывает, как ребенок, а в действительности только воплотившаяся в детское тело душа, осваивает сначала это тело, потом вещественный мир, в который попала, затем учит тело выживать в этом мире, как в природе. Следом она обнаруживает себя в мире вещей и людей и начинает вглядываться в вещи, добираясь до самой сути их устройства.

После этого происходит скачок, когда разум юного человечка выходит на философский уровень общения с миром. Он начинает прозревать истинные силы, правящие вещами и людьми. Он осваивает сначала то, что эта вещь оживает, если он наложит на нее образ. А если снимет, то превратится в чурку, которую можно швырнуть в огонь.

Затем он осваивает то, что все вещи подчиняются образам, и все тела тоже. И если наложить образы на игрушечных солдатиков, они начнут воевать, пока ты их одушевляешь. А если наложить такие же образы на свое тело и тела друзей, то они точно так же начнут играть, пока игра одушевляет их, то есть пока не исчерпалась охота.

И так ребенок научается видеть не только образ, который несет на себе вещь или другой человек, но и тонкие связи, управляющие наложенными образами и заставляющие этих людей действовать в соответствии с правилами жизни.

Типология Вундта начиналась как раз после достижения играми этого уровня развития человеческого ума.

Глава 7. Научные теории игры. Гроос

Многие психологи в конце девятнадцатого – начале двадцатого века пытались создать теорию игры, но слава основоположников принадлежит двоим. Все остальное развитие психологической мысли на протяжении двадцатого века вытекает из их идей, и так или иначе последующие поколения психологов спорили именно с их теориями и именно из них выводили свои.

К началу двадцатого века психология внезапно осознала, что все исследования игры, которые ведут психологи, неосновательны, поскольку ученые все еще не договорились о том, что понимать под словом «игра». Слово это в разных языках означало разные понятия и звучало по-разному.

Не существовало не только общепринятого определения игры, но не было главного – общепринятого понятия об игре. Исследователи писали об играх, исходя каждый из своего понятия, и, похоже, даже не замечали этого.

Первой попыткой создать такое общее понятие игры или, по крайней мере, вынести его на всеобщее обсуждение, были сделаны в работах известного швейцарского психолога К.Грооса: «Игра животных», 1896, «Игры людей», 1899 и «Душевная жизнь ребенка», русский перевод вышел в Киеве в 1916 году. (В старых работах его имя писалось как Грос).

Гроос исходил из положения, заявленного еще Спенсером: игра есть предвосхищение будущей серьезной деятельности. Сам Гроос называл свой подход теорией упражнения и самовоспитания.

Основных положений, определяющих предложенное Гроосом понятие игры, было семь.

«1. Каждое живое существо обладает унаследованными предрасположениями, которые придают целесообразность его поведению; у самых высших животных к прирожденным особенностям их органической натуры следует отнести и импульсивное стремление к деятельности, проявляющееся с особенной силой в период роста…» (Цит. по Эльконин, с. 66).

Советских ученых, конечно, чрезвычайно возбуждало любое упоминание деятельности. Однако если мы вспомним то исходное значение, которое показало языковедческое исследование, у животного и человека в раннем возрасте существует «импульсивное стремление» к движению, а не к деятельности.

Деятельность предполагает некую целеположность, хотя бы на уровне знания, что ты хочешь, а детская игра тем и отличается, что она дополнительна к деятельности, она за рамками дел, что, кстати, приписывали ей и сами психологи. Разве что Гроос имеет в виду под деятельностью желание делать что угодно, хоть скакать.

«2) У высших живых существ, особенно у человека, прирожденные реакции, как бы необходимы они ни были, являются недостаточными для выполнения сложных жизненных задач» (т. ж.).

Тут Гроос хочет сказать, что одних инстинктов нам недостаточно, и био-автомат, которым является высшее животное, должен освоить еще и научение и самообучение, чтобы соответствовать сложностям современного мира. В сущности, это был скрытый намек на то, что рефлекторная теория неверна и уж точно недостаточна.

«3) В жизни каждого высшего существа есть детство, то есть период развития и роста, когда оно не может самостоятельно поддерживать свою жизнь; эта возможность дается ему при помощи родительского ухода, который в свою очередь опирается на прирожденное предрасположение» (т. ж.).

Это понятие родительского ухода будет впоследствии основным доводом советских психологов школы Выготского в спорах с другим швейцарским психологом – Пиаже. Именно он позволял опровергать утверждение Пиаже об изначальной детской аутичности, то есть, в сущности, о том, что ребенок не общается со взрослыми. Потребность общения с родителями считалась первой потребностью, развивающейся у ребенка.

«4) Это время детства имеет целью сделать возможным приобретение приспособлений, необходимых для жизни, но не развивающихся непосредственно из прирожденных реакций; поэтому человеку дано особенно длинное детство – ведь чем совершеннее работа, тем дольше подготовка к ней» (т. ж.).

В общем-то, совершенно очевидные наблюдения, пока не имеющие прямого отношения к игре. Добавить можно, разве что, провокационный вопрос: детство есть время существования уже человека или же это продолжение утробного периода зародыша человека?

С телесной точки зрения мы глазами видим, что человек уже родился, только он маленький. Но вспомним тарзанов и маугли, и с очевидностью поймем: телесное вызревание не определяет вызревание человеческое. Чтобы стать именно человеком, одного развития тела мало. Надо вызреть внутренне, на неприемлемом для психологов языке – душой. Пришедшая в тело душа может еще стать чьей угодно – хоть волчьей.

И если для тела все свершилось, то для души детство – продолжение вызревания в особой матке, не имеющей телесности. Детство – это время, когда животное уже родилось, а человека еще нужно донашивать всей семьей. И то, что происходит с ребенком, это не просто выработка приспособлений, это дозревание человека.

«5) Возможно благодаря детству выработка приспособлений может быть различного рода. Особенно важный и вместе с тем самый естественный путь выработки их состоит в том, что унаследованные реакции в связи с упомянутой импульсивной потребностью в деятельности сами стремятся к проявлению и таким образом сами дают подвод к новоприобретениям, так что над прирожденной основой образуются приобретенные навыки – и прежде всего новые привычные реакции» (там же. С. 67).

Не новые привычные реакции над этой прирожденной основой образуются, а человек как таковой. То, что пришло этим крошечным тельцем, еще не человек в нашем общественном понимании. Он – живое существо, и он – душа, но душа эта плохо понимает, в каком мире оказалась, а зарождающийся у нее разум приспособится к тем условиям, которые определяют его выживание, хоть к звериным.

Поэтому то, что будет приобретено в детстве, и есть собственно Человек!

«6) Этот род выработки приспособлений приводится при помощи тоже прирожденного человеку стремления к подражанию в теснейшую связь с привычками и способностями старшего поколения» (т. ж.).

Душа шла, чтобы стать человеком. И она познает то, что является человеком, глядя на тех, кого застает вокруг себя. Разум создает образы человеков, и эти образы переводятся в образ себя. В определенном бытовом смысле это можно называть подражанием. Но на психологическом уровне разговора это далеко выходит за рамки действия, именуемого подражанием.

«7) Там, где развивающийся индивидуум в указанной форме из собственного внутреннего побуждения и без всякой внешней цели проявляет, укрепляет и развивает свои наклонности, там мы имеем дело с изначальными явлениями игры» (т. ж.).

Там, где развивающийся индивидуум ведет битву за то, чтобы стать человеком, как человеки вокруг него, там мы имеем деятельность, именуемую игрой.

Иными словами, игра и есть то, что делает нас людьми. Точнее, то, как и во что мы играем, определяет, кем станет юное существо, пришедшее в этот мир. Если оно играет с мышками, то может стать кошкой, если со щенками, то собачкой или волком, а если с орехами и бананами, то и до обезьяны может дорасти!

Гроос сам обобщил свои мысли:

«Если развитие приспособлений для дальнейших жизненных задач составляет главную цель нашего детства, то выдающееся место в этой целесообразной связи явлений принадлежит игре, так что мы вполне можем сказать, употребляя несколько парадоксальную форму, что мы играем не потому, что мы бываем детьми, но нам именно для того и дано детство, чтобы мы могли играть» (т. ж.).

Парадоксы предназначены для того, чтобы поражать воображение, но чаще всего они просто запутывают и сбивают с толку. Поэтому я бы опустил остроумную игру словами, созданную Гроосом, и упростил сказанное:

Нам именно для того и дано детство, чтобы мы могли играть, в играх становясь человеком. Детство – это, конечно, не животное, но по-своему эмбриональное состояние для человека, и именно детские игры позволяют этой завязи либо раскрыться в бутон, либо так и завянуть на биологическом уровне существования.

Глава 8. Научные теории игры. Бойтендайк

Если вдуматься, то теория Грооса была объяснением типологии игр Покровского. Обе работы писались на волне подъема естествознания в психологии и были, как это называлось, биологизаторскими, что не означает, что они были не нужны или во всем неверны.

Психофизиологический подход в психологии исчерпает себя вместе с реактологией Корнилова лишь к 1933-му году, когда, после постановления Политбюро ЦК КПСС о слабостях советской психологии появится работа Рубинштейна «Проблемы психологии в трудах Карла Маркса». Тогда в нашей психологии наметится возврат от рефлексологий всех видов к психологии сознания.

Как это ни удивительно, но работа, наметившая уход от биологизаторского понимания игры, выходит свет в том же 1933 году. Это была книга голландского зоопсихолога Ф. Бойтендайка «Игры людей и зверей». (В некоторых переводах его имя звучит как Бейтендейк). Его работы, похоже, до сих пор не переведены на русский язык и были мне недоступны. Поэтому я вынужден опираться на мнение тех, кто познакомился с ними в оригинале.

В изложении Эльконина теория Бойтендайка звучит так, что я многого просто не понимаю. Но не буду перегружать текст обильным цитированием научной зауми, приведу лишь вывод:

«Все эти черты – ненаправленность, двигательная импульсивность, патическое отношение к действительности и робость – при известных условиях приводят молодое животное и ребенка к игре» (Эльконин, с. 77).

При всем уважении к мэтру советской психологии, я ничего не понял. Мне кажется, что Эльконин либо сам не разобрался, либо мистифицировал Бойтендайка. Впрочем, последующие находки голландца в отношении природы игры, которые выделяет Эльконин, кажутся мне осмысленными и их обязательно надо сохранить:

«По мысли Бойтендайка, в зависимости от характера условий жизни высших животных млекопитающих можно разделить на две большие группы: травоядных и плотоядных. Последние являются природными охотниками. У этих последних игра имеет особенно большое распространение.

Травоядные млекопитающие играют очень мало или вовсе не играют. Отличительной чертой взаимосвязи животных-охотников со средой является их установка на оформленные физические объекты, четко дифференцируемые в поле охоты. Исключение из травоядных представляют обезьяны…» (там же. С. 77–8).

Если вы вспомните играющего жеребенка или ягненка, то их игры – это прыжки, скачки, взбрыкивания и быстрые пробежки. В то время как котенок или щенок играют так, будто прямо сейчас охотятся или сражаются. Разница очевидна.

Из этого Бойтендайк делает вывод: «…движение – еще не игра. Игра есть всегда игра с чем-либо, а не только сопровождающееся удовольствием движение» (там же. С. 78).

Не знаю, как звучит это у самого Бойтендайка, но если Эльконин верно переводит его на русский, то странность высказывания очевидна: игра – это игра с чем-либо. А если игра без чего-либо, то это не игра. Все это остроумие скрывает простую вещь: Бойтендайк просто сужает то понятие, которое собирается разбирать, как бы исходно заявляет: я буду рассматривать в качестве игры только то, что делают хищники и обезьяны.

Это допустимо, но никак не означает, что игра действительно ограничивается только этим. И все же игры травоядных и хищников требуют очень разных понятий. Впрочем, можно поглядеть и иначе: чем ближе к травоядным, тем ближе к основе нашего понятия об игре. Вероятно, это относится и к детям: чем ребенок моложе, тем проще его игры, и означает это лишь одно: на каждом этапе нашего телесного развития мы осваиваем разные вещи.

Следующая мысль Бойтендайка не менее важна:

«Игровой предмет должен быть достаточно знакомым и вместе с тем обладать неизвестными возможностями…

Своеобразное отношение между знакомостью и незнакомостью в игровом предмете создает то, что Бейтендайк называет образом или образностью предмета. Он подчеркивает, что и животные и человек играют только с образами. Предмет только тогда может быть игровым объектом, когда он содержит возможность образности. Сфера игры – это сфера образов, а в связи с этим сфера возможностей и фантазии» (там же. С. 79).

Чрезвычайно заманчивое утверждение, но чтобы оно хоть как-то стало оправданным и обосновало отказ травоядным в праве на игру, придется заметить: они явно играют с телами. И это так же очевидно, как и то, что понятие игры развивается не только у человека, но и у животных. И развивается не от простого, даже простейшего, к сложному, а в соответствии с задачами выживания, которые стоят перед существом.

Никак нельзя сказать, что освоить собственное тело проще, чем освоить образ мышки, который ловит кошка. Все определяется достаточностью: если трава не сбегает и не прячется, нечего тратить лишнюю силу на искусство ее добывания. Зато есть смысл потратить ее на искусство убегания от хищника.

Некоторые исследователи, например, Кривко-Апинян, считают, что Бойтендайк пошел даже дальше:

«От игры с предметом через игру с образом Бейтендейк ищет путь в духовную сферу, в область воображения и творчества» (Кривко-Апинян, Мир игры, Эйдос, 1992. С. 41).

Духовная сфера эта, если верить автору, это «сфера витальной фантазии». Что это такое, я не понимаю, да и вообще, мне кажется, дальше начинаются плохо проработанные психологией поля. Во всяком случае, все дальнейшие высказывания и Бойтендайка и его исследователей звучат крайне противоречиво.

Тем не менее, на мой взгляд, эта теория игры соответствует типологии Вундта и является попыткой объяснить те игры, которые рождаются в обществе и ради освоения общества.

Глава 9. Культурология игры. Хейзинга

В том же 1933-м году другой нидерландский исследователь – историк Йохан Хейзинга – издал еще одно исследование игры – «Homo ludens» – «Человек играющий», вскоре ставшее самой знаменитой книгой об игре. Хейзинга жестко и однозначно не принимал современную естественнонаучную психологию, и потому, раз за разом, оговаривает, что исключает психологический угол рассмотрения. Книга имела подзаголовок: «Опыт определения игрового элемента культуры».

В действительности Хейзинга часто гораздо более психологичен, чем современные психологи, но это только потому, что для него существует душа и неприемлемы реакции и рефлексы. Как бы там ни было, но своей позицией он, по сути, осознанно оставляет место для психологического комментария, как бы приготовляя культурологический материал для психолога.

Многие взгляды Хейзинги близки и созвучны с моими, поэтому я постараюсь просто последовательно выложить ход его рассуждения, сохраняя лишь главные шаги мысли. Теория Хейзинги объединяет типологии Покровского и Вундта, тем самым и теории Грооса и Бойтендайка. Она предполагает, что игра есть некое исходное свойство живых существ, по крайней мере, с уровня животных, но она усваивается и присваивается культурой. Исходное рассуждение Хейзинги я уже приводил:

«Игра старше культуры, ибо понятие культуры, как бы несовершенно его ни определяли, в любом случае предполагает человеческое общество, а животные вовсе не ждали появления человека, чтобы он научил их играть. Да, можно с уверенностью заявить, что человеческая цивилизация не добавили никакого существенного признака общему понятию игры» (Хейзинга, Человек играющий, – М.: Прогресс-Академия, 1992, с. 9–10).

В первое мгновение эта мысль вызывает сопротивление. Особенно у тех, кто разделяет взгляды Грооса и многих других психологов на то, что движения или упражнения еще не есть игра. У меня, к примеру, первым порывом было воскликнуть: а как же театр?! Однако дадим Хейзинге доказать свое утверждение:

«Все основные черты игры уже присутствуют в игре животных. Достаточно понаблюдать хотя бы игру щенят, чтобы в их веселой возне без труда обнаружить все эти черты.

Они приглашают друг друга поиграть неким подобием церемониальных поз и жестов. Они соблюдают правило, что нельзя, например, партнеру по игре прокусывать ухо. Они притворяются ужасно злыми.

И что особенно важно, они совершенно очевидно испытывают при этом огромное удовольствие и радость.

Подобная игра резвящихся кутят – лишь одна из самых простых форм игры животных. Существуют много более высокие, много более развитые формы: настоящие состязания и увлекательные представления для зрителей» (там же. С. 10).

Человек, безусловно, добавляет очень много к игре животных. Чего стоят одни символические игры, игры с предметами, игры остроумия. Но человек, хоть однажды видевший, как ворона играет с веточкой, которую сломала для гнезда, или как обезьяна шутит, всегда будет готов принять, что в зачаточном виде все новое в игре просто плохо разглядели у животных. Наблюдать мы за сорок тысяч лет своего существования почти еще не научились…

Нам проще признать, что животные – это биологические автоматы, и у них только рефлексы, лишь бы не делать усилие и не вынуждать себя смотреть и думать. И мы готовы сдаться любой, даже самой примитивной биологической теории, лишь бы не терять покой. Но биология – не та теория, которая хорошо объясняет игру.

«Уже в своих простейших формах и уже в жизни животных игра представляет собой нечто большее, чем чисто физиологическое явление либо физиологически обусловленная физическая реакция. Игра как таковая перешагивает рамки чисто биологической или, во всяком случае, физической деятельности…

Всякая игра что-то значит. Если этот активный принцип, сообщающий игре свою сущность, назвать духом, это будет преувеличением: назвать же его инстинктом – значит ничего не сказать. Как бы к нему ни относиться, во всяком случае, этим «смыслом» игры ясно обнаруживает себя некий имматериальный элемент в самой сущности игры» (т. ж.).

«Нематериальный элемент», выводящий за рамки физической и биологической деятельности и одновременно являющийся самой сущностью игры, вообще-то, есть душа. Именно без этого допущения все психологические теории игры и оказываются несостоятельными.

И если отбросить языковую культуру, навязанную психофизиологией, и называть вещи своими именами, то, глядя на игру, придется признать: душа есть, и она играет! Именно она и играет!

Глава 10. Разум и сверх

В 1914 году российский психолог естественнонаучного направления А.И.Введенский объявил, что из-за крайней смутности и многоплановости понятие «разум» надо исключить из психологического словаря вместе с умом и рассудком (Введенский А.И. Психология без всякой метафизики, ПТГ,1914).

Естественно, Введенский не был тем авторитетом, который мог своей властью запретить психологам что-либо. Он лишь озвучил сложившуюся к этому времени научную картину психологии. Тем не менее, разум, а заодно ум и рассудок, были заменены на мышление и интеллект, а отношения с ними у психологов стали запутанными и несколько нездоровыми.

Вполне естественно, что отказ разуму на право существовать в качестве психологического понятия не прошел без последствий, – его изучение прекратилось, и психологи стали плохо понимать, что относится к разуму, каковы его признаки, и отличается ли разум, к примеру, от ума, мышления или рассудка. Бойтендайк, хоть и зоопсихолог, но в отношении разума ведет себя типично.

Поэтому в рассказах о нем все время присутствует напряженное отношение к разуму. Так Кривко-Апинян рассказывает:

«С его именем, в частности, связано доказательство экспериментальной психологией разумности решения животными некоторых задач, что тесно связано с изучением поведения высших животных и человека, в том числе игры как основной формы деятельности, включающей экспериментирование, манипулирование, подражание и т. д. Деятельности, которая формирует воображение, фантазию, интеллект» (Кривко-Апинян, с. 41).

Вероятно, из этого следует сделать вывод, что игра является не просто разумной деятельностью, а той деятельностью, в которой разум обучается необходимым для жизни навыкам. Тем не менее, из всего этого делается и Бойтендайком, и его исследователями, на мой взгляд, неожиданный вывод:

«Из рассмотрения игры он исключает двигательную активность, манипулятивную деятельность, в основе которой лежит функциональное удовольствие…

Сфера игры, – считает ученый, – это сфера образов, возможностей, фантазии, «гностически-нейтрального», частично знакомого, сфера витальной фантазии». Игру Бейтендейк рассматривает как витальную способность человека, она иррациональна и непознаваема. В основе ее не инстинкты, а изначальные, находящиеся за инстинктами влечения: к освобождению, к слиянию с окружающими, к повторению» (т. ж.).

Все это так мудрено и брутально… или витально? – что я даже не в силах в этом разбираться. Тем не менее, вполне можно сделать наблюдение: Бойтендайк считает, что игра предшествует разумности, она доразумна по своей сути. Причем, если уж она предшествует инстинктам, значит, она определенно предшествует рефлексам. И это делает ее основанием для совсем иной фундаментальной теории психологии.

О сложных отношениях игры и разума писал и Хейзинга. Его мысли понятней, поэтому я остановлюсь на них подробней. Как вы помните, для Хейзинги игра представляет собой нечто большее, чем чисто физиологическое или даже физическое.

«В игре «подыгрывает», участвует нечто такое, что превосходит непосредственное стремление к поддержанию жизни и вкладывает в данное действие определенный смысл. Всякая игра что-то значит» (Хейзинга, с. 10).

В игре определенно есть нечто сверх. Сверх биологии, что в действительности означает выживание. Некий «имматериальный элемент в самой сущности игры» (т. ж.).

Хейзинга перечисляет теории, пытавшиеся объяснить игру до него. Это и попытки увидеть в игре «предварительную тренировку перед серьезным делом», и «врожденную потребность что-то уметь», и «стремление к главенству или соперничеству».

«Во всех этих толкованиях общим является то, что они исходят из посылки, что игра совершается ради чего-то иного, служащего в свою очередь некой биологической целесообразности. Они ставят вопрос: почему и для чего происходит игра?» (там же. С. 11).

А оправданно ли искать причину там, где могут дать ответ? Разве играют только те, кто в состоянии видеть причины своих действий? А как же дети и животные?

«Ни одно из приведенных объяснений не отвечает прямо на вопрос: «Хорошо, но в чем все-таки «соль» игры? Почему младенец визжит от восторга? Почему игрок, увлекаясь, забывает все на свете, почему публичное состязание повергает в неистовство тысячеголовую толпу?»

Интенсивность игры не объяснить никаким биологическим анализом. И все же как раз в этой интенсивности, в этой способности приводить в исступление кроется сущность игры, ее исконное качество» (т. ж.).

Хорошо бы понять, что такое исступление, поскольку за этим словом явно ощущается приобщенность к божественному. По крайней мере, измененное состояние сознания, если сознания, конечно, а не глубже. И еще бы перевести на русский это простонаучное словечко «интенсивность». Вероятно, это горение, но звучит, как способность захватывать и увлекать. Тогда, что горит и что захватывается игрой? И куда увлекается, будучи захваченным?

Впрочем, может, это не увлекательность, а развлекательность? Но тогда мы вступаем на поля разума.

«Этот последний элемент (шутливость, развлекательность, забавность) игры, сопротивляется всякому анализу, всякой логической интерпретации…

Реальность, именуемая Игрой, доступная восприятию любого и каждого, простирается в одно и то же время на мир животный и мир человеческий. Поэтому она не может опираться на какой-либо рациональный фундамент, поскольку разумные основания ограничивали бы ее пределы только миром человеческим» (там же. С. 12).

Игра выходит за рамки биологии, но она выходит и за рамки разума. Это очевидно, если мы вспоминаем про животных. Но это очевидно и если мы вслед за Локком признаем, что разум человеческий – это плод жизненного опыта, и никаких врожденных идей в нем нет. Но это придется признать и в том случае, если мы примем, что наш разум – всего лишь орудие души, обеспечивающее выживание физического тела, чтобы душа могла решить задачи воплощения.

Разум создается для обеспечения земной жизни. И если в нем и есть врожденные идеи, они до разума, их надо искать за пределами того, что мы знаем как свой разум. А это непросто, вырваться из того, с чем полностью отождествлен. И все же:

«Но хочется того или нет, признавая игру, признают и дух. Ибо игра, какова бы ни была ее сущность, не есть нечто материальное. Уже в мире животных ломает она границы физического существования.

С точки зрения детерминированного мыслимого мира, мира сплошного взаимодействия сил, игра есть в самом полном смысле слова (излишество, избыток)» (там же. С. 13).

Вот это я бы не хотел упустить в понимании игры: она есть излишество, избыток. Избыток, конечно, по отношению к разуму. Многие исследователи пытались говорить о том, что игра есть шутка по отношению к серьезному, забава по отношению к делам. Народ говорит: делу время, потехе час.

Мы в ловушке разума. Это не значит, что от разума надо освобождаться, достаточно лишь осознать это. Разум – это содержание нашего сознания, обеспечивающее выживание и решение жизненных задач. Но все это нужно лишь до той поры, пока душа не решит, что она подошла к тому, ради чего воплощалась. Тогда разум вдруг переключается и может решать задачу, как пожертвовать телом. Скажем, ради спасения других или чести.

Пока мы не подошли к той черте, мы даже не осознаем, что можем жить не только ради выживания, и что жизнь и здоровье тела далеко не так ценны для нас. Но еще меньше людей в состоянии понять, что этим самым они лишают ценности сам разум, в том его виде, в каком он обеспечивает это самое выживание. В этом смысле разум не более чем огромное собрание образов того, как жить и как оберегать жизнь.

Но ценно это все, включая жизнь тела, лишь изнутри разума. Жизнь ставит нас в положение за его рамками, и разум так же спокойно и машиноподобно начинает решать задачу, как погубить тело ради высшей цели. Вот только почему для осознавания ограниченности разума надо ставить себя за черту жизни и смерти? Почему не научиться этому без безвозвратных жертв?

Игра всегда за границей разума. И разум думает в игре только потому, что ему поставили такую задачу. Но ставили ее там же, за чертой. Если разум уже выращен, нам с вами все равно, в каких пространствах его использовать. А ему все равно, какие цели достигать или какие задачи решать. Искусства требует лишь способность пересаживать разум с почвы выживания в другие места.

И если это упражнение проделать хотя бы мысленно, то станет очевидно: наша жизнь и есть тот багаж образов разума, который заполняет все наше сознание, обеспечивая выживание. А игра – это всегда избыток, всегда излишество. Это нечто Сверх разума и той жизни, которую мы считаем главным делом своей жизни. Именно здесь тот ключ к пониманию игры, который я намерен использовать дальше.

Глава 11. Историческое возникновение игры. Эльконин

Советские психологи, начиная с Басова, Блонского и Выготского, довольно много занимались игрой. Но поскольку психология в Советском Союзе сначала существовала как реактология, а начиная с тридцатых годов, развивалась в рамках педагогики, и психологи защищались как кандидаты и доктора педагогических наук, правящим был педагогический взгляд на игру. А педагогический взгляд тяготеет к школьному и лишь немного к дошкольному возрасту.

Таким образом, сама природа игры оставалась вне интересов советских психологов, зато они очень много делали для того, чтобы воспитать сознательного строителя коммунизма. А в силу этого исследовали воспитательные игры, которые выводили из ролевых.

Под ролевыми играми советская психология понимала не то, что вошло в нашу культуру с шестидесятых-семидесятых, когда с помощью игр начали налаживать производственные отношения. Ролевые игры для психологов – это детские игры, в которых дети изображают что угодно, хоть папу с мамой, хоть собачку или котенка. Вот именно с того времени, когда ребенок начинает что-то изображать, и начиналась работа нашего психолога. Все, что до этого, не признавалось играми в полном смысле.

Все разработки советских психологов были обобщены в 1978 году Давидом Борисовичем Элькониным (1904-1984). Его книга «Психология игры» оказалась подлинным событием в нашей психологии, таких глубоких и хорошо проработанных по источникам работ было немного. Эльконин не только подробно рассмотрел историю предмета, введя в научный оборот работы самого широкого круга исследователей, но он еще и не погнушался собрать огромное количество этнографических свидетельств.

Обобщающий труд Эльконина, безусловно, навсегда сохранит значение в истории психологии игры. Но Эльконин пошел дальше, и на основе этнографии выдвинул, исходя из культурно-исторической теории Выготского, собственные гипотезы.

В сущности, гипотез было две. Одна, как он сам писал, «об историческом возникновении игры, связав его с изменением положения ребенка в обществе» (Эльконин, с. 271). Во второй он высказывал собственные мысли на природу игры в детском возрасте. Это было попыткой объяснения ролевой игры, и я рассмотрю ее позже.

В своем историческом очерке возникновения игр Эльконин опирается на высказывание Плеханова о том, что игра является в жизни «индивидуума» раньше труда и является «деятельностью, возникшей в ответ на потребности общества, в котором живут дети и активными членами которого они должны стать» (там же. С. 34).

С очевидностью, подход советской психологии и Эльконина лично соответствует типологии Вундта: игра – явление общественное. При этом очевидно, что наши психологи осознавали, что корни игры лежат где-то глубже, чем в труде, культуре или общественных отношениях. Но это их, в определенном смысле, просто не интересовало. Им нужна была теория, способная стать орудием социалистического строительства. И это ни плохо, ни хорошо, просто надо принять, что советская психология изучала общественные игры.

Эта установка определяет и содержание основного исследования Эльконина. Заявив в качестве исследования «Историческое происхождение развернутой формы игровой деятельности», он начинает эту главу со слов:

«Вопрос о возникновении ролевой игры в ходе исторического развития общества является одним из труднейших для исследования» (там же. С. 39).

Это рамка, и все последующее надо принять как бы внутри этой рамки. Меня это устраивает, поскольку моей задачей является теория игровой работы в прикладной психологии. А она во многом строится на ролевых играх.

Трудности подобного исследования определяются тем, что мы в действительности уже не можем знать, как действительно возникала игра. Время ушло, и тех людей, которые были первыми, нам не застать. Хуже того, даже типологически сходное состояние общества застать все сложней. Мир меняется, первобытных народов не осталось. Приходится использовать те упоминания игр, что имеются в этнографической литературе и записках путешественников.

Этот источник тоже не слишком надежный, поскольку исследователи редко ставили перед собой задачу изучения именно игр в тех обществах, где оказывались. К тому же они не обладали методикой подобного исследования, да еще с учетом интересов психолога. В общем, на нашу долю остаются лишь домыслы и более-менее достоверные реконструкции.

В 1927 году советский этнограф М.О. Косвен писал:

«Не может быть и речи о действительном приближении к исходному пункту развития человечества или, как выражаются, к нулевой точке человеческой культуры. Здесь возможны лишь более или менее допустимые гипотезы, более или менее удачные приближения к скрытой от нас навсегда загадке нашего прошлого» (цит. по Эльконин, с. 40).

Загадка нашего прошлого действительно заставляет душу замирать. Если вдуматься, платонический анамнезис, – припоминание того, что было в мире душ, по тому, что наблюдаешь вокруг себя здесь, – есть то же самое путешествие в страну загадочного прошлого… Это самое романтическое путешествие из доступных человеку!

Как бы там ни было, это заставляет Эльконина поставить свои вопросы к исследованию:

«Наша задача заключается в том, чтобы ответить, пусть гипотетически, хотя бы на два вопроса. Во-первых, всегда ли существовала ролевая игра, или был такой период в жизни общества, когда этой формы игры у детей не существовало; во-вторых, с какими изменениями в жизни общества и положением ребенка в общества может быть связано появление ролевой игры» (т. ж.).

Эльконин чуточку лукавит: он уже знает, что ролевая игра возникает и в онто- и в филогенезе человека исторически. Хоть Хейзинга и утверждает, что уже звери исполняют роли в игре, изображая свирепых или взрослых и охотящихся, все же в человеческом обществе происходит некий качественный скачок в понимании того, что такое игровая роль.

Лукавство же в том, что знает это Эльконин из трудов классиков, которые и должен оправдать этнографически. Соответственно, лучшим способом подтверждения подобных установок является введение именно такой рамки, какую он и ввел вначале, ограничив свое исследование ролевой игрой. Эта рамка отсекает неудобные вопросы, вроде того, что нет ли в наблюдениях Хейзинги истины? Пусть какой-то зародышевой, трудно передаваемой в словах.

А действительно: если мы имеем возможность изображать нечто или кого-то, то заложена ли такая возможность в самой природе человека? Очевидно. А природа человека играющего отличается от природы играющего животного? Очень сомнительно. Но если природа едина, то и возможность изображать должна быть у всех играющих животных. Хотя бы в потенциале.

И мы оказываемся на весьма неприятных для советского психолога полях игровой природы человека. Пока ты видишь эту природу сквозь механические связи реакций и рефлексов, вопросы такого рода воспринимаются просто недопустимыми, поскольку саму способность изображать хоть что-то вообще нельзя объяснить рефлекторно. Чтобы изображать, необходимо иметь образы!

А образы были проклятием советской психологии, поскольку в рефлексологию не укладывались. И когда наши психологи, хоть Леонтьев, начинали писать про образы, получалось это всегда кургузо и неловко, поскольку требовало заявить средой существования этих психологических единиц не высшую нервную деятельность, а сознание. Да еще не как сознавание, а именно как среду, где возможны содержания – в виде образов, – а значит, имеющую пространство и объем. А может, и определенного рода вещественность.

Такое сознание павловская психология позволить себе не могла и, главное, не смела.

Но вопрос остается: изображает ли играющее животное нечто иное, чем оно есть на самом деле? А если изображает и при этом не прокусывает ухо товарищу по игре, то осознает ли оно в этот миг, что играет? Но если не прокусывает, значит, отдает себе отчет, что это игра и прокусывать не надо, каким бы ужасным ты ни был в этот миг?

Да и как та же самая собака, только что свирепо рвавшаяся порвать чужую собаку, вдруг превращается в ласкового кутенка в присутствии человека? Точнее, как становится беспомощным щенком псина, только что готовая порвать точно такого же человека, как и ее хозяин? Она совсем не осознает подобные переходы?

Или мы слишком плохо знаем, что такое разум?

Глава 12. Игра или врастание?

В своей гипотезе Эльконин опирался на прозрения немецкого исследователя Альта, который на обширном материале доказывал, что в примитивных обществах воспитание шло через труд.

«Главным фактором, оказывающим формирующее влияние на развитие детей, Р.Алт считает непосредственное участие детей в жизни взрослых: раннее включение детей в производительный труд, связанное с низким уровнем развития производительных сил…» (Эльконин, с. 41).

Исходя из этого, Эльконин вслед за Альтом, в сущности, приравнивает игру к воспитательным средствам. Это вполне возможное допущение, пока мы рассматриваем общественные игры.

«Указывая на игру как на средство воспитания, Р.Алт замечает, что там, где ребенок может принимать участие в работе взрослых без особой предварительной подготовки и выучки, там он это делает. Там же, где этого нет, ребенок «врастает» в мир взрослых через игровую деятельность, которая отражает жизнь общества» (т. ж.).

Не знаю, заметил ли это сам Эльконин, но его гипотеза, по сути, отказывает игре в праве на существование. Если быть точным, то Эльконин далее вынужден доказывать, что игры детей – это вовсе не игры. И это вполне можно усмотреть в этнографическом материале:

«Многие советские исследователи народов Крайнего Севера также указывают на раннее включение детей в труд взрослых и специальное приучение к труду. Так, А.Г.Базанов и Н.Г.Казанский пишут:

«С очень ранних лет мансийские дети втягиваются в рыбный промысел. Они еле-еле ходят, а родители уже берут их с собой в лодку. А как только начинают подрастать, для них часто делают маленькие весла, обучают управлять лодкой, приучают к жизни реки»» (там же. С. 45).

Подобных примеров немало в этнографической литературе. Поэтому выводы Эльконина звучат вполне убедительно:

«Не будем умножать примеров, ибо и приведенных материалов достаточно для того, чтобы показать, что в обществе, стоящем на относительно низкой ступени развития, при первобытнообщинной организации труда, дети очень рано включаются в производительный труд взрослых, принимая в нем посильное участие…

Занятость матерей и раннее включение детей в труд взрослых приводит к тому, что, во-первых, в первобытном обществе не существует резко грани между взрослыми и детьми, и, во-вторых, к тому, что дети очень рано становятся действительно самостоятельными» (там же. С. 46).

Если дети рано взрослеют, а взрослея, используют то, что могло бы быть игрушками, лишь как уменьшенные орудия, то играют ли они, становится сомнительным для психолога:

«Существовала ли ролевая игра у детей на той ступени развития общества, когда орудия труда были еще достаточно примитивными, разделение труда основывалось на естественных возрастно-половых различиях, дети являлись равноправными членами общества, участвовавшими в общем труде в соответствии со своими возможностями?

Точных данных об играх детей на этом уровне развития общества нет. Этнографы и путешественники, описывавшие быт народов, стоящих близко к этому уровню развития, указывают, что дети играют мало, а если и играют, то в те же игры, что и взрослые, и их игры не являются ролевыми» (там же. С. 46–7).

Предвзятость Эльконина, вызванная его педагогическим уклоном, заставляет его не только выискивать в любом обществе ролевые игры, но и признавать играми только их. А это совершенно неверно, если мы действительно пытаемся понять игру или психологию игры.

То, что дети простых народов не играют в ролевые игры так же, как и дети нашего общества, не значит, что они не игривы и не играют. Если ребенок вместо игры занимается добычей, это не повод считать, что труд подменил игру. Игры другие и времени на них остается меньше. Но это всего лишь условия выживания.

И эти же условия диктуют игры, в которые играют в тех обществах. И если эти игры не ролевые и одинаковые у детей и взрослых, значит, это игры выживания, но не в обществе, а в природе.

Игры как-то жестко и однозначно привязаны к мирам, в которых мы обнаруживаем себя. Они им строго соответствуют, и это важный вывод из исследований советских психологов. Я еще плохо понимаю, как ухватить эту мысль, но вижу, что ее надо использовать в прикладной работе.

По крайней мере, если мы хотим обучить человека чему-то, для того чтобы обучение было действенным, необходимо создать мир, которому оно соответствует. И если этот мир, пусть воображаемый, захватит его, игра будет действенной, потому что она похожа на коня или челн, который мчит нас по мирам.

Глава 13. Раннее взросление

Есть определенное сходство между играми детенышей травоядных и хищников и детскими играми в разных обществах. Травоядные играют мало, а если играют, то именно так, как нужно для их выживания – осваивая землю и собственное тело. Они как бы взыгрывают, как это говорят про коней, а не играют в нашем смысле слова. Хищники же играют так, чтобы научиться охотиться. Их игры сложнее.

Дети тоже играют по-разному в разных обществах. И чем примитивнее общество, тем проще детские игры. В обществах собирателей и первобытных охотников игры детей почти совсем отсутствуют. Но по мере усложнения общества усложняются и игры.

Эльконин собрал богатый этнографический материал, подтверждающий это. Исходное положение его гипотезы строилось на понятии производительного труда, хотя я бы предпочел говорить о выживании:

«Таким образом, положение ребенка в обществе на самых ранних ступенях развития характеризуется прежде всего ранним включением детей в производительный труд взрослых членов общества. Чем на более ранней ступени развития стоит общество, тем раньше включаются дети в производительный труд взрослых и становятся самостоятельными производителями» (Эльконин, с. 41).

Он приводит свидетельства русских путешественников и этнографов, обнаруженные еще в восемнадцатом-девятнадцатом веках. Приведу лишь одно:

«В.Ф.Зуев, посетивший обские народы в 1771-1772 годах, писал о детях остяков и самоедов:

«С молодых лет малые ребята давно привыкают нести всякую трудность, как видно из грубого их жития, которое их ни мало, ни в каком случае не приводит в сожаление. Верно можно сказать, что сейнарод рожден к понесению трудов несносных, и, действительно, есть ли они сызмала к тому не привыкали, то б отцам мало было бы надежды видеть сыновей больших себе помощников…

Лишь мальчик начнет мало иметь понятия, то мать или нянька не иным чем тешит, как бряцанием лушной тетивы, а когда ходить начнет, то отец ему и лук готовит. Я в проезд мой через остяцкие юрты мало видел таких ребят, которые бы в простое вечернее (время) между игрой без лука шатались, но обыкновенно или по деревьям, или во что-нибудь по земле стреляют.

Там городят езы около своей юрты, там запоры; и кажется, будто бы их игрушки уже будущую жизнь предвещали» (там же. С. 42–3).

Езы и запоры – это рыболовецкие снасти, которыми перегораживают узкие протоки рек. Дети, играющие такими игрушками, с детства способны обеспечить свое выживание. Это так же очевидно, как и то, что резвящийся вокруг матери жеребенок в своих играх овладевает главным, что потребуется ему для жизни.

Миклухо-Маклай описывает нечто весьма сходное в отношении папуасов:

«Это заметно даже в детях; много раз маленькие дети, лет шести или семи, показывали мне, как они делают то или другое. Это происходит от того, что родители очень рано приучают детей к практической жизни, так что, будучи еще совсем маленькими, они уже присмотрелись и даже научились более или менее всем искусствам и действиям взрослых, даже и таким, которые вовсе не подходят их возрасту.

Дети мало играют; игра мальчиков состоит в метании палок наподобие копий; в стрельбе из лука, и как только они делают небольшие успехи, то применяют их в практической жизни. Я видел мальчиков очень небольших, проводящих целые часы у моря, стараясь попасть из лука в какую-нибудь рыбу» (Цит. по Эльконин, с. 44).

Свидетельство Миклухо-Маклая важно тем, что оно показывает типичное в развитии самых разных народов, живущих далеко друг от друга. Если уровень развития общества одинаков, игры детей тоже схожи. Но еще важнее для меня как психолога то, что из этих примеров, а они не единственные, отчетливо проступает: детям все равно, во что играть!

Они играют в соответствии с теми требованиями к развитию разума, которые предъявляет общество. Это очевидно. Как очевидно и то, что эти требования ложатся на некую основу, вроде той самой игривости, что есть уже у травоядных. Иными словами, как это утверждал Хейзинга, игра рождается до культуры. Точнее, игривость, тяга и потребность в игре существуют до того, как общество ее разглядит и научится использовать.

Но каждое общество, используя игривость детей, предъявляет разные требования к тому, что эта игривость может в них развить. С примитивными обществами все просто: там с очевидностью можно видеть, что общество требует от детей играть в то, что обеспечит их выживание. В итоге к 10-12 годам дети в таких обществах начинали жить самостоятельно. Иными словами, их детство кончалось, потому что они оказывались способны обеспечивать себя сами. И их принимали на равных:

«Крупнейший русский этнограф Л.Я.Штернберг также указывает на равенство детей и взрослых у народов северо-восточной Азии.

«Цивилизованному человеку трудно себе даже представить, какое чувство равенства и уважения царит здесь по отношению к молодежи. Подростки 10-12 лет чувствуют себя совершенно равноправными членамиобщества. Самые глубокие и почтенные старцы с самым серьезным вниманием выслушивают их реплики, отвечают им с такой же серьезностью и вежливостью, как своим собственным сверстникам. Никто не чувствует ни разницы лет, ни положения» (там же. С. 46).

Человек научился главному, значит, он стал взрослым. Если в обществе главное – это выживание, значит, как только ты в состоянии обеспечивать свое выживание, ты стал равным всем остальным. Но мы живем не так. И играем мы не так! Уже цитировавшееся:

«Существовала ли ролевая игра у детей на той ступени развития общества, когда орудия труда были еще достаточно примитивными, разделение труда основывалось на естественных возрастно-половых различиях, дети являлись равноправными членами общества, участвовали в общем труде в соответствии со своими возможностями?

Точных данных об играх детей на этом уровне развития общества нет. Этнографы и путешественники, описывающие быт народов, стоящих близко к этому уровню развития, указывают, что дети играют мало, а если и играют, то в те же игры, что и взрослые, и их игры не являются ролевыми» (там же. С. 46–7).

То, что в простых обществах у детей нет ролевых игр, не означает их низкого умственного развития.

«Дети, живущие в условиях первобытного общества, настолько отстают от своих сверстников – детей современного общества в развитии ролевых игр, насколько превосходят их в отношении самостоятельности, участия в трудовой деятельности взрослых и связанных с этим умственных способностей» (там же. С. 47).

Все как раз наоборот – оказавшись в общей школе, такие дети часто оказываются значительно сообразительней остальных. Примитивность общества означает не глупость или отсталость живущих так людей, а всего лишь простоту их отношений со средой обитания. Среда же эта для них – природа земли. И пока дети осваивают выживание в природе, да еще такое, чтобы можно было выжить одному, им достаточно овладеть собственным телом и тем небольшим набором орудий, которых хватает для выживания.

Но мы овладеваем совсем другими орудиями. И ролевые игры, ставшие сутью нашего понятия о том, какой должна быть игра, с очевидностью обеспечивают овладение этими орудиями. Что это за орудия и для чего?

Еще одна очевидность: исполняя роли других людей и разыгрывая те общественные отношения, которые наблюдаем, мы осваиваем жизнь в совсем иной среде – мире-обществе. Переход от состояния один-на-один с природой к состоянию я-член-общества, похоже, и порождает необходимость в освоении орудий общественного выживания, то есть общественных ролевых игр.

Очевидно и то, что именно этот переход так увеличивает детство современного ребенка. Эти орудия явно требуют большего времени для своего освоения. Однако все равно остается вопрос: почему же детство так затянулось в современном обществе?

И к чему готовят детей современные игры, которых не было в девятнадцатом и двадцатом веках, когда общество было уже в полном расцвете? Не переходим ли мы в следующий мир, который еще не стал предметом нашего осознавания?

Bepul matn qismi tugad.