Kitobni o'qish: «Дипломаты, футболисты и прочие музыканты»

Редактор: Мария Султанова

Руководитель проекта: Анна Туровская

Дизайнер: Мария Касаткина

Фоторедактор: Вячеслав Карелин

Корректоры: Наташа Казакова, Никита Сгибнев, Елена Сербина

Верстка: Белла Руссо

В книге использованы фотографии из архива автора, предоставленные Михаил Гребенщиков / РБК / ТАСС, выполненные Christopher Bruno, Waldfolk, US military, Tilman2007, Vsatinet, Eghodavud, Kbrose, Michael Rose, Tamara Areshian, Sergei Frolov.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Оганджанян А., 2023

© Издание. ООО «Альпина ПРО», 2023

* * *

Посвящается Сергею и Анне

I me mine¹
Вместо предисловия

I Me Mine. Именно так называется одна из самых ярких песен Джорджа Харрисона, гитариста The Beatles. Я ее знаю, слушаю и люблю с самого детства. Любил тогда скорее мелодию и вальсовую ритмику. Я, признаться, никак не мог понять, что значат эти самые «Я, Мне, Мое». Сначала, пока я был пионером и комсомольцем, я подозревал, что именно из-за таких произведений, нацеленных на собственничество и воспевание своего эго, и запрещена у нас вот эта вот музыка, которая мне, черт побери, так нравится. Но ведь как только начинают петь про дружбу-любовь-коллектив, тут же всё превращается в ненавистное ВИА… Но что это всё-таки за «Я, Мне, Мое»? Откуда это у молодых британских ребят? До нас доходили слухи об их различных выходках и необычных поступках типа жениться на японке на семь лет старше себя, устроить антивоенную акцию, голыми лежа в кровати на глазах у всего человечества, увлечься индуизмом и назвать своим Учителем какого-то Рави Шанкара из Индии…²

При живых Рерихах и большой советско-индийской дружбе нам было совсем непонятно, что могло их, великих и гениальных музыкантов, туда привести.

Многим позже, повзрослев и научившись пользоваться интернетом, я обнаружил, что смысл в песне I Me Mine прямо противоположен тому, что я слышал и понимал в пору своей юности. Оказывается, это отсыл к древнему писанию «Бхагавадгита», где, в частности, в главе 2:71 говорится: «Они всегда вольны отказаться от эгоистичных желаний и вырваться из клетки эго «Я», «Мне», «Мое», дабы соединиться с Господом. Это высшее состояние. Достигнув его, можно перейти от смерти к бессмертию»³.

Оказывается, это о том, что надо отойти от «Я» и «Мое» и прийти к великой идее мира и покоя.

То есть надо отдать, надо поделиться, надо не тешить свое эго, а раздать. И спокойно двигаться дальше. К Свету и Миру.

* * *

Эта книга ни в коем случае не является моей автобиографией. Это не летопись и не хронология моей жизни. В ней было гораздо больше событий и людей, которых я помню и люблю. Тут собраны истории, которые, как мне кажется, в таком вот документально-художественном изложении могут показаться интересными не только мне. Это всё события, происходившие много лет тому назад, но именно так оставшиеся, сохранившиеся в моей памяти. Наверное, где-то приукрашенные, а где-то упускающие какие-то детали за давностью лет.

Конечно, в памяти есть еще невероятно много воспоминаний, эпизодов, наблюдений, лучей, запахов, света, но обо всём этом написать невозможно, да и передать все это тоже ой как сложно.

Я очень надеюсь, что кому-то будут интересны глобальные события, на фоне которых происходили разные ситуации из моей жизни. А кому-то захочется залезть в интернет, чтобы поподробнее узнать о чем-то упомянутом тут вскользь.

Хотел бы сразу попросить прощения у всех тех, кого не упомянул или упомянул недостаточно. Это меня мучило всё время работы над книгой. В итоге я решил, что это просто истории: грустные и веселые, поучительные и не очень. Разные. Это скорее о событиях и, конечно, о людях, в них принимавших участие. Поэтому скажу сразу всем, с кем встречался в жизни, огромное спасибо за дружбу, уроки, поддержку, конкуренцию, совместную работу. Написать про всех – невозможно. А вот любить всех, с кем прожита жизнь, – это правильно и закономерно.

Более того, дабы избежать разного рода недопониманий, я изменил многие имена. Так что если вам кто-то покажется слишком знакомым персонажем – я тут ни при чем.

Часть 1: I

Young, wild and free⁴

Детство

Ну а если серьезно, детство у меня было насыщенное. Прежде чем пойти в школу, я успел поменять, как теперь принято говорить, три локации. Родился в Ереване. Здесь же научился ходить и, чередуя русские и армянские слова, изъясняться. Говорят, получалось весело. В три года был релоцирован во второй тогда по значимости город в Армении, называвшийся Ленинакан. Папу в его тридцать четыре года назначили на вторую по важности должность в городе. Как мне потом рассказывали, я довольно серьезно там мажорил. В частности, по дороге из детского сада в киоске с мороженым цинично брал любимое эскимо и, не платя, невзирая на протесты продавщицы и нянечки, нагло съедая лакомство, удалялся. Оказалось, что не повязали меня только по двум причинам. Во-первых, папа занимал высокий пост, а во-вторых, мама вечером после работы в университете деньги киоскерше таки возвращала, при этом меня, четырехлетнего грабителя-рецидивиста, никогда не ругала.

Там же во дворе ребята постарше научили меня, что если взять воск от свечи и минут пять пожевать, то получается практически настоящая жвачка, которую можно потом еще час-другой, как в американских фильмах, смаковать. Я тогда еще не очень разбирался в кино и неточно понимал, что это такое – американское кино, – но сам процесс меня радовал и увлекал.

Там же пришлось познать и не только радостные стороны жизни. Видя бои старшего брата с мамой за свободу личности, выражавшуюся в отчаянном нежелании Сергея учиться играть на фортепиано, я уже тогда, в неполных пять, дал себе слово, что музыкой не буду заниматься ни-ког-да в жизни. Что ж! Мужик сказал – мужик сделал. Признаться, в более зрелом возрасте я искренне сожалел, что музыкальной грамоте не обучен, но слова своего пацанского не нарушил.

В пять лет меня свалила тяжелая форма свинки. Говорят, меня разнесло так, что, пока я, бездыханный, возлежал на знаменитых высоких ленинаканских пуховых подушках (взбитых бабушками на улице длинными прутьями), соседские пацаны приходили поржать, глядя на то, как мои раздутые щеки покоятся на плечах.

Отдельная страничка биографии в тот период – это мое общение с тогдашними мировыми легендами. Сначала я познакомился с Юрием Гагариным, который присутствовал на какой-то важной гостусовке. Увидев забавного карапуза, он не удержался, схватил меня и со словами: «Хочешь стать космонавтом и вот так летать в космос?» – начал отчаянно подбрасывать под потолок. Напомню, что подготовки в спецотряде Звездного городка я в свои три года не проходил. К перегрузкам готов не был. Поэтому, очевидно, нешуточно перепугался. Также очевидно, что в те стародавние времена памперсы еще не были изобретены. Короче, произошел конфуз. Сразу скажу, что он – легенда – не успел увернуться. Вот такой вклад я внес в развитие советской космонавтики. И уже тогда отчетливо понял, что стать космонавтом мне не стоило даже думать, а ведь об этом мечтал каждый советский мальчишка.

А вот когда приезжала Валентина Терешкова, она, несомненно, знавшая историю моего общения с первым космонавтом, подкидывать меня не стала, а ограничилась парой дежурных вопросов и совместным фото.

Помню, как вся страна оплакивала погибшего при приземлении в 1967 году космонавта Владимира Комарова. Я тогда искренне не понимал, как могут умирать такие из железа сделанные люди. Ведь космонавтикой нашей и космонавтами гордилась вся страна. Их имена все до единого советские люди знали наизусть. Дома в сервантах стояли их портреты наравне с Есениным и Хемингуэем.

Плакали тогда все, невзирая на возраст, пол и социальный статус.

При всём этом Ленинакан оставался самым веселым городом в мире. Даже мне, ребенку, это было абсолютно понятно.

Вот вам, например, типичный ленинаканский анекдот:

– А почему Ленинакан называется Ленинаканом? Ведь вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин ни разу в жизни тут не был и даже мимо не проезжал. Вероятнее всего, он даже и не знал о существовании этого города.

– Странные вы люди. Ну сами подумайте, как еще назвать город, если в нем живет двести тысяч ленинаканцев?

Жилось мне там легко и радостно. Даже необходимость иногда поспешно выбегать на улицу, если начиналось землетрясение, казалась просто приключением – конечно, никому ничем не угрожавшим. А подземные толчки тут были делом вполне себе обыденным и регулярным.

Но мой неугомонный папа решил, что управлять огромным городом не так интересно, как быть дипломатом и посмотреть мир. А для этого надо было пройти обучение в Дипакадемии в Москве, выучить за три года пару иностранных языков и стать сотрудником МИДа. Да и мама тоже в это же время поступила в московскую аспирантуру и начала работу над диссертацией по своему любимому Кюхельбекеру, которого так же, как и боготворимый ею Александр Сергеевич Пушкин, запанибрата, любовно называла просто Кюхля.

Так я оказался в холодной, неприветливой Москве. Попробуй тут взять эскимо в палатке и вприпрыжку побежать домой. Догонят ведь!

Мы были крепкой и дружной семьей. С братом в свои пять и девять лет на подпольном совете мы решили поддержать родителей, невзирая на то, что отчетливо видели их стратегическую ошибку. Строить козни не стали, хотя пару раз в довольно резкой форме детского нытья предлагали родителям всё бросить и вернуться домой.

В Москве мы несколько месяцев вчетвером пожили в небольшой комнате в общежитии с удобствами в конце коридора, что было вполне себе весело. А потом получили трехкомнатную квартиру в новехонькой девятнадцатиэтажной высотке в самом конце тогдашнего Ленинского проспекта. Где я и прожил следующие тридцать три года своей жизни, постоянно куда-то уезжая, но неизменно возвращаясь.

По моему глубокому убеждению, детство заканчивается с началом школы. Именно тут, на юго-западной окраине столицы, я и пошел в первый класс московской средней школы № 257.

Школа

Если вы полагаете, что следующие десять лет я провел тут, вы глубоко ошибаетесь. Помните, я в предыдущей главе намекал на непоседливость своих родителей? Так вот: школ в моей жизни было аж четыре штуки.

Первый и второй класс тут, в Москве. Первую учительницу мою звали Евгения Петровна. Родители говорят, что первого же сентября я вечером вполне серьезно и озабоченно поинтересовался: «Что? Теперь так будет бесконечных десять лет?» После чего ушел в себя и несколько дней ни с кем не общался.

В первом же классе был представлен главе местной шпаны – авторитетному Сашке Грушину. Он учился в пятом вместе с моим братом и почему-то очень симпатизировал ему, что делало нашу дворовую жизнь в целом безопасной. Сашка в свои двенадцать реально управлял бандой, состоявшей из старшеклассников и даже выпускников школы. Нестандартный ум, умение пить и курить наравне со старшими, а также заканчивающийся срок сидящего в тюрьме по очень тяжким обвинениям старшего брата делали власть Сашкину практически безграничной. Его реально побаивались на районе даже взрослые хулиганы. Ну а мы, воспитанные на книгах Гайдара, понимали, что в двенадцать лет командовать полком не такая уж и редкость.

Помню, как мы в первом классе, едва научившись писать, вместе со Славкой и Лехой переписывали печатными буквами в тетрадку текст народной песни, которую старшие ребята пели под гитару в подъездах. Песня была об американском летчике, воевавшем и подбитом во Вьетнаме. Но даже мы, первоклашки, заговорщически переглядывались, горделиво демонстрируя, что понимаем, но не можем сказать вслух, кто такой тот самый вьетнамский воздушный ас Ли Си Цын⁵. В этой песне помимо сюжета с двойным дном нас еще завораживали слова, смысл которых мы не совсем понимали, но которые нам казались очень пацанскими: гермошлем, катапульта, стропы, да и сам «Фантом» – именно так называлась та песня. Гораздо позже довольно близко к нашей версии ее воспроизвел Егор Летов. Ну а Чиж, немного изменив ее, просто сделал хитом через тридцать лет после тех событий⁶.

Примерно в это же время папа осилил арабский и английский, мама так и не успела дописать диссер, и мы, посланные Родиной, поехали к месту командировки – в революционную Ливийскую Джамахирию, в славный город Триполи. Третий и четвертый класс я отучился здесь. Советской школы тут не было, в несоветскую ходить было строго-настрого запрещено, поэтому учился я дома. Учителем по всем предметам, кроме одного, была мама. Папа на себя взял только уроки армянского. Надо сказать, что в итоге каким-то чудом я математику осилил, читать и писать по-русски научился, а вот по-армянски – только говорить и петь гимн Еревана, песню «Эребуни». Признаться, я весьма коварно использовал то, что мы с папой занимались после его рабочего дня. Зная, что он устает, я намеренно весьма монотонно и протяжно начинал воспроизводить какое-нибудь заданное папой стихотворение, понимая, что ровно через пять минут он, убаюканный мной, заснет и последующие сорок минут я смогу заниматься чем угодно, главное – не шуметь.

Надо сказать, что в Ливию мы приехали в очень интересный исторический момент. Ровно за год до нашего появления тут свершилась революция. Под руководством совсем молодого, двадцатисемилетнего капитана Муаммара Каддафи «Свободные офицеры» свергли престарелого короля, лечившегося в тот момент, по-моему, в Турции, национализировали принадлежавшую в основном итальянцам, чьей колонией Ливия до того была, нефтяную и прочую промышленность и двинулись к благополучию и процветанию страны⁷. Сам Каддафи довольно быстро из капитанов, коих было много в ливийской армии, превратился в единственного на всю страну полковника. Тогда рассказывали много баек о пацанских, в общем-то важных государственных совещаниях совсем еще молодых революционеров, частенько заканчивавшихся руганью, потасовками и прочими проявлениями эмоций вплоть до стрельбы.

А однажды мы с папой, возвращаясь домой из аэропорта, стали свидетелями самого настоящего покушения на главу государства. Еще издали мы видели, как навстречу нам торжественно ехал кортеж из нескольких больших, явно президентского формата машин в сопровождении мотоциклетного караула. Выглядело это вполне красиво и масштабно. Но вдруг прямо наперерез кортежу резко выехал огромный бензовоз. Мотоциклисты как горох поотскакивали от бензовоза. Их раскидало метров на тридцать. Машины главы государства с диким грохотом врезались в грузовик. Бензовоз полыхнул. Мы не стали останавливаться. Тут только советской дипломатической машины не хватало. Позже мы узнали, что это действительно было покушение на Каддафи. Но оказалось, что славившийся своей охраной и спецслужбами лидер революции догадывался о возможном покушении и на неприметной машине практически без сопровождения поехал в аэропорт по объездной дороге.

Из других событий, серьезно повлиявших на мою жизнь, вспоминается лишь случай, когда я, нарезая хлеб, случайно отрезал пару-тройку миллиметров с конца своего указательного пальца на левой руке. С тех пор я уверен, что мой левый указательный палец на эти самые пару-тройку миллиметров короче правого. Вот уже более пятидесяти лет я постоянно провожу замеры, но однозначного научного результата пока добиться не могу. Замеры всё время дают поразительные и очень противоречивые результаты.

Дальше в моей жизни наступил период относительной стабильности. С пятого по восьмой класс, с небольшим перерывом, я отучился в школе при посольстве в Каире, куда, собственно, был переведен папа.

Египет – страна удивительная. Уже в те времена там одновременно переплелись и уникальная история, и огромное количество памятников разных эпох, и ультрасовременный центр столицы с высоченными зданиями, и повсеместная невероятная бедность, и нищета, и удивительная для нас, советских людей, свобода интеллектуалов.

Советский Союз после египетской освободительной революции под руководством Гамаля Абдель Насера⁸ здорово помогал стране индустриализироваться. В Египте в то время проживало огромное количество советских граждан. Помимо сотрудников посольства, тут были и металлурги, строившие огромные заводы, и музыканты, преподававшие в консерватории, и нефтяники, проводившие нефтеразведку, и военные специалисты, помогавшие в остром противостоянии с Израилем, и строители, воздвигавшие Асуанскую плотину и электростанцию.

Жизнь вокруг кипела. Прямо напротив посольства, через главную в городе улицу Гиза, была наша советская школа. Восьмилетка. Почему-то считалось, что более старшим детям лучше учиться дома, в Союзе. Лучше без родителей, с бабушками и дедушками или, на худой конец, в интернате, чем тут, где рядом снуют вражеские шпионы, в магазинах продают настоящие джинсы, а в любой лавке есть жвачка и кока-кола.

Но когда ты в начале тинейджерства, тебе вовсе не до этих размышлений. Мы взрослели, умнели, познавали жизнь в очень разных ее проявлениях. Играли с утра до ночи в баскетбол, видимо, под впечатлением нашей исторической победы на Олимпиаде в Мюнхене, когда еще за три секунды до финального свистка проигрывали американцам⁹. Нарушали строгие посольские правила, без сопровождения взрослых сбегая в город и гуляя там часами. Влюблялись. Дружили. Пытались собрать рок-группу, которая так и не состоялась по одной простой причине – никто ни на чем не умел играть. Летом уезжали в лагерь в Александрию на море. Этого момента мы ждали весь учебный год. Там всегда было интересно, весело и романтично.

Вся эта идиллия прервалась только однажды, когда израильская армия, отбив атаку египтян и сирийцев, мощным рывком за несколько дней в конце октября 1973 года оказалась всего в ста километрах от Каира. Женщин и нас, детей, немедленно эвакуировали на родину, а отцы остались там нести свою службу. Таким образом первую и практически всю вторую четверть в шестом классе я учился в Ереване в знаменитой школе имени А. П. Чехова. В школе, которую окончила моя мама и в которую ходил мой старший брат, живший в Ереване как раз с бабушкой и дедушкой по уже известной вам причине. Как это ни удивительно, но и при маме, и при нас с братом директором была легендарнейшая из легендарнейших школьных директрис – Мери Аршавировна.

Чувствуя, что события, в силу которых я оказался в Ереване, не затянутся надолго, и искусно разыгрывая карту жертвы израильской военщины, я почти полгода балбесничал, регулярно прогуливал уроки с пацанами и активно поддерживал любимый футбольный ереванский «Арарат», который умудрился именно в этот год в первый и последний раз стать чемпионом Советского Союза, а более того, еще и взять Кубок. Золотой дубль! Так что осенью 1973-го я не пропустил ни одного матча и стал свидетелем и победного драматичнейшего финала кубка, и последнего матча чемпионата с ленинградским «Зенитом». Оба эти события отмечала вся республика массовыми гуляниями и всеобщей эйфорией. Власти даже не искали ребят, которые после финала Кубка, не сдержав эмоций, приколотили к памятнику вождя революции В.И. Ленина на центральной площади Еревана нарисованную от руки восьмерку – номер, под которым играл герой того матча Левон Иштоян.

Второе большое впечатление от учебы в Армении было, когда я, не знавший местных обычаев и нравов, в грубой форме отправил куда-то далеко выпендривавшегося парня из параллельного класса, сопроводив это всё унизительным пендалем на потеху классу. Позже выяснилось, что старший брат у этого неприятного типа – некий местный авторитет. Мне пришлось обратиться за помощью к своему старшему брату Сергею. Узнав, с кем я связался, он, десятиклассник, покрутил пальцем у виска, но, конечно же, впрягся за своего младшего и не по годам глупого брата. Каково же было мое изумление, когда на стрелку, назначенную старшими, явилось человек по семьдесят возбужденных молодых ребят с обеих сторон. К счастью, конфликт удалось разрешить на стадии финального словесного баттла, обычно предшествующего началу боевых действий. Уж не знаю, какие слова нашел мой брат и сопровождавшие его лица постарше, но, когда всё закончилось, он довольно строго мне сказал, что это Ереван и тут надо знать, кому давать пендали, а кому нет. Урок усвоил. Усвоил на всю жизнь. Применение пендалей из системы своих взаимоотношений с любыми людьми любого возраста в любой точке земного шара пожизненно исключил.

Отучившись восьмой класс в Каире, как оно и бывает в жизни, оканчивать школу вернулся туда, где всё начиналось. Москва. Школа № 257. Многие ребята и девчонки оставались тут с начальных классов. Было и много новичков.

Первое время я себя тут чувствовал инопланетянином. Помня жизненные уроки, старался ни в какие истории не впутываться, ни в каких коалициях не состоять. Тем более что мне было дико интересно быть дома вместе с моим братом Сергеем и его женой Машей, которые сами, будучи еще очень молодыми людьми, числились моими официальными опекунами. Однажды, когда Маша пришла на мое родительское собрание, ее с позором изгнали из класса, заявив, что старшеклассникам нельзя замещать родителей. Поэтому впоследствии на подобные мероприятия ходил уже Сергей, а для пущей убедительности не брился за несколько дней до.

А тем временем в квартире у нас был сплошной фестиваль. У нас собирались ребята постарше, и именно поэтому мне было невероятно интересно их слушать, с ними общаться, обсуждать музыкальные новинки, да и просто находиться рядом. Уже значительно позже выяснилось, что это были действительно выдающиеся личности, которых каким-то образом умудрялся собирать вокруг себя мой брат, невзирая на свой вполне еще юный возраст. Тогда в этих двадцатилетних шалопаях и гуляках сложно было разглядеть будущего вице-спикера парламента и руководителя авторитетнейшей партии, легендарного и бессменного руководителя театра, выдающегося челюстно-лицевого хирурга, отца русского блюза, невероятных интеллектуалов и лидеров мнений и настроений.

Закончилось всё для меня так, как и должно было закончиться в нормальном девятом-десятом классе: рок-группа, компания, сплошные любовные интриги, борьба за баллы в итоговый аттестат, репетиторы, бешеная нервотрепка с выпускными экзаменами, когда отчетливо ощущаешь конец какой-то большой части твоей жизни, из которой уходить не хочется, а переход куда-то и сильно пугает своей неизвестностью, и манит безудержно.

Институт

Не покривив душой, скажу: институт я свой не полюбил сразу. То ли оттого, что я как-то по-другому себе всё это представлял, то ли оттого, что мне не так легко всё, как в предыдущие разы, давалось. Может быть, потому, что я остался жить в родительской квартире совсем один (папа с мамой уехали в очередную арабскую командировку в Марокко, а Сергей развелся с Машей и в депрессии уехал жить в Ереван), то ли еще почему-то. Я в этом так и не разобрался.

Из всех институтских историй в память, пожалуй, врезался случай, когда за какие-то очередные прогулы деканат велел мне писать объяснительную, ибо на слово в мои бесконечные байки о причинах пропусков никто уже не верил. Я и написал. На следующий день меня отловили и передали, что декан хочет видеть меня лично. Я не на шутку напрягся. Сильно волнуясь, зашел во внушительных размеров кабинет. Декан – как мне тогда казалось, старичок лет сорока пяти, – осмотрев меня с ног до головы, сказал:

– А вы, я погляжу, мастер объяснительные писать. На своих полутора страницах вы меня в какой-то момент даже убедили, что у вас были серьезные причины не ходить в институт на протяжении двух недель. Ну вы, блин, и молодец… Предположу, что такой навык вам, молодой человек, в жизни пригодится.

Так я поверил в волшебную силу слова. И свое умение им пользоваться. Эта вера меня несколько раз в жизни спасала и помогала. А порой и сподвигала на разные эксперименты, один из которых в данную минуту вы держите в руках.

С большим скрипом я добрался до финиша – диплома, изрядно потрепанный и много чего переживший вне стен института.

Было очевидно, что пора двигаться дальше, как-то жить в новых реалиях, ведь самая беззаботная и веселая часть жизни прожита.

Тогда казалось именно так.

Ты всё еще молод, но уже пора в другую, взрослую жизнь.

Москва

Ноябрь 2022 – февраль 2023

Stand up and fight! You're in the army now¹⁰

Армия

– Очка-а-арик! Умный?

В этот момент в моей голове пронеслось мыслей, казалось, больше, чем за все предыдущие восемнадцать лет жизни. Ответить утвердительно – слишком нагло и самонадеянно, ответить отрицательно – как-то совсем неискренне будет.

– Так точно, товарищ полковник.

Полковник Селезнев был человеком, которого невозможно представить не офицером. Крупный, грузный, седой, знающий все ответы на все вопросы, прошел двадцатилетним мальчишкой всю Великую Отечественную от звонка до звонка, много повидавший в своей жизни. Очень простой, справедливый и солдат по-отечески любивший, он догадывался, по какой именно причине я опоздал к месту несения службы на день, сославшись на недомогание. Скорее всего, он предположил, что произошло это от острого желания посмотреть последнюю, пятую серию «Места встречи изменить нельзя» с Высоцким в главной роли¹¹. Это он мог и понять, и простить. Он сам, казалось, был одним из героев того фильма.

– Ну что, в писари пойдешь? А то у меня ефрейтор Колосков дембельнется скоро, а мне нужен писарь, не борзый и грамотный.

Мне показалось, что нехитрые критерии мне вполне по зубам.

– Так точно, товарищ полковник.

Собственно, так началась моя служба в Советской Армии в ноябре 1979 года.

Надо сказать, что дело это довольно сложное и, безусловно, накладывающее отпечаток на всю последующую жизнь. После комфортной жизни с родителями, друзьями, одноклассниками ты в одночасье оказываешься в абсолютно незнакомой среде и обстановке, в окружении абсолютно чужих людей. Я не знаю, как сейчас, в технологический век, а тогда тебя стопроцентно отрезали от всей твоей предыдущей жизни и ты должен был начинать всё с чистого листа в месте, где ты никто и звать тебя никак. Твоя личность никого не интересует. Думать и пытаться что-то осмысливать строжайше воспрещается. Всё это работает только против тебя. Либо ты соглашаешься на эти правила, либо система тебя уничтожит. Понимаешь это практически сразу.

Приведенный выше диалог – единственный эпизод человеческого общения за первую неделю службы.

Не верьте тому, кто рассказывает, что в армии ему понравилось с самого начала. Даже матерый мазохист впадает в глубочайшую депрессию и осознает себя полнейшим говном с первого дня. Не отпускает это чувство до самого конца службы, да и потом, идя по жизни, ты периодически ощущаешь тот самый аромат «школы жизни».

При этом, конечно, там ты в разы быстрее постигаешь науку выживания на уровне подсознания. Хорошо это или нет – не знаю. Стоит ли оно того – большой вопрос.

При всём этом ты живешь там целых два года, а для восемнадцатилетнего человека это гигантский срок. Приспосабливаешься как-то, куда-то выруливаешь. Проходят годы, и в памяти остаются в основном веселые, жизненные и поучительные воспоминания.

Сослуживцы

– Ты, армян, всегда устроишься! Ты уже писарь, а Потикян уже художник. Как вы так умудряетесь?

Майор Джинджолия искренне, как ребенок, радовался такого рода открытиям. Он никогда не скрывал, что он не знает, как оказался офицером Советской Армии, как дослужился до майора и как умудрился до сих пор ни на чем не попасться. Человек он был совсем не армейского склада, веселый грузинский ловелас и гуляка. Человек добрый и всегда искавший позитива. Солдат не мучивший, но и не помогавший им никак.

Это именно он где-то через полгода моей службы заговорщически вызвал меня к себе и абсолютно серьезно начал рассказывать свой хитроумный план, ставший, очевидно, результатом долгих и непростых размышлений.

– Армян, смотри, на той неделе к нам в батальон пришел из учебки сержант Дуб. Так?

– Так, товарищ майор, – ответил я, совсем не понимая, что могло его в этом заинтересовать.

– Ты можешь его в мою роту записать?

С каких это пор его стало интересовать, кто попадет в его роту из новеньких? Начинаю понимать: сейчас произойдет что-то экстраординарное.

– Конечно могу, товарищ майор.

– Надо будет его назначить приказом командиром второго отделения второго взвода. Понял?

– Так точно.

На его лице начинает появляться выражение абсолютно счастливого своим изобретением человека. Наверное, такое выражение было на лице Менделеева, когда он закончил свою таблицу.

– Рядовому Дубине из второго же отделения надо срочно, слышишь, срочно присвоить звание ефрейтора.

– Он же дубина, тащ майор.

– Ты так ничего и не понял до сих пор? А еще говорят, армяны умные. – На его лице появилась усталая улыбка боксера, победившего в двенадцатом раунде соперника нокаутом. – Представляешь, на вечерней поверке я буду зачитывать: сержант Дуб, а он мне «я». Ефрейтор Дубина, а он мне «я». Прикольно же будет. Дуб и Дубина подряд!

– Так точно, тащ майор, прикольно.

По жизни всё забывающий и не очень ответственный, на этот раз майор Джинджолия строго отслеживал и интересовался карьерой двух солдат из его роты до тех пор, пока однажды, дней через десять, на вечерней поверке он не зачитал:

– Второе отделение. – Пауза.

Неторопливый победоносный взгляд по рядам солдат.

– Сержант Дуб.

– Я.

– Ефрейтор Дубина.

– Я.

Он не мог просто так пойти дальше, ему хотелось еще раз насладиться эффектом своей многоходовки.

– Что-то я не расслышал. Сержант Дуб.

– Я.

– Ефрейтор Дубина.

– Я.

– Сержант Солоп, продолжайте поверку. У меня важные дела. Я срочно в штаб полка, – сказал он и пошел в сторону телевизора.

В этом был весь Джин, как его между собой называли солдаты, да и офицеры, по-моему, тоже.

Володя Дубина был удивительный человек. Идеальный советский солдат. Именно такие пересилили фашистов в Великой Отечественной. Большой, сильный, добрый и очень наивный. Тракторист из глухой белорусской деревушки, в которой, по неведомым только ему причинам, все носили фамилию Дубина, да и сама деревня имела приблизительно такое же наименование.

Когда капитан Секачев впервые попросил Дубину на политзанятии, стоящего рядом с огромной картой полушарий, показать Баб-эль-Мандебский пролив, Володя впал в полный ступор. Надо сказать, что капитан Секачев каждый раз, задавая этот вопрос молодым солдатам, с одной стороны, самоутверждался, а с другой, получал удовольствие, потому что ему казалось очень смешным то, как они, в большинстве своем деревенские ребята из Белоруссии, Молдавии и с Урала, на это реагировали.

Немногие из них догадывались, что это всего лишь географическое название. Им казалось, что офицер просто произносит некий набор букв, просто чтобы поиздеваться. Дубина молчал, потупив глаза, даже не думая смотреть в сторону карты.

Тогда последовал следующий вопрос:

– Ты хоть столицу нашей Родины знаешь, Д-дубина?

– Ну, Москва, – не очень уверенно, очевидно ожидая подвоха, ответил Володя.

– Покажи, воин, столицу нашей Родины Москву на карте.

Володя как раненый зверь начал метаться возле карты от полушария к полушарию. Где-то в районе Южной Америки он остановился и начал про себя, шевеля губами, читать подряд все названия, надеясь, что ему повезет и попадется Москва.

– Дубина, а ты в школе учился? – небрежно, сидя на столе, спросил офицер.

– Так точно, тащ капитан.

– Закончил?

– Так точно!

– Парадокс! – Любимое словечко капитана, которое он произносил резко, как выстрел, проглатывая все гласные. – Закончить-то закончил, но ничему не научился! Чем ты, Дубина, в школе-то занимался?

Тут лицо Володи даже как-то просветлело, видимо, от милых сердцу воспоминаний.

– Как чем, тащ капитан, водку пил, девок щипал да по углам зажимал!

Как это ни парадоксально, но вся «интеллигенция» в итоге оказалась на блатных должностях: Гива Потикян тут же угодил в художники, Вова Ермолаев – почтальон-библиотекарь, Лёша Широпаев – художник, Володя Анохин – художник, еще кто-то в оркестр, кто-то в штаб писарем. Очевидно, что отношение к нам со стороны сослуживцев было двояким: с одной стороны, нас сильно не любили, ибо в их терминологии мы постоянно «шланговали», то есть бездельничали, пока они пахали, с другой стороны, они понимали, что у нас есть знания и умения, им не всегда доступные. Кто лучше оформит дембельский альбом? А кто напишет письмо знакомой девчонке так, «шоб душа сначала свернулась, а потом развернулась»? Кто, если очень надо, может и стихом в любви солдатской вечной в письме признаться?

Ну а мы, как-то так повелось, тоже старались держаться вместе. Если не пытаться находить позитива хоть в чем-то, если не шутить, если при тотальном дефиците радостных событий не поддерживать друг друга или, не дай бог, оказаться в изоляции, то можно было либо свихнуться, либо повеситься. К слову, и то и другое у нас происходило вполне регулярно в разных слоях армейской иерархии и социальных групп.

Если бы не эти люди, как правило из Москвы или Питера, с высшим или неоконченным высшим образованием, если бы не каждодневное общение с ними, если бы, как это ни банально, мы каждый день не делили невзгоды и не поддерживали друг друга, вынести два года службы, наверное, не получилось бы.

Майор Дрыга был человеком деятельным, всё время что-то искавшим и делавшим. Сидеть на месте он не умел. Маленький и рыжий, он скорее напоминал персонажа из «Ералаша». Все его начинания обычно заканчивались либо как-нибудь очень странно, либо полным фиаско. Будучи замполитом батальона, он отвечал за воспитание солдат, за любовь к Родине, за их, солдат, развитие.

Когда мы с Володей Синицыным, гитаристом от бога, по нашим догадкам блюзменом афроамериканского происхождения в прошлой жизни, предложили политруку создать ВИА и подготовить мощное современное выступление для гарнизонного смотра армейской самодеятельности, Дрыга не на шутку оживился. Начал носиться по казарме, писать перечень патриотических песен для будущего репертуара. Он понимал: вот он, его звездный час! Наконец он всем докажет, кто самый творчески мыслящий замполит как минимум в дивизии. В фантастически короткие сроки он выбил деньги в штабе полка на покупку музыкальных инструментов. Мы все уже жили идеей иметь в полку собственный бэнд. Это действительно было бы круто.

Провожали мы майора Дрыгу в поездку за инструментами очень трепетно. Володя вдогонку отъезжающему авто продолжал перечислять, какую лучше брать гитару, какие не брать барабаны и как отличить хорошую органолу от плохой.

Дрыги не было три дня. Мы не могли себе представить, что он делал всё это время. Конец этой истории получился обескураживающим.

Через три дня он появился в роте с видом Наполеона, въезжающего в поверженную Москву.

– Идите разгружайте!

Просить нас два раза не было никакой нужды. Мы мигом сбежали с третьего этажа на плац. Трясущимися от нетерпения руками стали открывать задний борт грузовика, на котором ездил за инструментами Дрыга. Мы предвкушали увидеть свою мечту! Мы уже знали, что сфотографируемся совсем как битлы – с гитарами и барабаном на переднем плане.

Следующие пять минут после того, что мы увидели в грузовике, не помнит никто. От увиденного мы онемели. Мы погрузились в глубокий, вязкий, удушающий туман.

Перед нами лежала гора… мандолин. Да-да, самых настоящих итальянских мандолин.

– Такого еще ни у кого и никогда не было! Ансамбль из двадцати восьми мандолин – это мощно, современно и красиво! – скорее уговаривая самого себя, рассказывал Дрыга.

– Да, товарищ майор, таких ансамблей действительно нет нигде в мире… но где мы найдем двадцать восемь воинов, играющих на мандолинах? Это же даже не балалайки.

– Научим, – не унывал Дрыга, – надо приобщать солдат к мировому искусству.

Что на самом деле произошло с этим человеком за прошедшие три дня, мы так и не узнали.

Эти мандолины так и провалялись в кабинете политрука до конца нашей службы. Только изредка одну брал Володя Синицын и потрясающе красиво играл наши любимые песни «Битлз». Володе было всё равно, на чем играть, лишь бы были струны на палке, а всё остальное он делал с ними как бог.

Однажды, войдя быстрым шагом в мастерскую художников, где ребята собственноручно изготовляли всю наглядную агитацию, которая потом висела во всех казармах, Дрыга решил, что сейчас он будет бороться за чистоту и порядок.

– Что за безобразие?! Почему всё разбросано? Везде мусор! Немедленно навести порядок!

Он энергично ходил по мастерской и демонстративно швырял на пол всё, что попадалось ему под руку.

– А это еще что за мазня? – спросил он, взяв в руку доску, на которой ребята разводили краску и подбирали цвета.

Понимая, что доска сейчас тоже полетит на пол, а потом надо будет часами оттирать его от краски, Володя Анохин подчеркнуто спокойно и интеллигентно сказал:

– Это картина, товарищ майор.

– Какая еще, нах, картина? – изумился Дрыга и начал крутить доску, чтобы понять, где у этой картины хотя бы верх и низ.

– Это абстрактная картина, товарищ майор.

Дрыге решительно не нравилось происходящее, но швырнуть картину на пол, будучи политруком батальона, он уже не мог. Очевидно будучи поклонником соцреализма, он ее аккуратно, даже бережно положил на стол и торжественно произнес фразу, которая осталась с нами навсегда:

– Запомните, воины! – Многозначительная пауза, взгляд вдаль. – Нам абстракт не нужен! Нам конкрет подавай.

Приехав с инспекцией в наш караул на Новой Земле, Дрыга был невероятно оживлен. Оказалось, он стал большим поклонником подледного лова, после того как кто-то ему рассказал, насколько это чудесно. Рыбак, ядрёнть!

– Ты и ты, мухой мне лунку организуйте. Буду на мормышку ловить.

В отличие от замполита, ребята тут службу несли уже несколько месяцев и лучше ориентировались в местных реалиях и, в частности, в возможностях рыбной ловли, на минуту, в Северном Ледовитом океане зимой. Несмотря на то что тогда не было интернета, они знали, что в это время года толщина льда достигает четырех, а местами и восьми метров. Поэтому, продырявив лед сантиметров на сорок и залив дырку водой из ведра, они доложили:

– Тащ майор, ваше приказание выполнено. Лунка готова.

Надо ли говорить, что четыре следующих часа, проведенные замполитом возле «лунки» в свирепый мороз, закончились тем, что так ничего, естественно, и не выловившего из простой ямки с водой, но вконец окоченевшего и сильно пьяного, надо же было как-то согреваться, абсолютно несчастного и громко матерящегося майора Дрыгу ребята просто как бревно занесли в караулку и хором над распластанным телом спели сочиненную кем-то песенку:

 
Как тебе, должно быть, обидно,
Что жена твоя дрыгидна!
 

К счастью, майор Дрыга этого уже не помнил.

Солдатская месть страшна и беспощадна.

Нам довелось служить в Москве в поистине исторический момент открытия московской Олимпиады. Для поддержания порядка в эти дни в деле были все части Московского гарнизона. Случилось так, что, стоя в оцеплении перед мостом к Красной площади возле гостиницы «Балчуг», Гива Потикян встретил свою маму. Картина, достойная кино. Мама и сын-солдат, несущий службу. Даже строгий капитан Секачев, произнеся свое коронное, но в этот раз вполне уместное «Парадокс!», растрогался и дал солдату десять минут побыть с мамой во время несения службы.

Чуть позже Гивина мама скончалась от болезни, о серьезности которой Гивуше не говорили, понимая, что в армии и так тяжело. Меня вызвал к себе полковник Селезнев:

– У рядового Потикяна скончалась мать. Он этого еще не знает. Мы должны отпустить его на похороны. Оформи приказ и на себя тоже на отпуск на три дня. Будешь рядом с ним, вы же дружите вроде? Подготовь его, сообщи, что произошло, и не оставляй его одного. Я знаю, что такое в таком раннем возрасте потерять мать.

Вот и получилось, что чуть ли не в один из последних раз Гива видел маму, стоя в оцеплении на Красной площади.

Караул

Устраивая меня по знакомству в блатную часть на службу в Москве, мой папа даже не догадывался, чем там придется заниматься. А занимался наш батальон, единственный в стране, охраной полигонов, где проводили ядерные испытания, тогда еще разрешенные.

Случалось, что, когда не хватало людей, к непосредственной караульной службе привлекали и нас – так называемую интеллигенцию. Случилось и мне побывать на краю света, в глухой казахстанской степи.

Ехали мы туда долго и эмоционально. Можете себе представить состояние солдата в салоне гражданского рейсового самолета, следующего к месту несения службы, когда к нему, больше года не видевшему живых девушек, подходит стюардесса как с рекламного плаката и просит пристегнуться? Полный паралич тела с полным онемением работы головного мозга и органов речи. В его глазах одновременно и ужас, и страх, и восторг, и бессилие, и желание, и готовность прямо тут жениться.

– Эй, солдатик, пристегнись, – помогает взрослый мужчина, сидящий через проход, в отличие от стюардессы понимающий, что происходит.

Полет, а это более четырех часов, весь караул провел в гробовой тишине, подавленный происходящим. Когда стали разносить еду, с нами случился следующий удар. Красивые девушки приносят настоящую еду. Не армейский паек, а настоящую еду. Как и у всех остальных пассажиров самолета. Может, мы тоже нормальные люди?

В Семипалатинске пересели на поезд. Когда по вагону объявили, что поезд прибыл на конечную станцию, начальник караула майор Таранов велел оставаться на своих местах. Мы начали было волноваться, но после этого поезд еще довольно долго без остановок ехал, пока уже глубокой ночью не встал и мы не получили команду выгружаться. Привели нас в какое-то помещение и приказали не расходиться, размещаться, отдыхать и спать. Прямо тут, на ледяном каменном полу. Вповалку, на своих же шинелях.

Не-е-ет! Все-таки мы просто солдаты, а не обычные люди. Самолет и стюардессы нам, видимо, приснились.

Утром мы погрузились в грузовик и еще несколько часов ехали по степи неизвестно куда. В конце концов мы добрались до палаточного городка, по которому с деловым видом ходили бородатые люди в свитерах. Типичные физики из советских фильмов. Самое любопытное, что, как оказалось, это и были физики, которые в самой большой палатке в центре городка собирали…

…атомную бомбу. Да. Самую. Настоящую. Атомную, мать ее, бомбу.

И нам эту бомбу предстояло охранять.

Классический трехсменный караул: одна смена возле объекта, вторая – тревожная – бдит в караулке, готовая в случае чего выдвинуться к месту происшествия, третья спит. Всё как учили.

Через пару дней из-за нехватки людей нескольких наших ребят перевели на другой объект. У нас стала двухсменка. Четыре часа пост. Два бдеть в караулке, и два часа сон. Без разницы – ночь, день. Довольно быстро ты с двадцатичетырехчасового исчисления переходишь на четырехчасовое, путаясь в днях и времени суток.

После первой недели явно скучающий майор Таранов сообщил, что едет в центр за провиантом. Оставил старшим сержанта Дуба и был таков. Как выяснилось позже, приехав в центр, майор Таранов крепко выпил, проиграл в карты все наши талоны на питание, впал из-за этого в депрессию, а следом в запой и в карауле больше так и не появился, вступив в интимную связь с легендарной местной поварихой Ольгой, которая в том числе продолжала кормить проигравшегося офицера за свои ночные приключения.

А что же караул, спросите вы? Почти три недели объект государственной важности и сверхсекретности охраняли простые солдаты срочной службы, оставшиеся без еды, питья и командира.

Довольно скоро мы поняли, что помощи нам ждать неоткуда. Таранов нас кинул. У нас было несколько ящиков сгущенки, и всё. Сержант Якубовский – это тот, который, заполняя анкету еще в учебке, в графе «специальность» честно написал «браконьер» и был сильно удивлен, что такой специальности, оказывается, не существует, – соорудил из подручных средств капкан. По нашему плану мы должны были поймать сайгака, водившегося в этих краях. Сайгака не поймали, но живность помельче попадалась, а самое главное, к нам с претензиями из-за этого самого капкана явился пастух со своим стадом баранов. Каким образом в абсолютно засекреченном месте возле настоящей атомной бомбы, невзирая на четыре кольца колючей проволоки и строжайшего пропускного режима, оказался казахский пастух, история умалчивает – это, видимо, сюжет другого кино.

Короче: на сапоги одного из нас, шинель и значок «Отличник боевой службы» мы выменяли кучу еды – картошку, гречку и даже мясо.

Справедливости ради надо сказать, что службу мы несли ответственно и по всей науке. Сержанты Дуб и Якубовский посменно командовали караулкой. Всё происходило секунда в секунду. Руководство физиков так и не заметило отсутствия у нас офицера. Сами физики, видя, что из-за двухсменки мы начинали теряться в пространстве, поддерживали нас как могли: выдали нам магнитолу и две кассеты Высоцкого, которые играли у нас в караулке круглосуточно. В свои праздники, видимо, когда они, как мы говорили между собой, заканчивали паять очередной блок бомбы, выдавали нам с нежными напутствиями не злоупотреблять бидончик с чистейшим спиртом, которого у них было без ограничений. При этом они по-отечески рекомендовали не разбавлять спирт водой, а пить чистый – для здоровья исключительно.

Как я уже говорил, Дуб и Якубовский поддерживали идеальную дисциплину. Спирт выдавали дозированно, сами этим делом сильно не увлекались.

Мы были настоящими Советскими Солдатами, потерявшими на боевом задании командира. Мы служили Родине.

Ну и…

Мы совершенно точно отдавали себе отчет в том, что если подвиги Тараныча станут известны, то не только он, но и мы все за сокрытие загремим под трибунал с приличными сроками.

За несколько дней до Работы – так называли физики собственно взрыв той самой бомбы, которую мы охраняли, – вокруг главной палатки привезли и расставили клетки с разными животными: собаками, кошками, свиньями и т. д. Вечером прошел человек с большим пульверизатором и покрасил клетки и всех, кто в них был, в разные цвета. Делали это для того, как нам объясняли, чтобы после взрыва иметь возможность анализировать, на каком расстоянии и в какой степени воздействует взрыв и радиация на разных животных.

Работа была назначена на 8:52 утра. Я, признаться, не понимал, почему не в девять ровно, например. Как бы то ни было, мы видели волнение в рядах физиков. Приехали в больших количествах люди в костюмах и галстуках. Генералов с лампасами было больше, чем просто солдат. Волнение передалось и животным. Ощущая приближающийся апокалипсис, они всю ночь выли страшно и безостановочно. Самые находчивые из них как-то выбирались из своих клеток и носились в ночи. Всё это действительно напоминало ад. Когда ты стоишь возле палатки с Бомбой в кромешной темноте под светом одинокой лампы Ильича, а мимо тебя пробегают зеленые собаки и синие свиньи, ты реально перестаешь понимать, где ты и зачем. Не забывайте, что мы еще и реально недоедали несколько недель и яростно недосыпали.

Так получилось, что мое время стоять возле палатки аккурат выпадало на те самые 8:52.

Я спрашивал у более опытных ребят, что мне следует делать. На это они, тяжело вздыхая, говорили:

– Должен стоять до конца возле охраняемого объекта, воин. Покидать его нельзя ни в коем случае без особой команды. В принципе, за тобой должны приехать и забрать минут за десять до Работы. Ну, если не забудут и если не возникнут какие-либо проблемы, заберут. Наверное.

И вот тут ты начинаешь вспоминать, что солдат – это всего лишь пушечное мясо и жизни его грош цена. Ну, напишут потом родителям казенное письмо о том, что героически при исполнении воинского долга… ну и так далее.

Утром стою возле объекта. Где-то минут за тридцать до назначенного времени подъехала машина, Дуб загрузил туда всех наших, поснимали все посты, оставив только один:

– Ну, зёма, мы тебя в бункере будем ждать. Не бэ, всё будет зашибись. Ждем. Но, на всяк случай, давай обнимемся. Если че надо, говори, всё передадим родителям.

Минут за десять до взрыва на бешеной скорости на горизонте появился «газон», в который на полном ходу запрыгивали физик и какие-то еще люди, человека три-четыре. Оказывается, я тут был не один.

Побежали в разные стороны с диким визгом выпущенные на волю цветные животные.

Я всё-таки последний. «Газик» приближается. Хватаюсь за высунутую руку и на огромной скорости то ли впрыгиваю, то ли меня затаскивают в не снижающую скорость машину. На максимально возможной скорости для машины такого типа по бездорожью едем в непонятном направлении.

– Мы куда едем, люди?

– В никуда. Просто против ветра. Чтобы гриб нас не достал, – как-то неуверенно объясняет физик.

Водитель, глядя в зеркало заднего вида, резко выпрямился:

– Смотрите назад!

Мы повернулись.

Как в замедленной съемке, на наших глазах огромная яркая вспышка начала превращаться в гигантский гриб. Зрелище небывалой эмоциональной силы. В машине гробовая тишина. Только нереально надрывный рев мотора. Мы еще не знаем, удалось ли нам отъехать на безопасное расстояние за те максимум пять минут, что у нас были.

Физик:

– Вроде всё верно рассчитали. Ветер куда надо его тащит.

Так вот почему эти 8:52. Всё учтено могучим ураганом!

Еще через несколько минут гриб превратился в огромное, низко летящее облако.

Физик начал нас всех обнимать и разрыдался на плече у водителя.

– В этот раз повезло, ребза!

Дальше помню всё как в тумане.

Приехали в бункер, там были наши, обнимали и говорили, что тоже видели гриб, но не так близко, как я.

Генералы посадили за свой стол. Накормили от пуза. Выпить не дали. Физики дали.

Потом повезли нас в центр.

Там нас встретил майор Таранов, который ринулся к нам как к родным детям с виноватой улыбкой, расспрашивая, как мы там без него справлялись.

Вечером местные ребята солдаты технично организовали так, что в столовке не осталось никого, кроме нас и Тарана. Мы спокойно накинули ему на голову шинель и…

Ну, про солдатскую месть вы уже знаете.

Надо отдать должное, по приезде в часть майор Таранов не обмолвился ни словом нигде, что солдаты подняли руку на офицера, – за это, наверное, самые страшные наказания в армии.

Ну и мы тоже никому об этом не рассказывали, продолжая нести свою службу и считать дни до дембеля.

В самолетах Ереван – Москва – Мюнхен – Жирона

Март 2019

Дипломаты

Высотка на Смоленской площади вызывает у любого проходящего мимо человека гамму разных чувств. От «ни фига себе бандура» до «вот где вершатся судьбы мировой политики».

Гигантская входная дверь с трудом открывается даже дюжими, здоровыми мужчинами.

Это потом ты понимаешь, что происходит так просто от сквозняка, а не оттого, что ты входишь в мир тайн, секретов и сверхлюдей, как в каком-нибудь Гарри Поттере.

Впервые открывая эту дверь еле-еле двумя руками, я уже понимал, что вот она, проверка, как у Раскольникова: смогу ли я или?.. Показав одноразовый пропуск, я оказался в гигантском помещении, куда позже приводил сына на елку, чтобы он привыкал к подобным форматам и в будущем не испытывал моих сомнений в себе. Тогда я не сомневался, что он обязательно продолжит дипломатическую династию деда и отца.

Дождавшись огромного лифта, в который набилось человек двадцать народу, я начал свой длинный путь на пятнадцатый этаж, в отдел кадров. Добирался я туда минут десять. И без того неторопливый лифт останавливался на каждом этаже. Чинно открывавшиеся двери позволяли кому-то выходить, кому-то заходить. Всё без спешки и суеты. Люди в дорогих костюмах довольно громко прямо тут, в лифте, с улыбками обсуждали перипетии какого-то мероприятия, о котором я вчера вечером слышал в программе «Время». Воздуха не хватало. В мокрой от волнения рубашке я зашел в нужный кабинет.

– Решили вас отправить в консульское управление. Вы ж в институте наверняка изучали, чем занимается эта многоуважаемая служба, и всё о ней помните?

– Н-да, конечно, – промямлил я, понимая, что вру и меня с минуты на минуту выведут на чистую воду и с позором вышвырнут из тех самых тяжелых дверей, о которых я мечтал со средних классов школы, слушая папины рассказы о поразительно интересной дипломатической работе.

– Вот и чудненько. Это управление у нас расположено не в этом здании, во дворе, в отдельно стоящем особняке. Заполняйте анкеты. Фото принесли для пропуска? Вот и замечательно. Поздравляю, теперь вы полноправный сотрудник Министерства иностранных дел Советского Союза!

По правде говоря, я был счастлив, что работать буду не в этом символе могущества Советского государства. «Первая везуха», – подумал я, проделывая столь же бесконечный путь на лифте вниз.

На следующий день в 9:00 я вошел в здание Департамента консульской службы на тогда еще улице Веснина¹², где и провел следующие двенадцать лет своей жизни.

Никогда не забуду не то что первый день – первые минуты моей работы. Меня представили коллегам в комнате, маститым многоопытным дипломатам. Они с нескрываемым интересом расспрашивали меня, какой факультет я окончил, какие языки изучал, темы курсовых и диплома, заинтересованно спорили по выводам моих работ. А закончилось всё это, как я позже узнал, довольно обычно: «Ясно с вами, молодой человек, серьезный вы, должно быть, специалист. – Я уже начал было надувать щеки от гордости. – Чай завари, посмотрим, что ты за дипломат».

За эти годы мне довелось проделать путь от практиканта до помощника главы департамента. Побывать в зарубежных командировках. То есть я руками перещупал всю консульскую работу. А она, поверьте, ох как многогранна и многообразна.

Мне удалось поработать с огромным количеством очень разных людей. Самый главный вывод: тут трудятся вовсе не супергерои, а самые обычные люди со своими радостями и печалями, привычками и размышлениями. Да, они делают очень важную государственную работу, делают ее талантливо и качественно, на высочайшем профессиональном уровне… И хоть они и хорошо образованны, эрудированны и знают кучу языков – это просто люди, из плоти и крови. Вспоминая многих, я до сих пор испытываю легкую ностальгию. Может быть, конечно, потому, что мы были тогда очень молоды, а может быть, потому, что это были действительно невероятные люди. Теперь уже и не разберешься.

Заходя в гигантскую столовку на цокольном этаже основного здания, я понимал: вот эти люди вчера жали руки президентам каких-нибудь больших и малых стран, а теперь стоят себе с подносиками, почитывая газетки, дожидаются очереди, чтобы оплатить свой суп и гречку с котлетой. К слову, я в последнее время повадился в нашем бизнес-центре с удовольствием ходить на обед в столовку, хотя вокруг куча модных кафе и ресторанов. Поймал себя на мысли, что, когда беру поднос и салфетки, чувствую некий флешбэк – в свои двадцать лет, в свою мидовскую столовую. Правда, теперь салфетки не режут на четыре части, как тогда. Теперь – изобилие. Но гречка с котлетой! Поверьте, этого изжить из себя невозможно никакими «мишленами». Любовь, что называется, на всю жизнь.

Очень много ярких персонажей прошли перед глазами за эти годы. И столько же невероятных историй.

Это и Женя, достаточно взрослый и многое переживший коллега с уже седыми висками, который любил говорить: «Могу пить, могу не пить. Могу курить, могу не курить. Могу спать, могу не спать. Чем меньше у тебя привычек, тем ты свободнее. Чем ты свободнее, тем тебе легче жить».

Или Лёва. Жесткий, почти всегда недовольный и требовательный. Но это только внешне. Случись что, всегда готовый откликнуться, помочь, поддержать, посоветовать. Большой автолюбитель. Всегда мог достать практически любую запчасть, что по тем временам было делом очень непростым.

Дима, с которым мы подружились по-настоящему. Много общались. Что называется, делили невзгоды. К сожалению, в постсоветские времена разбрелись, потеряли те ниточки, которыми были связаны многие годы. Оно и понятно, новая реальность, новая страна, новые ценности очень многое изменили в нашей жизни, не оставляя шансов сохранить прежние отношения.

Андрей, с которым мы пришли практически в один день на службу. Любовь к футболу и рок-музыке сблизила нас на долгие годы. К сожалению, он так и не освоился в новой жизни. Очень рано ушел.

Рауф, который любил, глядя на себя в зеркало, игриво поправляя прическу, притворно печально приговаривать:

– Урод Уродович Уродов! – А потом сразу лукаво: – И за что только меня девчонки так любят…

– Успокойся. За твой зеленый серпасто-молоткастый диппаспорт! – съязвил как-то Виктор Михайлович.

Старшие товарищи, у которых было чему поучиться, охотно делились кучей разных историй из своих многочисленных командировок и киношных переделок в разных уголках земного шара. Поди разбери, что там было правдой, а что художественным вымыслом.

А Андрюха, который, если звонил кто-то из руководства, обязательно вставал, поправлял галстук, левую руку опускал словно по команде «смирно», как будто начальник мог его увидеть. А мы его между собой с легкой Лёвиной руки называли «Кипяток», ибо ему, чтобы вскипеть, завестись и начать громко беситься, требовались секунды и необязательно причины.

А как забыть моего первого начальника отдела Омара Андреевича, человека невероятно широкой души? Маленького ростом, но невероятно энергичного. Это он, узнав, что у меня час назад в роддоме на улице Новаторов родился сын, сразу же заявил: «А что ты тут сидишь? Беги под стены роддома и там напейся обязательно. Если завтра появишься на работе, выговор тебе объявлю!»

И всё это со смачным грузинским акцентом. И всё это в МИДе, где дисциплина была нешуточная и за какой-нибудь отгул надо было заранее хлопотать.

В первые годы трудился я в паспортно-визовом отделе. Оформляли загранпаспорта, получали и выдавали визы для советских и иностранных граждан. Невзирая на юный возраст мой и моих коллег, образцы наших подписей в то время были на каждом контрольно-пропускном пункте Советского Союза. Хорошо это или плохо – не знаю. Но как-то позже, уже в российские времена, когда можно стало выезжать за границу, я, пробежав по нашему отделу, быстро оформил себе паспорт, естественно, соблюдая все правила и формальности, только быстро и вне очереди. Сам себе же его подписал и поехал в Шереметьево. Каково же было мое изумление, когда пограничник, строго осмотрев меня, вдруг начал расспрашивать, где я получал паспорт, куда сдавал документы и так далее. Я очевидно обалдел. Просто взять и сказать, что я его сам себе оформил за пятнадцать минут, конечно, не мог. Немного придя в себя, пока мы ждали вызванного начальника смены, я таки спросил, в чем, собственно, дело. Молодой погранец сказал, что паспорт точно не фальшивый, номер и все водяные знаки правильные, мидовская гербовая печать, которую я собственноручно ставил, тоже правильная, но вот подпись… подпись вызывает большие сомнения. Не совсем совпадает с образцом. Явная подделка. В эту секунду я вспомнил, что, торопясь поставить печать в конце рабочего дня, я подписал свой собственный паспорт прямо на весу на лестничной площадке. Видимо, рука дрогнула, а я внимания не обратил.

Тут как раз подоспел старший. Посмотрел в паспорт, куда-то в свои бумаги, мне в глаза. Отрицательно и задумчиво покачал головой. Еще один пронизывающий взгляд мне в глаза. За это время я немного пришел в себя и понял, что пора раскрываться, выхода нет.

– Я правильно понимаю, что подпись не соответствует вашему образцу?

– Да, так и есть, – спокойно и уверенно ответил он.

– А вы обратили внимание на ФИО человека, которому принадлежит подпись из вашего образца?

– Н-нет. Ща посмотрим.

– Обратите внимание на ФИО в паспорте.

– Блин, – как-то не по-служебному вырвалось у офицера. – Как такое может быть? Что за чертовщина?

– Никакой чертовщины, товарищ капитан. Это один и тот же человек. Это я. Вот мое удостоверение, подтверждающее, что я сотрудник Министерства иностранных дел. Хотите, я вам тысячу раз подпишусь как в вашем образце?

Ребята переглянулись. Синхронно посмотрели на меня. Все трое облегченно засмеялись.

– Блин! Бывает же такое! Мы вашу подпись видели миллион раз и никогда не предполагали, что увидим вас вживую. Мы даже сомневались, что это настоящие люди подписывают.

Позже, уже став помощником главы департамента, я стал больше общаться с руководством – людьми, которые в первые годы работы казались недосягаемыми небожителями. У Василия Валентиновича и у Агарона Николаевича я многому учился… Это теперь я думаю, что они были совсем молодыми, чуть за сорок, ребятами, а тогда казалось, что это уже совсем взрослые люди, на грани старости. Да, мудрые, да, опытные, но уже и прожито вроде как немало. Правды ради надо сказать, что жили и работали они на износ и здоровье их порою подводило.

Кстати, вспоминая те времена, с удивлением обнаруживаю, что тогда почему-то считалось, что забота о своем здоровье и теле – дело какое-то немужское, что ли. То ли мы росли на примере Павки Корчагина, то ли кумирами были герои Хемингуэя, но гробить себя спиртным и табаком считалось делом обязательным и подчеркивающим твою брутальность, смотреть, что и сколько ты ешь, – вообще для слабаков.

Однажды в разгар горбачевской борьбы за трезвость нас пригласили в какое-то зарубежное посольство на очередной прием по какому-то важному для того государства поводу. Инструкции мы, конечно же, хорошо помнили: советский дипломат, поддерживая линию партии, точно не употребляет крепкие спиртные напитки, вино – не очень желательно, максимум – бокал пива, и то скорее чтобы делать вид и не стоять с пустыми руками. Наш тогдашний завотделом, как мы его называли «Кузя», был человеком и дипломатом очень опытным. Когда к нам подошел официант с полным подносом бокалов, ароматно пахнувших дорогим виски, я, немного подрастерявшись, сглатывая слюну, отказался, гордо заявив, что не потребляю. В те времена виски в советских магазинах не продавался вообще и мы об этом напитке знали в основном из книг разрешенных американских классиков. Только те, кто уже побывал в загранкомандировках, знали его, виски, вкус. Так вот, бывалый Кузя, очевидно хорошо разбиравшийся в разных напитках, глядя в глаза официанту, к общему ужасу, потянулся за бокалом и задал вопрос, который меня сначала, пока я не понял, в чем дело, поставил в абсолютный тупик:

– Пиво?

– Виски, – спокойно ответил официант.

Кузя как ни в чем не бывало громче и настойчивее:

– Пиво?

– Виски, – в тон ему отвечал официант.

Кузя потянул бокал к губам. Смачно отхлебнул.

– Пи-и-иво! – утвердительно и удовлетворенно заявил он.

Согласитесь, таких уроков гениальной дипломатии ни в одном учебнике не получить. Наглядно, убедительно, результативно. Только так можно и нужно работать. Есть цель – иди к ней, будь умен, осмотрителен, находчив, ведь ты – Дипломат, а значит, ты всегда найдешь решение.

Разных странных историй и встреч было очень много. Помню, как был срочно командирован в Шереметьево, ибо там образовалась какая-то совсем непонятная ситуация. Это случилось как раз тогда, когда границы на выезд из Союза уже открыли, но как это правильно организовать, еще не знали. Из-за толкучки на погранпунктах люди не успевали на свои самолеты. Так вот великий бас Большого, народный артист Евгений Нестеренко, заявил, что уж коли его не пропускают на законные гастроли, он в знак протеста будет петь прямо тут, под сводами аэропорта. И спел под бурные овации пару арий, после чего его таки пригласили в самолет.

Помню, помогали с визами и молодому предпринимателю Михаилу Эрнестовичу, будущему счастливому владельцу ГУМа. Как-то даже в знак благодарности он подарил мне золотую скидочную карту в свои чудесные магазины. Ребята долго смеялись и подкалывали меня тогда. Всё бы ничего, но с тогдашней мидовской зарплатой к тем магазинам на пушечный выстрел подойти было нельзя. Это как простому человеку получить десять процентов скидки на покупку «Боинга»!

К сожалению, иногда сотрудникам консульской службы приходится заниматься и более сложными вопросами.

Помню, как во время одного из моих дежурств в Балтийском море случилась катастрофа с паромом «Эстония»¹³, следовавшим из Таллина в Стокгольм. Тогда ночью мы были завалены звонками и обращениями родственников граждан, которые могли быть на том пароме. Мы пытались связываться с нашими коллегами из российских консульств, спасательными службами и всеми, кто мог обладать хоть какой-то информацией. Мы использовали, что называется, все возможные каналы связи, чтобы хоть что-то ответить людям.

Уже гораздо позже это крушение было признано одной из больших загадок конца ХХ века. Сразу возникло множество версий произошедшего – от просто аварии до умышленных действий различных спецслужб. А для нас это была просто большая человеческая трагедия. Гибель более чем восьми сотен людей не могла никого оставить в стороне. Землетрясение в Спитаке в 1988 году показало, что во имя общечеловеческих целей можно открывать границы, быть вместе перед лицом пришедшего несчастья. Тогда, в начале девяностых, казалось, что мы живем в едином мире, уже нет и не будет своих и чужих, если пришла беда, надо всем вместе пытаться хоть как-то друг другу помочь.

По долгу службы мне приходилось много общаться с консулами многих стран, среди которых были весьма интересные персонажи.

Например, в посольстве Италии за выдачу виз гражданам России отвечал молодой симпатичный парень по имени Паоло. Когда надо было ускорить процесс выдачи виз нашим официальным делегациям, мне приходилось являться в консульский отдел посольства Италии, как бы на переговоры. Благо, учреждение находилось на нашей же улице… Не знаю, как теперь, но тогда перед посольством круглосуточно стояли толпы людей, жаждущих получить визу. Понятия «шенген» тогда еще не существовало. Сначала мне приходилось прорываться сквозь толпу, не желавшую пропускать никого без очереди. Затем я заходил внутрь помещения и оказывался по другую сторону стекла от толпы, ждущей виз. Вот вы как представляете переговоры двух дипломатов разных стран, которым предстоит разрешить возникшие трудности для проезда важной государственной делегации к месту очень важного международного саммита?

Так вот тогда это было приблизительно так:

– Oh! Buon giorno, Alex! Привьет! Как ти? Рад тебья видеть. Будьешь мартини? Возьми в сейфе.

– Бонджорно, Паоло! Коме стаи, дорогой? Ты в курсе, что наша делегация должна завтра лететь?

– Да, коньечно, знаю. Но ты можешь сам посмотрьеть, что тут творьится. Вся Россия хочет именно сейчас в Italy. А я один. Анджело в отпуск. Посол плевать, как мы тут работать.

В этот момент прорвавшийся через кордоны человек начал настойчиво стучать по стеклу, чтобы привлечь наше внимание.

– У меня на сегодня билет! Меня срочно ждут в Риме, я сегодня улетаю туда!

– Счастливого пути, – как-то по-доброму ответил Паоло и захлопнул окошко.

– О! Мартини хороший. Возьму еще? Грацие! Будешь? Где твой стакан?

– Si! Канешна, буду. Давай. Ага, еще налей, per favore. Дай вон пассапорте этот чувак. Сделаем ему виза. Пусть летит. А то сильно нервничать.

– Ок, держи. И да, слушай, ну визы делегации тоже надо бы сделать. Нас с тобой убьют, если профакапим.

– Там в сейф правее от мартини бланки наши виза. Возьми, заполни. Пока буду подписывать, ты будьешь печать наша ставить, я там ее под бумага спрятал.

Всё! Международный конфликт исчерпан. Да здравствует дипломатия! Да здравствует мартини, сближающий страны и континенты!

С бразильцами обычно работали другие ребята. Но как-то раз попросили меня съездить на встречу с консулом для выяснения одного срочного вопроса. Тут как раз всё очень строго. Захожу. Расшаркиваемся. Учтивый консул предлагает чашечку кофе. Настоящего бразильского кофе. Ну как себе отказать в таком. Конечно, с удовольствием попробую. Он предупреждает: настоящий бразильский кофе – это не то, что мы себе представляем и пьем. Я уже весь в предвкушении. К моему удивлению, он из шкафа достает обычный термос. Я поджал губы. Мог бы ради гостя и свежий заварить. Он рассказывает, что каждое утро себе по особому рецепту заваривает кофе, сливает в термос, ибо по-другому невозможно, теряются весь аромат и тонизирующий эффект. Зато это самый настоящий бразильский кофе. Вместо чашки ставит передо мной какой-то наперсточек. Наливает из термоса. Предлагает попробовать. Я залпом выпиваю и смотрю на термос, толком не разобрав ни вкуса, ни аромата. Он же свой наперсток смакует, только пригубливает. Я начинаю раздражаться. Он вежливо: «Еще?» Я уверенно: «Конечно! Знаете, у нас в Армении, откуда я родом, кофе вообще литрами пьют». Он взволнованно: «Вы уверены, что надо еще? Может, подождем полчасика?» Я жестом показываю – лей. Наливает. Я опять залпом. Через минуту я отчетливо понимаю, впервые в жизни, что у меня есть сердце и оно сейчас взорвется. В висках стучит. В глазах троится. Стараюсь не терять сознание. Бразилец обмахивает меня платочком, что-то приговаривая на португальском. Я понимаю, что пал жертвой политических игрищ и, видимо, либо должен буду прямо сейчас предать Родину, либо никогда уже не увижу родных и близких. Воля парализована.

– Sinto muito!¹⁴ Я же предупреждал! Sorry! Потерпите, минут через десять отпустит.

Господи! Я люблю армянский кофе и никогда ни на что его не променяю!!!

При всём при этом нас – дипломатов, – так же как инженеров, преподавателей консерватории, врачей и учителей, каждую осень отправляли в колхозы на сбор картошки или капусты. Всего на день, но отправляли. И мы ехали. И мы собирали, понимая, что сегодня точно некому защищать мир во всех уголках земного шара.

Помнится и первая делегация американских военных, прибывшая в рамках первых договоров о разоружении стремительно меняющегося Советского Союза и США. Было весьма волнительно. Громадное количество генералов и топовых мидовцев. Попал и я в число представителей ДКС¹⁵. К счастью, ничего экстраординарного не произошло, но в памяти это сохранилось. Просто постоял рядом и вроде как прикоснулся к Истории.

Москва

Апрель 2023