Kitobni o'qish: «Портрет мальчика на грозовом фоне», sahifa 2
Картина Вторая
Ленин на рыбалке
В постсоветское время стало модным подвергать сомнению все то, что еще совсем недавно для всех нас было свято. Опыт в разрушении святынь у нас, как известно, накоплен немалый. Оголтело разрушали, к примеру, христианские святыни и с большим энтузиазмом занялись воздвижением коммунистических. Теперь вот разрушили и коммунистические, реанимируя христианские… Между тем еще в «Божественной комедии» Данте есть замечательные слова:
чем больше говорящих «наше»,
Тем большей долей каждый наделен,
И тем любовь горит светлей и краше.
Чистилище, Песнь 15
Там речь идет о жизни в «верхних сферах», то есть в Раю. Но если забыть, что эти слова написаны в начале четырнадцатого века, то, согласитесь, воспринимаются они как строчки из Коммунистического Манифеста. И не согласитесь ли вы после этого с тем, что Коммунизм и Рай – два полюса одного глобального предмета: извечной мечты человечества о Свободе, Равенстве, Братстве? Что, скажете громкие слова? А что поделаешь! Громкие слова иногда нужны, чтобы разбудить спящих.
Часто приходится слышать: потеря веры (имеется в виду религия) приводит к нравственному вырождению и падению нравов. Тоталитарный коммунистический режим выжал из человека всю его душу… Спрашивается, кто же тогда страдал, погибал и побеждал в минувшей страшной войне? Нравственно падший и убогий человек? Полное ничтожество? Забитый и запуганный фанатик тоталитарного режима? Или все-таки гордый Человек, окрыленный святой верой в коммунистический рай!? И оказался ли, скажем, мой, внутренний мир беднее оттого, что я с детства воспитывался на вере не в какое-либо верховное мистическое существо, а исключительно только в своего ближнего, реального человека?
Моей религией с раннего возраста стала для меня великая русская литература. К ней меня приобщал, естественно, мой отец, так как сам был в нее страстно влюблен. Преподавал он ее в школе с большим знанием дела и очень увлеченно. Ученики на его уроках всегда слушали, затаив дыхание. А когда он в лицах читал им отрывки из Гоголя, Салтыкова-Щедрина или басни Крылова, то весь класс периодически взрывался дружным хохотом. И вся школа понимала, что это Александр Кузьмич тешит учеников своим «единоличным театром».
Литературные чтения он нередко устраивал и дома. На них читали не только отец, но и мои сестра и брат. Я знал наизусть много стихов и тоже выступал с ними. Причем отец всех нас учил читать как можно более выразительно. В деревне хорошо знали о таланте Кузьмича-рассказчика, и крестьяне всегда охотно слушали его литературные и бытовые истории, когда он сиживал с мужиками где-нибудь на завалинке.
Отец начал работать в Сагутьевской школе еще в начале двадцатых годов и за двадцать лет им было воспитано немало будущих учителей, агрономов, зоотехников. Но пожалуй, больше всего его воспитанников стало профессиональными военными. Таково уж было время!
К Кузьмичу за советом по любому поводу ходила вся деревня. И он часто выступал то в роли адвоката, то – судьи. Разве что роль прокурора ему никто никогда не навязывал, так как все знали о благородной мягкости его характера.
Была и негативная сторона у его необычайной популярности: его часто звали на различные семейные торжества, с которых он приходил домой иногда сильно «навеселе». Мама на него в таких случаях ругалась, мол, не с его здоровьем пить, а он в ответ только отшучивался, называя себя свадебным генералом.
От матери я не раз слышал историю о том, как отец однажды усмирял деревенского богатыря и задиру. Как-то вместе с отцом она тоже была у кого-то в гостях. Гостей было много, все крепко подвыпили. Но больше всех, как видно, выпил этот самый богатырь и начал ко многим задираться. От него отмахивались, он разозлился и разбушевался не на шутку. А это уже грозило серьезными последствиями. Мужики пытались всем скопом связать буяна полотенцами, но он их легко расшвырял во все стороны. Вот тогда вдруг и выступил вперед мой щупленький отец. Он набросил на себя эдакую дурашливую маску Соловья-разбойника и гаркнул, насколько хватило сил: «Иван!!! Да я же сейчас тебя раздавлю!». Все, кто при сем присутствовал, на мгновение замерли в гоголевских позах из немой сцены «Ревизора», а потом раздался такой сильный взрыв смеха, что его услышала, пожалуй, вся деревня, и любопытные стали сбегаться посмотреть, что там такое происходит. Буян же сначала остолбенел от изумления, а потом, на глазах трезвея, тоже мощно расхохотался. Он нежно обнял моего отца за плечи и сказал виновато, но так, чтобы все слышали: «Ну, Кузьмич! Век помнить буду! Ты ж меня сейчас от тюрьмы спас! Я ж ба их тута усех перекалечив!»
Были у отца и другие природные дарования. Он отлично рисовал и любил лепить из глины различные настольные статуэтки. А так как он увлекался еще и рыбной ловлей, то в его скульптурках нередко воплощались и рыболовецкие сюжеты. И слепил он однажды еще до войны небольшую фигурку Ленина, сидящего на бережку с удочкой. Очень симпатичная работа получилась! Многие приходили на нее посмотреть. Прослышало о скульптурке и районное начальство. Им тоже она понравилась. Хвалили. Однако на выставку народного творчества не взяли, так как показалось им, что вождю не пристало терять время на какой-то там рыбалке. Взяли какие-то другие отцовы работы. А «Ленин на рыбалке» так и остался стоять у него на столе до самого прихода немцев.
Теперь статуэтка Ленина уже не могла стоять на виду, и отец припрятал ее под полом в картофельном подвале. Там же нашла свое место и другая крамольная для нового режима вещь: толстый том «Истории Гражданской войны» с золотой пятиконечной звездой на красном переплете. Этой книгой отец очень дорожил. Прежде всего, может быть, потому, что в нашей семье царил трепетный культ книги, а эта была, вероятно, самой ценной.
Как-то уже глубокой осенью к на в дом староста привел нескольких немцев и сказал, что они, мол, у нас переночуют, а мы им с вечера должны набрать картошки. И поставил возле печи большую пустую корзину. Когда староста ушел, немцы, не теряя времени и громко галдя, стали готовиться к ночлегу, для чего принесли со двора сена, расстелили его на полу, чего-то набросали сверху. У нас не взяли ничего и, как всегда, не обращали на нас почти никакого внимания. Мы молча поглядывали на них, делая вид, что тоже целиком поглощены каждый своим делом. Потом мама потихоньку взяла корзину, вздохнула и направилась к люку в подвал. И тут молодой рослый немец то ли из галантности, то ли из желания набрать получше картофеля, резво подскочил к ней и учтиво отобрал корзину.
Первым почувствовал недоброе отец, потом и мы сообразили, что может вынести немец из подвала вместе с картошкой. И была еще одна причина, из-за которой мои родители сильно перепугались. Как я узнал значительно позже, как раз в эти дни в своем подвале наша соседка по квартире моя первая учительница Анна Лукинична прятала двух советских офицеров. Пол над обоими подвалами был общий. Практически оба подвала по верхней части соединялись как два сообщающихся сосуда. Любой шум или запах могли свободно проникать из одного в другой. И не дай Бог, если бы немец что-нибудь почувствовал! Схватить наших военных в подвале у Анны Лукиничны немцам ничего бы не стоило. Но этого, к счастью, не случилось, и офицеры вскоре благополучно ушли в лес к партизанам.
А пока к немцу, стараясь выглядеть непринужденной, подошла моя сестра и заговорила с ним на немецком языке. Ну, что-то в роде того, что, мол, в подвале грязно, не извольте беспокоиться, мы сами наберем вам хорошей картошки.
Надя неплохо говорила по-немецки, так как старательно учила этот язык сверх школьной программы. А в сорок первом она уже должна была учиться в десятом классе. Немец, видно, был приятно поражен ее знанием его языка и расплылся в улыбке. Но предложил спуститься в подвал вместе с ним. Делать нечего, пришлось Наде спускаться вместе с ним. А мама не выдержала и последовала за ними. Немец, кажется, возражать не стал. Через некоторое время первым вылез немец с тяжелой корзиной, потом подал руку Наде, а мама выбралась сама. Отец смотрел на них, счастливо улыбаясь.
Ночью по нашей квартире разносился храп спящих немцев, от которого я часто просыпался и думал со злостью: «Фрицы ведь! А храпят-то как люди…».
А под утро, когда уже начало светать, и в комнате можно было все хорошо различать, произошло такое, что нас всех, включая «гостей», сначала сильно напугало, а потом до слез… рассмешило. Мой брат Миша (ему тогда шел четырнадцатый год) спал на печке и, ворочаясь во сне, вдруг взял да и свалился на грубку – так называлась кирпичная пристройка к русской печке, которую тоже можно было топить. Грубка с вечера была нетопленная, и на ней стояла корзина с набранной для немцев картошкой. Круглое дно корзины от падения на нее Миши сильно качнулось, и картошка с сильным грохотом просыпалась на звонкий досчатый пол. Туда же, спросонья ничего не соображая, загремел и Миша.
Вот тут мы все и переполошились! Мы повскакивали с постелей, подхватились и немцы, хватаясь за автоматы. Потом несколько секунд мы все молча и тупо взирали на рассыпанную картошку и на Мишу, сидевшего на полу и, морщась, потиравшего то одно, то другое ушибленное место. Первыми пришли в себя немцы. Вместо сонного храпа теперь раздался разноголосый хриплый хохот. Они показывали пальцами на Мишу и катались по полу от смеха. А вид у Миши был действительно забавный, и мы тоже не смогли сдержать улыбок. Потом мама и Надя бросились собирать картошку, а то самый немец, что лазил в подвал, подошел к Мише, потрепал его вихрастые волосы и дал, гогоча, подзатыльник. Нахохотавшись вдоволь, немцы посмотрели на часы и сообразили, что это русский парень разбудил их как раз вовремя. И через пять минут их уже не было в нашем доме. На том дело и закончилось.
А мы еще долго обсуждали это острокомедийное событие и теперь смеялись от души. Мы радовались, что так легко отделались от непрошенных гостей.
Картина Третья
Дети бегут от грозы
Весь Трубчевский район с августа сорок первого года по сентябрь сорок третьего представлял собой единый и достаточно стабильный театр военных действий местного значения. В начале и в конце этого периода с немцами дрались наши регулярные войска. А все остальное время тон задавали партизаны.
Практически все деревни деснянского правобережья крепко связывались множеством партизанских нитей с Брянским лесом, до которого было не более двух-трех километров. Но и в глубине правобережья тоже действовали свои подпольные и партизанские образования.
Трубчевские партизаны были настолько многочисленны и сильны, что к апрелю сорок второго года освободили от немцев около восьмидесяти населенных пунктов района из ста сорока пяти, восстановили в них советскую власть и удерживали ее до августа, то есть в течение четырех месяцев. В феврале того же года Трубчевск тоже побывал в их руках. Правда, не надолго, всего лишь на сутки.
Нигде не давали партизаны немцам спокойно хозяйничать на наших землях. Ни один немец, находившийся здесь, а не на фронте, не мог считать себя в безопасности. Смерть ему грозила отовсюду. А он, озлобляясь, грозил смертью нам, мирным жителям.
Разыгрывалась одна кровавая драма, то вяло текущая, то бьющая ключом. Вот уж действительно, сюда вполне подходило слово «театр»! И не важно, что провинциальный, то есть «местного значения». Сложить голову можно было легко и на «малой сцене».
Эта картина висела среди других репродукций в коридоре нашей светлой и уютной средней школы. Я часто видел ее и до войны, когда заходил в школу с отцом, и в начале войны, когда начинал свой первый, бесцеремонно прерванный, учебный год. Как и «Последний день Помпеи», эта вещь производила на меня сильное впечатление. Я чувствовал, что между ними есть что-то общее. Обе картины роднила одновременно и яркая и мрачная атмосфера, выраженная цветовыми и световыми контрастами. И особенно притягивали к себе эти широко раскрытые глаза, обращенные в сторону возможной смертельной опасности.
Картины того же эмоционального ряда сопровождали меня тогда и в самой действительности.
Война постоянно проявляла себя то в одном, то в другом направлении от Сагутьева. Но обитателей самой деревни она чаще захватывала только вихрями непреодолимого страха за близких, ушедших на фронт или в партизаны, за семьи, которые все труднее становилось содержать, за жилища, без которых в любой момент можно было остаться.
Люди жили будто наэлектризованные и нервно реагировали буквально на все. Если у кого-то на дворе случайно падала одна доска на другую, и при этом раздавался звучный хлопок, то многие в деревне вздрагивали как от выстрела. А если кто-то поутру отрывал от забора сухую доску для растопки печки, то резкое стрекотание гвоздя воспринималось уже как автоматная очередь и могло вызывать переполох. Теперь это может показаться нереальным и смешным, но люди и тогда не прочь были немного подшутить друг над другом, чтобы чуть-чуть разрядиться.
Зыбкость положения среди вспышек слепого военного огня становилась очевидна даже детям. Вероятно, не происходило ни одного ночного взрыва или выстрела без того, чтобы я не проснулся и не бросился к окну посмотреть, что там такое происходит. Разумеется, не всегда можно было что-либо увидеть, но на следующий день мы все узнавали из разговоров односельчан. Новости тогда распространялись стремительно.
Многие эпизоды такого рода в памяти смешались теперь в одну аморфно-временную массу, из которой почти невозможно выделить привязки к конкретным событиям. Например, хорошо помнится отдаленный мощный взрыв, потрясший однажды ночью стекла наших окон. Я его для себя связываю с разрушением большого железнодорожного моста через Десну возле станции Витимля. Но был ли мост взорван именно этим взрывом, сказать трудно.
В другой раз среди ночи мы в нашем доме проснулись от частых беспорядочных хлопков, происходивших где-то близко. Я по привычке выглянул в окно и увидел, как по реке, воспламененной ранним заревом восхода, медленно плыла по течению горящая баржа. С нее и доносились эти странные звуки. Днем выяснилось, что баржа была нагружена патронами. Они-то и рвались, подсыхая в пламени пожара.
Часто через деревню, не задерживаясь, проносились колонны немецкой военной техники. А иногда и партизанские обозы с тачанками. Нередко такие перемещения немцев и партизан чуть ли не совпадали по времени. Оба события, по-видимому, разделяло не более двух-трех часов. И это вызвало в деревне сильную тревогу. Люди решали, что где-то близко будет сильный бой и нам в деревне несдобровать.
Но однажды это вызвало уже не шуточную панику, и жители Сагутьева решили из деревни временно убраться. А куда? Да хотя бы в Плавни! То есть в укромное местечко в луговых зарослях кустарника и могучих ив. И безопасно, и деревни рядом! Дело было в начале лета сорок второго года. Еще Десна полностью не вошла в свое обычное русло. Но луга уже высохли и заросли высокими травами. Стояли отличные солнечные дни.
Кстати, хочу заметить, что тогда мне гораздо глубже запоминались те события, которые происходили именно при ярком солнце. Может быть, это заложено в природе детского восприятия действительности? Видно, яркое освещение способствует «картинной» работе памяти.
Все семьи соорудили для себя в Плавнях из свежескошенной травы уютные душистые шалаши и жили в них несколько дней. Детворе там было раздолье. Рядом река. На лугу мелкие озерки с исключительно теплой прозрачной водой. Плескайся сколько хочешь! Мы много купались, ловили рыбу, «паслись» луговым сладким чесноком, девчонки плели венки из цветов. Будто и войны никакой нет! Одно было плохо: слишком досаждали комары…
Потом стало ясно, что боя поблизости не будет, и мы все отправились в Сагутьево, как говорится, к своим родным очагам. Но бои близ Сагутьева и за Сагутьево все-таки периодически происходили. Помню, еще где-то в начале военных действий на территории Трубчевского района в деревне ходили оживленные разговоры о большом сражении, которое произошло на Перекопе. Так назывался другой участок нашего огромного луга. Там была окружена и уничтожена немцами наша воинская часть, пытавшаяся пробиться к лесу.
Пожалуй, это была самая жестокая драма, разыгравшаяся в годы войны вблизи Сагутьева. Долго потом сагутьевские женщины горько причитали, оплакивая погибших там наших «бедных солдатиков». А пронырливые мальчишки таскали между тем с Перекопа различные военные достаточно опасные «игрушки».
Семилетнему пацану, конечно, трудно как-то систематизировать происходящие вокруг него события. Ни по времени, ни по важности. И все-таки, вспоминая, сопоставляя и анализируя, я не только сейчас, а на протяжении всей жизни так или иначе старался навести определенный порядок в памяти. И, следовательно, о некоторых событиях могу говорить или почти, или совершено уверенно.
Разгром воинской части на Перекопе прочно запал в мое сознание. И поэтому когда летом сорок второго года в деревне вдруг появились люди в красноармейской форме, я был одновременно и в восторге, и в страхе. Я боялся, что налетят фрицы и перебьют весь небольшой отряд наших солдат.
Командовал отрядом некий Бураков. Он тоже ходил в военной форме и имел звание не то капитана, не то майора. Бураков очень любил детей и в свободное время уделял им много внимания. Так что сагутьевская детвора быстро к нему привязалась. Со мной у него, как мне казалось, были особо теплые отношения. И как же мы, мальчишки, плакали, когда через несколько дней командир Бураков утонул в Десне!
А накануне его гибели я, играя, швырнул довольно увесистую палку и чуть было не попал ею ему в затылок, но, к счастью, только фуражку задел… Я весь съежился от страха, но не за себя, а за моего взрослого друга. Он же обернулся, шутя погрозил мне пальцем и сказал ласково: «Смотри, Сашок, я ведь хочу дожить до Победы!». И я еще тогда понял, что между этим случаем и последовавшей за ним гибелью Буракова существовала некая тонкая роковая связь…
Уже после войны я узнал от наших односельчан, что в Сагутьеве была тогда рота севских партизан. Как они к нам попали, не знаю. ведь от наших мест до Севска километров семьдесят пять. Видно, участвовали в каких-то операциях с трубчевскими и погарскими партизанами.
Севцы должны были некоторые время удерживать в своих руках Сагутьево. Они и удерживали, пока не требовалось вступать в бой с превосходящими силами противника. А когда опасность такого серьезного столкновения все-таки возникла, севцы неожиданно дрогнули. И побежали обратно к реке. Как вел себя при этом сам командир Бураков, сказать трудно. Одни потом говорили, что он и сам струсил. Другие утверждали, что он всеми силами старался удержать своих бегущих людей уже на берегу Десны.
Через реку был переброшен временный мост, составленный из связок сосновых бревен. Командир, преграждая путь отступавшим, будто бы вихрем взлетел на коне на мост. Но конь поскользнулся на вертких мокрых бревнах и упал в воду, сбросив с себя всадника. Конь-то сразу поплыл к берегу, а бедный Бураков камнем пошел ко дну. Говорили, был он в тот момент в изрядном подпитии. Потому, может быть, и утонул… Партизаны же из отряда Кошелева, находившиеся поблизости от севцев, положение все-таки выправили, отбили немцев от Сагутьева и захватили много трофеев.
На следующий день утром сагутьевские мужики выловили баграми со дня Десны труп Буракова. Мы, мальчишки, с ужасом смотрели на странно посиневшее, вздувшееся лицо нашего друга, а я дума: «Как же так? Ведь я же чуть было не убил его позавчера! А вчера он утонул… Да, нет, я бы его только ранил! Зато его доктор уложил бы в постель. И он не помчался бы на речку пьяный. И дожил бы до Победы…». Так думал я тогда, сглатывая подступавший к горлу комок и часто смаргивая набегавшие на глаза слезы.
Через несколько дней партизаны ушли в лес, и в деревню с видом победителей вступили местные полицаи. Где они до того обитали и сколько всего их было в Сагутьеве, не знаю. Но видел я всегда вместе всего человек семь-восемь. Одних и тех же. Обычно они чинно, но не строем, шествовали по нашей улице, выходили на высокий бугор над рекой, становились в ряд и начинали вялую стрельбу из винтовок в сторону леса. Но лес-то был далеко! Попробуй увидеть в нем что-либо с нашего Бугра! И даже заметив на его краю какую-нибудь цель, невероятно было бы поразить ее из винтовки. Это понимали даже мы, пацаны. Но «доблестные» полицаи стреляли. Как видно, из чувства приятного долга перед новыми хозяевами, которых, кстати, в такие моменты рядом с ними вовсе и не бывало.
Деревенские женщины часто потешались над полицаями, почти нисколько не стесняясь. Полицаи зло огрызались, но последствий для обидчиц это, как правило, не имело. Ну бабы! – что с них возьмешь?
Было у полицаев и другое «увлекательное» занятие. Иногда они приносили с собой на Бугор красноармейские каски, надевали их на колышки ближайшего плетня и с близкого расстояния вели прицельный огонь, норовя попасть в пятиконечные красные звезды. В итоге каски превращались в страшно изуродованные куски металла. Полицаи вертели их в руках и хохотали. Одну такую брошенную каску я тоже потом держал в руках, и мне было жутко представить себе в ней человеческую голову.
Натешившись на Бугре, полицаи уходили вглубь деревни, как видно, очень довольные собой. Любопытно, что из леса в ответ никогда никаких выстрелов не раздавалось. Но однажды произошло событие, которое надолго взбудоражило всю нашу деревню. Ни немцев, ни даже полицаев в тот момент в ней не было. Стоял прекрасный весенний день. Женщины работали в своих огородах. Пацаны, то есть мы, играли на берегу Десны. Много нас там было! И вдруг ни с того, ни с сего раздался свист не то снаряда, не то мины, и на поверхности реки, как раз напротив места наших игр, ввысь взметнулся огромный взрывной столб воды. Следующие снаряды с шипением и свистом полетели в деревню и там бабахнули взрывы. Мы со всех ног бросились по оврагам домой. А там уже вовсю разгоралась паника. Люди что-то кричали, бегали от дома к дому, хватали своих плачущих детей и тащили в подвалы.
