Kitobni o'qish: «Игротехника»

© Шевцов А., 2010–24

© Издательство «Роща», оформление, 2024

Раздел первый
Игротехника

Часть первая
Исходные понятия

Введение

Как создание дела, так и его отладка, то есть превращение в успешное, требуют знаний, умений и силы. Кажется, что кому-то все дается легко или просто везет. И хочется идти по жизни так же. Иногда это даже удается…

Психологу нечего делать там, где человек итак успешен в избранном им деле. Разве что мешать. В сущности, ему нечего делать и там, где человек вовсе не успешен, но пока еще этого не знает, поскольку уверен в себе и в своей планиде. Безусловно, психолог мог бы помочь такому человеку и даже спасти его, но тот никого не подпустит и будет наслаждаться своим поражением в одиночку.

Лишь поняв, что не так хорош, как привык думать о себе, человек обретает потребность в помощи и способность ее принять. По сути, это способность учиться. Она, конечно, есть у нас всегда, но мы не часто позволяем себе ею пользоваться осознанно. Чаще всего мы учимся непроизвольно, крепко наполучав от жизни.

Работа психолога начинается тогда, когда человек признает, что его самоуверенность разрушительна, а он не так успешен, как хотелось бы. И начинается она с возвращения веры в себя. Клиент психолога – разочарованный или, по крайней мере, сомневающийся в себе человек. Чтобы понять, почему я испытал разочарование, мне необходимо понять, что же за очарование владело мной и привело к краху.

После этого можно вернуть веру в себя и выстроить свой разум заново. Разум, пригодный для битвы за этот мир, найдет решение моих задач и соберет необходимые силы.

Только такой разум можно обучать, для чего и применяются игры.

Глава 1
Очарование

Если ко мне, как к психологу, пришел человек и хоть намеком попросил помощи, у него не все ладно в жизни. И он либо сомневается в себе, либо разочарован. Это закон, и даже если человек это скрывает, психолог должен исходить из этого.

Сомнение, безусловно, отличается от разочарования, но вполне может происходить от него. Дело психолога это выяснить. И очень даже вероятно, что на вопрос, почему ты сомневаешься в себе, человек ответит, что раньше не сомневался, но разочаровался. Причина сомнений может быть и иной, но пока о разочарованности.

Если есть разочарованность, значит, была очарованность. Это тоже закон. Люди редко говорят, что разочаровались в себе. Чаще говорят о разочарованности в жизни или в ком-то другом. Но если при этом пришли к вам, речь идет о разочарованности в себе. Люди, разочаровавшиеся в других, к психологам не ходят, это очевидно. Они идут к психологу только тогда, когда разочаровались в ком-то таком, кто был для них идеалом.

А значит, в ком они видели себя или кого видели важнейшей частью своего мира. Именно разрушение мира, в котором человек хотел жить, ведет к чувству разочарования в жизни.

Жить можно только в мире. Разочарование в жизни приходит только тогда, когда разрушается мир, в котором была возможна такая жизнь, о которой я мечтал. А разрушается он, чаще всего, тогда, когда там не с кем жить. Иначе говоря, когда люди, с которыми мы хотели там жить, не соответствуют нашим ожиданиям.

В таких случаях мы можем сказать, что разочаровались в людях, а можем, что потеряли в них веру, разуверились.

Значит, важнейшими частями очарования оказываются вера и мечта. Вера, в данном случае, – это некие ожидания, которые человек воспринимает как обещания. Мечта же – это представления о том, какой будет жизнь, если эти ожидания сбудутся. Представления – это образы.

Следовательно, в действительности чары, которые захватывают нас, есть образы. Образы мира, образы других людей, и образы себя. Но чтобы чары начали работать и превратились в очарование, необходимо заставить эти образы действовать и вложить в это силу.

Как могут образы действовать?

Строго в соответствии с нашими ожиданиями, как если бы это были не образы других людей, а сами эти люди. Для этого у нас все есть, точнее, есть образ мира, в котором образы могут жить, как живут люди в мире. И есть образ меня, относительно которого все образы и действуют. Именно это и захватывает!

В жизни очень не просто заставить людей крутиться вокруг себя, а в мечтах они все нацелены на образ меня. И тем самым становятся его продолжением, поскольку они, по самой своей сути, есть воплощение моих желаний и чувств.

Иными словами, выстраивая взаимодействие образов людей между собой и с образом себя, я отыгрываю то, что необходимо моей душе, поскольку желания и чувства – это её проявления. В сущности, и обычная жизнь есть такое же проигрывание душевных порывов через взаимодействия с людьми. Но люди сложны и капризны. У них есть собственные желания и представления, учитывать все это сложно и муторно. Проще выстроить отношения с придуманными людьми или придумав подходящие черты живым людям.

Вполне естественно, что люди не соответствуют тому, что мы о них придумываем, и тем разочаровывают нас. Но это не страшно, мы всего лишь переоцениваем свое отношение. Страшно, когда мы наделяем образы других людей теми чертами, что позволят нашим душам раскрываться через этих людей.

Вот тогда появляется надежда, что мы сумеем сделать за эту жизнь гораздо больше, чем нам по силам – ведь все так этому благоприятствует! В мечтах.

А в жизни вдруг оказывается, что действительность не складывается по нашей задумке, а значит, окажется многократно сложней. Вот тогда приходит разочарование не в людях, а в жизни, потому что мира, в котором я уже начал строить придуманную жизнь, нет!

Нет мира, негде жить, нет и жизни! И человек встает перед выбором, жить ли дальше.

Если вдуматься, это самообман, ловушка рассуждения, не больше. Именно это и должен психолог показать человеку вначале. Никакого «нетого» мира не было! Как не было и «не-тех» людей! И жизнь не кончается, поскольку никакой мир не гиб!

Было неточно выстроенное рассуждение, не учитывающее действительность. Разрушение придуманных образов – не разрушение мира, а разрушение чар. И ведет оно не в смерть, а в жизнь!

Вот это поразительно и должно заставить задуматься. Разрушение чар, разочарование – не повод для ухода из жизни, потому что это есть вход в жизнь, в ее начало.

Душа вольна входить в миры и покидать их. Но делает она это ради самосовершенствования. Именно ради него она вступает во взаимодействия с другими душами, переживает боль и обиды. Но цель не наслаждение, а учеба.

Учеба – тяжелое испытание, потому что она требует усилия изнутри. А его совершать не хочется.

И мы не совершаем, пока не припрет. К примеру, разочарованием в мире, который дополнителен ко мне, который будет охотно и послушно выполнять мои желания и служить мне. А значит, станет мной, потому что в нем будет все, что мне требуется. Но не будет ничего, чего я не хочу.

Мир не таков, он настоящий, и он бьет. Разочарование в себе – признак прикосновения к действительности, а значит, знак, что человек впервые коснулся ногами прочного основания, на котором можно себя строить. Разочарование – это счастье и огромное везенье. Его нельзя упустить.

Глава 2
Разочарование

Я гляжу на других и вижу, что дела можно делать легко, словно играючи. Пока я гляжу со стороны, мне кажется, что я все понимаю и смогу не хуже. Я совершенно в себе уверен.

Но вот я попробовал, и ничего не вышло. Это удивляет и кажется странным. Ведь все же так просто. Наверное, помешала какая-то случайность. Я набираю полную грудь воздуха и бросаюсь еще раз. И снова провал. И если я еще не готов остановиться и задуматься, он повторяется еще и еще.

Если мне не повезет, я могу налететь на дело, которое у меня получится. Тогда моя самоуверенность восстановится, и я буду считать, что вполне умен и успешен. Если повезет, то провалы будут продолжаться непрерывно. И однажды я могу понять, что со мной что-то не так.

Тогда я могу задуматься о том, что надо учиться. Но это уж совсем большое везение, потому что чаще приходит полная потеря веры в себя и безысходность.

Чтобы победить, нужно разочароваться, но не потерять веру в себя. Потеря веры в себя равносильна потере себя. А значит, потере Скумы – той главной цели, ради которой душа воплощалась. Потеря скумы – это жизнь, прошедшая зря.

Чтобы этого не произошло, необходимо понять и принять довольно простую вещь: мы живем не одну жизнь, а эта жизнь не первая и не последняя. Ей предшествовала длинная череда воплощений, а после нее нам никуда не деться от решения тех задач, что мы не дорешали за эту жизнь.

Из жизни в жизнь душа учится и совершенствуется. Для воплощенного разума несовершенства души почти невидимы. Ему легче созерцать эти несовершенства через их проявления в делах и поступках.

Человек, легко и просто делающий то, что хочу делать и я, сначала не вызывает у меня никаких чувств. Кажется, что уметь это естественно, и я спокойно исполню то же самое. Я пробую, и у меня не получается. Это удивляет, а потом обращает к самому себе: я начинаю подозревать, что я слабак или глупец. Иначе говоря, мне кажется, что я не дотягиваю до того, что естественно для человека. И я разочаровываюсь в самом себе. Считать себя посредственностью уже тяжело. Осознавать, что я ниже среднего, совсем болезненно.

Однако все совсем не так плохо. Если вы хотите делать что-то не хуже другого, значит, это дело для вас важно. Но важно для нас лишь то, что нужно душе для совершенствования. Если какое-то дело влечет вас, оно, скорее всего, стоит задачей этого воплощения. Именно поэтому вы его и выделили из числа прочих.

Иными словами, если вам действительно хочется чем-то овладеть, и это не разновидность сумасшествия, то это душевное влечение. И вам все равно придется это осваивать.

Но почему оно у вас не получается, а у человека, которого вы не считаете умнее или лучше себя, выходит легко и с блеском?

Да потому, что душевные несовершенства только кажутся пустяками, которые так же просто исправить, как дурные манеры, к примеру. Чтобы обучиться правилам поведения, достаточно нескольких месяцев. Чтобы изменить душу, нужны даже не годы, а жизни.

Какой-нибудь пустяк, вроде черствости, жадности, лености может быть вашей задачей сотни жизней. Как и раскрытие любой способности.

Успешность же в делах зависит именно от способностей. Человек не просто делает что-то, и оно у него получается. Он даже не просто умеет это. У него есть способность к таким делам, и когда вы вместе приступаете к освоению дела, вы на равных, но он вдруг делает поразительные успехи и обгоняет вас. Это признак наличия способности.

Но способности не даны нам исходно. Они раскрываются постепенно, по мере того, как мы совершенствуем свою душу. Это значит, что способный человек только в этой жизни начал осваивать это дело вместе с вами. Душа же его совершенствовалась в подобных делах, возможно, многие жизни.

Иначе говоря, вы на равных только по возрасту и телесным данным. Но он шел и трудился над этой задачей долгие-долгие годы. Он начал задолго до меня, испытал все те же разочарования, вложил кучу сил и времени, думал, искал, конечно же, пробовал и ошибался, и вот у него начало получаться.

Мы не на равных.

И у меня выбор: найти то, в чем я буду успешен, либо принять это дело задачей жизни и начать в нем совершенствоваться.

Тогда разочарование превратится в откровение. Понять, что ты не хуже, не слабей и не глупей, другой не одарен больше тебя от бога, а просто учился и совершенствовался, – это большое везение.

Но дальше надо учиться и работать. И ты будешь это делать либо долго и болезненно, либо коротко и радостно. Все зависит от того, обладаешь ли ты знаниями. Но учеба неизбежна. Она – наша судьба.

Глава 3
Разочарование в себе и разочарование духа

Мы не на равных. Если кто-то явно одаренней тебя в каких-то делах, он начал учиться намного раньше. Быть может, намного жизней. И все эти жизни он учился, осознанно или неосознанно. Но теперь это у него получается легко и просто, как будто ему и не надо учиться, и все дается ему само.

Учиться надо. Надо работать над собой и совершенствоваться. Когда-то самый великий умелец стоял перед своим делом таким же новичком, как ты стоишь сейчас. И если ты глядишь на него с восхищением, восхищаться надо не тем, какой он особенный, а тем, сколько труда он вложил в это умение.

Но это не главное. Главное – не разочаровываться в себе до конца, а разочаровываться лишь в своей самоуверенности, то есть в том образе себя, с которым ты подошел к своему делу. Образ, в котором мы самоуверенно идем по жизни, возникает тогда, когда мы начинаем входить в силу. С силой приходит и ощущение, что нам все по плечу. Именно сила пьянит. Даже если наши успехи умственные или в отношениях с людьми, очаровывает нас сила.

Естественно, собственная. Правда, если приглядеться внимательней, то выявится, что сила чаровать не может. Она равнодушна, как природа. Чарует возможность или даже предвкушение возможности обладать силой. Это значит, что чаруем мы себя сами.

Чаруем, вводя в некое измененное состояние сознания, в котором нам кажется, что мы все можем. Точнее: что мы можем все, что задумаем, или получим все, что захотим. То есть добьемся всего, поскольку силой обладаем немерянной.

Однако у отведенной нам силы определенно есть мера. И она довольно быстро выявляется. Мы вдруг налетаем на что-то, что не в силах сделать. И это бы полбеды. Беда, если находится кто-то, кто это может. Вот тогда приходит разочарование. А это больно.

Чтобы избежать этой боли, мы принимаемся плутовать и сбегаем от тех дел, в которых не великолепны. Русский язык показывает, что угроза разочарования подвигает нас к бегству, как если бы разочарование было настоящим врагом. Мы сбегаем, мы избегаем, мы плутуем, то есть плутаем, запутываем следы, чтобы преследующий нас ужас не догнал.

Чем же так страшно разочарование?

Вероятно, научная психология никогда не сможет это объяснить. У нее просто нет для этого средств и понятий. Народная же говорила об этом мифологически. И хотя мифы совсем не научны, но они способны объяснять там, где больше ничто не работает. Объяснять – значит делать ясным, приносить свет туда, где было плохо видно из-за сумрака.

Миф таков:

Полное разочарование выедает душу, опустошая её. Но душа – это тело, оболочка для духа. Вот его и выедает хищник по имени разочарование.

Что же происходит с человеком, утерявшим дух? Дух, как считали мазыки, это то, что хранит в себе направление домой. Он подобен летучему газу, которым надувают воздушные шарики. Сама природа такого газа заставляет его взлетать вверх.

Вот так же и природа духа заставляет его взлетать туда, откуда он взят. На Небеса. Дух – это то во мне, что хранит память о Доме и всегда устремлено к Дороге Домой. Он не может ошибиться или спутать направление, оно – в самом его естестве, самая суть Духа.

Мы расстраиваемся по множеству поводов, но есть, в действительности, только одна настоящая беда для души – никогда не вернуться Домой. А это возможно только с потерей духа.

Язык хранит знания об этом. Выражения, вроде, «потеря духа», «падать духом», говорят о том же. Падать духом невозможно, он не способен падать, он может только взлетать. Значит, упасть духом можно только потеряв дух, выпустив его из своей души, после чего падать станет она, как опустевшая оболочка.

Именно это происходит с людьми, разочаровавшимися до конца. Дух уходит из их душ, и они забывают Дорогу Домой. Таких людей множество, они доживают свой век рядом с нами, как серые, телесные тени тех людей, которыми были когда-то. Мало кто может определить, что это люди, потерявшие дух, хотя многие люди распознают бездуховных и бездушных. Распознают каким-то чутьем, не в силах дать определения этим понятиям. Но эта бессловесность не мешает нам испытывать ужас.

Да, в действительности, мы все ощущаем ужас при встрече с человеком, потерявшим дух. Не испуг, не страх, именно ужас, который называется тихим ужасом.

Мы плохо его осознаем и редко можем о нем сказать. Но что-то в глубине наших душ страшно боится подобной судьбы. Ведь мы узнаем в этих людях обитателей межмирья. Данте называл его Лимбо. Это еще не ад, в нем нет мук и пыток, но это уже и не мир живых. Это серое, пустое место, в котором можно влачить полусонное существование вечность.

Боюсь, ни ада, ни лимбо нет, хотя мазыки говорили, что в межмирье можно путешествовать. Но их нет как определенных мест, зато они есть как состояние и образ жизни.

Ад и межмирье прямо тут, прямо в этом мире, они всегда рядом. И прямо сейчас множество людей проходят очищение адскими муками. Они пытают и наказывают сами себя и друг друга в соседней квартире. Хорошо, если не в вашей…

Ад – это страшно. Но лимбо страшней, потому что от него не спасет даже смерть, ты всего лишь усыпаешь, а потом снова просыпаешься в новом теле, но в том же бесконечном и сером мире.

Конечно, в каждом воплощении нам дается возможность вырваться из этого состояния. Но с каждым разом она все слабей и время для её использования все короче. И однажды ты даже перестаешь замечать, как двери в иную жизнь раскрываются и захлопываются перед тобой. Ты становишься пустым навсегда.

Вот это и порождает ужас у еще живых. Именно это состояние мазыки называли разочарованием духа. Попав в него, ты больше не в силах верить в себя и в возможность освобождения. Ты просто знаешь, что для тебя этой возможности не существует – твоя душа лишилась духа.

Дух вышел – ты мертвец. Это всем известно, но мы почему-то относим это к смерти тела. А речь идет о смерти души. Ведь это она бродит потом в лимбо латинян, в аиде греков, в межмирье славян. И совершенно не важно, живо ли её тело, если душа мертва…

Чтобы такое не произошло, надо понимать, что разочарование не должно идти глубже образа себя, то есть самоуверенности.

Разочароваться в себе – это значит, обрести мудрость. Обычно так и происходит у здоровых людей.

Мы получаем от жизни раз, другой, третий, а потом понимаем: нечего переть по жизни дураком. Надо извлекать из своих поражений уроки. И учиться.

Тогда поражения не отбирают силу, а дают её. А сила – это тот клей, который удерживает в нас дух.

Глава 4
Учиться одному или учиться вместе

Мы учимся с самого своего прихода на землю. Наверное, мы начинаем учиться еще в утробе. Учеба долгое время является нашим основным делом, можно сказать, делом жизни. Мы просто больше ничем не заняты долгие годы.

Учеба, в сущности, оказывается средой нашего существования. Чем-то вроде воздуха. Или воды для рыб. Поэтому мы плохо её осознаем. Даже более того: мы научаемся исключать её из восприятия, как нечто постоянное и неизменное.

Поэтому мы считаем, что играем, отдыхаем, помогаем другим, развлекаемся, плутуем, обманываем… И не осознаем, что во время всех этих действий мы учимся.

Что-то отличное от учебы появляется в нашей жизни лишь тогда, когда мы начинаем применять то, чему научились. Но и это может быть учебой. Ведь во всех детских играх мы постоянно отыгрываем что-то, чем должен владеть взрослый. А это значит, что сначала мы глядим на окружающий мир, на то, как в нем действуют взрослые люди, потом создаем соответствующие образы для себя и проверяем их. Но в этом еще нет ничего, кроме учебы.

Лишь когда изученное перестает требовать улучшения и применяется нами ради самого себя, можно сказать, что учеба завершилась. Так происходит с любыми делами. Сначала мы лишь играем в них, чтобы освоить такие способы поведения, как играют дети во врачей, пожарников или семью. Но приходит время, когда мы обучаемся врачебному или пожарному делу и начинаем просто делать его, зарабатывая себе на жизнь.

И даже тогда некоторые люди продолжают постоянно совершенствоваться в этих делах, а значит, продолжают учиться. Другие же, освоив дело ради жизнеобеспечения, больше не учатся в нем, зато учатся в других делах, которые делают для души. Таким образом учеба может продолжаться всю жизнь, и мы её почти не замечаем.

Конечно, мы прекрасно знаем, что учимся, когда поступаем в учебные заведения или осваиваем что-то новое. Но это редкие случаи, когда мы замечаем учебу. Чаще всего, мы её не осознаем даже тогда, когда считаем, что учимся.

Так, студент института всем говорит, что учится, а на самом деле лишь заучивает, то есть запоминает какие-то объемы нужных для экзамена сведений. Учится же он тогда, когда обрабатывает преподавателя, чтобы тот его любил, когда сражается за признание в группе, то есть в сообществе, когда ухаживает за девушкой.

Настоящая учеба почти незаметна, зато чрезвычайно важна для нашего выживания, настолько важна, что захватывает все наше естество. Диплом об образовании – всего лишь бумажка, пропуск в иное сообщество. Учиться ради пропуска бессмысленно, его надо всего лишь получить. Пропуск открывает двери. В этом весь его смысл. После этого он не нужен. У него разовое действие. Его проще купить.

Настоящая учеба нужна для того, чтобы воспользоваться пропуском. Потому что, получив его, ты оказываешься в мире, где надо жить и быть успешным. Эти миры называются сообществами. И они весьма и весьма опасны.

Мы это чуем и понимаем с раннего детства. Вход в любое детское сообщество – это потрясение не только для ребенка, но и для его родителей. Ангелочки, которыми считают детей, чрезвычайно опасны и даже хищны. Научиться выживать в детских сообществах, значит, научиться впоследствии выживать в сообществах взрослых. Даже если марксизм был в целом неверен, он очень точно подметил: человек – животное общественное.

Из этого следует сделать вывод: и учеба наша тоже идет в обществе и сообща.

Это не объявление факта, что мы живем в обществе и не можем от него спрятаться. Я хочу сказать совсем иное.

Нам только кажется, что мы обучаемся где-то внутри, где и происходит осмысление и внутренняя речь. Это очень соблазнительный образ. Ведь если присмотреться к самому себе, если повспоминать те случаи, когда вы осознаете, что учились, то сложится впечатление, что учеба происходит в одиночестве, где-то в глубинах души.

Как мы приходим к этому пониманию? Обычно мы учебу не осознаем. Но иногда мы проигрываем, и проигрываем обидно и болезненно. Вот тогда мы принимаемся переживать и создавать образы того, как переиграть происшедшее и победить.

Мы даже создаем для этого особые искусственные пространства сознания, которые мазыки называли космами. Эти пространства переживания, в действительности, учебные классы, своего рода площадки, на которых мы отрабатываем сложные уроки.

Делаем мы это просто. Мы вырезаем кусок мира, в котором произошло болезненное событие. Вырезаем, конечно, создавая его образ. Создаем образы всех участников события и принимаемся переживать его еще и еще, каждый раз отыгрывая ту или иную возможность. И так, пока не найдем самый подходящий для себя способ поведения.

Если теперь приглядеться к происходящему, станет очевидно, что болеем мы душой. И, значит, переживает эти события душа. Следовательно, дело не во внешнем событии, а в каком-то душевном состоянии. И если принять, что возможность зацепить душу чем-то земным говорит о её слабости или несовершенстве, то получается, что душа при этом совершенствуется.

Внешние события – лишь повод для углубленной работы души над собой. Причем, для души не существует время. Некоторые решения находятся быстро и пропадают из памяти. Другие же случаи мы помним годы и годы, переживая их заново. Это значит, что душа все еще не разобралась в происходящем и не нашла решения. И она не забудет это, пока не решит.

Второе, что надо увидеть, это то, что в переживаемом событии обязательно присутствуют другие люди. Даже если их нет прямо, они подразумеваются как те, перед кем нам стыдно, или кто должен нас оценить, восхититься.

Происшествия, связанные с природой, продумываются, но не переживаются. Разве что нам удалось избегнуть ужасной смерти. Но и тогда мы их вспоминаем, но не переживаем – ведь мы же избегли смерти. А переживать, то есть проживать заново, надо случаи, в которых мы были неуспешны, и не смогли избежать душевной боли.

Переживания связаны по преимуществу с другими людьми. Они обязательно присутствуют в переживаниях. Не значит ли это, что для души эти люди являются обязательной частью работы над собой?!

Это наблюдение над действительностью. Так сказать, прямое наблюдение. Но можно сделать и более сложное, так сказать, опосредованное наблюдение. Мазыки утверждали, что мы не случайно встречаемся в жизни с теми или иными людьми. Мы с ними договариваемся, будучи душами.

Для того, чтобы быть в этом уверенным, надо либо вспомнить жизнь до воплощения, либо вылететь из тела и побывать там, где души договариваются о таких вещах. Без этого, такое можно либо принимать на веру, либо отвергать так же из веры. Ни то ни другое мне не подходит. Но если приглядеться к происходящему, особенно на больших отрезках времени, то однажды замечаешь: то, что когда-то казалось обидным и ужасным, с годами обретает совсем иные смысл и значение. И если в юности вы считали, что родители ограничивают вашу свободу и не понимают вас, однажды ваша обида вдруг превращается в глубокую благодарность…

И если удается сделать еще один шаг к мудрости, то и многие из поступков других людей, казавшихся обидчиками, меняют свой вкус. Самое малое, мы вдруг начинаем говорить о происшедшем когда-то: «Большой урок! Не будь его, я бы шел по жизни лохом…»

И добавляем: «Этот человек научил меня жизни!»

Учеба та, очевидно, была жестокой. И человека того, безусловно, надо выкинуть из общения. Но при этом нельзя не признать, что это урок и учеба!

Настоящий учитель – это жизнь. А она равнодушна ко мне до жестокости. Также и те люди, которые давали нам настоящие уроки. Мы, просто-напросто, не признаем за учебу и уроки действия тех, кто мягок и ласков. Мы такую учебу не ценим.

Но вот если нам удается выскочить из пасти хищника, едва сохранив жизнь, этот урок запоминается навсегда.

Мы приходим сюда учиться. Мы учимся в глубине себя, осмысляя и творя образы. Но чтобы эта работа пошла, нам нужна внешняя помощь, дающая образы для размышления. Вот ради нее мы и приходим сообща.

При этом у нас есть возможность учиться спокойно и вдумчиво, помогая друг другу. Но если такие уроки не берутся, нам подсовывают такого учителя, который делает это жестоко. Для души совершенно все равно, как получить свой толчок к совершенствованию. Выбор за мной.

Глава 5
Учиться играя

Единственное время, когда мы учимся всецело, это детство. Вся жизнь ребенка посвящена познанию и учебе. При этом взрослым кажется, что дети заняты только тем, что играют или портят жизнь родителям.

И ведь это верно: ребенок либо сражается за то, чтобы жизнь была такой, на какую он согласен, либо играет. Если отбросить первую часть, как не относящуюся пока к моему исследованию, то можно сказать, что счастливый ребенок, ребенок, у которого в жизни все в порядке, проводит все время в играх. Причем, играют дети всех живых существ, которых человек хоть как-то может понимать.

Одно это должно бы насторожить и заставить задуматься: игра всеобща и, похоже, обязательна. Она – непременная часть развития. Почему мы относимся к ней свысока?

Только потому, что она принадлежность детства, а к детям мы относимся свысока.

Дети не имеют силы, власти и вообще не самостоятельны. Я отношусь свысока ко всем, кто ниже меня и от меня зависит. Высота, с которой я к ним отношусь, не случайное понятие. Его надо исследовать.

Конечно, это понятие живет в нашем языке очень давно и выражает что-то существенное для жизни людей. Как если бы еще в первобытном состоянии мы поняли, что быть выше – значит иметь преимущества над другими. Например, сидеть на дереве, полном плодов, выгоднее, чем подбирать их с земли.

Но это очень приземленное, плоское понимание. Наш язык гораздо философичней. Сидеть на дереве, полном плодов, – это не выгода, это райская жизнь, а значит, близость к небесам. Если ты выше и толще, ты можешь принуждать других. Если ты выше и ближе к небесам, ты можешь оценивать их поступки. Первое дает власть, второе – мудрость.

Смотреть на ребенка свысока – значит ощущать себя и сильнее, и мудрее, по крайней мере, умнее. Иными словами, в этом состоянии скрываются два понятия. Понятие о силе очевидно. Память о рае – скрыта, завуалирована, но она есть. Хотя бы как память о том, как его возвращать, где искать дорогу туда. Откуда это ощущение?

Если взрослый сравнивает себя с ребенком, он отчетливо осознает, что знает, что делать нельзя, поскольку это сразу ухудшит жизнь.

Если вдуматься, то это уже память о Дороге Домой: в этих направлениях Рая нет. Но взрослый еще и уверен, что он знает, что надо уметь и делать, чтобы улучшить жизнь.

Улучшение жизни – по мере продвижения по жизненному пути – это верный признак приближения к раю. И ведь язык свидетельствует об этом с очевидностью: если жизнь постоянно улучшать и улучшать, однажды она может стать райской.

Именно это знание, как улучшать жизнь, и позволяет взрослому смотреть на ребенка свысока – он сидит гораздо выше, там, откуда видней. И почти виден рай.

Почти.

Все взрослые стараются улучшать свою жизнь, однако далеко не все в этом преуспевают и улучшают её. Многие делают свою жизнь хуже. При этом они все равно смотрят на детей свысока. Это значит, что их уверенность в своем знании, как жить, не мудрость, а самоуверенность. Привычка относиться к себе с почтением.

При этом, если взрослые ошибаются, и часто, дети не ошибаются никогда – их задача – стать взрослыми, и они непременно вырастают и становятся взрослыми. Если не погибают, конечно. Но это не признак того, что они неверно оценивают сами себя.

Играя, дети учатся быть взрослыми и преуспевают в этом. Игры во взрослых – основная часть той школы, которую проходят дети. Правда, до этого дети осваивают этот мир и собственное тело, как орудие покорения мира. Это основа всех игр. Кстати, она сохраняется в нашей жизни почти до смерти, хотя и слабеет со временем. Это игры с природой.

Игры во взрослых перерастают в игры с другими людьми, можно сказать, что это игры с обществом. Они в определенном смысле повторяют игры с природой, потому что общество воспринимается нами как другой мир, но все же мир, подобный природе. Поэтому, осваивая общество, мы применяем приемы, помогавшие осваивать природу.

Разница в том, что для освоения общества у нас имеется иное тело – личность. Она тесно связана с физическим телом – телью, так что неподготовленный человек не сможет различить, где кончается тело, а где начинается личность. И при этом мы все великие мастера и играть телами, и создавать их.

Играя в детские игры, мы учимся управлять телами и использовать их. Тель мы используем для воздействия на природу. Причем, природой может считаться и тело другого человека, если отбросить видение личности. Личность используется для управления другими людьми как личностями, и дети мощно нарабатывают эту способность.

Детские игры только кажутся чем-то незначительным, вроде катания машинок и перемещения кубиков. За этим постоянные упражнения либо с телом, либо с личностью, а значит, с обществом. Это значит, что ребенок все детство осваивает искусство хождения по мирам, поскольку и природа, и любые сообщества внутри общества воспринимаются нами как миры.

Но единственный путешественник по мирам, которого мы знаем, – это душа. Она приходит в этот мир с рождением ребенка, а по смерти оставляет мир сей и переселяется в мир иной. Стало быть, учится и осваивает тела душа. Именно она стоит за телью и личностью.

Вот почему бывает так больно, когда проигрывает вроде бы совершенно несуществующая личность. Удар по личности гораздо болезненней удара по телу. Это значит, что она ближе к душе и, возможно, важнее для нее, чем тело. Но из этого следует, что задачи, которые решаются нами с помощью личности, важнее, чем освоение мира-природы.

Поэтому, если мы хотим научиться жить в природе, надо играть в спортивные игры. Психолог же осваивает игры личности, обеспечивающие путешествия по мирам и жизнь в них. Иными словами, психологическая игротехника изучает общественные игры личностей.

Суть же этих игр скрывается в играх детей во взрослых и со взрослыми.

Глава 6
Школа главной жизни

Если психолог хочет помогать людям, он должен делать то, что действительно помогает. Иными словами, средства прикладной психологии должны быть действенны.

И не только в том смысле, что они должны воздействовать на пациента, но и в том, что они должны ему помогать. Причем, в решении именно тех задач, о которых идет речь. Поясню.

Большая часть психотерапевтических средств совершенно бесполезна. Люди не получают от них никакого облегчения, никакой помощи. Они делают то, что им говорят, исключительно на доверии, но не потому, что чувствуют, как им становится легче, и не потому, что их жизнь меняется. Это очевидно.

Однако при этом они долго ходят на сеансы либо участвуют в каких-нибудь тренингах. Почему?

По той причине, что школы психотерапии создаются неглупыми людьми и одаренными психологами, которые, быть может, и не знают, как помочь другим, но прекрасно видят, как на них воздействовать. Любые приемы и способы воздействия на сознание людей являются ценностью и собираются различными жрецами, духовными вождями, сообществами людей, желающих извлекать из этого выгоду.

Такими сообществами являются и школы психотерапии или практической психологии. Если психолог не уверен в том, что делает, но видит, что оно действенно, и использует это, он просто играет с человеческим сознанием. Это тоже игры, и как любые игры, они занимательны и по-своему полезны. Однако не в том, что обещается.

Само искусство воздействия на сознание, похоже, является очень важным качеством, которое должны развить в себе все люди. Поэтому, когда психолог, врач, жрец или лицедей воздействуют на наше сознание так, что это поражает воображение, мы готовы за это платить и прощаем, если при этом он не оказывает обещанной помощи. Именно поэтому люди посещают разные школы и тренинги, где с ними проделывают разнообразнейшие игры, приводящие к обогащению ведущих и обретению опыта учениками. Но и это разочаровывает лишь тогда, когда не ведет дальше.

В целом подобные игры с сознанием ощущаются стоящими тех денег, которые на них потрачены. Почему?

Потому что главная наша жизнь все же не телесна. Это удается понять не сразу, но однажды это понимают все. Главная жизнь – это жизнь души. Тела – это лишь повод, относительно которого разворачиваются множественные игры с сознанием. Тела – это то, что испытывает боль и любит ласку. Они ценны тем, что к ним привязана жизнь. Их можно рядить в самые разные одежки – от звериных шкур и перьев до генеральского мундира и кресла министра. На тело можно нацепить дорогой лимузин, а можно облик художника или духовного вождя.

Но это не более, чем болванчик, пупсик, который без души лежит себе в пыли под диваном и даже не писается. Основные игры, которые ведут люди, – это игры личностей. Именно в том мире, где живут эти невидимые и неосязаемые сущности, и проходит наша главная жизнь.

Но если вглядеться в игры личностей, то можно разглядеть две поразительные вещи. Первая – личность существо исключительно духовное, просто потому, что оно не телесно. Личности созданы только из образов сознания, а сознание – это тонкая среда обитания души. Значит, личность гораздо ближе к душе, чем тело. И, значит, игры личностей – это игры душ.

Иными словами, самые прожженные деляги и подлецы, готовые душу продать за деньги, в действительности, тоже играют душами, поскольку считают величайшей ценностью искусство воздействия на сознания людей. Только они не ходят за таким опытом к психологам, они играют по-настоящему и гораздо опасней, а главный прием в той игре – это обман.

Признать обман искусством душевного самосовершенствования вовсе не просто. Как принять, что все те подлецы, которые сейчас распродают Россию, – это такие же души, души, только из другого класса той же школы. Ну и пусть это останется только намеком.

Главное: школа прикладной психологии может давать очень разные знания и подготовку. Она, как подавляющее большинство школ практической психологии, может ничего не знать о действительном устройстве человека, кроме случайно нащупанного способа воздействия на сознание. Но и такая находка ценна для человечества, раз работа всех этих школ оплачивается. Такие школы дают опыт.

Но могут давать и знания.

В сущности, это выбор психолога, каким путем идти и за счет чего жить. По большому счету, практическая психология живет таким же обманом, каким живет деловой мир, власть и быт. И в этом их величие. Они учат души не быть доверчивыми, не попадать под воздействие, думать быстро и никогда не терять себя. Это школы главной жизни, даже если они сами не осознают себя такими.

Но опыт, полученный благодаря обману и безжалостности, гораздо ценнее учебы, которую мы получаем в школах и институтах.

Плохо в этом деле только то, что учеба идет в обе стороны. Хотя это плохо лишь для учителей, поскольку им хотелось бы и в самом деле быть учителями, а не учениками. Однако школы обмана, то есть психологические школы, нащупавшие какой-то прием и эксплуатирующие его, – это жестокие места.

Они жестоки для тех, кого обирают. Это понятно. Но они жестоки и для обманщика. Если ты не знаешь, чем в действительности владеешь, ты живешь в постоянном ужасе и напряжении, каждый день ожидая, что эта штука сегодня не сработает. Все равно как дикарь, нашедший волшебную палочку, вроде автомата Калашникова. Однажды патроны кончаются, а ты не сумеешь перезарядить…

Поэтому, если психолог не знает действительного устройства человека, а всего лишь эксплуатирует удачный прием, он постоянно рискует однажды попасть впросак. Однажды к нему придет человек, в отношении которого его способность не сработает, и все это увидят!

Практическому психологу очень важно, чтобы люди никогда не видели, что король голый. Битвы с проверяющими так болезненны и разрушительны для подобных учителей, что однажды они выгорают и сбегают от своего дела. Удерживаются очень, очень редкие. И только благодаря тому, что их способность рождена сумасшествием.

Жить психологией всю жизнь возможно лишь для человека, который действительно хочет познать душу. Но для этого надо оставить игры главной жизни и вернуться туда, где обучают.

Главная жизнь для тех, кто вырос из ученических штанишек. И верит, что выживет в мире хищников, то есть взрослых людей. Однако, если чуточку расширить сознание, то можно обнаружить, что вся эта такая взрослая и главная жизнь – всего лишь игра… Скорее всего, она всего лишь следующий класс, и не стоит так уж заноситься…

Этот класс главной жизни, где играют в наживу, власть, славу, подлость, обман – место для набора опыта и душевной боли. Кому-то в нем надо пробыть долго и окунуться в этот нужник по самые ноздри. Кто-то способен учиться быстрее. Вероятно, психологи, живущие обманом, уже стоят на грани понимания, что настоящая жизнь души – это райская жизнь. А тот мир, где разворачиваются их подвиги, – это не рай.

Если ты психолог, ты вожак душ, ты тот, кто может вывести заблудшую, слепую душу из того тупика, куда она забрела. И даже это уже подсказка: если не дать душе брести не туда, то ты чуточку вернул ей память о направлении, о Дороге Домой.

Но для того, чтобы видеть, что душа забрела не туда, надо хоть немножко знать устройство души и действительного мира. Иными словами, психологии надо учиться.

Глава 7
Школа выживания

Где учиться настоящей психологии? Иными словами, где можно познать душу и понять, что ей надо?

Думаю, проще ответа не придумаешь – там, где эти души живут. Нельзя изучить душу заочно, к примеру, исключив ее из предметов своей науки. Я уж не говорю о том, что не может быть психологии, которая вместо души изучает высшую нервную деятельность. Но даже если ты стыдливо отводишь глазки и говоришь, что будешь изучать не душу, а душевные проявления, души тебе не познать.

Для познания души надо изучать душу. Души же надо изучать там, где они встречаются. А если хочешь как-то оказывать на них воздействие, что-то менять, в чем-то помогать, то изучать надо и тот мир, в котором они живут. Тогда будет возможно хоть что-то менять в собственном мире или советовать тем, кто к тебе обратился за помощью.

В общем, главной школой душеведения является самая простая и обычная жизнь. Можно сказать, школа выживания.

Души приходят в этот мир, воплощаются в тела и начинают битву за выживание. Многие не выдерживают ее и погибают. Не рассматриваю те случаи, когда погибают из-за неполадок в телах. Но в остальных случаях гибнут, потому что плохо учились.

Учиться же души начинают с самого раннего детства – это и есть главная школа человечества. Именно в этих играх души проявляются ярче всего. Игры взрослых не только опасней, но они еще и скрыты туманом обмана. Поэтому душу сквозь ту игру рассмотреть и познать сложнее. И даже если вся жизнь есть игра, учиться ей надо с простого, а значит, с того, с чего и начинают души.

Это простое и очевидное допущение: души приходят в этот мир слабыми, поскольку воплощение помещает их в детские тела, а потому они выбирают такой путь, который сделает их обучение и взросление наиболее легким и быстрым. Иначе говоря, в познании души надо идти тем путем, который души предлагают сами.

А сами они миллиардами и миллиардами воплощений показывают: наипростейший путь раскрыть душу – именно тот, каким это и происходит с нами и на наших глазах. Нужно лишь научиться наблюдать.

И что же показывает наше, пусть еще несовершенное, наблюдение? То, что игра оказывается главным средством познания себя, тела и окружающего мира. Это первое.

Второе, то, что игра оказывается важнейшим средством освоения этого мира, в который ты вошел.

Третье: игра – основное орудие раскрытия и совершенствования собственных способностей.

И четвертое: игра позволяет творить искусственные миры, ограничивающие жизнь объемом той единственной задачи, которую ты сейчас учишься решать. Иначе говоря, игра – это какое-то волшебное средство управления сознанием, позволяющее выделять и жестко ограничивать в нем определенные пространства, в которых действуют только те законы, которые тебе нужны. И как бы внешний мир ни воздействовал на тебя, он не в силах проникнуть внутрь мирка твоей игры. Тебя могут загонять спать, ругать, заставлять делать уроки, но это никак не скажется на законах и образах твоей игры.

Если вдуматься в это, то станет видно: для обычного человека по прохождении детских игр путь лежит в игры главной жизни, для психолога – в изучение школы детской игры.

Мы все её прошли, мы овладели всем, чему онаучила, кроме самой школы игры. Это надо принять: школа детской игры рождалась с рождением человечества, и в ней все отточено и отшлифовано поколениями душ. И это не значит, что это были поколения детей. Нет, это были вполне взрослые, а часто и весьма совершенные души, кто осваивал Землю, когда человечество только приходило на нее. Этот подвиг мог и не состояться, не найди наши предшественники ту узкую дорожку на Землю, которой до сих пор идет человечество.

Дорожка эта описана именно в детских играх, потому что исходно они – школа выживания. И лишь после этого – школа душевного совершенствования.

Если психолог хочет научиться помогать людям, он должен принять: все способы, как выживать в этом мире, преодолевать его ловушки и решать задачи, уже записаны в играх, либо могут быть отыграны. И обязательно будут отыгрываться, если вдруг появятся новые угрозы нашему выживанию.

Мы можем погибнуть и исчезнуть как человечество или как народ, но лишь в том случае, если не найдем такой игры, которая будет обучать наших детей, как преодолевать новую опасность. Если два народа задумали уничтожить друг друга, победит тот, чьи дети будут отыгрывать эту победу в своих играх.

Прикладная психология не ограничивается играми, но без игр она невозможна, потому что игры – это путь души.

Часть вторая
Чародейство или психология?

Введение

Игра древнее человека, тем более – человека современного. Играют даже звери. Древние считали игру божественной и знали богинь игры. У индоариев она звалась Лила. У славян это имя сохранилось в обрядовом припеве: Лель-полель! Из этого «Лель» Римский-Корсаков сделал странное мифосущество пастушка Леля. Но он же создал из тюркского имени берендеев обрядовых славян. Так что на такие домыслы можно не обращать внимания.

Лель-полель – это играй-поиграй. Лельки или ляльки – это в народе имя для девочек того возраста, когда они более всего похожи на куколок.

Как бы там ни было, но первые понятия об игре приходят к человеку в мифологическое время. Игра священна. Древние относились к тому, что свершалось в игре, столь же торжественно, как и ко снам. Пандавы проигрывает коуравам все – царство, сестру и себя. Игра подстроена, но оспорить ее нельзя, как нельзя переиграть свадьбу – если Дубровский опаздывает, он опаздывает навсегда!

Игры, в которые проигрывали себя, были подобны бросанию жребия. А бросание жребия – это выпытывание знаков судьбы, что, в сущности, есть воля богов или сама судьба для человека. При этом игры эти могут быть очень разными – в кости, в шахматы, в шары, даже в то, кто дальше пустит струю…

Игра священна, и в силу этого она магична. За ней чудо. Чудо это – вход в мир богов. Через игру или жребий боги сообщают людям об их судьбах. Значит, первые игры были вещим током из мира Богов в мир людей, с Небес на Землю. Но если есть путь оттуда сюда, нельзя ли по нему взобраться на Небеса?

И вот рождаются сказки о том, что когда-то Небо было близко к Земле, и там, где они сходились, можно было подняться на Небеса. И о путешествиях по Радуге, по гороховому стеблю, по Великому Древу, на золотую или хрустальную гору, в конце концов. Появляются мифологические песни, вроде «Голымбы», где в безмерном пустом пространстве стоит горенка, из-под которой вытекает мировая река, разворачивающая все мирозданье.

Именно на золотом крыльце этой горенки сидят царь, царевич, король, королевич, выбирающие, кем быть, когда спустятся в мир людей.

Ток знаний, идущий от богов к людям, можно обратить вспять и сделать рекой, ведущей тебя к богам, на ту прародину, откуда пришла твоя душа… Нужно только знать соответствующие чары!

И вот люди творят чары, способные воздействовать на мирозданье. Чары эти до сих пор живут в виде религиозных обрядов. Но те из них, что пережили своих жрецов, хранятся в виде игр. Какие-то детских, но еще больше – в виде тех, которыми живут взрослые, наивно полагая, что уже отыграли свои игры и теперь делают дела…

Чары рассыпаны по миру людей искрами упавшей звезды или сгоревшей планеты, о которой повествуют древние мифы. Их лишь надо научиться распознавать… Но это недоступно для того, кто запретил себе играть. Сначала надо вернуть себе это право.

Даже не способность. Способность играть всегда с нами, потому что она – свойство жизни и уходит только вместе с жизнью. Мы не можем лишить себя способности играть, мы лишаем себя такого права!

А на деле мы лишь ослепляем себя, запрещая видеть, что играем, когда играем.

Первый шаг прикладной психологии игры – возвращение игр в свою жизнь. Для этого надо принять лишь то, что со взрослением жизнь не заканчивается, а значит, не заканчивается и учеба. Как только вы возвращаете в жизнь учебу, игра вернется сама.

Глава 1
Отыгрывание

Учиться надо играя и играючи. Тогда жизнь становится легче, а самосовершенствование желанней. Для этого надо понять и принять простую вещь: все, что с нами происходит, – это битвы разума за то, чтобы исполнить душевные желания. А битвы надо выигрывать!

Жизнь – игра, а самое страшное, что в ней случается – войны и битвы – либо выигрываются, либо проигрываются. Причем, как всенародные, так и самые малые, вроде любовных схваток, мешающих лишь соседям по коммуналке. Но при этом крошечные любовные поединки складываются в сражения за любовь, длиною в жизнь… Их нельзя проигрывать, потому что из таких сражений складывается Великая Битва за счастье…

Наука побеждать говорит: победу надо готовить. Как?

Суворов подсказывал: тяжело в ученье, легко в бою. Иначе говоря, готовить надо, обучаясь и не жалея себя. И опять вопрос: как это делать?

Мазыкская наука побеждать утверждала: отыгрывая заранее все то, что имеет для тебя значение.

Отыгрывать – это значит подражать детям, которые целое детство тратят на то, чтобы вести себя как взрослые. Иными словами, творить воображаемые мирки, в которых можно безопасно побыть тем, кем ты хочешь однажды стать. Соответственно, и поделать то, чем ты хочешь овладеть, не неся за это ответственности и не опасаясь последствий.

Самая суть отыгрывания заключается в том, что в игровых пространствах ты можешь то, за что в жизни был бы наказан и, возможно, смертью. Когда дети играют в войну или компьютерные игры, это очевидно.

Такие искусственно создаваемые пространства сознания, в которых можно творить крошечные мирки, мазыки называли гворами. Игровой гвор – это одновременно и какое-то место на земле, и пространство сознания, достраивающее это место в воображении до желаемого. Психолог-игровик должен всегда осознавать эту двойственность игровых площадок. Они подобны космам – пространствам сознания, хранящим переживания.

О космах надо рассказывать особо и даже показывать и обучать работе с ними, потому что космы раскрывают важнейшие качества нашего сознания. При работе с ними начинаешь воочию видеть устройство сознания и то, насколько оно действенно, потому что переживания не только правят нашим поведением, они запросто могут свести человека с ума.

Это происходит потому, что гвор сознания, в котором существует косма, обладает силой улучать наш дух и держать его в плену до тех пор, пока не сработает устройство, открывающее эту клетку для души. Если устройство сломано, птичка может попасть в ловушку навсегда…

На этом же качестве сознания строятся и другие гворы, вроде скрындяков или игровых гворов. Все они способны создавать замкнутые и вполне защищенные мирки, которые хранят свое содержание неприкосновенным, будто домик, запирающийся замком. Поэтому мазыки называли игровые гворы замками или замочками.

В этом слове удивительно сочетаются два значения – дом, пространство для жизни и закрытость, можно сказать, сокровенность.

Замочек – это первое, что нужно научиться создавать для овладения отыгрыванием.

Глава 2
Замки

Чтобы понять, что такое замок, надо вспомнить, что такое воздушные замки, которые вы строили в юности или детстве. Это состояние вообще полезно вспоминать, если хочешь по-настоящему овладеть прикладной психологией.

Воздушные замки – это мечты, которые способны на долгие годы давать приют и убежище душе, значит, в них есть сила. Считается, что мы строим воздушные замки в воображении и сбегаем в них мечтами от настоящей жизни. На самом же деле, мы строим их в собственном сознании, как пространства, с особыми законами, обеспечивающие отдохновение душе. Мазыки называли такие пространства отдушинами.

Особые законы отдушины – это не слова и не описание каких-то правил в отношении пребывания в таких пространствах. Это выражение измененного или особого состояния самого сознания, создающегося с помощью определенных напряжений, удерживаемых образом вашей мечты.

Именно эти напряжения сознания делают пространство замка закрытым и трудно проницаемым для внешнего проникновения. Мечтательного подростка – мальчика ли, девочку ли – можно загонять работой или поучениями, но мечты свои, эти самые воздушные замки, он сохранит нетронутыми, несмотря на все воздействия.

С ним можно говорить умно, можно разумно объяснять, что никаких фей или драконов не существует, можно обращаться к рассудку, все будет бесполезно. При этом подросток вовсе не глуп и сам не хуже вас знает, что бывает, а чего не бывает. Но сохраняет воображаемый мирок, в котором каждый вечер побеждает самых крутых врагов. Почему?

Да просто потому, что так нравится его душе, почему и ему самому плевать на действительность. Для души есть только та действительность, которую признает она. И настоящим является не мир тел, а именно тот мир, в котором живет душа.

Учитель может стараться выбить из ребенка эту глупость и принудить его жить в том мире, в каком живет сам. Но учитель выполняет социальный заказ, иначе говоря, учителя – государственники, их задача – подготовить полноценных членов общества, то есть винтики и шестеренки для государственной машины. Учителям плевать на души детей, им есть дело только до правил. А те из них, кто еще не умертвил собственную душу, школе не нужны.

Врач делает то же самое, только служит он не государству, а естественной науке. Но если только у врача будет возможность вылечить ребенка от мечтательности, он это сделает. Особенно, если есть возможность превратить его в тело легко и быстро. Скажем, таблеткой.

К сожалению, школьные психологи решают те же самые задачи, только усугубляя их совмещением служения обоим хозяевам – естественной науке и государству. Страшнее школьного психолога для детской души нет никого. Особенно потому, что учителя и врачи в той же школе устают от жестокой битвы с детскими душами и начинают халтурить. Психологи же каждую минуты вынуждены доказывать, что они нужны и полезны. Поэтому они сражаются как добровольцы…

Психологу, если он не слуга рефлекторной теории и высшей нервной деятельности, а считает себя душеведом, нельзя быть ни на стороне государства, ни на стороне науки. Он может быть только на стороне души. И именно той, которая пришла к нему за помощью. Поэтому психолог должен очень внимательно относиться к тому, о чем мечтают люди, и вообще, ко всему, что важно душе. Это и есть его настоящий мир и предмет изучения.

Отдушины – это мечта, куда человек сбегает от этого мира, чтобы набраться сил и не покончить с собой. Если отдушины есть, значит, этой душе живется тяжко, и она все еще не приняла свое воплощение. Если отдушины сильны или обильны, значит, жизнь невыносима, а душа страшно запуталась, обманутая в каких-то исходных своих рассуждениях.

Итогом может быть либо смерть, либо смирение. Но смиряются только те, кто сдался, а значит, люди, позволившие раздавить свою душу и изгнать дух. Для этих отдушинами становятся вещи внешнего мира, вроде телевизора.

Умение видеть отдушины и работать с ними – обязательное качество прикладного психолога. Но чтобы ему научиться, надо понять само устройство подобных пространств сознания. И понять не на словах. Желательно освоить это в прикладной работе.

Вот для этого и стоит научиться строить замки, то есть игровые пространства сознания, улучать в них души и замыкать там на время игры. Возможно, лучшим способом освоить это искусство, считавшееся в старину чародейством, являются плясы. Умение пригласить своего избранника плясать, да так, чтобы его прямо втянуло в пляску, – пример такого чародейства.

Еще более ярким примером являются почти ушедшие из нашей жизни гусли-самогуды, о которых рассказывают русские сказки. Не менее ярким примером может быть то состояние, когда долго терпящее поражение войско вдруг зажигается пламенным обращением полководца и в едином духе мчится на врага, забыв страх и боль.

Это тоже замки, как замками являются народные заговоры против пули, сглаза или болезни. Знахарка обязательно замыкает их чем-нибудь, вроде замочка, ключ от которого выбрасывается в океян-море, и пока океан-море не высохнет, ключа того никому не найти…

Само пространство заговора – всегда пространство сознания, закрытое и защищенное заклинанием скрепы. Но никакие слова о крепости заговора не сработают, будь они хоть крепче булату, если не будет создано само пространство, в котором хранится волшебное речение.

Это пространство, называвшееся мазыками «гвор», действительно можно создать и соответствующим образом оснастить. Или оснастить соответствующими образами. Тогда оно будет работать, оказывая воздействие если не на внешний мир, то уж точно на того человека, в чьем сознании оно существует.

Это настоящее, древнее чародейство. Но психолог обязан быть чародеем. Во-первых, потому что чары – это и есть средства воздействия на душу. Это, так сказать, профессиональные орудия психолога. Во-вторых, потому что это совсем не трудно. Более того, это естественно.

Вся та мечтательность, о которой мы говорили, все отдушины и даже просто детское умение погружаться в игру целиком – и есть чары. Разница с замками у них только в том, что чары открыты, а замки замкнуты и сокровенны. Во всяком случае, так считали мазыки.

Я не знаю точную этимологию слова «чара». Очень вероятно, что она связана с чаркой – сосудом для питья или возлияний, напрямую. Есть попытки объяснять чары, как заклинания, произносившиеся жрецами при возлияниях, то есть жертвоприношениях вином. Если это верно, то последними дожившими до нас в неизменном виде чарами являются заздравные тосты.

В любом случае, мазыки видели чару неким пространством, вроде чаши, открытым сверху и наполненным неким веществом, способным содержать в себе дух. Таким веществом является сознание.

Ребенок, творя игру, вырезает себе мирок, в котором творит воображаемые условия для своих подвигов. Этот мирок живой именно потому, что ребенок наполняет его не только образами, но и своим духом. Собственно говоря, он живет в этом мирке не столько телом, сколько духом, а значит, как дух.

Но этот мирок открыт. Если к играющему ребенку подойти и заговорить о его игре, конечно, правильно, он начинает рассказывать о своем мире. И если ему предлагать замечания и подсказки, он их принимает и тут же включает в свой мир или игру.

Это чара. Она не замкнута, но это единственное её отличие от замка. Этим она и проще. Поэтому обучение надо начинать с творения чар.

Глава 3
Чары

Все простейшие чары до сих пор еще живут и используются матерями и бабушками, чтобы скрасить жизнь детей. Когда мама дует на место ушиба, она чарует. Когда бабушка отводит глаза ребенку от стеклянного стакана, острого ножа или горячей сковородки и привязывает их к птичке за окном или подвернувшейся игрушке в руках, она чарует.

Но кого она чарует – тело или душу? Это вопрос отнюдь не простой и однозначно на него не ответить. Скорее, требуется исследование, выделяющее особый предмет – телесную психологию. По крайней мере, народные представления однозначно говорят, что у меня есть душа. И у тела тоже есть душа. Ее звали живой, животной душой или просто Живой.

Жива отвечает за жизнь тела. Когда мы вылетаем из тела или просто спим, путешествуя по иным мирам, жива лечит тело. В сущности, она проста и незатейлива, ей много не надо. Было бы довольно тело. Через телесные удовольствия на нее и можно воздействовать. Ей нравится то, что приятно телу, оно же её и чарует. И если уметь это делать, то можно увидеть, как ваше правильно пригретое или обласканное тело тянется к другому человеку как бы помимо вашей воли. Это и есть проявление Живы.

Она ищет всего, что сделает лучше телу – ласк, удовольствий, пищи, подвижных игр. Во всем этом нет разума. Хотя вы остаетесь разумны, но при определенном умении наблюдать за собой, заметите, что разум как бы вне того пространства, в котором это все происходит. Он наблюдает со стороны. Это потому, что он принадлежит не Живе, а Душе.

Жива тоже, по-своему, разумна. Но разум её прост, и в нем прямо проглядывают простейшие основы: стекать с плотностей и делать все для обеспечения выживания тела. Вроде резкого отдергивания от того, что может причинить боль.

Поэтому играть можно по-разному, условно говоря, с телом ребенка и с самим ребенком, то есть человеком. В действительности, деление это не верное, играть можно с Живой и с Душой. А тело будет присутствовать во всех играх. Без допущения, что у нас две души, работающая прикладная психология невозможна. Вы просто никогда не будете точны, а значит, действенны.

Итак, обращаясь к ребенку, мать очень часто использует чары. В этом случае чары оказываются своеобразными ловушками, привлекающими внимание ребенка, а через него улучающими либо живу, либо душу. В зависимости от того, кто улучен, меняются и игры.

Народ создал множество чарующих игр для детей, всех их не вспомнить и не перечислить. К тому же в виде игр сохранились лишь шедевры, то есть лучшие находки. Но в жизни вы можете создавать такие игрушки сами, пользуясь сложившимися или подвернувшимися условиями. И даже более того, психолог должен уметь творить игры-чары постоянно и из любого материала. Это необходимый профессионализм.

Для этого надо знать несколько основных понятий. Во-первых, мы все умеем чаровать и творить чары. Во-вторых, чары могут воздействовать только на души, а значит, они обращены либо к Живе, либо к Душе. В третьих, чары всегда соответствуют той задаче, которую решает в это время ребенок либо взрослый.

Теперь подробнее.

Мы все умеем чаровать и творить чары. Чаровать и творить чары – это разные понятия, описывающие разные действия. Чарование мимолетно и разово. Ты просто оказываешь на человека воздействие и удерживаешь его душу слегка привязанной к себе. По большому счету она остается свободной, но тянется к тебе, потому что ожидает от тебя чего-то, что ей желанно. Например, радости, счастья, веселья или возможности воспарить.

В основе этого воздействия лежит способность творить миры или особые пространства сознания, которые обещают душам иной мир, мир для души. У всех в жизни бывали случаи, когда им это удавалось, и все, к примеру, глядели на тебя и смеялись, наслаждаясь тем, как ты их веселил. После этого успеха такой чародей сам испытывает поражение сознания и потом всю жизнь готов быть всеобщим посмешищем, лишь бы только испытать эти ощущения еще раз.

Исконно желание остановить мгновенье, которое прекрасно, и научило людей запоминать подобные случаи очарования и творить из них чары, то есть закреплять удачное воздействие образом действия, который можно помнить, а потому повторять.

Все детские игры есть такие сотворенные чары. Как и личные находки, вроде знаменитых пупсиков, птичек и заек моих, которые один раз сработали, а потому показались настолько ценными, что их закрепили навсегда в виде весьма неудачной чары, которая не действует.

Чары могут и не чаровать!..

Чары чаруют души, но чаруют они тем, что втягивают души в некое искусственно созданное пространство, которое вызывает у души воспоминания о желанном для нее мире, который Платон называл Небесами. В сущности, о рае. То, что заманивает душу, тянет ее внутрь чары, по сути своей, является воротами или путем, мазыки называли это Дорогой Домой или Тропкой.

Тропка обязательно должна быть внутри любой чары, чтобы душе было, по чему устремляться. Если чара сделана плохо, в нее нельзя войти. Это и есть отсутствие дороги или тропки. Такие чары превращаются в пошлости. И как это ни странно, пошло то, во что нельзя войти. Иными словами, это то, во что пошел бы, да не пустили, как говорил один из моих мазыкских учителей.

Работает только та чара, которая действительно помнит о душе и заботливо готовит ей место для игры. Это второе.

И третье: чары работают, только если соответствуют задаче, которую решает человек в своей жизни.

Если мы приглядимся к чарам, созданным для самых маленьких, они помогают ребенку осваивать тело и мир природы. Чем взрослее человек, тем больше он решает личностных, разумных или душевных задач.

В зависимости от возраста, доля игр, обращенных к Живе или Душе меняется, но до самой старости сохраняется потребность во всех играх. Разница только в том, что в молодости люди играют сами, а став бабушками и дедушками, играют в эти же игры с детьми. Но счастье они от телесных игр получают не меньшее.

Тем не менее, важнейшее правило прикладной психологии: действенны только те игры, которые помогают душе человека решать задачи, ради которых она пришла. Попросту, правило таково: хочешь, чтобы человек играл, решай его жизненные задачи.

Глава 4
Жизненные задачи

Замки и чары чрезвычайно похожи по своему устройству. Разница между ними определяется тем, что замки мы по преимуществу строим для себя, а чары – для других. Поэтому перед замками и чарами стоят разные задачи.

Задача замка – защитить пространство твоей мечты от вторжения других людей и не впустить никого внутрь. Поэтому они естественно замкнуты. Задача чары – улучить, поймать душу другого человека и удержать её в определенном состоянии. Поэтому они открыты, но только с одной стороны, а вход часто спрятан, как у верши, чтобы изнутри было непросто выбраться.

Задачи определяют особенности устройства любых гворов сознания даже на этом исходном уровне. Еще сильнее от них зависит способность чары работать. В сущности, каждая чара – это ловушка, строго предназначенная для одного действия. Действие же это всегда вытекает из той задачи, которую решает человек по жизни. Если чара настроена на эту задачу, она сработает.

Это значит, что для действенности своей работы психолог должен иметь большой набор чар, из которых он может выбрать подходящую к случаю. Так работают различного рода мошенники, специализирующиеся на этом или ином виде плутовства. Они заготавливают как можно больше чар на избранную ими тему и применяют их по очереди.

Психолог не может ограничиться чем-то одним. К нему приходят самые разные люди с бесконечным разнообразием задач. Никаких заготовок не хватит, или же кому-то придется отказывать, ощущая боль от поражения. Это неверный путь.

Если прикладная психология – наука, она должна давать средства для решения любой решаемой задачи. Следовательно, нужно не собирать лучшие образцы, а учиться понимать само устройство человека, а также учиться творить любые чары, позволяющие ему помочь.

Помочь же чара может в том случае, когда она, подобно заговору, отводит какую-то беду либо исцеляет от какой-то болезни, то есть решает их как задачи. Чтобы задачи решать, их надо видеть. Видение задач – половина успеха в искусстве творения чар. Настоящий психолог должен уметь не только распознавать задачи, которые решает человек, но и видеть их устройство. Чары всегда дополнительны к этому устройству.

Как те, что предназначены для улучения души в плен, так и те, что создаются для её освобождения. Конечно, настоящий психолог должен понимать устройство чар всех видов. Хотя бы затем, чтобы мочь освободить зачарованного человека. Но в собственной работе очень скоро осознаешь, что можешь использовать только освобождающие чары.

Это не случайность и не нравственный выбор хорошего человека. Психолог вовсе не хороший человек. Как и не плохой. Он только психолог. И если про кого-то можно сказать просто: «Психолог», это значит, что он служит только душе и никогда не против ее. Если ты служишь Душе, ты, как её последний защитник, только защищаешь и освобождаешь её, Ты – Психолог. Твоя единственная задача – помочь душе состояться.

Путь этот сам является одной огромной чарой. Попробовав освобождать души от любых болезней, ловушек и омраченностей, ты начинаешь испытывать такое наслаждение, что просто не можешь жить иначе. Попытка посреди психологической работы очаровать человека и улучить его душу ощущается диким извращением, которое просто невозможно, потому что само естество её не принимает.

Психолог создает чары, чтобы создавать условия, в которых работа над собой становится легче, если не вообще единственно возможна. Очень часто ни один вид психотерапии просто не может начаться, если не создать человеку особые условия, в которых лечение или изменение для него допустимы.

Поэтому основной вид чар и замков, которые творит психолог – это игровые пространства или пути в них. Чары чаще всего нужны затем, чтобы улучить душу чем-то, что для нее заманчиво, и переправить ее в замок, то есть в пространство игры, которую душа осознает своей собственной. Это очень важная часть психологического чародейства – сделать так, чтобы человек воспринимал предложенную ему игру и играл в нее искренне, всецело отдаваясь, как ребенок. Только тогда помощь будет действенной.

Чтобы понять, как же это делается, и научиться этому, нужно понять, что такое жизненные задачи. В сущности, это очень просто. Жизненная задача – это то, о чем беспокоится душа человека. Что такое беспокойство? Это нечто, что вызывает движение души. Но движения души – это порывы. Иначе говоря, рывки, которые пойманы и сдержаны.

Душа рвется к чему-то, если бы не тело, не её привязанность к телу, она просто полетела бы и сделала бы то, что необходимо. Но тело висит на ней обузой. И не только в том смысле, что оно тяжелое и не может летать. Но тело не пройдет сквозь стенки или потолки, его застрелит охрана или посадит в тюрьму общество.

Душа рвется что-то сделать, но останавливает себя, понимая, что желанного напролом не достичь. Нужно подумать и обойти препятствия, ведя тело по правилам, которые установлены в этом мире.

Подумать – значит сделать из преодоления этих препятствий задачу и решить её. Обычно это совсем не сложно, если человек исправно впитывал в себя то, как устроен этот мир. Тут психологу делать нечего.

Психолог вступает в дело тогда, когда что-то мешает человеку решать обычные жизненные задачи, вполне доступные другим людям его культуры и воспитания.

И если это понятно, то понятно и то, что ничего другого, кроме обычных, всегда решаемых людьми задач, психологу решать не надо. Именно они и есть жизненные задачи. Никакого особого определения им дать невозможно.

Все, что хочет осуществить человек в обычной жизни, в повседневности, может превратиться в жизненную задачу. Если это дается ему легко, он решает ее походя, без усилий, и даже не замечает, как творил задачу и решал ее. Поэтому психологу приходится иметь дело лишь с тем, что ощущается сложным и трудным, почему и зовется как бы с большой буквы – Жизненная задача.

Забудьте про уважение к трудности Жизненных задач. Это обман и самообман, лишь держащий психолога в ужасе перед тем, что ему каждый день придется решать какие-то нерешаемые простыми людьми, ужасные Жизненные задачи.

Они ужасные и нерешаемые только для того, кто их вам принесет. И, может быть, для вас, если вы раздуетесь от чувства собственной значимости. Но они легки и просты для всех людей, которые окружают вас и вашего больного.

Это самые обычные жизненные задачи! Он не решает их только потому, что у него есть помеха. Помехи в нем, а не в задаче. И начать надо не с таинственных пасов тонкими и сильными пальцами, не с сеансов суггестии и аутотренинга, а с простого и бытового вопроса, что хотел человек. Не с вопроса, что хотел и как оно не вышло, а с вопроса, что хотел, когда потерпел неудачу.

Скорее всего, окажется, что он проиграл не в том, что хотел, а хотел одного, а делал другое.

В случае, если человек проигрывает в том, что хотел, у него, скорее всего, просто не хватает знаний или умений. Ему, просто напросто, надо учиться. И вовсе не у вас, а там, где таким делам учат.

Психологу же приходится возиться с теми случаями, когда человеку только кажется, что у него не получается задуманное. На самом же деле, под видом задуманного и объявленного он решает совсем другую задачу, важную для его жизни. А то и целый букет.

Например, он жалуется, что не может сделать свое предприятие прибыльным, а в действительности сражается не за прибыль, а за любовь своих работников. Ноет по поводу того, что не может найти работу, а решает этим то, как получить жалость родителей…

Чтобы понять человека и помочь ему, его надо выслушать, а потом хорошенько расспросить о том, какие же задачи он в действительности решает. Люди настолько привыкают, что никто не видит их душу и мир, в котором она живет, что они вполне искренне рассказывают вам лишь о тех задачах, которые существуют в телесном мире.

Психолог же должен сразу исходить из того, что в мире души они в это время бьются за что-то совсем иное. И непроизвольно скрывают это как несущественное или не относящееся к делу.

Глава 5
Миры душ

Наиважнейшее возражение против настоящей психологии естественнонаучно по своей сути. Естественная наука приняла исходным условием самой себя, что она исследует только тот мир, который воспринимает телесными органами восприятия. Это было удобно, потому что упрощало не только исследование, но и саму жизнь. Ведь мир, благодаря этому колдовству, стремительно сокращался почти до размеров бутылки, в которых держат джиннов.

Если мы избираем исследовать только с помощью телесных возможностей, то естественно и исследуемый мир ограничить тем, что доступно такому исследованию. В итоге мир был объявлен вещественным и закреплен в таком виде могущественной чарой, которая называется научной картиной мира.

Чара эта действенна. На мир она, конечно, воздействия оказать не может, зато состояние сознания людей меняет сущностно. Теперь исследователи и не в состоянии пользоваться теми своими способностями, которые выходят за рамки телесных органов.

Вполне естественно, что, исключая все, что недоступно телесности, мы исключаем душу и все её возможности. Шаг этот, вероятно, не только ошибочен, но и преступен. Причем, преступным он осознавался прямо теми, кто его совершал. Ведь они жили в обществе, которое верило в бога и заботилось о душах. Отказать душам в праве на существование, сделать людей бездушными – это подло. Объявить богов несуществующими – разрушительно для правящего мировоззрения. За это сжигали и убивали.

Поэтому борцы за новое мировоззрение сражались против богов и души так же фанатично, как и защитники церкви. И для тех, и для других это стало делом веры, а отнюдь не плодом научных открытий. От открытия можно отречься, потому что это ничего не изменит – если Земля вращается вокруг солнца, сколько бы я ни кричал, что это не так, Земля продолжает свое вращение.

Другое дело вера. Если я отрекусь от нее, она исчезнет. Если естественник примет, что душа есть, ему неожиданно откроется безмерное поле для исследований, и этим придется заниматься. Жизнь изменится катастрофически, потому что все, что было до смены мировоззрения, придется признать ошибкой. Это больно, и естественники бьются насмерть, доказывая не истину, а это, что они прожили жизнь верно. И не зря.

Поэтому-то так трудно убедить психологов, что психология должна быть наукой о душе. Такие заявления все еще плохой тон в их среде. Почему? Потому что они предполагают, что такая смена мировоззрения лишит их тех мест, что они уже заняли, лишит покоя и уверенности в себе и заставит исследовать, поставив в начало нового пути, где они не умнее других.

Психологи не любят быть наравне с людьми, не любят не знать, что делать, и не любят исследовать. В итоге они постоянно кричат, что теория, лежащая в основании академической психологии, несовместима с практикой, не дает возможности для прикладной работы, а значит, и для заработков, и жалуются на государство, которое дает психологам мало денег.

Государство всегда дает ученым мало денег. Основные деньги не у государства, а на рынке. Чтобы зарабатывать, необходимо стать нужными людям. А для этого надо понять, чем живут их души и что они хотят.

И тут можно успокоить профессиональных психологов: для того, чтобы научиться видеть миры душ, вовсе не обязательно отрекаться от материализма и переходить в идеализм. Миры душ, с которыми должен работать психолог, – это не платонические Небеса, где души живут бестелесно. И не вылеты из тела во сне или наяву.

Миры душ находятся в сознании людей. Это миры образов, которые желанны. Единственное, что придется принять, – желают их настоящие души. И они есть у ваших клиентов.

Глава 6
Миры души – миры сознания

Приходя на Землю, души живут в телах. Их подвижность ограничена, а восприятие омрачено телесностью. Народ поет о том, как рвется душа, как она полетела бы птицею, если бы освободилась от тела. Но условие существования души на Земле таково: она должна решить свою Задачу телесно.

Телесность или овеществленность души не меняет её природу. Душа от этого не становится плотной или тяжелой. Она все такая же, она легка и порывиста. И она решала бы все задачи так же, как и до воплощения – просто помчавшись туда, куда ее поманила мысль. Лишь отягощенность телом не позволяет ей так и сделать.

Тело – как гиря на ноге птицы. Гиря, от которой не избавиться, по крайней мере, до смерти. Это значит, что с телом надо жить. И более того, надо принять, что тело на всю жизнь и на каждый её миг и вздох. Это так не просто! Ведь это противоестественно, даже если естественнонаучно!

Поэтому души очень не скоро свыкаются со своей ловушкой и осваивают тело как орудие. Вначале оно лишь помеха. Принять, что тело может что-то делать, трудно. Как птице принять, что вместо крыльев у нее будут плавники. Плавники – прекрасные орудия для рыб. Рыбы выделывают с их помощью чудеса в воде, а некоторые даже ходят на них по суше. Но для птицы за плавниками нет ничего!

Вот так и для души за телом только пустота. Если ты летал, пронзал любые стены, перемещался со скоростью мысли и общался без слов, двигаться в этом скафандре и даже говорить, звуча им, невыносимо. Надо сломать все свои представления о том, как надо жить, чтобы принять это. А потом еще и научиться наслаждаться своим телом…

Жизнь в телах – это одна большая игра, в которой мы устраиваем тараканьи бега собственных тел. Сам бы ты перелетел от старта к финишу мгновенно, но должен делать это телом. Это спорт, а мы – болельщики. Мы водим по искусственным беговым дорожкам тех лошадок, которые нам достались по жребию, и болеем за них. Это не мы, но мы так болеем, что однажды начинаем отождествлять себя со своим тараканом и переживать за него, как если бы все это действительно было нашими битвами.

В каком-то смысле оно и вправду так: битвы учеников – это и битвы их тренера. Он сражается не сам, а своими бойцами. Как и полководец. Глядя на учителя или тренера, легче понять свое отношение к собственному телу. Его поражения воспринимаются очень болезненно и душой, потому что, хоть она и не бегала, не плавала, не боролась, все же она учила его бегать, плавать или бороться.

Поражения тел прямые, как поражения спортсменов или воинов. Поражения душ – это слабость в искусстве обучения и управления телами. А значит, слабость способности думать и совершенствоваться. Тела соревнуются в одних видах единоборств, а души, которые выпустили их на эти беговые дорожки, прямо в это же время соревнуются совсем в иных дисциплинах.

При этом тел у нас несколько, самое малое, два. Поэтому души наши могут вести сразу три игры одновременно. На уровне тел душа, к примеру, бегает или прыгает, на уровне личности – побеждает других, а на уровне души – учится несгибаемости, или неослабляемому усилию.

То, что достигает душа для себя – это высшая ценность, ради которой и предпринимаются все усилия. Тело и личность слабы и забывчивы. Им немного нужно. Если душа не будет их подгонять, тело быстро превратится в животное, а личность будет повторять одни и те же действия, который ей приятны. И только до тех пор, пока человек в сознании. Стоит только потерять сознание, как с ним потеряются все образы, управляющие поведением личностей и тел.

Хочет того душа или не хочет, но она не может добраться до желанного ей без этой гири на ноге – тела. Если хочешь прийти, тело надо учить и поддерживать в рабочем состоянии. Но это даст победу, если твоя цель в пространстве Земли.

А вот если она скрыта где-то в глубинах общества, добраться до нее можно только с помощью личности. Это значит, что для достижения своих целей душа должна оттачивать и личность. Тело должно уметь преодолевать помехи мира-земли. А личность – мира-общества. Если они не будут искусны, душа никогда не достигнет своих земных целей. Они достигаются только с помощью этих орудий.

И вот ко мне, как к психологу, приходит человек, у которого не ладится жизнь. Как ему помочь?

Конечно, его надо расспросить, выслушать и понять. Но как понять человека? Что такое это понять?

Совсем не простое искусство – понимание. Мы все время понимаем ограниченно, лишь на каком-то уровне. Слушаем учителя в школе и понимаем, что надо учиться решать задачи по его предмету, а он говорил о том, что без его предмета не поступить в институт. Мы понимаем, что его предмет нужен для поступления в институт, а он говорил о том, что без образования в этом мире не выжить… Понимаем, что надо получать образование, а нам говорили, что не надо тратить жизнь на эту ерунду, справку проще купить, а силы лучше потратить на главное…

Понимание всегда зависит от ценностей, ценности же от мировоззрения, потому что ценности – это макушки тех вершин, которые человек хочет покорить в своем мире. Если ты не понял, что есть главная ценность для человека, ты не понял его мировоззрение. Тогда ты не психолог и никогда ему не поможешь.

Но главные ценности любого человека – это цели его души. Ради них и только ради них выстраивает он всю свою жизнь и ведет все игры телом и личностью. Поэтому цели души – это ключ к пониманию всего. Они – настоящие и вечные. Все остальное – лишь образы его сознания. Хотя он живет в них, как в мирах, и чрезвычайно ценит.

Часто даже забывая о душе…

Психолог нужен затем, чтобы напомнить человеку о главном, об уроках, ради которых он ввязался в игры. Тогда приходит ясность, мировоззрение устраивается и становится определенным, а в нем появляется четкость и просматривается связь всех поступков и событий.

И вдруг все, что случилось, обретает смысл. Вот тогда можно понять и зачем. И что дальше!

Глава 7
Миры сознания – игровые миры

Мы страшно боимся, что наши дети станут наркоманами и окажутся в зависимости, хотя бы от компьютера. При этом мы, хоть и сравниваем компьютерную игру с наркотиками, но не отдаем себе отчета в том, насколько сходна их природа.

В сущности, и наркотики, и компьютерные игры дают наслаждение образами. Наркотики добавляют к ним еще и игру ощущений, но это вторично. Или наоборот – первично, но проще и ниже. Как хлеб проще зрелищ. Он необходим для поддержания жизни тела, но как только эта потребность удовлетворена, все остальное время отдается зрелищам. Так же и ощущения – это своего рода телесность в наркотиках. Без нее наслаждение образами было бы неполным, но вполне возможным.

Однако, все это, как кажется, не относится к здоровым людям. У них же нет зависимостей. Очевидно, игроки, которые проигрывают все до последней рубашки, тоже больные люди. Как и борцы за идею. Кстати, и поэты с художниками, наверное, должны считаться людьми зависимыми. И одержимые исследователи… Вот еще вопрос, как относиться к старушкам, которые целыми днями чистят и моют свою квартиру?

Список больных оказывается неожиданно велик и к тому же имеет склонность увеличиваться. Почему?

Потому что в основе наркомании, как и игромании, лежит одно и то же свойство человеческого сознания. Оно творит образы, и эти образы способны не только воспроизводить мир, но и замещать его для наших душ.

Почему? Это очень просто. Потому что души никогда не живут в настоящем мире. Он им недоступен. Они знают его только через органы восприятия и впечатления, которые должны быть превращены в образы, чтобы душа ими воспользовалась.

Души, конечно, могут воспринимать мир и своими органами восприятия, но это совершенно бесполезно, пока душа в теле. Для управления телом его органов восприятия вполне достаточно. Поэтому души привыкают судить о мире исключительно по образам этого мира. Образ мира становится для души тем миром, в котором она решает свои задачи. В настоящем она лишь проверяет свои решения, ведя по нему тело.

Но если задачи души можно решить в образе мира, то эту возможность нельзя упускать, потому что проживание задач в образе мира совершенно безопасно. Как в игре.

Именно безопасность и всемогущество делают сознание самой безопасной игровой площадкой. Из-за этой безопасности все люди ощущают действия с образами игрой, даже если не осознают этого. Сознание же оказывается источником для всех других игр человечества – азартных, спортивных, компьютерных, игр с огнем и игр со смертью.

Именно управление собственным сознанием оказывается первоигрой человечества просто по самой сути своего устройства. Точнее, по устройству разума или тому, как мы думаем.

А думаем мы, будто играем в куклы. Мы создаем образ задачи, образы других людей и образы себя. А потом водим образ себя по образу мира, сталкивая и заставляя общаться с образами других людей, до тех пор, пока не подберем наилучший, то есть победительный образ действия. Если найти решение не удается, мы принимаемся создавать другие образы себя и лепим их, как кукол.

Работа разума по самой своей сути есть первообраз всех игр человечества. Поэтому игры оказываются всего лишь способом, как сделать эту работу разума наглядной и приблизить её к действительным условиям, в которых придется сражаться за все победы.

Игры – это лишь вынесенный наружу разум. Поэтому любые игры психологов будут успешны лишь тогда, когда они повторяют то, как разум должен решать свои задачи.

Глава 8
Психология

Чародейство – это древнее искусство управления сознанием человека. Чародейство позволяет наводить на людей чары, то есть очаровывать их. Исчерпываясь, чары завершаются разочарованием. Это состояние оценивается и ощущается нами как плохое, отрицательное. Но в действительности, оно – лишь возвращение к исходному состоянию, к состоянию до очарования.

Само это описание показывает, что речь идет о чем-то вполне естественном, и если мы зададимся вопросом, состояния чего меняются при очарованиях и разочарованиях, станет очевидно, что это состояния сознания.

Конечно, мы можем подозревать, что очаровывается сама душа. Но, поскольку речь идет о неких способах воздействия на нее, в этом все равно участвует та среда, через которую только и можно подобраться к душе – все то же сознание.

На поверку древнее искусство чародейства, как-то дожившее до наших времен, оказывается набором приемов, управляющих сознанием с целью воздействия на душу. Возможно, когда-то, когда это искусство было в расцвете, были мастера, которые понимали устройство человека и знали, что делают. Однако сейчас, похоже, выжили только остатки былого величия, передающиеся по обычаю от матери к дочке, от одного ловкого бабника к другому.

Чародейство живет в виде приемов управления маленькими детьми, которые применяют женщины. Это искусство составляет целый фольклорный пласт нашей культуры. И живет оно в виде искусства соблазнения любовников. Тут записей нет, зато есть живые учителя, глядя на которых учатся молодые. Впрочем, и какой-нибудь преподаватель может очаровывать своих слушателей, и руководитель производства. Пока им это удается, их дела идут очень хорошо. Профессионально же это искусство живет на сцене. Но так ли умелы в нем наши актеры, я судить не могу. Чаще они всего лишь удачливы, а знаний и умений в их среде маловато.

Как бы там ни было, чародейство живет и используется. Иногда в виде приемов, которым мы обучаемся, чаще же оно вспыхивает непроизвольно, рождаясь прямо из того состояния, в котором находится человек. И мы им очаровываемся.

Это значит, что чародейство есть что-то чрезвычайно естественное для нас. И как искусство оно всегда было неполноценным без психологии, то есть без изучения того, что чарует и что отзывается на чары. Очевидно, чародейские приемы, когда-то составлявшие это искусство, были почти случайно найдены человечеством и хранились лишь как полезные орудия. Цельного же искусства, чародейства, быть может, не было никогда.

Впрочем, это лишь заключение, которое делаешь, когда глядишь на современное состояние чародейства. Действительного изучения чародейства этнографами не велось. Но не потому, что нечего было изучать, а потому, что чародеи и колдуны вовсе не спешили раскрываться перед чуждыми им заезжими учеными барами.

То, что я знаю о чародействе, я узнал от простых крестьян, владимирских мазыков, которые называли свои знания хитрой наукой. Не знаю, были ли такие же знания у других чародеев, но допускаю, что мы просто не сберегли это чудо. Если не хуже – уничтожали его, чтобы не было никого сильнее и умнее…

Тем не менее, настоящее чародейство должно быть наукой – хитрой или психологической, мне все равно. Главное, что надо понять, что для прикладной психологической работы, это, безусловно, должна быть психология, понимающая то, что чарует, и то, что чаруется, и умеющая со всем этим работать.

Но чарует то, что управляет сознанием, и очаровывается душа тогда, когда чары наложены на сознание. Сутью всех подобных действий является работа разума, потому что именно он творит образы и использует их для решения задач души.

В сущности, именно разум и есть Чародей с большой буквы. А чары действенны именно потому, что души изначально готовы входить в те образы, что творит разум, и отдаваться им. Ведь разум – это орудие, которое создает душа, чтобы пройти ловушку этой жизни насквозь и пробиться сквозь её сложности к желанному.

Именно в этом и должен помогать ей психолог. Чародейство – суть прикладной психологической работы.

Часть третья
Чародейство как психологическое явление

Чародейство во все времена было чрезвычайно востребовано и вызывало живой интерес и восхищение. Однако явление это до сих пор очень плохо исследовано. Связано это, безусловно, с гонениями на колдовство и все родственные с ним виды деятельности, ведшееся христианством, начиная со средневековья.

Исследовать причины этой ненависти Церкви к явлениям культуры, способным уводить паству на иной путь, нет смысла. Важно лишь то, что чародейство рассматривается Церковью в числе явлений, в каком-то смысле родственных с религиозной доктриной, а значит, способных заменять ее в сознании людей. Даже если чародейство и не является ни в коей мере учением, оно все же способно быть входом в иное мировоззрение, что и делало его врагом Церкви.

Тем не менее, явление это живо и до сих пор ощущается захватывающим и желанным. В чем действенность и желанность чародейства? Ответить на этот вопрос далеко не просто, поскольку это явление захватывает слишком много слоев культуры. Моя задача – попробовать рассмотреть чародейство с точки зрения психолога.

Но прежде хочу отметить, что преследования чародейства далеко не во всем оправданны. А может, и вообще ошибочны. Повторю: чародейство отождествлялось в умах средневековых инквизиторов с колдовством и искоренялось, как во времена сталинских репрессий, не потому, что виновато, а за наличие родства с осужденным, то есть колдовством.

Колдовство действительно имело совсем иные корни, чем чародейство. В сущности, этот вид традиционной народной магии был пережитком древнего волхования. К тому же, очевидно, под воздействием общественного мнения и запретов, за века тайного существования колдовство очень сильно утратило ту составляющую волхования, которая была направлена на так называемое гобино, то есть на улучшение жизни человека.

Живя, как сокровенные знания, только для себя, колдовство постепенно и превращается в орудие, говоря современно, эгоистическое, то есть направленное исключительно на улучшение лично своей жизни. Это ведет к нравственным изменениям человека. Любая первобытная магия имеет две стороны: с одной стороны, она защищает мое племя, с другой – причиняет вред врагам.

Колдун переносит это первобытное правило в потаенный мир своей личной жизни. В итоге, пытаясь получить выгоды для себя, он с легкостью делает это за счет тех, кто в его мир не входит. А не входят при таком узком мировоззрении даже соседи по деревне. И вот этнография однозначно свидетельствует, что к началу двадцатого века колдун воспринимается крестьянином как портун или порчун, то есть человек, наводящий порчу на других людей.

Все, кто обидели колдуна, становятся его врагами, и им допустимо нанести ответный удар. Удар, наносимый колдовскими средствами, становится порчей. Боюсь, что и многие из современных колдунов, даже если они не обладают соответствующей силой, живут с той же нравственностью и в том же мировоззрении. Впрочем, утверждать этого однозначно невозможно и даже преступно.

В любом случае, предметом моего исследования является не колдовство, а чародейство.

Чародейство, по свидетельствам той же этнографии, воспринималось народом иначе, чем колдовство. На Научно-практической конференции «Морфология обряда», проводившейся Заповедником народного быта в апреле 2011 года, этнографами-собирателями приводились свидетельства того, что народ боится колдунов, но чародеев считает веселыми людьми, чья цель – порадовать, повеселить окружающих.

Основное место деятельности чародея – не тайная лаборатория алхимика или мага, а общественная площадка, заполненная людьми. Его деятельность разворачивается на праздниках, на свадьбах, просто во время общих гулянок и отдыха. Чародей беззлобен, в его арсенале нет средств для причинения вреда, а задачи совпадают с желанием людей отдохнуть и весело провести время.

Если принять эти свидетельства, то главным чародеем оказывается телевидение. А способности к чародейству необходимы как любым массовикам-затейникам, так и всем людям, чья профессия предполагает общение или управление другими людьми, начиная с самых высших уровней власти.

Сама способность чаровать также оказывается двойной: с одной стороны, должен быть кто-то, кто умеет это делать. Но гораздо важнее то, что, с другой стороны, мы все обладаем способностью быть очарованными, и более того – мы хотим быть очарованными. Поэтому мы ищем нужную нам музыку, выбираем стихи или прозу, которая оказывает на нас желанное чарующее воздействие.

Быть очарованным – какая-то глубинная психологическая потребность человека. Причем, очарование оказывается на деле легким способом обрести измененное состояние сознания, вроде выкуренной сигареты. Это означает, что в основе способностей чаровать и очаровываться лежит, условно говоря, вполне определенный психологический механизм.

На это можно закрывать глаза, как в советское время закрывали их на секс или наркоманию, ограничиваясь утверждениями, что у нас нет секса и чародейства. Но, скорее всего, этим мы лишь загоним это явление вглубь общества, и оно станет тайной верой каких-то сообществ.

Чародейство должно быть исследовано и физиологически, и психологически. Но для этого надо хотя бы в самом общем виде понять, что же это такое.

Глава 1
Определение понятия «чародейство»

Люди слишком часто используют слова, вкладывая в них собственное значение. Из этого рождаются споры, которые вовсе не ведут к истине. Поскольку меня интересует психологическое содержание чародейства, я должен найти такое понятие о нем, которое делает возможным мое исследование. Начну с простого языковедческого определения.

Ожегов и Шведова в 2006 году без лишних сомнений считают, что «чародей – то же, что волшебник», а чаровать – «колдовать, наводить чары на кого-нибудь, волшебство».

Это как раз пример того, как из-за неопределенности понятий и небрежности к собственному языку рождаются мифы. Чаровать – это не колдовать и не волшебство. Очевидно, что волшебство происходит от того же корня, что и волхование. Но и волхв – это не колдун. Как не шаман и не поп. Все это совершенно разные виды деятельности, понимание которых мы утеряли, поскольку свет для нас только с Запада.

Чаровать – это только наводить чары. Ожегов чуть ниже позволяет себе даже языковую безграмотность: «чародейство – то же, что чары». Делание чар не может быть чарами, как языковедение не может быть языком. Стыдно. Но показательно. Тема явно запретная не только по требованиям правящей Церкви, но и государственной морали. Чтобы не раздражать Церковь, даже языковеды готовы стать невеждами!

Думаю, даже для Церкви гораздо полезней точно понимать, о чем идет речь, когда ее деятели поминают подобные вещи.

Как бы там ни было, для языковедов «чары – волшебство, колдовство». К счастью, поминается и второе значение – «обаяние, пленительность. Чары любви».

Вот это понятие и является предметом моего психологического исследования.

Словарь Евгеньевой в 1988 году поминает и чару – «старинный сосуд для питья вина. Вообще сосуд для питья вина. Выпьешь чару, отуманишься. Отуманишься, сердцем всплачешься. А. К. Толстой. Уж ты мать-тоска, горе-горе-ванное! – Ну-с, господа… Выпьем же первую чару за здоровье нашей прекрасной хозяйки и дорогой именинницы. Куприн».

Как ни странно, но именно это старинное понятие чары, как сосуда для вина, оказывается психологичным, поскольку это не просто сосуд для питья, а сосуд для утешения сердца и ослабления горя. Но при этом он еще и должен давать здоровье! Вряд ли созвучность чары для утешения с чарой чародейства случайна.

Собственно говоря, и само определение понятия чаровать у Евгеньевой разительно отличается от определения Ожегова:

«Чаровать – 1. по суеверным представлениям: воздействовать на кого-либо, что-либо с помощью чар.

2. Подчинять своему обаянию, вызывать чувство восхищения; обвораживать, пленять. Средиземное море плещет; померанцы благоухают; пальмы, олеандры, лавровые деревья чаруют взоры. Салтыков-Щедрин. Тогда перед нами и встанет великий русский народный поэт, создатель чарующих красотой и умом сказок. Горький».

Последний пример – слова Горького о Пушкине – особенно важен для меня. В сущности, Горький говорит, что Пушкин был чародеем. Мы даже можем условно сказать, что его волшебное творчество было колдовством, но опять же имея в виду под колдовством и волшебством именно способность чаровать, то есть воздействовать на других людей силой своего обаяния.

Однако как психолог я не могу остановиться там, где для языковеда все ясно. Что значит: воздействовать на кого-либо? Языковед не договаривает, но мы прекрасно понимаем, что воздействие шло не на тело. А на что?

Самое простое и почти естественнонаучное объяснение – на сознание. Но верное ли оно? Думаю, Пушкин так не считал. Он безусловно был уверен, что воздействует на души. Да и само понятие сознания в его время еще было далеко не таким распространенным, чтобы использовать его в бытовых случаях. А чародейство поэтов тогда было именно бытовым и повсеместным.

Если двигаться в то время, когда понятие чародейства было еще относительно живым в нашем народе, то в словарях русского языка вскрываются дополнительные значения этого понятия.

Стоян в 1913 году пишет:

«Чародей – волшебник, кудесник.

Чары – волшебное влияние, колдовская мара; обаяние (женщины)».

Как раз Пушкин в «Песне о вещем Олеге» использует понятие «кудесник», прося его предсказать будущее: «Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною». Это неверное использование понятия «кудесник» Пушкиным. Кудесник – волхв, использующий для своей работы кудес, то есть бубен. Он не ворожит, то есть не гадает о будущем.

Соответственно, не верно и объяснять чародея через волшебника и кудесника. Зато очень верно объяснять его действия, то есть чары, через волшебное влияние, обаяние и даже колдовскую мару. Но в таком случае придется искать, что такое мара и, наверное, морок. Думаю, это стоит особого исследования.

В 1901 году Чудинов объясняет чаровать как «поражать красотою». Это тоже неожиданно. И означает нечто очень важное, а именно то, что красота входит составной частью в чары! А мы, либо наши души, в состоянии приходить от соприкосновения с красотой в измененное состояние. Очевидно, сознания.

Я еще не в силах охватить мыслью то, что открывается за этими двумя словами, но я предчувствую нечто очень важное, потому что красота, как и мудрость, – это собственность богов. Мы не можем быть их хозяевами, а можем быть только любителями. И быть очарованным красотой означает, быть немножко приобщенным к миру богов!

Даль в середине девятнадцатого века использует выражение «творить чары». Не надо понимать его современно, это выражение ближе к народному творить или затворить опару, откуда происходит и творог. Он же говорит о том, что, чаруя, можно «знахарить, наводить обаяние, мару, мороку». А «чаровник – очарователь, любезник, красавец, прелестник». Чаровать же – «прельщать, очаровывать собою, своею красотой».

Как много понятий потребуют своего определения, если я хочу понять, что такое чародейство. Явно видно, что его не понять без обаяния, прелести, любезности, красоты. Да и такое понятие, как «очаровывать собою», требует глубокого исследования, в первую очередь, чтобы стало ясно: а чем это мы можем чаровать, когда уверены, что чаруем именно собою?!

Глава 2
Этимология чародейства

У слов, производных от корня чар–, должно быть происхождение и история. Слова, связанные с народной магией, обычно являются древними и существующими у всех родственных народов. Поэтому сделаю обзор этимологических словарей. Отмечу сразу: не все наши словари имеют статью, посвященную чародейству.

Начну с изданного в 2002 году «Этимологического словаря русского языка» А. Семенова.

Словарь этот страдает некоторой «популярностью», в смысле облегченности от науки. Поэтому Семенов не приводит источников, зато статья его дает хороший обзорный очерк понятия «чары».

«Чары. Древнерусское – чаръ (колдовство, заклинание).

Общеславянское – carъ.

Индоевропейское – karoti (совершает, делает).

Древнерусское слово, известное с XI века, употребляется в современной форме с начала XII века. Встречается во всех славянских языках в значении «колдовство», «обаяние», «прелесть».

Предполагается, что слово «чары» пришло в наш язык из древнеиндийского и этимологически восходит к глаголу karoti, означающему «делать», «творить», «создавать».

Родственными являются:

Украинское – чара.

Белорусское – чары.

Словацкое – carovnik (зверобой).

Польское – czar».

Предположение о заимствовании в наш язык общеславянского и даже индоевропейского слова из древнеиндийского звучит, мягко говоря, непрофессионально. Никаких языковых контактов у Руси с Древней Индией не было. Как, скорее всего, не было и никакого заимствования. А было общее индоевропейское происхождение этого слова, сохранившегося в языках многих индоевропейских народов.

Чрезвычайно важна связь чародейства с понятиями «делать», «творить», «создавать». Слова в своем историческом бытовании меняют значения, обретая что-то новое, а что-то утрачивая. Сейчас я предпочитаю ограничиваться исключительно психологической составляющей понятия «чародейство», то есть теми его значениями, которые родственны «обаянию» и «прелести». Но они, вероятно, как раз поздний этап развития понятия.

И, что гораздо важней, не могут быть поняты без той древней основы, на которую когда-то накладывались. Прижиться к основе могло лишь родственное понятие. И это родство должно жить определенным смысловым содержанием и в современном психологическом понятии чародейства.

«Краткий этимологический словарь русского языка» Шанского, Иванова и Шанской немногословен:

«Чары. Общеславянское. По происхождению является формой множественного числа от чаръ, засвидетельствованного в памятниках с XI века в значении «колдовство» и сохранившегося в некоторых славянских языках… Форма чаръ имеет соответствия в некоторых индоевропейских языках (сравни, например, литовское keras – «волшебство»).

Первоначальное значение – «волшебное средство»».

Чара во времена индоевропейских древностей – это волшебное средство. Но какое? Вряд ли можно считать чарой волшебную палочку или магический кристалл. Современный русский язык сопротивляется такому пониманию.

Рядом с этой статьей помещена статья, посвященная чаре как сосуду. Этимологи не видят связи между этими двумя словами, хотя по смыслу как раз чара-сосуд, безусловно, является «волшебным средством» для чародейства. Приведу и эту статью:

«Чара. Восточнославянское (в польском языке – из русского). В памятниках встречается с XII века. Вероятно, восходит к *kera, родственному санскритскому cams – «котел», греческому kernos – «жертвенный сосуд»…»

Все исследователи отмечают поразительное родство санскрита и литовского языка. Поэтому не обращать внимания на сходство индоевропейского или санскритского *kera и литовского keras – «волшебство», думаю, неверно. Да и то, что сказано про чару, как про жертвенный сосуд, тоже вызывает ощущение не случайной связи обеих чар.

По мере того, как углубляешься в этимологию слова «чара», возникает ощущение все большей древности этого индоевропейского понятия, что означает, что оно существует далеко не одну тысячу лет и относится к одному из самых древних слов нашего языка. В силу этого, как любое долгоживущее слово, чара обретает много дополнительных значений и смыслов, обогащаясь за их счет.

А. Преображенский в своем словаре начала прошлого века приводит еще несколько таких значений.

«Чара. Волшебство, обаяние, мара, морока; чаровать, обыкновенно очаровать – заворожить, восхитить; чарующий, очаровательный – прелестный, прекрасный, приводящий в восхищение…

чародей, чаротворец, чарыдеяти, – творити…

славянское ara – волшебство…

Зендское иara – средство, вспомогательное средство. Новоперсидское иar – средство; иara средство, помощь, хитрость.

Значение корня в санскритском karoti делает, приводит в исполнение… литовское kurti, kuriu строить; keriu – глазшпъ, портить, чаровать…

Следовательно, первоначальное значением – действие, действо (волшебное). Сравни обаяти заговаривать, обаяние слово (волшебное)».

Первоначальное значене – волшебное действо или действие. И им, как это ни поразительно, оказывается восхищение, как, очевидно, и лесть!..

Фасмер добавляет к этому:

«…болгарское чарувам «гадаю»…

Праславянское *иarъ родственно авестийскому иага «средство»…

Ввиду большого числа семантических параллелей для развития значения «делать» – «колдовать» менее перспективными представляются попытки связать *иarъ с… латинским carmen «песня», древне-индийским kirtis «слава, весть»…».

Болгарское использование чары для обозначения гадания оправданно русским понятием ворожба, которое постоянно используется для объяснения чародейства. А сближение чарования с латинским понятием песни и древнеиндийским славы и вести, хоть и представляется языковедам менее перспективным, но все же существует. И вовсе не кажется невозможным, если попытаться задуматься о том, как творятся, к примеру, заздравные чары.

Черных начинает свою статью с определений, которые прямо подтверждают такую возможность, по крайней мере, с психологической точки зрения:

«Чары. «Волшебство», «колдовство», «завораживающая, пленяющая воображение сила»…»

В действительности, это очень важная подсказка, потому что она не просто показывает, что и песня, и слава или весть, молва, идущие о человеке, очень привлекательны и обладают силой, управляющей нашим поведением. Это определение позволяет задаться вопросом: а в силу чего действует «пленяющая воображение сила»? Вопрос этот уже не языковедческий, а чисто психологический, поскольку появилось понятие воображения.

И тот же Черных дает языковедческое подтверждение верности такого подхода:

«…литовское kerai (keras) – «чары», kereti – «колдовать», «чаровать»; kurti – «разводить огонь», «создавать», «творить»…

древне-ирландское cruth (основа k-r-t-u) – «образ»…»

Волшебное действие оказывается вполне психологическим воздействием на воображение с помощью образов. Далее Черных приводит еще и значения «вид», «способ помочь», «лекарство» и даже «время»!..

От разведения огня до времени – огромное пространство значений, наводящее на мысль об огромной древности слова. Возможно, оно возникало именно тогда, когда воображение первобытного человека было поражено видом огня, который ему удалось вызвать к жизни действием с первыми волшебными палочками человечества…

Но я не в силах исследовать на такой глубине. Пока мне гораздо важнее, к примеру, что в хинди слово с родственным корнем используется для обозначения наваждения.

Очевидно, исходно чародеянием обозначался любой способ оказать волшебное воздействие. Те действия, которые оказывались на вещество, на природу, ушли в колдовство. Те же, что были связаны с воздействием на сознание человека, стали собственно чародейством или искусством очарования.

Этим чародейством я и займусь.

Глава 3
Обаяние

Чтобы понятие очарования стало полноценным, необходимо прояснить все те понятия, с помощью которых русский язык говорит об очаровании. Начну с обаяния. Оно присутствует почти во всех определениях чародейства.

Преображенский в статье о чарах дал такое определение: обаяти заговаривать, обаяние слово (волшебное).

Несколько невнятно, но очевидно, что он связывает обаяние с речью, с воздействием словом. Однако жизненный опыт подсказывает, что это вряд ли полное определение, поскольку обаяние может исходить и от молчаливого человека. Поэтому начну с толковых словарей.

Словари же эти чаще всего определяют очарование как обаяние, а обаяние – как очарование. Например, Ожегов в 1952-м году:

«Обаяние. Очарование, притягательная сила. Находиться под обаянием кого-чего-нибудь. Обаяние молодости».

Обаяние молодости вряд ли связано с силой слова. А притягательная сила как-то плохо укладывается в понятие очарования. Похоже, Ожегов тут следовал за словарем Ушакова, в 1938 году дававшем такое определение:

«Обаяние. 1. Очарование, покоряющее влияние, притягательная сила; колдовская сила. Обаяние таланта. Быть под обаянием музыки. В этом молодом свежем чувстве есть какая-то прелесть… 2. Состояние человека, очарованного чем-нибудь, находящегося под влиянием чего-нибудь… Но только сонным обаяньем он позабылся, уж сосед в безмолвный входит кабинет. Пушкин».

Очевидно, что быть под обаянием – значит находиться под влиянием чего-нибудь. Не обязательно человека. Тем не менее, человек может оказывать подобное влияние или воздействие, если хочет быть обаятельным. И в этом, похоже, сходство обаяния с очарованием. Очарование – это тоже воздействие или влияние, оказываемое на кого-то. Вот только природа этих влияний, видимо, различается.

Другое имя для притягательной силы – привлекательность. Но все, что можно почерпнуть из этих понятий – то, что в обаянии, а значит, и в очаровании заключается некая сила, которая тянет или влечет. Как можно влечь, и что именно влечется, остается загадкой. Впрочем, русский язык дает подсказки и в этом отношении.

Стоян пишет:

«Обаяние – влияние наружностью, голосом в свою пользу, очарование, привлечение сердец».

В этом коротком определении неожиданно много ценного. Во-первых, похоже Стоян подметил, что обаяние идет не словом или речью, а голосом. И это гораздо естественнее, если возможно обаяние наружностью, то есть телом, телесным видом. Если для обаяния важно, как выглядит твое тело, то в отношении речи важно не содержание, не смысл, а звучание. Это своего рода внешность речи.

Так же важнейшей подсказкой является то, что привлекаются сердца. Тут, правда, надо сразу внести уточнение. Это, видимо, не физическое сердце, а то, о котором писали в середине девятнадцатого века наши богословы – сердце души или духовное сердце. Но если это сердце души, то обаяние действует на души. А это предмет психологии, что очевидно!

Даль расписывает некоторые подробности самого состояния обаяния:

«Обаянье – состоянье обаянного. Она в каком-то обаянии, ничего не видит».

Состояние это, похоже, сродни гипнозу или внушению. Человек оказывается как бы замкнут в неком искусственном пространстве, в своеобразной чаре, которая удерживает его внимание и не дает ему вырваться. Другое имя для подобных состояний – обмороченный.

Так же Даль добавляет, что обаятельный – это знахарский, как если бы обаянье было когда-то частью целительства. Что-то вроде того искусства, с помощью которого шаман уводит души людей в путешествие по иным мирам, откуда и возвращает их здоровье.

Там же у Даля:

«Обаятель – чародей, колдун; умеющий овладеть умом и волею другого, очаровать его».

Тут уже не просто речь об обаянии, а и прямо об очаровании. Очаровать – значит овладеть умом и волею другого человека. Овладеть волею, то есть свободою – значит подчинить другого, обречь его на неволю. А что такое овладеть умом? Заставить его думать о том, что нужно тебе? А как это? Если вспомнить этимологию, то поместив в его сознание нужные тебе образы?

«Обаять, обаивать кого – обмануть краснобайством, надуть россказнями, особенно при продаже или покупке. Ц Обаять, оговорить, оклеветать. Обаял да обошол, на кривых объехал.

…обавать… близко к обуять».

Что такое обавать Даль тоже рассказывает:

«Обавать церковное – очаровать, околдовать, обворожить… Обаватель – обаятель, чародей, колдун, ворожея, знахарь».

Оба слова явно связаны происхождением с ныне вышедшим из употребления словом баить. От него остались следы в словах, вроде краснобай, байки.

Даль:

«Баить, баять и байнать, баиватъ. Говорить, болтать, беседовать, рассказывать, разговаривать, толковать…

Местами баить употребляется в старинном значении шептать, знахатить, заговаривать; // вабить, манить, скликать, подзывать, охотясь на птицу, в дудочку, на голос, на свисток: баить перепелов, подбаивать под сеть. //

баить ребенка, байкать, баюкать, убаюкивать, припевая укачивать, усыплять.//

байка – говор, речь… произношение, выговор, способ выражения, образ объяснения; побасенка, побаска, прибаска, сказочка, присказка…

баюн, баюня – говорун, рассказчик, краснобай… Балян – краснобай, байщик, рассказчик, знающий сказки, песни, духовные стихеры; это старинное баян, боян».

Сразу вспоминается «Слово о полку Игореве»: «Боян бо вещий, аще кому хотящее песнь творити… то растекашется мыслию по древу…»

Связь чарованья с латинским понятием песни в виду этих дополнений становится не такой уж надуманной. Как связь славы, которую именно так и пели на пирах в виде песен особо отличившимся героям или князьям гусляры. Собственно говоря, «слава» была именем одного из видов песен.

Но и связь с баюканьем не менее значима. Особенно в сочетании с охотничьей магией, которая откровенно просматривается во всех перечисленных приемах воздействия на дичь: вабить, манить, скликать, подзывать, охотясь на птицу, в дудочку, на голос, на свисток: баить перепелов, подбаивать под сеть.

«Баю или бау, бай, баюшки, припев для усыпления, укачивания ребенка…

Байка – колыбельная песенка, припев для усыпления дитяти».

Выглядит это так, как если бы на сон надо было охотиться, как на пугливого зверя. Этот образ, конечно, более поэзия, чем действительность. Но вот то, что на еще бессмысленное дитя приходится оказывать воздействие, сходное с воздействием на дикого зверя или птицу, это очевидно. И баинье действует!

Но нигде не звучит, что ребенка можно очаровывать. Как если бы баинье – это воздействие другого рода, скажем, не имеющее в своей основе образов, которыми питается ум взрослого человека. Оно, своего рода, воздействие на стихию, и в силу этого само стихиально. Чародейство же – явление культурное.

При этом все примеры говорят о том, что того, кого можно очаровать, можно и обаять. Но не наоборот.

Слово баять, очевидно, индоевропейское, поскольку встречается не только в славянских языках. Но гораздо любопытней утверждение Фасмера, что оно исконнородственно греческой фаме – речи, голосу, молве, а отсюда и славе. Английское fame – быть известным, того же происхождения.

При этом в сербохорватском баяти означает колдовать, в словенском заклинать, в древнерусском и церковнославянском – рассказывать, заговаривать и лечить.