Kitobni o'qish: «Другой Зорге. История Исии Ханако»

Name: Другой Зорге. История Исии Ханако
ISBN: 978-5-235-04604-7

Shrift:

Предисловие

Эта книга о знаменитом разведчике Рихарде Зорге и японской женщине, которую звали Исии Ханако. Ее имя вряд ли что-то скажет читателям, далеким от истории разведки. Впрочем, даже имя самого Рихарда Зорге сегодня известно далеко не всем. А если и известно, то, в основном, по набору давнишних – до заплесневелости – штампов и стереотипов: кажется, так звали советского шпиона, работавшего в Японии… Вроде бы он был немцем. Или русским. В Азербайджане кто-то вспомнит, что он родом из Баку или откуда-то рядом. Был отчаянным мотоциклистом, бабником, алкоголиком и, говорят, еще двойным агентом. Или даже тройным. Правда, не совсем понятно, чьим именно. Но потом вдруг стал Героем Советского Союза – вроде как потому, что предупредил Сталина о точной дате и даже времени нападения Германии на СССР. При этом сам Сталин за что-то сильно не любил Зорге и никогда ему не верил – что-то там такое произошло между ними раньше…

Весь этот (отнюдь не полный, надо заметить) набор мифов и легенд о Рихарде Зорге был бы совершенно не оригинален и вполне сгодился бы для жизнеописания едва ли не любого суперагента середины ХХ века, если бы не присутствие в нем пикантной экзотической нотки: истории отношений Зорге и какой-то японской девушки-любовницы – то ли гейши, то ли официантки. Трогательный романтический сюжет любви шпиона и «девушки в кимоно» в обязательном порядке входит во все театральные, кино- и телеверсии рассказов о Зорге, никогда, впрочем, не занимая в них центрального места. Ханако изображается в них по-японски нежной, заботливой и покорной спутницей бесшабашного разведчика, которая потом так же по-японски незаметно исчезает со сцены, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания чрезмерной экзотичностью и не вполне ясной ролью в жизни «Рамзая» – под этим оперативным псевдонимом Рихард Зорге работал на советскую разведку с 1930-го по май 1941 года. Странно даже, что до сих пор никто не снял фильм о них под названием «Чио-Чио-сан наших дней» («Гейша и шпион» или «Советский ниндзя и его гейша»).

Конечно же, реальная история взаимоотношений Исии Ханако с Рихардом Зорге, а затем с памятью о Рихарде Зорге намного сложнее, запутаннее и драматичнее, чем это принято показывать в кино. При этом о самой Ханако известно очень мало, в знаниях этих обычно опираются на небольшие фрагменты из ее первых двух книг, воспроизводимые то там, то сям, да на мнения и воспоминания тех немногих, кто о ней писал раньше и встречался с ней лично. И это несмотря на то, что первая книга Исии Ханако о Зорге вышла в 1949 году, а скончалась эта женщина и вовсе в наше время – в 2000 году. Многие из ныне здравствующих отечественных японоведов и работников СМИ имели бы возможность пообщаться с ней лично, если бы уже в то время интересовались этой потрясающей историей.

Общение советских журналистов с бывшей возлюбленной разведчика началось в 1964 году, когда имя Зорге стало известно не только во всем мире, но и в Советском Союзе. Тогда корреспонденты ведущих газет – «Правды», «Известий», «Комсомольской правды», некоторых других, наперебой бросились за интервью к Ханако, и она никому не отказывала в беседе, с разной степенью точности воспроизводя то, что она до этого уже написала в воспоминаниях, надеясь, что когда-нибудь эти непрочитанные еще советскими читателями книги станут доступны им в переводе. Кто-то из владевших японским языком и переводил. Но всегда не целиком, а отрывками, кусками, теми фрагментами, которыми можно было удачно проиллюстрировать сюжет с Зорге, подогнав под строго выверенный идеологический канон. И совершенно напрасно, ибо написанное Исии Ханако заслуживает полного перевода.

Три ее книги под одной обложкой объединили только в 1970-х годах. Первая часть рассказывает о знакомстве Ханако и Рихарда, их совместной жизни и заканчивается арестом Зорге 18 октября 1941 года и сообщением японской прессы об этом в мае 1942 года. Она содержит массу интересных исторических фактов, деталей, касающихся жизни Зорге в Японии – порой неизвестных даже очень узким специалистам, занимающимся этой темой. Это относится к упоминаниям о командировках «Рамзая» в Китай, к общению с агентами резидентуры, которых встречала Ханако в его доме, с сотрудниками германской дипломатической миссии и посланцами из Берлина и, как ни странно, даже отношениям советского резидента с полицией.

Часто совершенно невероятные, на наш сегодняшний взгляд, эти, почти бытовые, коллизии лучше любого исторического исследования отображают реальную обстановку, в которой работал «Рамзай». Его дом был расположен так, что из окон стоявшего напротив полицейского участка района Ториидзака было видно, по выражению инспектора, допрашивавшего Ханако, ее голый зад. Бесстрашная дерзость Зорге в общении с полицией доходила до избиения ее сотрудника, и это не препятствовало ужинам с начальником отдела политической полиции – токко. Может оказаться, что эти и многие другие реалии истории Зорге и Ханако будет трудно понять, если не учитывать априори двойственный характер поведения иностранца в Японии. Рихард Зорге был блестящим японоведом, знатоком японского менталитета и знал, что, как и когда допустимо совершать. Он никогда не рисковал просто так. Причем знание это появилось у него и было им развито еще в период работы в Шанхае, где японцы представляли собой одну из главных действующих сил в городе и в Китае вообще. Благодаря этому пониманию природы японской психологии он и сумел целых восемь лет водить за нос местную полицию, которая всегда хотела узнать об этом загадочном немце как можно больше и неизменно оказывалась обескуражена тем, что он не только ничего не скрывал, но и выставлял все напоказ – от своей личной жизни до неприязни к самой полиции. На то, чтобы понять, что все это была лишь игра – на грани фола, но тонкая, дерзкая, тщательно просчитанная, японцам понадобились годы. Свидетельницей всего этого была она – Исии (тогда еще Миякэ) Ханако, и каждое ее слово о том, как это было, сегодня имеет исторический вес.

Не менее интересна и, быть может, более трогательна вторая часть ее книги, посвященная тому, как происходили поиски праха Зорге, его эксгумация и перезахоронение. Весьма эмоциональный тон Ханако, и без того к концу первой книги достигший высокого уровня, во второй не только не снижается, но даже наоборот, становится еще более пронзительным. Нервами, обмакнутыми в тушь, возлюбленная нашего разведчика писала о событиях конца войны и о своем главном переживании: она наконец-то точно узнала о казни Зорге и теперь пыталась разыскать его тело, чтобы либо посетить могилу, либо, если такой могилы нет, создать ее. Ханако без стеснения описывает свое состояние тех лет, которое вряд ли можно охарактеризовать иначе как грань помешательства. Она разговаривала с Зорге, слышала его голос на кладбище, видела и слышала знаки, помогавшие ей найти силы для продолжения борьбы.

Рассказ об эксгумации – ключевой момент второй части. Нет смысла здесь повторять те слова, что написала сама Исии Ханако, вспоминая этот жуткий эпизод: мы воспроизвели их далее. Заметим другое: при всей ее эмоциональности она всегда оставалась японкой – человеком действия, быстро обретавшим силы после короткого срыва. Как только эксгумация была произведена, мысли Ханако оказались направлены на решение следующей задачи – кремации. Получив же, в буквальном смысле слова, на руки прах любимого человека с несгоревшими фрагментами костей, Ханако произносит фразу вряд ли сознательно, но почти дословно повторяя знаменитое восклицание Тиля Уленшпигеля: «Зорге живет в моем сердце!»

Особая история – почти совершенно неизвестный широкой публике исторический и психологический фон жизни японцев в Токио в условиях американской оккупации, когда каждый шаг любого человека делался с оглядкой на Америку. И это же время стало периодом небывалой активности профсоюзов и коммунистов в Японии, о чем тоже сегодня помнят только специалисты. Неудивительно, что, как и сам Рихард в потерпевшей поражение Германии после Первой мировой войны, Ханако пыталась разобраться в причинах глобального братоубийства в условиях капитулировавшей Японии после Второй. Увы, в отличие от доктора Зорге, абстрактные размышления и обобщения автора книги о нем вряд ли можно назвать ее сильной стороной. При чтении смысл переживаний становится не столько ясен из текста, сколько ощутим по его эмоциональной окраске. Но и не рассказать об этом нельзя – иначе станет непонятно, в каких условиях боролась Ханако за осуществление своей мечты.

Как и первая часть ее книги, вторая изобилует множеством деталей биографии Зорге, ранее неизвестных неяпонским исследователям. Возможно, их даже больше, чем в первой, по той простой причине, что здесь речь идет о событиях, случившихся уже после его гибели, а оттого до сих пор не привлекавших особого внимания историков. Между тем весьма важным выглядит упоминание о стремлении американской разведки получить от Исии Ханако хоть какие-то сведения по делу подруги и коллеги Зорге времен шанхайской командировки – Агнес Смедли. Как раз в это время ФБР на фоне нарастающей волны антисоветизма и антикоммунизма в США проводило в ее отношении новое расследование. Материалы из Токио могли оказаться очень к месту, но их так и не удалось добыть, а сама Смедли вскоре внезапно умерла.

Не вполне понятно, представители какой именно спецслужбы интересовались этой информацией, но вероятно, что это могли быть сотрудники отдела G-2 штаба Верховного командования оккупационных сил союзников в Японии, то есть американской военной разведки, действовавшие по просьбе своих коллег из ФБР (или вместе с ними). Именно офицеры G-2 и, прежде всего, начальник отдела генерал Чарлз Уиллоуби вели расследование в отношении самого Рихарда Зорге. В новых, послевоенных политических реалиях агент советской военной разведки, приговоренный в Японии к смертной казни как шпион Коминтерна, то есть международной сети сторонников коммунизма, стал идеальной мишенью для антикоммунистической пропаганды и поводом для сплочения сил – и американцев, и японцев – в борьбе вообще с движением левых. По версии американских разведчиков, «Рамзай» выступал в качестве одной из основных сил, подталкивавших Токио к войне против США, а истоки его шпионской карьеры находились в Китае. Зорге и члены его группы позиционировались как едва ли не национальные враги Соединенных Штатов. Фактически на них перекладывалась часть вины японского правительства за начало войны на Тихом океане, и те, кто читал постоянно появлявшиеся в американских, европейских, японских изданиях статьи о деле токийской резидентуры, не могли не знать и не чувствовать этого. В 1952 году вышла книга генерала Уиллоуби, которого, как говорили, командующий оккупационными силами США в Японии генерал Дуглас Макартур полушутя называл «мой маленький фашист». Книга была основана на материалах опубликованного еще в 1949 году расследования и называлась «Шанхайский заговор», подчеркивая тем самым долгую и интернациональную историю группы Зорге. Однако в Токио американцев, разумеется, прежде всего интересовали члены местной раскрытой советской резидентуры, и следы этого интереса тоже можно увидеть в книге Ханако.

Существует современная версия профессора Като Тэцуро, много лет занимающегося «Делом Зорге», о том, как американская разведка вообще вышла на Исии Ханако. Сама женщина рассказывала, что точные сведения о гибели Рихарда получила из купленной в 1948 году брошюры, посвященной расследованию (двумя годами позже издание было повторено по причине его высокой популярности среди читателей). Профессор Като считает, что выпуск этой брошюры был инициирован американской разведкой для того, чтобы выманить Миякэ Ханако после позорной потери контакта с бывшим радистом группы Максом Клаузеном. Связь с ним американцам удалось установить после войны, но она тут же оборвалась – Клаузен разыскал сотрудников советской разведки в Токио и вместе с женой был тайно эвакуирован в СССР. Представители Штаб-квартиры оккупационных сил, по мнению Като, не знали, где находится Ханако, и, организовав публикацию, ждали, когда она сама появится в издательстве. Гипотеза сколь любопытная, столь и маловероятная: Миякэ Ханако жила, ни от кого не скрываясь, была зарегистрирована в муниципалитете, и у американцев имелся полный набор совершенно легальных административных инструментов для установления ее адреса в Токио, даже несмотря на смену ее фамилии в тот момент с Миякэ на Исии. Но вот было ли известно американской разведке, помнит ли она Рихарда Зорге вообще и, если да, насколько серьезно настроена сохранить о нем память?

Еще один интересный эпизод связан с долгим и активным общением Ханако-сан с одним из бывших членов группы Зорге Каваи Тэйкити (1901–1981). Этот человек входил в состав резидентуры в качестве субагента – «Рамзай» не работал с ним напрямую. Каваи, действовавший под кличкой «Ронин», замыкался в своей деятельности на Одзаки Хоцуми (у которого к тому же был подчиненным в токийском офисе Южно-Маньчжурской железной дороги) и на другого члена основной пятерки резидентуры – Мияги Ётоку. Каких-либо серьезных, реальных результатов работы Каваи на советскую разведку до сих пор не обнаружено, несмотря на то что он был привлечен к сотрудничеству еще в Шанхае. Этот человек имел авантюристический склад характера, работал в основном по материальным соображениям и арестовывался японской полицией в Китае. У нас нет ни единого повода считать, что тогда «Ронин» мог выдать свои связи японцам (искренне преданный своему «патрону» – Одзаки, он навсегда сохранил ему верность), но в 2007 году были рассекречены документы, свидетельствующие о том, что много позже, уже после войны (как раз в период, описываемый Исии Ханако во второй части) он стал платным агентом американской разведки. Арестованный в 1941 году через четыре дня после Зорге, Каваи был приговорен к десяти годам заключения и освобожден американцами в октябре 1945 года. Через два года им заинтересовалась американская разведка, а с 1947-го Каваи допрашивался по делу все той же Агнес Смедли, с которой тоже был знаком в Шанхае, и назвал ее членом резидентуры «Рамзая» (что не соответствовало истине). В 1949 году Каваи начал сотрудничать с американской разведкой. После смерти Смедли в мае 1950-го смысл в помощи Каваи на этом направлении расследования исчез, но интерес к нему американских спецслужб остался: помимо всего прочего, Каваи сообщал и о раздражающей деятельности бывшей возлюбленной Рихарда Зорге, но сама Ханако об этом так никогда и не узнала. И это не единственный пример чрезвычайно разнообразного окружения этой женщины в послевоенный период. Там были не только скрытые, но и явные шпионы, агенты японской полиции и депутаты парламента от Коммунистической партии Японии (КПЯ), бывшие полицейские и судебные служащие, восхищавшиеся силой характера, глубиной мышления и гуманизмом доктора Зорге и Одзаки Хоцуми сразу же после того, как требовали для них смертные приговоры. Исии Ханако общалась с ними со всеми, но при этом оставалась как бы немного отстраненной от них (как и сегодня для японских зоргеведов она остается почти никак не связанной с этим делом). Возможно, потому, что, несмотря на периодические и несколько натужные попытки высказывать в книге идеи глобального характера, смыслом ее жизни оставалась любовь к Зорге, а потом, с конца 1940-х годов – верность его памяти.

Любовь в Японии, ее выражения и переживания не всегда соответствуют привычным нам представлениям. Четко сознавая свой статус любовницы холостого иностранного мужчины, Ханако, возможно, поначалу надеялась изменить его, но чем дальше, тем, очевидно, меньше верила в такую возможность. Со своеобразной японской стойкостью она переносила и многочисленные любовные приключения Зорге: в Японии ревность считается худшим из пороков, которые могут быть присущи женщине. Так никогда и не вышедшая замуж Ханако не позволяла, чтобы это чувство овладело ее душой. Она любила Зорге, любила по-японски: преданно, безревностно и, как ни странно, этому никак не противоречила материальная составляющая их отношений.

Это тоже непросто принять носителям европейской культуры, но в японском понимании, раз уж деньги вообще существуют, то они играют важную роль не только в коммерческих делах или общественных отношениях, но и в семейной жизни или в такой связи, как между Рихардом и Ханако. Она с легкостью принимала от него подарки, в том числе в виде оплаты ее учебы и существования, и совершенно не чувствовала дискомфорта, потому что в Японии это нормально. Она часто пишет в своих воспоминаниях о деньгах – на удивление часто, с нашей точки зрения. Но в силу разных обстоятельств Ханако не имела постоянной работы и была вынуждена непрерывно бороться за выживание, а значит, не только зарабатывать, но и просить денег. И даже принятие статуса возлюбленной Зорге имело для Ханако не только моральное, но и важное финансовое значение, как и для нас всех, кстати говоря, тоже. Ведь если бы она не написала первой части своей книги, ей не удалось бы должным образом захоронить прах нашего разведчика, который оставался не нужен своей родине долгих два десятилетия (!) после казни. Это тяжелейшее время, во многом более сложное, чем годы войны, ушло у Исии Ханако на то, чтобы не только выжить (главный источник ее существования до получения гонораров, да отчасти и после – половина зарплаты ее племянницы, которая содержала любимую тетушку), но и на то, чтобы выполнить свою основную миссию: найти прах Рихарда Зорге и организовать ему достойное погребение. Если бы этого не сделала она, то кто? Куда пришли бы люди с цветами в 1964 году, когда ему было присвоено звание Героя Советского Союза? Вопрос риторический.

Да, можно сказать, что она эксплуатировала свой статус любовницы Зорге для извлечения материальной выгоды – но для себя ли? Пепел Зорге стучал в сердце Ханако – урна стояла у изголовья ее постели, и она начала новый этап борьбы – за достойное захоронение героя и создание ему памятника. И, кто знает, не имей эта женщина сугубо японской нотки практицизма, возможно, эта борьба и не привела бы к победе. После посещения советского представительства в один из тяжелейших дней ее жизни, получив отказ в деньгах, Исии Ханако напишет: «Мне все равно, потому что я-то сама ничего не сделала. Но Зорге – он работал, рискуя своей жизнью. И ничего не сказав, достойно принял смерть. И весь мир об этом будет знать». Должен знать – она в это верила и выживала, зарабатывала, боролась с тяжелейшей болезнью – чтобы мир узнал правду о Зорге.

Все послевоенное время она жила далеко не в самых роскошных условиях: в одноэтажном домике на окраине Токио, недалеко от того кладбища, где похоронила любимого. После присвоения Рихарду Зорге звания Героя Советского Союза, признания «Рамзая» советским разведчиком у него на родине состоялось еще одно – тайное, рассекреченное лишь в 1990-х годах, признание Исии Ханако «японской женой» Зорге. После этого она начала получать пенсию от Советского государства, которую передавали ей сотрудники посольства СССР в Токио. Это были небольшие, но важные для одинокой старушки деньги, и она всегда была им рада. Ей было чем оплачивать жилье, тот небольшой дом, в котором она создала маленький, но абсолютно уникальный личный музей Рихарда Зорге, собрав коллекцию из его вещей, из его подарков ей, из подарков, полученных уже в качестве «жены» Зорге, – коллекцию, которая теперь, после ее смерти, по всей видимости, полностью и навсегда утрачена. Нами, а не ею.

Исии Ханако несколько раз приглашали на отдых в Советский Союз, и она до самого конца жизни взахлеб об этом рассказывала – этим событиям посвящена третья часть книги. Признание в СССР пришло, когда она его уже не ждала, и потому эмоции в начале путешествия, когда она ехала в страну, которую никак не отождествляла с родиной Зорге, разительно отличаются от финала. Но именно это признание позволило ей исполнить мечту, которую она лелеяла, когда Зорге был жив: почувствовать себя его женой.

И пусть какие-то ее заявления выглядят странно, какие-то вызывают споры, вспомним, что она сама написала по этому поводу: «Мелкие человеческие изъяны перед лицом смерти не имеют значения. Что человек совершил, какую роль его действия сыграли в том, чтобы принести счастье людям – вот что является действительно важным».

Положив в основу нашей книги воспоминания Исии Ханако о Рихарде Зорге, мы надеемся, что это даст нам возможность, наконец, понять, кем была Исии Ханако, и как случайная встреча в токийском баре 4 октября 1935 года изменила ее жизнь, всю ее судьбу и нашу с вами память о Рихарде Зорге – человеке, которого в 2000 году японская газета «Асахи» назвала в числе ста самых влиятельных людей ХХ века. Память о человеке, которым мы можем и должны гордиться, память о том Рихарде Зорге, которого пока мы почти что не знаем.

К сожалению, из-за позиции наследниц Исии Ханако, не желающих, чтобы их имена ассоциировались с историей советского шпионажа в Японии, мы не можем предложить российскому читателю полную версию воспоминаний их родственницы, так сказать, в чистом виде, но надеемся максимально полно передать не только фактическую сущность этих воспоминаний, но и их поистине драматический тон.

Общее название книги этих воспоминаний – «Нингэн Зорге», что в буквальном переводе означает «Человек Зорге», «Зорге как человек», «Человеческая сущность Зорге» – наверное, можно придумать и другие варианты перевода. Для благозвучия на русском языке мы предлагаем именовать ее «Человек по имени Зорге» и помнить, что автор книги имела в виду, прежде всего, человеческую сущность – характер, взгляды, образ жизни и мысли своего героя. Мы взяли на себя смелость самым широким образом дополнить эту работу для воспроизведения исторического фона, на котором происходили описанные Исии Ханако события, а также для уточнения некоторых деталей и пояснения нюансов истории Рихарда Зорге, с которой многие из читателей наверняка знакомы только в общих чертах. В то же время нам представляется важным постараться передать в нашей книге тот несколько рваный, местами чрезмерно лапидарный, телеграфный стиль книги Ханако, которого, может быть, не могут оценить русскоязычные читатели, но который кажется нам важным для понимания стиля мышления этой женщины.

Следует помнить, что наша книга не столько о разведчике Рихарде Зорге, сколько о том, каким видела его она, то есть о «другом Зорге». Кроме того, конечно же, это книга и о том, кем была сама Исии Ханако и как на самом деле выглядела ее долгая, растянувшаяся на два десятилетия борьба за восстановление памяти Зорге и дорогого ей имени. Мы постарались сохранить основную канву ее рассказа, а главное – максимально точно воспроизвести те мысли и эмоции, которые владели ею на этом долгом пути. И если мы где-то писали, что в определенной ситуации Исии Ханако охватывал страх или она испытала радость от чего-то, читатель может быть уверен, что видит перед собой не мнение авторов о том, что чувствовала эта женщина в определенный момент, а передачу воспоминаний об этом, ею же самой и зафиксированных.

В завершение этого затянувшегося предисловия мы сердечно благодарим за помощь, оказанную в создании этой книги, наших друзей и консультантов: Имамура Эцуко, Ёсида Синго, Като Тэцуро, Тамаки Ёити, Миямото Татиэ, Марию Николаевну Бересневу, Георгия Борисовича Брылевского, Андрея Викторовича Варламова, Надежду Михайловну Гутиеву, Оксану Александровну Наливайко, Петра Андреевича Павленко, Игоря Альбертовича Пермякова, Тамару Константиновну Сойкину и многих других людей, которые своими советами, замечаниями и поддержкой помогли нам справиться с поставленной задачей.

Все японские имена приводятся в тексте в соответствии с японскими правилами: сначала фамилия, затем имя. То есть Исии – фамилия, Ханако – имя. Они не склоняются.

В написании японских слов и названий авторы используют «поливановскую» систему транслитерации: Сибуя, а не Шибуя. Исключения составляют устоявшиеся написания названий: Токио, а не Токё, Йокогама, а не Ёкохама и т. д. Названия некоторых районов также склоняются в связи со сложившейся традицией, например «на Гиндзу», а не «на Гиндза».

Часть первая. Зорге

Апостол революции

Рихард Зорге появился на свет 4 октября 1895 года (по новому стилю) в небольшом городке Сабунчи недалеко от Баку – нынешней столицы Азербайджана, являвшейся тогда нефтяной столицей Российской империи. Он был младшим ребенком немецкого инженера Рихарда Зорге-старшего и русской женщины Нины Семеновны Кобелевой, происходившей из Рязанской губернии. В семье к тому времени уже имелось семь детей: Вильгельм, Маргарита, Герман, Наталия, Георгий, Мартин, Анна. Рихард оказался младшим из пяти братьев, но он никогда не говорил, что самым любимым – возможно, из-за того, что всегда отличался беспокойным, неуживчивым характером. По иронии судьбы это соответствовало его фамилии: согласно словарям, слово Sorge в зависимости от контекста переводится как «забота», «тревога», «беспокойство» и т. п. – и в значении «источник волнений», и в смысле «проявление внимания к кому-то». Рихард Зорге, по свидетельству всех, кто его знал, был одновременно и очень заботливым по отношению к близким людям и друзьям, и человеком, доставляющим массу беспокойства своим начальникам, коллегам, да и все тем же близким.

Кем он был по национальности? В Японии раньше таких детей от смешанных браков называли «хафу», то есть «половинка», имея в виду, что генов и национальных особенностей в них по половине от отца и от матери. Сейчас их все чаще принято именовать «даббуру», то есть «двойные», подчеркивая, что они взяли лучшее от обоих родителей. Но в случае с Зорге все несколько сложнее. Его семья покинула Баку и перебралась в Берлин в 1898 году, когда Рихарду было три года. Бо́льшую часть жизни он провел среди немцев. Было бы странно поэтому, если бы он в таких обстоятельствах считал себя русским. Тем более нет никаких документальных оснований считать, что Зорге мог говорить что-то особенное о своем азербайджанском или – шире – кавказском происхождении, хотя фантазии на эту тему популярны в определенных кругах интернет-пользователей и азербайджанских краеведов. Внутренне он ощущал себя немцем, и это было настолько очевидно, что и Исии Ханако, прожившая с ним шесть лет, а потом узнавшая, что он был советским разведчиком, никак не могла свыкнуться с мыслью, что настоящая родина ее возлюбленного – Россия.

С другой стороны, во всех его документах, от свидетельства о рождении Зорге и до свидетельства, подтверждающего получение им докторской степени, указано место рождения: Россия, Баку (или просто «Кавказ»). Скрыть это было невозможно. Да и незачем: после революции из России в Германию вернулись тысячи немецких семей. Отправившиеся когда-то на заработки на Восток уроженцы Баварии, Пруссии, Силезии и прочих германских земель собирались теперь обратно со всех концов развалившейся империи – из Прибалтики, Москвы, Баку, Петрограда… Особенного внимания на это никто не обращал, и подозрений ни у кого, включая полицейские органы Германии, такие репатрианты не вызывали. Главное, чтобы они сами приняли родину, которая приняла их. В этом смысле Рихарду Зорге было проще – он приехал в Германию совсем маленьким и был воспитан в приличной и обеспеченной (в Берлине его отец вошел в руководство одного из банков) немецкой семье, проникнутой духом любви, прежде всего, к родине его отца, давшей им достойное существование. От России остались воспоминания родителей и старших братьев и сестер, да медный самовар в качестве зримого свидетельства русского происхождения матери. По-русски в семье почти не говорили, и Рихард изъяснялся на нем крайне слабо даже во времена своей работы в Москве. Так что неудивительно, что когда в августе 1914 года началась война между двумя его родинами, молодой человек, не колеблясь, выбрал германскую сторону. Не успевший окончить школу доброволец отправился на сборный пункт изучать науку шапкозакидательства: «Пулю в лоб французу, штык – Ивану в пузо!», как учили тогда немецких новобранцев.

Рихард Зорге стал одним из тех молодых немцев, кто ушел на фронт сам, горя желанием защитить интересы Германии и не особенно задумываясь, чьи именно это интересы и от кого конкретно он их обороняет. Он был полон сил, ненависти к врагу и… недоумения по поводу организации военной службы. «До войны политической жизни не знал. Когда поступил в армию, действовал не политически, а лично выступал: бил фельдфебелей…» – признается Зорге спустя много лет, восстанавливая свою биографию в камере токийской тюрьмы. Тяжелейшая битва под Диксмёйде (на Изере) 29 октября 1914 года заставила только что отметившего свое девятнадцатилетие Рихарда задуматься о причинах происходящего: «Это кровопролитное, ожесточенное сражение впервые возбудило в сердцах – моем и моих товарищей-фронтовиков – первую, а потому особенно глубокую психологическую неуверенность. Наше горячее желание драться и искать приключений было быстро удовлетворено. Потом наступило несколько месяцев молчаливых раздумий и опустошения». Зорге начал размышлять о причинах войны, а следом – о том, что никому из воевавших с ним плечо к плечу солдат, ефрейторов, фельдфебелей это война была не нужна. Как явно не нужна она была и таким же рядовым бойцам по ту сторону фронта. Тогда кому же? «Ради чего это всё? Война, смерть, увечья, кровь и страдания – кому всё это нужно? Кто в этом виноват? Что надо сделать, чтобы это прекратить?» – Зорге силился найти ответы на возникавшие один за другим вопросы или людей, которые смогли бы ему в этом помочь.

В первой половине 1915 года Рихард был ранен. Он оказался в госпитале, где познакомился с более развитым в политическом смысле товарищем по оружию – Эрихом Корренсом. Теперь уже вместе они пытались разобраться в экономических и социальных причинах войны. Не хватало образования, и Зорге, заочно завершив обучение в школе, поступил на медицинский факультет Берлинского университета. Но война продолжалась, и он снова отправился на фронт. На этот раз – Восточный, сражаться против русских. В начале 1916 года он получил второе ранение и снова очутился на госпитальной койке. Его повысили в звании до унтер-офицера и наградили Железным крестом 2-го класса, но Зорге уже не интересовали воинские почести. Вопросы, которые он задавал себе, полностью овладели им: «Я убедился, что Германия не может предложить миру ни новых идей, ни новых каких-либо действий, но и Англия, и Франция, и другие страны мира также не имеют возможностей внести свой вклад в дело мира. Никакие дискуссии о духовности и высоких идеалах не могли поколебать моей убежденности. С тех пор я не воспринимал всерьез утверждения об идеях и духе, которыми якобы руководствуются ведущие войну народы, независимо от их расы».

Раздумья были прерваны окончанием лечения и очередным возвращением на фронт – в печально знаменитую «верденскую мясорубку»¹. Там Зорге получил последнее и тяжелейшее ранение, наложившее отпечаток и на его внешний облик, и на его психику: была перебита кость ноги, он получил множественные осколочные ранения, потерял много крови и вообще чудом остался жив. Полумертвого его вынесли с поля боя и отправили в госпиталь в Кёнигсберге. Лечение шло тяжело, нога адски болела, страдало израненное тело, но в неменьшей степени – душа. На войну Рихард уходил пышущим здоровьем молодым атлетом, спортсменом – он входил в национальную сборную Германии по легкой атлетике, вполне профессионально бегал на средние дистанции, прыгал в высоту и метал диск. Вернуться с войны предстояло инвалидом. Много лет спустя первая жена Рихарда – Кристина вспоминала: «Рихард воевал; из-за простреленного колена он ходил, прихрамывая… Он никогда не мог медленно спускаться по лестнице – бежал вприпрыжку и при этом безжалостно подтрунивал над собой». А его токийская подруга Эта Харих-Шнайдер замечала, что «Зорге снова и снова начинал рассказывать о Вердене. Это было его душевной травмой». Но именно в кёнигсбергском госпитале Рихард «…впервые сумел подробно услышать о революционном движении в Германии, различных партиях и течениях, международном революционном движении».

Здесь же Зорге услыхал о Ленине, как об одном из лидеров современного ему социал-демократического движения, скрывающемся в Швейцарии. Зорге захватило изучение марксизма, в котором он, как ему казалось, находил ответы на все мучившие его вопросы. Личную ненависть к войне и страсть к новому учению подпитывает юношеское тщеславие: Рихард знал, что секретарем Фридриха Энгельса и одним из создателей Коммунистической партии США был его двоюродный дед Фридрих Адольф Зорге. Теперь младший Зорге в полной мере осознал правоту предка, понял логику его жизни и… взялся превзойти во всем. Рихард Зорге решил, как он сам потом говорил, стать «апостолом революции».

Следующие несколько лет прошли в учебе и подпольной работе. Зорге постоянно колесил по стране, что было вызвано его участием в деятельности Независимой социал-демократической партии Германии, членом которой он стал, и постоянной опасностью ареста (несколько раз он задерживался полицией, но без серьезных последствий). Приобретая таким образом навыки конспиративной работы, Рихард учился и во вполне традиционном смысле слова: вынужденный трижды сменить университеты и не успевший окончить ни один из них, он в сентябре 1919 года успешно защитил в Гамбурге диссертацию на тему «Имперские тарифы Центрального союза немецких потребительских обществ» – это допускалось действовавшими тогда законами. Зорге получил степень доктора социологии, что соответствовало степени Ph.D в англосаксонской системе образования или кандидата наук в нашей. Вскоре после этого ему полностью пришлось уйти в подполье: и в переносном, и в почти буквальном смысле – вступивший в Коммунистическую партию Германии (КПГ) Зорге работал на шахтах Рурского угольного района, и, вероятно, это был самый дипломированный шахтер того времени.

В марте 1921 года Рихард Зорге переехал в прославленный кузнечным делом Золинген, где сотрудничал с коммунистической прессой, читал лекции рабочим и впервые зажил семейной жизнью.

Кристина

Его первой супругой стала Кристина (Кристиана, Христиана) Герлах – тоже коммунистка и… жена преподавателя Зорге, у которого наш герой ее увел. Они познакомились еще осенью 1918 года во время восстания в портовом Киле. Членом Кильского совета рабочих и солдатских депутатов вместе с Зорге стал доцент, а впоследствии доктор философии и профессор Курт Альберт Герлах. Они были очень дружны: Курт, будучи на девять лет старше Рихарда, тоже пережил ужасы войны на фронте. Но, в отличие от Рихарда, на войну Герлах пошел по политическим мотивам, разорвав отношения с собственным отцом – директором фабрики, которого считал капиталистом. И если в боевом опыте Зорге превосходил Герлаха, то в исследовательском, преподавательском и опыте подпольщика явно уступал ему.

Их знакомство описала Кристина – тогда еще Герлах: «Много молодых людей собиралось в нашем уютном, утопавшем в глициниях, доме, где я, двадцатилетняя супруга профессора государственной экономики, разливала в чашки чай и без устали вслушивалась в жаркие споры. Мой муж несколько лет жил в Англии, был фабианцем и сочувствовал немецкой революции. Поздняя осень 1918-го, зима 1919 года! Художники говорили о новом искусстве, поэты ломали устаревшие традиции; среди наших гостей сидел молчаливый молодой человек, один из студентов моего мужа – Рихард Зорге… В аудиториях и на семинарах он, наверное, вел себя менее сдержанно, чем у нас в салоне, так как я вскоре стала замечать, что мой муж выделяет его из всех остальных. Между обоими завязалась дружба; мы называли его “Ика”».

Из Киля Герлахи переехали сначала в Ахен. Вскоре там же оказался Зорге. «Снаружи стоял Ика. Меня как будто пробило молнией. В единое мгновение во мне пробудилось что-то до сих пор спавшее, что-то опасное, темное, неизбежное…» – вспоминала Кристина. Курту Герлаху в 1920 году исполнилось всего 34, но он был тяжело болен – страдал от диабета, и как раз в это время его уволили из университета за социалистическую пропаганду. Его жена Кристина – «очень симпатичная платиновая блондинка с острым носиком», как описывал ее один из коллег, погрузилась в отчаяние. Они переехали в Золинген, куда следом перебрался и друг Ика. В начале 1921 года профессор Герлах был уже совсем плох, а его супруга перестала скрывать от мужа чувства к Зорге. Это было непростое для нее решение: «Мой муж с любовью и с большим вкусом обставил наш дом – теперь он вдруг заговорил о разводе… Ика никогда ни на чем не настаивал, люди сами тянулись к нему, и мужчины, и женщины… В разладе сама с собой, разрываясь от любви к обоим, я уехала к своей мачехе в Южную Германию… Он и мой муж продолжали оставаться друзьями даже после того, как муж узнал о наших отношениях».

Это был не только, а возможно, и не столько брачный союз, сколько характерный для того времени и для определенной группы молодых людей, настоящих революционеров абсолютно во всем, союз товарищей по взглядам, убеждениям, отношению к миру. Во всяком случае со стороны Зорге. В октябре 1919 года, когда началась его связь с Кристиной, он сделал шокирующее нас сегодня признание в письме своему старому другу Эриху Корренсу: «Никоим образом, даже внутренне, я не испытываю нужды в другом человеке, чтобы быть способным жить; я имею в виду действительно жить, а не произрастать. У меня более нет никаких привязанностей. Я настолько лишен корней, что чувствую себя по-настоящему дома лишь в пути».

Отказавшегося от «корней и привязанностей» Зорге с Кристиной теперь сближала диссертация, которую она решила написать. Тема была выбрана необычная, в чем-то даже провокационная: «Лев Толстой как социолог». «Дважды в неделю, – вспоминала Кристина, – я ездила в Кёльн на занятия семинара по социологии, а дома работала над диссертацией. Когда подошло время сдавать устный экзамен, Ика стал меня натаскивать. Просто удивительно, как его острый ум мгновенно схватывал самую суть. С его помощью летом 1922 года я выдержала кандидатский экзамен». Осенью Курт Герлах умер, а супруги Зорге переехали в Берлин.

В это время Рихард Зорге до предела активизировал свою деятельность в германской компартии. В 1923 году, после ее запрещения и перехода на нелегальное положение, он стал связным лидера КПГ Эрнста Тельмана, а год спустя обеспечивал размещение и безопасность высокопоставленных гостей из СССР, прибывших на IX съезд немецких коммунистов. У супругов Зорге был свой дом, и Кристина сохранила для нас его довольно поэтичное описание вкупе с любопытной характеристикой молодого Рихарда:

«В парке возле особняка какого-то франкфуртского патриция нам, несмотря на инфляцию и трудности с жильем, удалось отыскать пустующую конюшню с жилыми помещениями для конюхов. Мы переделали все это в оригинальный летний домик; один из друзей, художник, выкрасил в нем комнаты: одну в красный, другую в желтый, а третью в голубой цвет.

Марксизм Ики, к счастью, не исповедовал аскетизм и бедность, хотя у него никогда не было стремления ни к деньгам, ни к имуществу… Он любил глубокую русскую печаль, был отзывчивым, но без сентиментальности, помогал коллегам в трудные дни и с жаром писал о пролетариях. Разумеется, он приводил с собой гостей из числа коллег по работе в редакции: они выпивали, много курили… Он любил кошек и собак и играл с ними, как мальчишка… Не будучи особо разборчивым в еде, он, тем не менее, с удовольствием готовил. Его меню было не очень обширным, однако определенно больше моего… Если блин разваливался, он мрачнел, его не утешало даже, если я называла бесформенное произведение его кулинарного искусства королевским блюдом».

Весьма любопытны в связи с этим и воспоминания Хеде Массинг, австрийской актрисы и агента советской разведки, судя по всему, именно в это время или несколько раньше вхожей в дом Зорге: «В их квартире была сосредоточена жизнь их друзей и единомышленников. Я помню, что кругом была старинная, антикварная мебель, которая досталась Кристине от ее первого мужа, солидного ученого. Здесь была чудесная коллекция современных картин и редких гравюр. Меня потрясала легкость, с которой проходила жизнь в этом доме. Мне нравилось сочетание серьезных бесед и дружелюбной атмосферы». Хеде одной из первых обратила внимание на еще одно из главных качеств будущего разведчика, о котором потом будут писать многие введенные в заблуждение «некоммунистическим обликом» Зорге: «Ика предпочитал простую, неофициальную одежду, был гурманом и знатоком вин, любил рассказывать забавные истории о животных. Он, еще меньше, чем Кристина, был похож на типичного коммуниста. Из всего их круга у супругов Зорге были самые развитые такт и вкус. Они оба мне очень нравились».

Не слишком похожая на коммунистку платиновая блондинка Кристина Зорге успешно старалась быть под стать своему одновременно светскому и демократичному в манерах супругу, устроив в их доме нечто вроде салона:

«По вечерам у нас собирались художники, музыканты и литераторы, из которых иные были уже признанными мастерами или же стали таковыми впоследствии – Хиндемит, Георг Грос, Дрёммер…

В это же время у нас впервые появились русские. Вспоминаю себя сидящей на нашей лиловой софе и грызущей орехи, которые они принесли с собой… Скорлупу русские бросали прямо на ковер, что, вероятно, расценивалось как признак свободных взглядов на буржуазные предрассудки».

Разместив русских с орешками в своем доме и прогуливаясь по периметру с овчаркой, а потом оживленно участвуя в формальных и домашних диспутах, Рихард не мог не привлечь внимание, а затем и симпатии гостей из Москвы. По мнению лидеров Коминтерна, а это были именно они: секретарь Исполнительного комитета Коминтерна (ИККИ) Осип Аронович Пятницкий, члены Президиума ИККИ Дмитрий Захарович Мануильский, Отто Виле Куусинен и Соломон Абрамович Лозовский, такой человек, как Зорге, был нужен в Москве. И сам он был полностью с этим согласен.

15 декабря 1924 года Ика и Кристина прибыли в Москву, а с января 1925-го он начал работать в Коминтерне, перемещаясь там из отдела в отдел и страшно раздражая начальство своим желанием переделать все к лучшему (во всяком случае, в его понимании). Кристину устроили в библиотеку Института Маркса и Энгельса. Жили они в своеобразном общежитии Коминтерна и советских спецслужб в гостинице «Люкс» (бывшей «Франции») на Тверской, 36 (ныне – Тверская, 10), однокомнатном № 20 (по другим данным, № 19).

Кристине в Москве не понравилось. Ее даже нейтральные воспоминания о столичной жизни отдают некоторым холодком: «В однокомнатном гостиничном номере, где мы жили с Рихардом, появлялось все больше и больше гостей, они часто приходили за полночь, приносили с собой вино и водку, лососину и икру; мы ставили на стол чай или кофе». Холодок не случайный: до конца жизни фрау Зорге старательно делала вид, что рассталась с Зорге по причине непринятия советских реалий. Внешне всё так и выглядело. Очень скоро Кристина попросила германскую визу и в октябре 1926 года – спустя менее чем два года жизни в СССР – с легкостью получила ее. Рихард не препятствовал. Более того, к расставанию он сделал жене подарок, передав ей права на принадлежавший ему в Берлине участок земли, которым, по словам Кристины, «он очень тяготился». В ее описании отъезда из Москвы чувствуется смесь какой-то странной легкости с досадой, что все получилось именно так, а не иначе: «Должна ли я была ехать? Почему бы и нет? Ика не сказал мне по этому поводу ни слова: как всегда, он предоставлял мне полную свободу выбора. Поздно вечером он привез меня на вокзал, помог уладить все дела, связанные с отъездом; мы оба делали вид, что расстаемся ненадолго. Но когда поезд подошел к перрону, слезы хлынули у меня из глаз. Я знала, что это был конец нашей совместной жизни, знал это и он. Тем не менее мы переписывались, хотя и очень редко, вплоть до самой его гибели. Он ни разу даже не намекнул о своей настоящей работе, даже во время нашей короткой встречи в Берлине в 1932 году, когда мы официально расторгли наш брак, продолжавшийся пять лет, сохранив дружеские взаимоотношения».

Вполне логичный конец для союза бывшей коммунистки (а была ли она таковой?), а на самом деле «буржуйки», с пламенным борцом за мировую революцию – так можно подумать, глядя на историю любви Ики и Кристины со стороны. Но… так ли все это было на самом деле? Нет. В действительности Кристина Герлах-Зорге еще до отъезда из Москвы была завербована IV Управлением Штаба Красной армии, и их развод с Зорге был мерой вынужденной. Демонстративная холодность, претензии к качеству жизни в Москве, по отдельности проводимые отпуска – все это стало лишь прикрытием, созданием видимого повода для отъезда из СССР и легенды для женщины ничего якобы не знающей о работе своего мужа.

Покинув советскую столицу, Кристина отправилась не домой, во Франкфурт, а в Лондон – для выполнения задания советской военной разведки. Лишь в начале 1928 года она вернулась в Германию, где летом следующего года встретилась с тогда еще фактическим мужем. Рихард, служивший к тому времени уже в Отделе международных связей (ОМС) Коминтерна – международной коммунистической разведке, ехал из Лондона в Москву через Берлин. Там, в германской столице Кристина Зорге познакомила его с Константином Басовым – резидентом IV Управления в Берлине и шефом самой Кристины. 9 сентября Басов сообщил в Москву: «Телеграфировал относительно предложения Зорге. Он действительно очень серьезно намерен перейти на работу к нам. С теперешним его хозяином у него очень неопределенное положение, и уже почти целый месяц, как [он] не получал никаких указаний относительно своего будущего. Сидит также без денег. Он достаточно известный работник… и нет надобности останавливаться на его характеристике. <…> Владеет нем., англ., фр., русск. языками. По образов. – доктор эконом. Если его положение решится в пользу нас, т. е. теперешний хозяин не будет держать его, то он лучше всего подойдет для Китая. Туда он может уехать, получив от некот. здешних издательств поручения по научной работе…»

Москва согласилась. Рихард Зорге оставил работу в Коминтерне и стал агентом советской военной разведки – IV Управления Штаба РККА.

Так в первый раз в жизни Зорге женщина сыграла ключевую роль в его судьбе, оставшись в тени. Ее саму журналисты нашли лишь в середине 1960-х в Америке, в штате Массачусетс, где она жила со своей новой семьей, ничего не знавшей о прошлом бывшей фрау Зорге, и преподавала в местной школе немецкий и французский языки. Летом 1965 года она передала восточногерманскому журналисту Юлиусу Мадеру письмо, в котором рассказала о своем отношении к Рихарду. Это обращение было вызвано статьей в западногерманском журнале «Квик», в котором, в свою очередь, с искажениями цитировались ее воспоминания о бывшем муже, написанные для швейцарского издания «Вельтвохе» (основная часть воспоминаний Кристины в книге Мадера, приводимых и здесь, позаимствована именно из «Вельтвохе»). Вот отрывок из этого письма:

«4 июня 1965 г.

Я преклоняюсь перед мужеством, отвагой и порядочностью Ики; он никогда ничего не делал ради денег… Следовало бы получше разобраться в его нелегкой судьбе, оценить его личность не только с точки зрения политики. Поэтому я и написала статью для “Вельтвохе”, которая затем появилась в искаженном виде в “Квик”. Но я никогда не была женой шпиона…

Ваша Кристина Зорге».

Агнес и Урсула

Завербованный, как мы видим, специально для работы на советскую военную разведку в Китае, Зорге отправился туда почти сразу же – в конце 1929 года. Это многое, кстати, говорит о хваленой подготовке разведчиков-нелегалов – она почти отсутствовала. Едва ли не все навыки, которыми располагал новый агент, были приобретены им либо во время работы в коммунистическом подполье в Германии, либо (и в основном) в ходе выполнения заданий ОМС Коминтерна в Европе. Военные лишь ознакомили его с некоторыми нюансами криптографии и способов поддержания связи – на остальное у них не было ни времени, ни собственного умения. Тем не менее работа в шанхайской резидентуре, вообще китайский период биографии Рихарда Зорге – до сих пор недооцененная историками часть его жизни.

В Шанхае Рихарду Зорге, направленному туда рядовым агентом, почти сразу же пришлось возглавить резидентуру в этой важнейшей точке пересечения мировых интересов, противоречий, интриг и, как следствие, в фокусе внимания многих разведок. В этом огромном городе на разных условиях и с разными целями работали агенты национального правительства Китая и партии Гоминьдан, китайских красных – представителей Мао Цзэдуна, и генералов-милитаристов, английской, французской, японской разведок. Добавим сюда прессинг контрразведок, государственной и муниципальной полиции (точнее, полиций, ибо в Шанхае, наводненном беженцами, действовали разные полицейские формирования, имелись среди них даже «русские отряды»). Со всем этим и пришлось столкнуться Зорге – сразу и по полной программе.

Новоиспеченный резидент советской военной разведки впервые использовал тогда свой позывной, который потом прославит его, войдет вместе с ним в историю: «Рамзай» – Р. З., Рихард Зорге. И… едва избежал ареста: английские разведчики вычислили его как большевистского агента, но сначала затянули с арестом, а потом ошиблись, приняв за него другого, и в итоге совсем потеряли цель.

Рихарду Зорге повезло, но на грани провала он оказался не по своей воле. Ему неоднократно приходилось нарушать правила конспирации – иногда из-за собственного видения ситуации, но чаще всего по приказу Москвы, постоянно фонтанировавшей новыми идеями по поддержке китайских коммунистов. Москва же постоянно его в этом – в нарушении конспирации – и упрекала, и тут же требовала продолжать действовать тем же манером – во имя дела.

Дело «Рамзай» умел вести как никто. В его шанхайской сети трудились более девяноста человек, в основном китайцы и немцы (последних немало служило в Китае в качестве военных советников) – в самых разных общественных слоях, регионах и областях деятельности. Он имел информаторов среди военных и крестьян, среди инженеров, журналистов. Уровень его компетентности в дальневосточных вопросах поражал: уже 30 марта 1932 года, почти за десять (!) лет до Пёрл-Харбора, он отправил в Москву доклад о том, что главным вопросом будущей войны на Тихом океане станет выбор направления главного удара: на север, против Советского Союза, или на юг, против Великобритании и США. Зорге пытался спасти Москву в провальном для всего мирового коммунистического движения «Деле Нуленсов» и найти рычаги воздействия на главного противника китайских красных – Чан Кайши. Он лично познакомился с атаманом Григорием Семеновым и оценил возможности военной «реинкарнации» русской эмиграции в Китае. Вынужденно помогал хорошо знакомой ему разведке Коминтерна (у них не было в Шанхае своей рации, и Москва возложила эту головную боль на резидентуру «Рамзая»), колесил по Китаю, выезжал в Японию, и общался, общался, общался… Все это очень помогло ему в дальнейшем – и как разведчику, и как востоковеду. С точки зрения прикрытия Зорге уже тогда, в Шанхае, создал себе реноме крупнейшего знатока Дальнего Востока среди германских журналистов. Это ему удалось отчасти и благодаря женщинам, отнюдь не со всеми из которых он состоял в любовной, а не только профессиональной связи. Но настоящим потрясением для Рихарда стало знакомство с Агнес Смедли.

Талантливая американская журналистка всю жизнь боролась за права угнетенных и против угнетателей, где бы она их ни находила, работала в Шанхае как внештатный корреспондент множества газет и имела за спиной не менее богатый опыт, чем Рихард. Состоявшая в Социалистической партии США, она уехала в Индию со своим тогдашним мужем – индийцем, чтобы вместе с ним спасать его народ от британского владычества. В 1920 году, отсидев шесть месяцев в индийской тюрьме, Агнес перебралась в Европу, где вскоре стала, как и Зорге, сотрудницей Коминтерна. В Шанхае она оказалась лишь на два года раньше его, но все местные полицейские и местные красные уже знали ее как автора антиимпериалистического романа «Дочь Земли» и как женщину, чьи контакты были настолько обширны, разнообразны и интенсивны, что даже организовать слежку за ней становилось не самым простым делом. В шанхайском котле разведок ее подозревали все и едва ли не во всем, но никто так и не смог ничего доказать. Не случайно, полтора десятилетия спустя – десятилетия, в которое поместились и мировая война, и подвиг и гибель Зорге, американская разведка будет особенно пристально интересоваться всем, что могло иметь хоть какое-то отношение именно к его давней связи с Агнес Смедли.

Зорге сначала узнал ее заочно – как автора книги, новость о начале публикации которой застала разведчика еще в Берлине. В Шанхае Агнес исполняла обязанности корреспондента «Франкфуртер цайтунг» – потом сам Зорге в Токио прославится как журналист этого издания. Газета писала, что Смедли «…в настоящее время работает на Дальнем Востоке в качестве нашего специального корреспондента; как предоставляемые ею материалы, так и этот автобиографический роман демонстрируют ее незаурядный писательский талант, умение сочетать решительность и твердость в описании фактов с поэтической утонченностью».

Агнес Смедли, приехав в Китай, очень скоро нашла конфиденциальные контакты в окружении Чан Кайши и сблизилась со вдовой Сунь Ятсена Сун Цинлин, жившей в Шанхае. Именно эти связи помогли Зорге в первую же неделю после прибытия стать членом престижного «Китайского автомобильного клуба», президентом которого являлся сам Чан Кайши. Оставаясь, благодаря таким связям, в курсе малейших политических и экономических изменений, Смедли занялась еще и созданием специальной картотеки на высших чинов армии Гоминьдана, куда включала не только служебные характеристики, но и информацию интимного характера: рост, вес, количество и имена жен и любовниц. «Коллекция» Смедли насчитывала досье на 218 китайских генералов. Неудивительно, что журналистка была необходима Зорге как воздух: в качестве вербовщика, информатора, собеседника, единомышленника, друга. Он оказался в высшей степени заинтригован ею и позже подтвердил, что личное знакомство его не разочаровало: «Это совершенно чудесная женщина. Она будоражит коммунистическими идеями сыновей и дочерей франкфуртских капиталистов… С точки зрения математической логики, она нуль, но такой, который увеличивает стоящее перед ним число на десяток». Внешность же Смедли описала ее подруга и сотрудница резидентуры «Рамзая» советская разведчица Урсула Кучински (она же – Гамбургер, Бертон, Рут Вернер, «Соня»): «…Агнес выглядит как интеллигентная работница. Просто одета, редкие каштановые волосы, очень живые, большие темно-зеленые глаза, отнюдь не красавица, но черты лица правильные. Когда она отбрасывает волосы назад, виден большой, выступающий вперед лоб. Ей здесь нелегко. Европейцы ее не приемлют, поскольку она их глубоко оскорбила. По случаю ее приезда американский клуб с феодальными замашками устроил чай. Агнес пришла и, интересуясь всем, что имеет отношение к Китаю, спросила, есть ли здесь кто-либо из китайцев. “Нет, – ответили ей, – среди членов клуба китайцев нет”. “А среди гостей?” – спросила она. Ответ: “Китайцам не разрешено посещать клуб”. После этого она поднялась и ушла».

Неясно, когда именно познакомились Зорге и Смедли, но очевидно, это произошло вскоре после его приезда в Шанхай. Похоже, что притирка характеров двух сильных личностей проходила нелегко. Во всяком случае, непростой нрав Агнес отмечал и Рихард. Характеризуя ее как агента, он писал:

«№ 4. Анна. Источник связан с широкими кругами журналистов и политических деятелей. Поступающая через него информация обильна и ценна, но связь с ним очень сложна и затруднительна. Качество работы всецело зависит от личных взаимоотношений источника с резидентом».

У «Рамзая» сложились «личные взаимоотношения» с «№ 4». Рассуждая сегодня об этом, важно понимать, что и Рихард, и Агнес жили в эпоху и в среде первой сексуальной революции ХХ века. Они спокойно, раскрепощенно и даже радостно относились к свободным отношениям и не особенно скрывали их от окружающих. Дочь коллеги «Рамзая» – Александра Улановского Майя рассказывала об этом: «Отец хорошо относился к Зорге, уважал его, но все же Рихард не был для него “своим в доску”. “Все-таки он немец, – говорил отец, – из тех, кто переспит с женщиной, а потом хвастает”. Но Зорге вовсе не хвастал своими победами, просто немецкие радикалы являлись “передовыми” в вопросах морали и удивлялись нашей с отцом “отсталости”. Еще в 1923 году в Гамбурге коммунисты и анархисты уверяли нас, что купальные костюмы – буржуазный предрассудок. На общественных пляжах купаться голыми запрещалось, радикалы с трудом находили место для купанья, и мы смеялись: “В этом заключается вся их революционность!” Немцы были также очень откровенны насчет секса. Поэтому Зорге запросто рассказывал о своей связи с Агнесс Смедли, ведь она была своим человеком, коммунисткой, к тому же незамужней. А отца его откровенность коробила».

Агнес Смедли так же нелегко было смутить, как и Рихарда Зорге. Она была старше его на три года, и так же, как и он, не делала из сексуальных связей культа, считая главным в отношениях с мужчинами дружбу и взаимопонимание. Из Шанхая писала о своем настроении тайному другу: «Я замужем, детка, так сказать до какой-то степени замужем, ну, ты понимаешь; но он тоже мужчина в полном смысле слова, и у нас все 50 на 50 – он помогает мне, а я ему, и мы работаем вместе или по отдельности и все такое; большая, широкая многосторонняя дружба и товарищество. Не знаю, как долго это продлится; от нас это не зависит. Боюсь, что не очень долго. Однако эти дни будут лучшими в моей жизни. Никогда я не знала таких прекрасных дней, никогда не переживала столь здоровой жизни – и умственно, и физически».

Смедли и Зорге хорошо понимали друг друга. Во многом похожие, они притягивались и отталкивались одновременно. Несомненно, в их отношениях присутствовала взаимная симпатия, но даже если между ними и была близость, как между мужчиной и женщиной, это не стало главным для них. Куда важнее (или хотя бы в определенной самой Смедли пропорции «50 на 50») оказались общность интересов и взаимное товарищество, уважение, граничившее с, опять же, взаимным восхищением. Забыть Агнес было невозможно, как невозможно было забыть и Рихарда. Трудно в нее было и не влюбиться, и влюблялись многие.

Похоже, что одним из очарованных Агнес Смедли журналистов оказался японец Одзаки Хоцуми, с которым она познакомила Зорге и для которого это знакомство стало роковым. Их общение не было долгим, «Рамзай» мгновенно оценил личные и деловые качества Одзаки и понял, что в будущем этот человек будет невероятно полезен. Зорге поверил японскому журналисту, но ни сам не открылся ему до конца (еще очень долго Одзаки считал, что имеет дело с американским коллегой по фамилии Джонсон – так ему преставился «Рамзай»), ни изучил досконально детали жизни своего будущего агента. Ни тогда, ни годы спустя, когда они уже тесно сотрудничали в Японии – отсюда странная, на наш взгляд, сцена «сватовства» Ханако за Одзаки, которая ждет вас впереди. Удивительно, но Зорге действительно во многом рассчитывал на удачу и свое невероятно точное, удивительно тонкое чутье на людей и, в общем-то, ни разу не ошибся.

Что же касается Урсулы Кучински, то было бы странно, если бы не появились слухи о ее романе с Зорге. Слухи беспочвенные. Урсуле, родившейся в семье профессиональных германских подпольщиков-коммунистов, в 1930 году исполнилось 23 года, но она уже успела выйти замуж. Более того, в Китай, где нашел работу ее муж – архитектор Рудольф Гамбургер, она приехала беременной. В Шанхае она познакомилась с Агнес Смедли: та «…сказала, что в случае моего согласия меня мог бы навестить один коммунист, которому я могу полностью доверять. Товарищ пришел ко мне домой. Это был Рихард Зорге…

Вряд ли мне следует описывать внешность этого необыкновенного человека. Это уже сделано во многих книгах и статьях. Впервые он посетил меня в ноябре 1930 года… Рихарду Зорге было 35 лет. Я нашла его обаятельным и красивым, таким, каким его описывали другие. Продолговатое лицо, густые, вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины на лице, ярко-голубые глаза, обрамленные темными ресницами, красиво очерченный рот. Я описываю Рихарда только потому, что, видимо, о нем нельзя думать, не видя его перед собой.

При первой нашей встрече я еще не знала его имени. Оно бы мне ничего и не сказало. Рихард сказал, что он слышал о моей готовности помочь китайским товарищам в их работе. Он говорил о борьбе против реакционного правительства страны, об ответственности и опасности, связанной с малейшей помощью товарищам, рекомендовал мне еще раз все обдумать. Пока я еще могу отказаться, говорил он, и никто меня в этом не упрекнет.

По мне было уже видно, что я ожидаю ребенка. Агнес также наверняка ему об этом сказала. Мне показался обидным вопрос, могу ли я и в условиях опасности работать в духе интернациональной солидарности. Тогда я не понимала, что он сам себе задает аналогичные вопросы и что он не пришел бы сам, если бы не был уверен в моем согласии. В течение получаса, пока Рихард оставался у меня после моего согласия, высказанного в несколько резкой форме, он обстоятельно обсудил со мной вопрос о возможности организации встреч с китайскими товарищами в нашей квартире. Я должна была лишь предоставить комнату, но не принимать участия в беседах…

Как он сумел столь быстро получить информацию о моей надежности? Я вспоминаю, что Рихард предложил мне присутствовать на демонстрации на центральной улице города, не принимая в ней непосредственного участия. Нагруженная покупками, дабы как европейке оправдать свое присутствие, я стояла перед большим магазином “Винг-Он” и видела, как избивают и арестовывают китайцев. Во многих случаях арест был равнозначен смерти. Я видела лица молодых людей, которым только что был объявлен смертный приговор, и знала, что уже ради них я выполню любую работу, которая от меня потребуется. Впоследствии я узнала, что на демонстрации меня видел Герхард Эйслер – мы были с ним немного знакомы еще в Германии. Он обратил внимание товарищей на то, что в будущем в подобных обстоятельствах я должна выглядеть более женственной, например, надевать шляпу.

После того как я познакомилась с Рихардом, я узнала, что обо мне стало известно Коминтерну и что от меня ожидают сотрудничества. Рихард считал необходимым, чтобы я состояла в его группе. С точки зрения интересов конспирации он считал замену нежелательной, однако окончательное решение этого вопроса оставил за мной. Я осталась с Рихардом и его группой, не задумываясь над тем, какие особые задачи они выполняют. Значительно позднее я узнала, что речь идет о работе в советской разведке Генерального штаба Красной Армии».

Очевидно, у Рихарда и Урсулы сложились дружеские отношения, но не такие, как в случае с Агнес Смедли. Теперь он выступал и с позиций начальника по разведывательной линии, и как старший товарищ, старший брат. Они проводили вместе не так уж много времени, но ставшая в будущем профессиональной разведчицей Урсула имела зоркий взгляд и хорошую память. Описание Рихарда, оставленное ею, удивительно напоминает то, что уже после войны напишет главная героиня этой книги – Исии Ханако. Ну и, конечно, нельзя не упомянуть, что именно ей принадлежит первый документальный рассказ о Зорге-мотоциклисте:

«Были дни, когда в отличие от своей обычной жизнерадостности, юмора и иронии он был молчалив и подавлен. В первые недели весны – моему сыну было примерно два месяца – Рихард неожиданно спросил меня, не желаю ли я прокатиться с ним на мотоцикле. Мы встретились с ним на окраине города, находящейся неподалеку от моего дома. Впервые в жизни я ездила на мотоцикле. Ему пришлось объяснить мне, что у мотоцикла есть педали, в которые можно упереться ногами.

Лишь спустя полгода, когда я навестила Рихарда в больнице – его нога была в гипсе, – другие товарищи сказали мне, что он всегда ездил с недозволенной скоростью. Я была в восторге от этой гонки, кричала, чтобы он ехал быстрее, и он гнал мотоцикл во весь опор. Когда мы остановились, у меня было такое чувство, будто я заново родилась. Ненавистная жизнь шанхайского общества была забыта, так же как и необходимость постоянно чувствовать себя солидной дамой, нести ответственность за нелегальную работу, заботиться о своем чудесном малыше. Я смеялась, болтала без умолку, и мне было безразлично, что об этом подумает Рихард. Может быть, он предпринял эту поездку для того, чтобы испытать мою выносливость и мужество. Если же он принял это мудрое решение, чтобы установить между нами более тесный контакт, то он выбрал правильное средство. После этой поездки я больше не испытывала смущения, и наши беседы стали более содержательными. Это лишний раз свидетельствует о том, какое большое значение имеют отношения между людьми. Ради них можно, пожалуй, иной раз и нарушить строгие правила конспирации».

На исходе 1932 года рискового мотоциклиста и бесстрашного резидента Рихарда Зорге отозвали из Китая. Срок его командировки истек, а резидентура отчаянно нуждалась в переформатировании. В Москву «Рамзай» вернулся победителем, доложил о выполнении задания руководству Разведупра, получил долгожданный отпуск и… вновь встретился с женщиной, которую вскоре назвал своей женой.

Катя и Хельма

Екатерина Александровна Максимова родилась 6 ноября (по старому стилю) 1904 года в Петрозаводске. Мать – Александра Степановна имела немецкие корни и в девичестве носила фамилию Гаупт, так что, как и Рихард, Катя была ребенком от смешанного, интернационального, брака и тоже наполовину немка. Правда, в семье она оказалась не младшей, а старшей из пятерых детей, но у ее родителей нашлись возможности для обучения девочки музыке и театральному мастерству даже в сложные годы Гражданской войны и последующей разрухи. В 1920 году, окончив семь классов школы, Катя поступила на службу в Оленецкое статистическое бюро, а летом 1921-го успешно выпустилась из городской театральной студии. Училась она у местной знаменитости – Юрия Николаевича Вентцеля, известного под театральным псевдонимом Юрий Юрьин, а потом снова встретилась с ним, поступив в Петроградский институт сценического искусства. Как часто бывает, молодая актриса влюбилась в наставника, и 22-летняя красавица Катя вышла за своего 38-летнего преподавателя замуж. Взяв с собой дочку Юрьина Наташу, весной 1926 года молодожены отправились в Италию, на остров Капри. У Юрия Николаевича открылся туберкулез, и поездка к южному солнцу оставалась последним шансом на выздоровление – не сбывшимся шансом.

1 сентября 1927 года муж Кати умер и был похоронен в Италии. Дочка вернулась к родной матери, а Екатерина Александровна отправилась в Москву.

Согласно официальной версии, по дороге, в поезде она познакомилась с немецким коммунистом и военным разведчиком Вилли Шталем, который попросил девушку давать ему уроки русского языка и, в свою очередь, познакомил со своим другом – Рихардом Зорге. Тот еще служил в ОМС Коминтерна и часто бывал в заграничных командировках, но в 1929 году Ика переехал к Кате, в ее полуподвальную комнату без удобств в Нижнем Кисловском переулке. Сестра Кати вспоминала:

«Свадьба была очень скромной – оба презирали этот “мещанский обряд”. Просто вечер с друзьями после регистрации брака здесь же, в Нижнем Кисловском, куда Ика перенес из гостиницы свои чемоданы.

Бутылка легкого вина и разговоры о музыке, о театре и, естественно, о “текущем моменте” – в Германии к власти пришли фашисты…

А потом мы вновь встретились с сестрой.

– Мы были всего полгода вместе, но это были шесть месяцев самого настоящего счастья, – говорила мне Катя…

Нам с сестрой Татьяной не довелось познакомиться с мужем Кати, но мне всегда казалось, что мы хорошо его знаем. Катя говорила, что он ученый, специалист по Востоку. Мы знали и о том, что он находится на трудной и опасной работе».

Зорге вернулся с этой работы в начале 1933 года – вернулся к гражданской жене Екатерине, чтобы провести с ней несколько месяцев вместе, а потом снова отправиться в командировку – на этот раз в Японию.

6 сентября 1933 года резидент «Рамзай» сошел с борта трансатлантического лайнера «Императрица России» в порту Йокогама и отправился в Токио, чтобы создать одну из самых эффективных разведывательных сетей в мировой истории. К началу 1934 года ядро резидентуры в Токио было собрано. Поначалу их было всего пять человек: Рихард Зорге, Одзаки Хоцуми, французский журналист сербского происхождения Бранко Вукелич, японский художник, присланный советской разведкой из Америки, Мияги Ётоку и радист, которого вскоре пришлось заменить на знакомого Зорге по Шанхаю немецкого коммуниста Макса Клаузена. В будущем эта сеть разрастется до тридцати пяти человек. Возможно, их было еще больше, но когда в октябре 1941 года резидентура провалится, именно это число будет названо в качестве официального количества агентов, входивших в так называемое «шпионское кольцо Зорге».

Следующие почти два года резидент провел, создавая легальную базу для своей работы в Японии – к большому неудовольствию Центра, который требовал активности, однако ничего поделать не мог и скрепя сердце разрешил Зорге спокойно упрочивать свои позиции как специалиста по Дальнему Востоку. Возможно, это стало одним из самых важных, умных и правильных решений советской военной разведки в тот период. Существует представление о Зорге, как о светском льве, который фланировал под руку с роскошными дамами по посольским раутам, ночным клубам, вечеринкам, напивался в стельку в элитных ресторанах и вообще приятно проводил время, каким-то загадочным образом попутно «добывая» у собеседников сверхсекретные сведения. Такой образ, мягко говоря, далек от действительности. Приводимый в воспоминаниях Исии Ханако примерный распорядок дня Зорге служит отличной иллюстрацией того, как много и эффективно он работал (и, скажем сразу, как не часто или, во всяком случае, не так часто, как принято думать, выпивал). Одними из важнейших личных качеств Рихарда Зорге были чрезвычайно высокая работоспособность, железная воля, отличная память и постоянная жажда знаний. В первую очередь именно эти составляющие и сделали его сначала звездой германской журналистики на Дальнем Востоке, а затем самым незаменимым человеком в Японии для немецкого посольства в Токио.

Еще в Китае Зорге начал уверенно писать для немецких газет на темы, в которых мало кто, кроме него, разбирался (да и сегодня специалистов по ним не так уж много). Он стал отличным специалистом по сельскому хозяйству, вопросам ценообразования и экспорту и импорту сельскохозяйственных продуктов, в том числе соевого шрота, из Китая и в Китай. Эти чрезвычайно скучные, с точки зрения нормального обывателя, но невероятно важные для экономики, для немецкого рынка, темы стали «коньком» Зорге, пока он работал в Шанхае, и помогли ему освоиться в Токио. Но еще отправляясь в 1933 году в японскую столицу и объезжая редакции немецких газет и журналов с целью приобрести редакционные задания на время своего пребывания в Токио, «Рамзай» сам для себя выбрал главную и больше соответствовавшую ему, как политологу и исследователю, тему: геополитика. Специалистам уже давно было ясно, что Япония стала не просто крупнейшим игроком в Азиатско-Тихоокеанском регионе, она весьма агрессивно претендует на вхождение в клуб Великих держав. Даже называлась официально эта страна тогда «Дай Ниппон» (так писалось и по-русски в эмигрантской прессе, книгах и учебниках), то есть Великая Япония (японский язык именовался дайниппонским или просто ниппонским). А вот со специалистами, способными разобраться в коллизиях внешней и внутренней политики дальневосточной империи, в Германии было не очень. Поэтому, проезжая через Мюнхен, Зорге нанес визит в редакцию журнала, который так и назывался: «Геополитика» и где в 1926 году публиковалась шанхайская знакомая Зорге – Агнес Смедли. Основал журнал бывший баварский военный атташе в Токио, учитель «наци № 2» Рудольфа Гесса и автор книги, название которой звучало как тема нового исследования Зорге: «Дай Ниппон: размышления о вооруженных силах, месте в мире и будущем Великой Японии», генерал Карл Хаусхофер. Очевидно, Хаусхофер читал статьи Зорге из Китая, потому что он сразу и с радостью согласился получать теперь подготовленные доктором Зорге специально для «Геополитики» материалы из Токио и даже запретил своему редактору править их. Более того, Хаусхофер снабдил журналиста рекомендательными письмами, которые позволили тому очень быстро занять важное положение в германской колонии в японской столице. Так что те самые почти два года, что ушли у Зорге на изучение Японии, создание и подтверждение своей репутации как крупнейшего специалиста по ее политике и экономике, были не просто не потрачены зря – они стали залогом его дальнейшей успешной работы как разведчика. Москва напрасно со слезами на глазах подсчитывала убытки от содержания пока что малоэффективно работающей резидентуры – все это еще окупится сторицей.

Но и это далеко не всё. «Геополитика» – научный журнал, статьи Рихарда Зорге в котором выходили относительно редко. Поэтому помимо него он стал токийским корреспондентом немецких газет «Теглихе рундшау», «Франкфуртер цайтунг», «Берлинер бёрзен-курир», «Дойчер фольксвирт», «Мюнхенер илллюстрирте прессе» и голландских «Хот фатерлянд» и «Алхемеен ханделсблад». Работы было – не продохнуть, но и конспиративный эффект от нее превосходил самые смелые ожидания. Рихард Зорге становился лучшим европейским журналистом-востоковедом – всегда занятым, обросшим серьезными связями, не вызывающим никаких подозрений.

Первая командировка завершилась в 1935 году. На родине «Рамзая» ждали не только начальники и отчеты, но и жена – Катя. Строго говоря, мы не знаем до сих пор, заключили они брак формально или нет, но в будущем Екатерина Александровна получала его денежное довольствие как жена военнослужащего, хотя документов о браке, судя по всему, не было, да и Зорге так никогда и не стал штатным сотрудником разведки. Расходы на содержание Екатерины Максимовой просто включались в смету токийской резидентуры «Рамзая». Рихард и Катя вместе съездили на отдых, но времени было совсем мало. В Москву Зорге приехал в начале июля, а в конце августа уже отправился обратно в Токио. Самолеты тогда не летали, и дорога, с учетом того, что путь необходимо было запутать, возвращаясь через Европу и/или Америку, занимал несколько недель.

Уже в Токио Зорге получил известие, что Катя беременна. Известие в хорошем смысле потрясло его. Резидент писал жене нежные письма на английском, которого она не знала, и сотрудники военной разведки, краснея, переводили ей их с листа. Она отвечала ему по-французски, успокаивая и советуясь по поводу выбора имени – верила, что будет девочка. Эта переписка стала сегодня основным источником знаний о их отношениях, и нежнейшие письма подтверждают: Рихард искренне любил Катю, а она отвечала ему взаимностью. Узнав о беременности, Зорге принялся покупать в Токио детские вещи и загружать ими секретную почту, отправляя домой, ей – любимой Кате.

«Милая моя Катюша!

Наконец я получил от тебя радостную весть, мне передали твои письма. Мне также сказали, что ты живешь хорошо и что получила лучшую квартиру. Я очень счастлив всем этим и невероятно радуюсь вестям о тебе.

Единственное, почему я грустен, это то, что ты одна все должна делать, а я при этом не могу тебе чем-либо помочь, не могу доказать свои чувства любви к тебе. Это грустно и, может быть, жестоко, как вообще наша разлука… Но я знаю, что существуешь ты, что есть человек, которого я очень люблю, и о ком я здесь, вдали, могу думать, когда мои дела идут хорошо или плохо. И скоро будет кто-то еще, который будет принадлежать нам обоим.

Помнишь ли ты еще наш уговор насчет имени?

С моей стороны, я хотел бы изменить этот договор таким образом: если это будет девочка, она должна носить твое имя. Во всяком случае, имя с буквы “К”. Я не хочу другого имени, если даже это будет имя моей сестры, которая всегда ко мне хорошо относилась. Или же дай этому новому человеку два имени, одно из которых обязательно должно быть твоим. Пожалуйста, выполни мое желание, если речь будет идти о девочке. Если же это будет мальчик, то ты можешь решить вопрос о его имени.

Я, естественно, очень озабочен тем, как ты все это выдержишь, и будет ли все хорошо. Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы я сразу, без задержки, получил известие.

Сегодня я займусь вещами и посылочкой для ребенка, правда, когда это до тебя дойдет – совершенно неопределенно. Будешь ли ты дома у своих родителей? Пожалуйста, передай им привет от меня. Пусть они не сердятся за то, что я тебя оставил одну. Потом я постараюсь исправить все это моей большой любовью и нежностью к тебе.

У меня дела идут хорошо, и я надеюсь, что тебе сказали, что мною довольны.

Будь здорова, крепко жму твою руку и сердечно целую.

Твой Ика».

Но еще до получения известия о беременности жены Рихард познакомился с Исии Ханако.

Она не была единственной женщиной, с которой у Зорге сложились близкие отношения в Японии. Еще во время первой командировки случилась удивительная встреча, которую нельзя было предусмотреть и которая могла стоить Рихарду жизни. Прибыв в Токио, он познакомился с подполковником Ойгеном Оттом, ожидавшим скорого назначения на должность германского военного атташе в Японии, и его женой Хельмой. Точнее, знакомиться с Хельмой пришлось только для вида, потому что десять лет назад он знал эту эффектную блондинку очень высокого роста (она была выше мужа почти на голову) как Хельму Бодевиг. Вместе с Рихардом она состояла в марксистском кружке и спорила с товарищами о судьбах мировой революции. Затем их пути разошлись: она вышла замуж за профессионального военного, ветерана, как и Зорге, Первой мировой, а он уехал в Москву и стал разведчиком. Теперь судьба свела всех троих в Токио. В 1933 году, когда они вновь встретились, упоминать о подобных политических увлечениях молодости стало уже небезопасно, но ни Рихард, ни Хельма друг друга не выдали. Возможно, общий секрет способствовал тому, что между ними возник роман, о котором хорошо знал муж Хельмы Ойген Отт. Позже именно фотографию Хельмы найдет Ханако в ящике письменного стола Зорге, и даже на окнах в доме разведчика будут висеть занавески, вышитые заботливой рукой жены немецкого посла. Любовные отношения Рихарда и фрау Отт не привели к разводу посольской четы. Не привели они и Ханако к разрыву со своим новым другом, не создали напряжения в этом странном любовном четырехугольнике. Скорее всего, к тому времени отношения супругов Отт уже не были безупречными, а как военного атташе полковника Отта больше заботили служебные вопросы, чем семейные проблемы. В решении первых Зорге оказался неоценимым помощником. В отличие от Рихарда Зорге, Отт плохо разбирался в японских делах и оказался недостаточно хорошим аналитиком, чтобы обходиться в своей важной и ответственной работе без помощи со стороны. Эту функцию Зорге взял на себя, и в дальнейшем Отт и шагу не мог ступить без консультации со своим другом и другом своей жены. В 1938 году, когда Отт стал послом (что и произошло в значительной степени благодаря знаниям Зорге, за которые в Берлине ошибочно принимали знания и усилия Отта), советский разведчик получил полный доступ к дипломатической переписке и использовал это на благо Москвы. А вот роман с Хельмой к тому времени совершенно иссяк. И не только потому, что окрепли отношения с Ханако.

Помимо нее, у Зорге были связи с немками: секретаршей посла Лили Браун, музыкантом Этой Харих-Шнайдер, журналисткой Лили Абетт; с японками из высшего общества, включая дочь бывшего премьер-министра Ямамото Гомбэя Макико, и многими другими красотками, на национальность которых Рихард не обращал особого внимания. Создавший в глазах тех, кто плохо его знал, образ рубахи-парня, выпивохи и донжуана, своими относительно многочисленными любовными приключениями Зорге вызывал презрительную усмешку обладателей более «нордического, стойкого характера» и тем нейтрализовывал лишнее внимание к себе. Ханако, знавшая его едва ли не лучше всех, прямо считала выпивку и образ Казановы – маской, игрой, хотя и не знала, что заставило ее любимого играть такую роль.

Те же, кто, как посол Отт, знали и ценили Зорге как профессионального политолога и аналитика, и вовсе не обращали внимания на его безобидные интрижки: в иностранной колонии в такой чрезвычайно закрытой стране, как Япония 1930-х годов, каждый выпускал пар как мог. Тем паче не вызывала удивления его связь с «туземной мартышкой», которой многие считали Исии Ханако и о которой друг Рихарда принц Урах говорил: «Зорге завел себе японочку назло Хельме Отт». А между тем это были совершенно особые отношения.

Часть вторая. Ханако

«Рейнгольд»

Строго говоря, в октябре 1935 года Рихард Зорге познакомился еще не с Исии Ханако, а с Миякэ Ханако – фамилию она сменила позже. Эта встреча, неоднократно описанная, может выглядеть так же странно, как и многое другое в этой истории, если не знать японских реалий. В советской и постсоветской литературе, посвященной Зорге, род занятий Ханако либо не указывался совсем, либо ее называли официанткой. На самом деле, это не так, и понимание сути настоящей профессии Ханако способно помочь лучше разобраться в деталях первого этапа ее отношений с Зорге.

Сама она о своей работе не просто пишет четко и недвусмысленно (самурайская прямота вообще была в ее стиле), она начинает с этого свои воспоминания: «Я работала хостес…» Игнорирование этого предложения в отечественных источниках связано с тем, что у нас не просто не понимают, что это за профессия, но еще и путают ее с совершенно другой – ремеслом проститутки. Надо признать, что предпосылки для такого смешения существуют. Оба этих занятия, до тех пор пока проституция не была запрещена в Японии в 1957 году, относились к так называемому «водяному бизнесу» – под этим эвфемизмом японцы скрывают область предпринимательства, ориентированную на развлечение клиентов с использованием различных, порой весьма своеобразных, «эротических инструментов». Но если с проституцией все ясно, то кто такие хостес? Кем, собственно, трудилась Ханако?

Профессия хостес зародилась в японских барах и ресторанах в самом начале ХХ века, когда в моду стали входить европейские напитки, танцы, платья и стрижки. До тех пор развлечением клиентов веселой беседой и танцами – исключительно традиционными, угощением напитками – все еще японскими и услаждением взора гостей своим обликом, сохранившимся неизменным со времен Cредневековья, занимались гейши. Сразу же необходимо заметить, что главное занятие гейш не имело и не имеет ничего общего с представлением сексуальных услуг. Гейши (гэйся по-японски значит «мастерица», «человек искусства») доставляли удовольствие клиенту, прежде всего, демонстрацией своих танцевальных и певческих талантов, но главное – беседой, умением слушать и поддакивать. По сути, гейши, особенно в то время, около ста лет назад и более, выполняли функцию современных низкоквалифицированных психологов, снимая со своих гостей стресс, а не с себя кимоно. И даже схемы оплаты их труда чем-то схожи: гейши, как и психологи – почасовики, только цена за час у них выше.

Беседовать с гейшей весело, интересно и по мере усиления опьянения эти разговоры могут носить все более и более фривольный оттенок. Девушке это выгодно: чем больше клиент выпьет, тем больше она заработает процентов с этой выпивки. Но перейти грань гейша не может: как только и если вдруг она пересечет границу, отделяющую ее искусство развлечения клиентов за столом от ремесла ублажения в постели, она окажется в другой профессии, и такая трансформация уничтожит ее репутацию, карьеру, надежду на светлое будущее. Дело в том, что в старые времена расходы на подготовку гейш были так велики, что потом, выйдя на работу, они всю жизнь расплачивались с долгами. Единственной мечтой гейш становилась встреча с богатым (можно женатым) возлюбленным, который, плененный мастерством, красотой и очарованием японской «золушки», готов был бы потратить весьма круглую сумму на выкуп девушки из профессионального плена. Скатиться же в проститутки означало умереть в долгах.

В начале ХХ века рынок труда в Японии резко изменился. Гейши, получившие от своих чайных домов разрешения на встречи с клиентами не в традиционных ресторанах, а в кафе и дансингах, переоделись в платья и остригли волосы, лишив себя, таким образом, значительной части расходов, ранее записывавшихся им в долг. Не менее глупо выглядели в европейских ресторанах и японские музыкальные инструменты, танцы и песни – граммофон и патефон успешно их заменяли. А если не надо учиться этому сложнейшему искусству, если можно не тратиться на кимоно и парики, если не требуются услуги посредников, то почему бы любой девушке, чувствующей себя достаточно свободно в общении с мужчинами, привлекательной, в меру образованной и неглупой (ровно настолько, чтобы поддержать разговор – не более) не заняться этим делом? Так появились японские хостес. Название этой профессии было импортированным: hostess по-английски значит «хозяйка». Задача хостес – мило болтать с клиентом, расслабляя его беседой и непрерывно подливая ему алкоголь. Чем больше он выпьет, тем больше заработает хостес, доходы которой определены в виде процентов с каждого бокала и с каждой бутылки.

Несмотря на то, что у хостес не было таких профессиональных долгов, как у гейш, очень часто это были девушки бедные, без образования, нередко приехавшие на заработки из далекой провинции и ничего другого просто не нашедшие. Работа хостес по японским понятиям считалась вполне нормальной, даже престижной – все зависело от того, в каком районе и каком конкретно баре удавалось устроиться. Главное, она помогала свести концы с концами. Хостес с удовольствием принимают подарки от клиентов, нередко специально «раскручивая» их на это, зарабатывая чаевые и дополнительные баллы от продажи выпивки – это особенности профессии. Более того, во многих случаях хостес вообще не получали зарплату и могли рассчитывать только на свои умения.

С другой стороны, постоянно общаясь с богатыми и влиятельными клиентами, с теми, кого сегодня назвали бы VIP (и Ханако упоминает нескольких таких в начале своего повествования), хостес неизбежно лелеяли ту же самую надежду, что и гейши – на встречу с богатым покровителем. Как и гейши, хостес не оказывают сексуальных услуг, но встретив своего «принца на белом коне», многие девушки готовы были бросить работу и стать содержанками. С точки зрения японской морали это нормально, это тоже – часть работы. Позже мы узнаем, как полицейские, которые вели дело Зорге и допрашивали Ханако, настойчиво требовали от нее признания, что она берет от него деньги. В таком случае, следствие потеряло бы к ней интерес, рассматривая ее фактически не как подругу, а как профессиональную содержанку. Отказ же Ханако от денег Зорге автоматически выводил ее в статус любимой женщины иностранца, что с точки зрения националистической морали Японии тех лет выглядело просто отвратительно, антипатриотично, предательски. Нормально брать с иностранца деньги за жизнь с ним. Омерзительно – жить с ним по любви.

Итак, Миякэ Ханако работала хостес и в ее обязанности входило развлечение клиентов беседой. Местом ее работы был немецкий бар-ресторан «Рейнгольд», располагавшийся в сердце Токио – в 5-м квартале Гиндзы. Этот район, вероятно, самое известное и популярное за пределами Японии место в центре Токио, славящееся своими магазинами, ресторанами и клубами, часто называют улицей (Ginza-street). На самом же деле, это восемь кварталов, вытянутых вдоль Центральной улицы (которую, собственно, часто и принимают за «улицу Гиндза») и прорезанных несколькими, пересекающимися под прямыми углами узкими улочками. 5-й квартал и проходящая через него улица Намики-дори, где находился бар-ресторан «Рейнгольд», расположены почти в самом центре Гиндзы – это дорогое, престижное место, популярное, в том числе, и у немногочисленных иностранцев, живших в 1930-е годы в Токио.

Основателем и владельцем «Рейнгольда» был Хельмут Фредерик Карл Эрнст Кетель (1893–1961). Бывший военный моряк, во время Первой мировой войны он служил на германской военно-морской базе Циндао в Китае. После ее захвата японцами попал в плен и оказался в Японии. Война закончилась, пленные вышли на свободу, но Хельмут Кетель отказался возвращаться на родину навсегда – его явно не устраивало преображение Германии из империи в республику, затянутую в череду то левых, то правых мятежей, – он искал тихую гавань. Япония же уже тогда представлялась иностранцам островами стабильности, и, женившись на японке, Кетель перебрался в Токио, где занялся любимым делом – кулинарией. Очень скоро он стал настоящим пропагандистом немецкой кухни среди японцев. Наконец, в 1927 году Хельмут Кетель открыл в районе Гиндзы, на улице Намики-дори заведение, в котором спустя восемь лет познакомились Миякэ Ханако и Рихард Зорге.

«Рейнгольд» открывался очень рано – в 10 утра и был готов к приему служащих из Гиндзы и окрестных районов. Пиво доставлялось прямиком из Германии, а блюда немецкой кухни готовились под присмотром хозяина – еще спустя 70 лет после описываемых событий ресторан славился на весь Токио своей свиной рулькой с квашеной капустой – айсбаном и сосисками.

Вход в ресторан был оформлен в виде гигантской бочки из-под главного напитка заведения – знаменитого баварского пива Лёвенброй (Löwenbräu). Владелец – его очень скоро начали звать Папаша Кетель или просто Папаша – поначалу сам стоял за стойкой, а официантки и хостес были одеты в немецкие платья и носили немецкие имена, присвоенные им хозяином. Выглядело это, может быть, и неказисто, звучало странно, но подобная европейская экзотика привлекала представителей японского истеблишмента. Рисунки «Рейнгольда» и его девушек оставил певец токийского мира развлечений популярный писатель Нагаи Кафу. Исии Ханако с нескрываемой гордостью вспоминала, что среди ее клиентов, которым она подливала кому пиво, а кому сакэ (несмотря на экзотичность места, родные для японцев напитки тоже присутствовали в меню), числился, например, ее земляк, политик, депутат парламента, дважды становившийся министром, Хосидзима Ниро. Другим посетителем «Рейнгольда», беседой с которым Ханако могла гордиться, был Инукаи Кэн – писатель и журналист, третий сын убитого в 1932 году националистами премьер-министра Инукаи Цуёси. Интересно, что депутат парламента Инукаи-младший исполнял обязанности пресс-секретаря в первом кабинете премьер-министра Коноэ, в число нештатных советников которого входил основной агент Зорге Одзаки Хоцуми. В 1941 году полиция вскрыла принадлежность к группе Зорге и самого Инукаи Кэна, который, видимо, являлся ценным источником информации и агентом влияния советской разведки. Аристократическое происхождение уберегло его от следствия и суда, а в послевоенный период Инукаи продолжил политическую карьеру, став министром юстиции.

Ничего этого Ханако тогда, разумеется, не знала. Она занималась только своей работой, тем более что выкладываться приходилось полностью – зарплату Папаша Кетель своим хостес не платил вообще, и им оставалось рассчитывать только на собственные таланты и обаяние. Но ничего другого Ханако и не ждала – она приехала в Токио зарабатывать и, подобно своим коллегам, получала в месяц около 150 иен – достаточно для жизни в японской столице тех времен.

Миякэ Ханако родилась 13 мая 1911 года в красивом, но маленьком и далеком от Токио, совершенно провинциальном городке Курасики в когда-то обеспеченной, а потом внезапно обедневшей семье. Ее мать вышла замуж за врача, долго страдавшего от туберкулеза и умершего, когда его жене было 33 года, сыну – восемь, а дочери – шесть лет. За несколько следующих лет семья окончательно разорилась, скатившись на самое дно нищеты, но тут матери Ханако повезло. Она познакомилась с преуспевающим владельцем местной винокурни в городе Курасики, и тот взял бедную вдову с детьми на руках в жены. Мать очень надеялась, что это даст возможность отдать сына, который показывал зачатки художественного таланта, на обучение в школу искусств. Однако ее новый муж не проявил интереса к приемным детям, и всю жизнь Ханако испытывала комплекс брошенного, ненужного ребенка. Муж матери, которого она всегда звала отцом, был, по ее мнению, еще и очень скуп, а Ханако в раннем детстве воспринимала недостаток денег как прямое свидетельство недостатка у отца любви по отношению к ней. С первого класса начальной школы, когда отец в очередной раз не только не дал ей какую-то мелочь, но и грубо оттолкнул от себя, она утратила к нему последние остатки нежных чувств.

После третьего класса Ханако оставила учебу. Отец ее к тому времени стал адептом одной из так называемых «новых религий» – синтетических вероучений, с давних пор модных в Японии – Тэнри-кё². Теперь его выручка потекла в секту. В результате Ханако вернулась к матери и брату, который, по ее словам, являлся одновременно приверженцем социализма и христианином – довольно распространенный тип молодых японцев начала ХХ века. На практике это означало, что этот «добродушный и мягкий человек» жил с матерью, которая оплачивала жилье, еду, ухаживала за ним, а сам он, хотя и работал чертежником, половину своей зарплаты тратил на книги и отдавал в общий фонд кружка любителей стихов танка³. Ханако потом вспоминала, что мать нередко спрашивала сына, не хочет ли он наконец перестать учиться и начать работать в полную силу, на что тот неизменно отвечал: «Учатся всю жизнь, маменька». В результате в семье всегда стеснялись родства с этим молодым человеком, считая его немного странным.

«Превращаясь из ребенка в юную девушку, – писала наша героиня, – я вела одинокую и полную унижений жизнь, испытывая на себе влияние старшего брата и страстно желая отцовской любви. По совету брата, чтобы встать на ноги, я, жившая вместе с ним и его супругой и бросившая учебу в школе для девочек, поступила на курсы медсестер-акушерок в городе Окаяма. Я окончила учебное заведение спустя два года и еще год, согласно обязательствам, проработала у терапевта Какинума, после чего вернулась домой. У меня начались проблемы со здоровьем и так как я не любила жить в общежитии, то вернулась, как только закончился срок моей обязательной отработки».

Ища возможность заработать на жизнь, Ханако вместе с матерью и другими родственниками решает испробовать свои силы в бизнесе и открывает кафе в городе Вакаяма. Увы, ничего не получилось – их проект прогорел, кафе пришлось закрыть. Не зная, куда себя деть и как прокормиться, Ханако выписалась из домовой книги, взяв фамилию матери – Миякэ, и в 1933 году в одиночку отправилась попытать счастья в Токио. Там она осталась навсегда.

Девушка была молода, музыкальна, любила танцевать и долгое время меняла места работы, переходя из одного дансинга в другой, пока не познакомилась со своей землячкой, служившей в «Рейнгольде» под псевдонимом «Берта». Она и пригласила к Папаше Кетелю Ханако. «Берта» стала ее наставницей в работе хостес и подругой в жизни. У «Берты» на родине остался ребенок, которого ей приходилось содержать, а в Токио появился друг – студент престижного Токийского императорского университета, любивший заглянуть в «Рейнгольд» выпить – за счет «Берты». Ханако, переживавшая из-за непутевого романа подружки, в свою очередь поведала о своем молодом человеке по имени Масуда, с которым она когда-то училась в школе. Масуда был отчислен за пропаганду коммунистических идей, чрезвычайно популярных в Японии вплоть до начала 1930-х годов, пока правительство не «закрутило гайки» всякого рода левым движениям в связи с резким усилением массированной националистической и милитаристской обработки населения перед началом экспансии в Китай. С европейской точки зрения его отношения с Ханако сложно назвать любовными, но опять же, они были очень типичными именно для по-японски «вегетарианского» типа общения мужчин и женщин – даже молодых. Ханако и ее бойфренд жили на разных концах города, он – в Рёгоку, она – в Хигаси-Накано, встречались редко, а во время свиданий предпочитали проводить время в каких-нибудь кафе или барах, болтая о всякой всячине, не строя планов на будущее и не стремясь уединиться. Она в основном слушала Масуда, а он с удовольствием рассказывал ей о тропических рыбках, аквариум с которыми завел дома, о недавно купленном хамелеоне и о кактусах, которые высадил на подоконнике, чтобы создать дома обстановку тропиков.

Пожалуй, большей интимностью отличались посиделки хостес в самом «Рейнгольде». На втором этаже ресторана у девушек была большая туалетная комната – что-то вроде общей гримерки, где они готовились к работе, отдыхали после нее, сплетничая о гостях, и открыто обсуждали свои, даже очень личные, вопросы. Рабочих проблем, впрочем, тоже хватало. Ханако была начинающей хостес и гладко общаться с важными клиентами у нее получалось не сразу. «Берта» взяла над ней неформальное шефство (в старые времена у гейш существовал, да и сейчас существует, целый ритуал, связанный с этим), и они начали работать в паре. Как ни странно, Папаша Кетель скоро стал выделять новенькую. Возможно, потому, что она быстрее других схватывала иностранный язык и запомнила несколько немецких фраз. Это было важно: примерно половину клиентов «Рейнгольда» составляли иностранцы. Недалеко от Гиндзы располагается квартал правительственных учреждений Касумигасэки, где в ту пору находилось посольство Германии. Еще дальше – посольство Великобритании, да и от американской дипмиссии было минут десять на автомобиле. Здесь же, на Гиндзе, совсем рядом располагались представительства многих иностранных компаний, а в пяти минутах ходьбы и сегодня высится мрачное восьмиэтажное здание с загадочными псевдомасонскими знаками над входом. До 1942 года в нем размещалось национальное японское информационное агентство «Домэй» и квартировали бюро большинства зарубежных средств массовой информации, аккредитованных в Токио. Далеко не все иностранные журналисты способны были питаться японской едой изо дня в день, и ресторанчики европейской кухни, в том числе «Рейнгольд», пользовались у них бешеной популярностью.

Иностранцы – дипломаты, коммерсанты, журналисты – время от времени приглашали девушек на свидания, в том числе с выездами за город – в популярные туристические места или на природу. Во время одного из разговоров в гримерке Ханако узнала, что такие вылазки могут таить опасность. «Берта» рассказала ей, что недавно двух других хостес, работавших под псевдонимами «Ирма» и «Дора», вызвали на допрос в кэмпэйтай. Так по-японски называлась внушавшая ужас большинству японцев организация – Корпус безопасности Императорской армии Японии. Со времени своего создания в 1881 году и до расформирования после крушения Японии в 1945-м кэмпэйтай выполнял функции военной полиции, жандармерии и военной контрразведки с правом ведения собственного следствия под контролем министерства внутренних дел и министерства юстиции. Отличавшиеся чрезвычайно жесткими, порой противозаконными методами работы, сотрудники кэмпэйтай снискали себе сомнительную славу палачей в военной форме, и даже просто «приглашение» побеседовать с ними не сулило ничего хорошего.

Поводом для вызова стала безобидная прогулка «Ирмы» и «Доры» с одним германским дипломатом (Ханако указала первую букву фамилии кавалера «Доры» – S.) и в сопровождении Папаши Кетеля в прибрежный городок Йокосука километрах в семидесяти к югу от Токио. Недалеко от него находилась дача немецкого посольства, но тут же располагалась и крупнейшая в этом районе японская военно-морская база. Так что интерес кэмпэйтай к гуляющим вокруг нее иностранцам был вполне объясним. К тому же две парочки активно фотографировались, а это в глазах жандармов уж и вовсе выглядело попыткой снять на камеру секретный объект. Японским девушкам уже тогда нравилось фотографироваться, и они жаждали получить фото в домашний альбом, но это было опасно. «Все вокруг делают снимки на память, хотя это может привести к проблемам. Если поймают на месте, будут осложнения. Поэтому, говорят, что, сфотографировавшись, надо быстро в машину, давить на газ и уезжать поскорее. Как только ты на территории посольства – всё, жандармы проиграли. Но, кажется, только женщинам разрешается провести всю ночь на территории посольства. Как глупо, а! Ты уж будь осторожна, хорошо? Здесь много иностранцев, и они ни с того ни с сего могут на девушку положить глаз…» – наставляла неопытную подругу «Берта». Бесполезно – Ханако не удалось миновать встречи с опасным иностранцем.

Это случилось осенью 1935 года – в день рождения Рихарда Зорге, и вот как она сама об этом рассказывала:

«Это был вечер четвертого октября. Он стал отправной точкой, предопределившей всю мою дальнейшую жизнь…

Я обслуживала незнакомых мне клиентов – иностранцев среднего возраста. Меня отозвали, и я увидела, как новый посетитель присел в ложу рядом с баром и оживленно заговорил о чем-то с Папашей. Я приняла заказ на импортный алкоголь и, передавая бумажку с заказом, спросила у Берты:

– Иностранец, что сейчас с Папашей разговаривает, он здесь впервые?

– А, вон тот? Он раньше захаживал сюда, но потом на какое-то время перестал… Хороший человек. Хоть по-японски и не говорит, но чувствуется, что щедрый.

Берта улыбнулась, шмыгнув носом. Я поставила перед клиентом заказанный им алкоголь, притащила еще один стул, приставила его сбоку от стола и села. Гость, судя по всему, был немцем. С Папашей он разговаривал по-немецки. У него было смуглое лицо и вьющиеся волосы каштанового цвета. Выдающийся лоб и высокий нос были мощными, и казалось, что он сердится. В голубых глазах читалась печаль, но взгляд, который он обращал на собеседника, обладал большой силой. Рот его был крупным и выразительным, а лицо отважным и бесстрашным. На госте был темно-серый пиджак и синий, без рисунка, галстук, вообще одет он был просто и скромно, но по широким плечам угадывалось крепкое телосложение. Он бросил взгляд в мою сторону, улыбнулся и, что-то говоря, заказал шампанское. Папаша, тоже засмеявшись, обратился ко мне:

– Агнес, этому человеку сегодня исполнилось сорок лет. У него сегодня день рождения.

Гость кивнул и наконец произнес по-японски:

– Да, да, так и есть.

Мы откупорили шампанское и, поздравляя именинника, выпили втроем.

Гость наклонил ко мне голову и пристально взглянул на меня:

– Вы Агнес?

– Да.

– А я – Зорге.

Он протянул мне руку. Пожимая его большую ладонь, я немного удивилась несоответствию его сурового лица мягкому голосу. Он оказался чуть хрипловатым, красивым, но определенно – не тенор и не баритон. Его спокойная и уверенная манера держаться выдавала человека глубоко интеллигентного, и даже голос в полной мере не передавал сути этой личности.

Папашу позвал другой гость, и он ушел к нему, мне же пришлось придвинуться и сесть поближе.

– Агнес, сколько вам лет? – спросил он меня по-английски.

– Мне двадцать три года. Двадцать три года, – ответила я по-немецки, а затем по-японски, на что он, улыбнувшись, кивнул. На таком уровне я еще могла говорить. Мне на тот момент было двадцать пять лет, но в баре я всегда говорила, что двадцать три. Поскольку иностранцы считали возраст “полными годами”, то девушки “скидывали” себе по три-четыре года, кому сколько нравилось».

Вполне вероятно, что внимание Зорге при его первой встрече с «Агнес» привлекло не ее очарование молодости, а имя. Псевдоним, случайно совпавший с именем женщины, которой он так восхищался и к которой был неравнодушен в Шанхае: Агнес. Несколько слов, которые могла связать Агнес-Ханако на немецком, тоже способствовали расположению Рихарда, и в тот вечер девушку от себя он больше не отпускал. Что же касается ее возраста, то, как легко заметить, Ханако приврала. Правда, не сильно, но как бы дважды. 4 октября 1935 года ей было полных 24, но в довоенный период в Японии еще использовалась иногда общая для всего Дальнего Востока той эпохи система подсчета возраста, при которой прожитое время включало и нахождение в утробе матери. В соответствии с этой системой Ханако действительно исполнилось уже 25. Но японки нередко, зная, что иностранцы так возраст не считают, с легкостью «омолаживали» себя не на год, а на пару, а порой и несколько лет.

Новый клиент Ханако смущал. И упомянутым ею несоответствием мягкого голоса суровому виду, и уверенной манерой держаться, изобличавшей в нем человека, знавшего себе цену и много повидавшего, и тем, что после этого краткого обмена фразами он замолчал и лишь пристально поглядывал на нее. Ханако вспоминала потом, что в ресторане было шумно – играл электрограммофон, кто-то из посетителей уже даже запел, и лишь Зорге молча выпивал одну рюмку за другой. Ханако стушевалась, и вдруг гость с жаром заговорил с ней на смеси немецкого и английского языков.

Тема языка, на котором общались Рихард и Ханако, интересна сама по себе. Понятно, что в первый вечер, с учетом соответствующей обстановки, они могли обойтись лишь несколькими словами, но в будущем им пришлось провести вместе почти шесть лет, и язык, на котором все эти годы они разговаривали друг с другом, звучал довольно странно и даже забавно. Судя по оговоркам Ханако, Зорге обладал неплохим запасом японских слов, хотя и часто смешивал их в речи с иностранными заимствованиями. Едва ли не каждую реплику он начинал со слова «со» (по-японски «да», «так и есть», «итак»). Однако в его случае это была, скорее всего, калька с аналогичного немецкого вводного междометия «зо», удачно, к месту, прижившегося в его упрощенном японском языке. При этом понятие о грамматике туземного наречия у Зорге отсутствовало почти полностью. Он говорил обычно короткими предложениями, игнорируя падежные показатели. С другой стороны, сама Исии Ханако вообще не владела никаким языком, кроме японского, не считая выученных в «Рейнгольде» нескольких «обслуживающих» фраз на немецком. Друг к другу они обращались через полуофициальное местоимение «аната» – «вы», притом что со своим бойфрендом Ханако разговаривала на «ты» – «кими». Тем не менее все эти лингвистические сложности не мешали им на протяжении шести лет общаться на этом упрощенном японском – очень личном и абсолютно «птичьем» языке, который, по замечанию горничной Зорге, был понятен только им одним. Однако эта, порой даже излишняя упрощенность позволяла им ничего не таить (если это можно было не таить) друг от друга, говорить прямо, обходясь без «красивых фраз». В каком-то смысле можно сказать, что их персональный язык был даже более выразителен, чем если бы они разговаривали на нормальном – японском или немецком – языке. В свою очередь, это лишний раз подтверждает тезис о том, что суть общения не в словах, а в эмоциях, которые один человек хочет передать другому.

В тот первый вечер, когда Зорге принялся что-то с жаром говорить ей, Ханако смогла разобрать только две фразы: «Сегодня я счастлив» и «Агнес, что вы любите? Я хочу вам что-нибудь подарить». Она очень любила музыку, поэтому ответила для обычной хостес странно: «Если хотите сделать мне подарок, подарите пластинку». Зорге одобрительно кивнул, объяснил, что завтра они пойдут покупать ее вместе, и, записав в записную книжку время и место встречи, пометил себе: «Не забыть!»

Когда, оставив щедрые чаевые, клиент ушел, взволнованная Ханако бросилась к «Берте» – поделиться деньгами и впечатлениями и выяснить, что еще она знает об этом человеке. Оказалось, что немногое: как она уже говорила, Зорге зашел в «Рейнгольд» не впервые, обычно общался с Кетелем, а из девушек раньше выбирал немного говорившую по-английски «Дору». Ханако оставалось волноваться и ждать следующего полудня, когда они договорились встретиться с новым знакомым. К находящемуся неподалеку от «Рейнгольда» музыкальному магазину «Дзюдзия» Ханако пришла вовремя, но Зорге уже был на месте и изучал ассортимент пластинок. Любопытная деталь: в 1964 году, когда имя героя было рассекречено у него на родине и советские журналисты узнали о Ханако, они, конечно, не раз просили рассказать ее о первом свидании с Зорге. К тому времени первая книга Исии уже 15 лет как была опубликована, и все это было подробнейшим образом описано, но русские ее не читали, и женщина снова и снова пересказывала корреспондентам из СССР одну и ту же историю. Вот только из-под их пера она неизменно выходила в несколько ином виде. Помимо того, что Ханако из хостес мгновенно превратилась в обычную официантку, даже набор пластинок, подаренных ей Зорге 5 октября 1935 года, не прошел советскую цензуру. Наши журналисты сообщали, что закуплены были записи Федора Шаляпина и Симфония № 3 Людвига ван Бетховена, известная как «Героическая». Видимо, по версии «правдинцев» и «известинцев», Герой Советского Союза и его подруга должны были слушать именно такую музыку. В действительности же Ханако выбрала три пластинки с записями оперных арий в исполнении итальянского тенора Беньямино Джильи. Зорге остановился на Моцарте. Он попросил Сонату для скрипки и фортепиано (№ 17) до мажор и Сонату для скрипки и фортепиано (№ 27) в исполнении Лили Краус и Шимона Голдберга. Отметив, что является поклонником этого австрийского композитора, Рихард вручил подарок Ханако и повел ее в немецкий ресторан. Небольшое, но дорогое заведение под названием «Ломайер» находилось буквально через два-три дома от «Дзюдзия» и пользовалось особой популярностью среди иностранцев. Впоследствии именно здесь, а не на рабочем месте Ханако в «Рейнгольде» Зорге чаще всего обедал со своей японской возлюбленной.

В отличие от предыдущего дня, Рихард говорил много, но не торопясь, был мягок и очаровал Ханако своей манерой общения. На этот раз он сам рассказал ей немного о себе, сообщив, что является специальным корреспондентом немецкой газеты «Франкфуртер цайтунг», не уточняя, впрочем, что лишь внештатным и что офис его газеты рядом – в здании «Домэй цусин». Взяв с девушки обещание еще раз наведаться в музыкальный магазин за новыми пластинками и снова отобедать вместе, он по своему обычаю записал время и место встречи в записную книжку и проводил Ханако до работы. На этом они расстались. В будущем Зорге иногда, но не часто, заглядывал в «Рейнгольд» пропустить пару стаканчиков, но никогда не общался с Ханако в стенах заведения. Да и вообще в первые месяцы после их знакомства не то что о романе, даже о дружбе между Ханако и Рихардом говорить не приходилось. Встречи начинались в «Дзюдзия» и заканчивались в «Ломайере», журналист занимался своими делами, девушка трудилась в «Рейнгольде», встречаясь с Масуда и даже изредка ночуя у него – жизнь шла своим чередом.

Домик в Адзабу

Через четыре с половиной месяца Зорге впервые поинтересовался мнением своей подруги на политическую тему. Поводом к тому стали важнейшие события, вошедшие в историю как Инцидент 26 февраля («Ни-ни-року дзикэн»). 26 февраля 1936 года группа националистически настроенных молодых офицеров столичного гарнизона вывела на улицы Токио подчиненные им части и подразделения, захватив почти весь центр города. Будучи в массе своей выходцами из бедных сельскохозяйственных провинций Японии, где в это время сложилась тяжелейшая экономическая ситуация, они обвинили действующее правительство в сговоре с олигархами, в коррупции, неправильном управлении страной, а также в крайне нерешительных действиях в Маньчжурии, где Япония никак не отваживалась начать открытую войну с Китаем. В мятеж удалось вовлечь в общей сложности до полутора тысяч солдат и офицеров. Действуя под лозунгом «Уважать императора, свергнуть зло», восставшие захватили здания парламента, министерства внутренних дел и министерства обороны, убили нескольких влиятельных политических лидеров. Однако при попытке захвата резиденции премьер-министра и императорского дворца мятежные части столкнулись с сопротивлением императорской гвардии, а сам император жестко осудил действия путчистов. В результате через два дня, 28 февраля, бунтовщики сдались правительственным войскам. 19 руководителей восстания были казнены, многие офицеры сами вспороли себе животы, но в целом Инцидент 26 февраля стал катализатором усиления националистических и ультрамилитаристских настроений в обществе в дальнейшем. Правильное понимание причин и последствий мятежа давало ключ к верному прогнозированию действий Японии в будущем, что было важно, прежде всего, для соседей и потенциальных противников этой страны, а глазами и ушами советской разведки в Токио в то время был Рихард Зорге. Во время мятежа он находился в центре событий и настолько усердно собирал информацию о причинах и ходе путча, что даже был ненадолго задержан японской полицией и получил за это выговор от штаб-квартиры разведки в Москве. Тем не менее Зорге выполнил свою главную задачу. Ему удалось тогда абсолютно верно спрогнозировать дальнейший ход событий и последовавший крен в сторону милитаризации японской внутренней и внешней политики.

Ничего этого Ханако, опять же, не знала. Даже мятеж она воспринимала глазами обычного обывателя. 26 февраля 1936 года девушка, как обычно, ехала на работу на автобусе, маршрут которого прямо на ходу внезапно изменили – небывалый случай для консервативных по характеру японцев. Уже в «Рейнгольде» она узнала от других хостес о мятеже и решила ночевать у своего друга Масуда, квартира которого была ближе к Гиндзе, чем дом самой Ханако. Ночью они оба проснулись от грохота танков, колонна которых двигалась мимо дома в сторону центра города, но на следующий день Ханако снова отправилась на работу: в «Рейнгольде» выходных не существовало.

Неожиданно пришел Зорге и пригласил девушку на обед в «Ломайер» и там, сидя за столиком в ресторане, принялся расспрашивать о том, что происходит на ее взгляд, что говорят ее знакомые и что вообще думают японцы по поводу последних событий. Ханако могла передать ему только слухи, гулявшие по Гиндзе, и оказалась в неловком положении: «…даже если оставить в стороне все за и против, не знала, должна ли говорить иностранцу, что отбирать драгоценную человеческую жизнь путем военной силы у японцев считается позором. Я заговорила бессвязно, неуверенно употребляя отдельные английские и немецкие слова.

– Люди говорят. Япония хорошо сделала Маньчжурии. Военные хотят награду. Нет. Военные рассердились. Плохо было сделать нельзя.

Зорге, улыбаясь, кивал.

– А вы как думаете? Я хочу знать.

– Я не знаю правды. Мой друг говорит, Япония захватила Маньчжурию. Военные любят больше силу. Правительство слабое. Военные рассердились. Разбуянились. “Дикари”, – говорит мой друг.

– Ваш парень умный?

– Да, он умный. Книги читает. Тихий. Не буянит. Рассказывал мне, почему произошла Французская революция. Но… Я думаю, можно было и без гильотины.

– Вы девушка, которая ненавидит беспорядок, хорошо. Я в беспорядках не участвую. Будем хорошими друзьями».

Инцидент 26 февраля стал настоящим потрясением и для японцев, и для иностранцев, живущих в Токио. В самом сердце императорской столицы были убиты высший государственный чиновник и министр, а убийцами оказались не какие-нибудь преступники с большой дороги, а офицеры императорской армии. Слухи порождали слухи, росли как снежный ком, и незначительная, по сути, беседа Рихарда и Зорге в ресторане «Ломайер» неожиданно сблизила их еще больше. Все это время – от их первой встречи 4 октября 1935 года и до весны 1936-го Зорге вряд ли особенно пристально смотрел на Ханако как на женщину. В Москве ждала ребенка Катя. Зорге тайком покупал в Токио вещи для новорожденных и через курьеров отправлял их в Москву – жене. В марте по ходатайству Зорге выделили комнату в доме Наркомата обороны на Софийской набережной – прямо напротив Кремля. Оба они – и Катя, и Рихард были счастливы и жили теперь не только надеждой на встречу, но мечтами о ребенке, о настоящей семье. И вдруг… весной 1936 года в Токио пришло сообщение, что ребенка не будет.

«Моя дорогая Катюша!

Получил из дома короткое сообщение и теперь знаю, что все произошло совсем по-другому, чем я предполагал. Пожалуйста, извини меня, но на основании двух предыдущих известий от тебя мне казалось, что все благополучно. И надо добавить, что я этого очень хотел.

Скоро я должен получить от тебя письмо, рассчитываю – через 3–4 недели. Тогда я буду в курсе дела и буду вообще знать, как у тебя дела и чем ты занимаешься. Твои письма меня всегда радуют, ведь так тяжело жить здесь без тебя, да еще почти в течение года не иметь от тебя весточки, это тем более тяжело. Те немногие дни сделали наши отношения более определенными и более крепкими. Я очень хочу, чтобы это состояние постоянной разлуки теперь длилось не так долго, и чтобы мы выдержали это.

Я мучаюсь от мысли, что старею. Меня охватывает такое настроение, когда хочется скорее домой, домой в твою новую квартиру. Однако все это пока только мечты, и мне остается положиться на обещанное, а это значит – еще выдержать порядочно времени.

Рассуждая строго объективно, здесь тяжело, очень тяжело, но все же лучше, чем можно было ожидать.

Напиши мне, пожалуйста, о твоей комнате, в каком районе она расположена, и как ты в ней устроилась?

Вообще прошу, позаботься о том, чтобы при каждой представляющейся возможности я имел бы от тебя весточку, ведь я здесь ужасно одинок. Как ни привыкаешь к этому состоянию, но было бы хорошо, если бы это можно было изменить.

Будь здорова, дорогая.

Я тебя очень люблю и думаю о тебе не только когда мне особенно тяжело. Ты всегда около меня.

Сердечно жму руку, целую тебя. Большой привет друзьям —

твой Ика».

Даже по этому сдержанному посланию – оно переправлялось в Москву курьерами, его читало начальство Зорге и переводчики – видно, что «Рамзай» был в шаге от того, чтобы сорваться. Ужасная весть из дома подорвала его силы, а он не мог ни с кем поделиться своим горем. Ему был нужен человек, которому, если даже нельзя ничего рассказать, можно было бы доверить молчание. Таким человеком и именно тогда – летом 1936 года и стала Миякэ Ханако.

Однажды, уже в конце весны, Зорге зашел к ней в «Рейнгольд» и сообщил, что в скором времени собирается в командировку в Монголию, и спросил, что Ханако хотела бы получить в подарок. Она попросила фотоаппарат, Рихард уехал и вернулся не скоро. В Токио он появился только в разгар летней жары – в июле, похудевший и загоревший. Он пришел в «Рейнгольд», неся на ремешке вокруг запястья новенькую двухлинзовую немецкую камеру – судя по описанию, это была «Лейка». Когда восторги девушки улеглись, он пригласил ее в «Дзюдзия» за пластинками, оттуда, как обычно, пообедать в «Ломайер», а там – позвал ее к себе домой.

Ханако согласилась. Они купили в немецкой пекарне на Гиндзе шоколадных конфет и взяли такси. Так наша героиня впервые оказалась дома у советского разведчика – в квартале Нагасака района Адзабу⁴: «…мы подъехали к пологому холму, спустились по склону, в конце улицы у полицейского участка Ториидзака повернули налево и на грунтовой дороге остановили машину. Стоило выйти на узенькую дорожку, как сразу можно было увидеть три одинаковых двухэтажных дома в европейском стиле, обнесенных дощатым забором; дом слева, в самой глубине, был домом Зорге.

Пока он на пороге доставал из кармана ключ и открывал входную дверь, я рассматривала здание. Думаю, что с точки зрения японцев этот жилой дом в европейском стиле мог принадлежать какому-нибудь представителю среднего класса. Для иностранцев же это была обычная постройка, ничем не выдающаяся и не привлекающая внимания. В прихожей⁵ Зорге переобулся в тапочки, обогнул лестницу с правой стороны и поднялся наверх. В коридоре был телефон, по правую руку – веранда, находящаяся над прихожей, слева – еще одна комната, но он повел меня в другую, в глубине дома. Она была размером примерно в десять татами⁶, на полу, поверх татами лежал скромный ковер, как бы отделяя эту комнату от следующей. На их границе стоял большой рабочий стол и вращающийся стул, а у окна напротив – маленький столик, стулья. У стены – низкая кровать, чайный столик. Из большого окна был виден полицейский участок Ториидзака».

Интересно, что примерно в эти же дни и сам Зорге описывал свой дом в письме Кате, по которой по-прежнему очень скучал:

«Что делаю я? Описать трудно. Надо много работать, и я очень утомляюсь. Особенно при теперешней жаркой погоде и после всех событий, имевших здесь место. Ты понимаешь, что все это не так просто. Однако дела мои понемногу двигаются.

Жара здесь невыносимая, собственно, не так жарко, как душно из-за влажного воздуха. Как будто ты сидишь в теплице и обливаешься потом с утра до ночи.

Я живу в небольшом домике, построенном по здешнему типу – совсем легком, состоящем главным образом из раздвигаемых стен. На полу плетеные коврики. Дом совсем новый и даже “современнее”, чем старые дома, и довольно уютен. Одна пожилая женщина готовит мне по утрам все, что нужно, варит обед, если я обедаю дома.

У меня, конечно, снова накопилась куча книг, и ты с удовольствием, вероятно, порылась бы в них. Надеюсь, что наступит время, когда это будет возможно.

Иногда я очень беспокоюсь о тебе. Не потому, что с тобой может что-либо случиться, а потому, что ты одна и так далеко. Я постоянно спрашиваю себя – должна ли ты это делать. Не была ли бы ты счастливее без меня? Не забывай, что я не стал бы тебя упрекать. Вот уже год, как мы не виделись, в последний раз я уезжал от тебя ранним утром. И если все будет хорошо, то остался еще год. Все это наводит на размышления, и поэтому пишу тебе об этом, хотя лично я все больше и больше привязываюсь к тебе и, более чем когда-либо, хочу вернуться домой, к тебе».

Зорге не мог вернуться к Кате. Он еще не знал, что не сможет никогда, верил, что все возможно, только в будущем. Но в тот вечер его девушкой была Ханако. Дадим снова слово ей самой.

«Зная, что я люблю кофе, Зорге достал сифон и на спиртовой горелке сварил мне его. Был тихий вечер. Я осматривала комнату, то и дело доставая из коробки шоколадные конфеты.

На столе стояла печатная машинка, рядом лампа, здесь же были разбросаны книги, бумаги, печати. В нише токонома⁷ висел свиток и стояли цветы, а заодно она использовалась как место хранения портативного патефона и книг. По соседству на стеллажах и в выдвижных ящиках стояли книги, часы, лежал фотоаппарат. И повсюду, включая стены и фусума⁸, сплошняком висели карты, карты… На свободном месте кое-как булавкой был приколот постер с изображением Будды. До пола свисали темно-красные бархатные шторы, и они придавали ощущение спокойствия этому пространству, походившему на кабинет. Чувствовалось, что эта комната – рабочее место человека, занятого интеллектуальным трудом.

Немного спустя он достал из токонома предмет, похожий на осколок черепицы, и показал мне. Он что-то объяснял, но я не все понимала. Будь у меня хоть какие-то познания в археологии, возможно, мне было бы интересно… Я же взяла в руки и стала разглядывать другую вещицу: старинную металлическую пряжку, украшенную необычными красными камнями. Зорге тут же подарил мне эту застежку. Из токонома он достал еще и широкий китайский меч и, с серьезным лицом танцуя посреди комнаты, начал им размахивать, но так как меч был весь ржавый, то и чувство страха сразу же развеялось, и я тут же рассмеялась.

Пока я слушала рассказы о Монголии и музыкальные пластинки, наступила ночь. Зорге, менявший пластинки одну за другой, и то и дело заводивший проигрыватель, наверное, немного устал, подошел ко мне и сел рядом. Мы смотрели друг другу в глаза, и, хотя улыбка и была свидетельством нашей сердечной радости, однако чувство какого-то стеснения, какая-то стыдливость заставляли нас молчать. Повисло ощущение того, что волей-неволей была приглушена пришедшая было в движение какая-то энергия, но почему-то эта атмосфера совсем не казалась скучной; и вдруг Зорге повалил меня на кровать.

Я растерялась от неожиданности, и в этот момент он лег на меня сверху и придавил своей мощной грудью, своим крепким телом. Я была настолько поражена, что не могла произнести ни слова. Он одной рукой обнял меня, а другой принялся ласкать мою грудь и живот. Я смотрела на него широко раскрытыми глазами, а когда его рука добралась до моей юбки, наконец-то вскрикнула:

– Нет, не надо, не надо!

Изо всех сил сопротивляясь, я забилась, как в агонии. Зорге спросил: “Почему?” – и что-то шепнул мне на ухо, но я ничего не слышала – так стучало мое сердце, и, словно в забытьи, выкрикнула:

– Мне страшно!

Зорге тут же ослабил руки и пристально посмотрел на меня. Наверно, у меня было такое застывшее выражение лица, словно я вот-вот заплачу, и он, заботливо помогая мне, усадил меня на кровать. Я чувствовала себе ужасно неловко и, поправляя подол юбки, с грустью сказала, что возвращаюсь домой. Зорге стоял рядом с кроватью и по-прежнему пристально смотрел на меня, а потом сказал, что проводит меня до вершины холма, и мы вместе вышли на улицу.

Уже совсем стемнело, не было видно ни одной звезды, небо заволокло темными облаками. В окрестностях холма не было ни души, весь полутемный квартал казался тихим и печальным. Зорге шел молча. Вдруг он неуверенно остановился, подошел ко мне вплотную и спросил, встретимся ли мы еще и пообедаем ли вместе. Я утвердительно кивнула. На холме он поймал такси и, когда я села в машину, вручил мне деньги. С грустным лицом стоя на дороге, он провожал меня взглядом. Я внимательно смотрела на него из окна машины, уносящей меня прочь, и отчего-то неожиданно меня охватило такое странное состояние, как будто что-то защемило в груди…»

Несмотря на отказ Ханако, можно сказать, что их отношения как раз и начались тогда – летом 1936 года. Любили ли они тогда друг друга? Думается, ответ однозначен: нет. Ему нужна была женщина, которая скрасила бы его одиночество – и физическое, и психологическое. Ей… Она пока что боялась и не понимала его, и точно – не любила. Она призналась в этом сама. Но обязательно ли людям любить друг друга, чтобы им было хорошо вместе?

После того вечера Зорге пришел в «Рейнгольд» уточнить расписание девушки. По заведенному Папашей Кетелем правилу раз в неделю одна из хостес приходила на работу пораньше, но на следующий день, если хотела, имела право взять себе выходной. Рихард уточнил дату ближайшего отгула Ханако и пригласил ее в музыкальный магазин. Она с радостью согласилась, и он, уже как обычно, записал себе в блокнот дату и время встречи и ушел. В назначенный день все повторилось: «Дзюдзия», «Ломайер», такси до Адзабу. На этот раз осмотр дома начался с первого этажа: «В комнате, в которую сразу вел коридор, стояли стол и старый японский комод – вероятно, это помещение служило “рабочим местом” горничной. Из стенного шкафа он достал выпивку. В шкафу было несколько бутылок западного алкоголя, а также тарелки, ножи, вилки и прочее. По левую руку располагались кухня и о-фуро⁹, все содержалось в таком идеальном порядке и было начищено до такого блеска, что приятно было посмотреть. В комнате справа имелась токонома, на полу лежал ковер, стояли диван и стол. По-видимому, эта комната использовалась весьма рационально: и как столовая, и как гостиная; создавалось ощущение, что хозяином этого дома был неженатый, но по-настоящему рачительный хозяин. Я выбрала что-то сладкое, он взял напиток покрепче и газированную воду и поднялся на второй этаж. В большом ящике лежали сигареты, сигары, трубки, бесчисленное количество пачек “Кэмел”, “Лаки страйк”, “Честерфилд” и прочего американского табака».

Зорге предложил Ханако турецкие сигареты и… книги. Те, самые, в которых «с удовольствием порылась бы» Катя Максимова и которые при обыске спустя пять лет устанет просматривать полиция – их было около тысячи томов. Важное место на полках занимали английские переводы священных текстов древней Японии – «Кодзики» и «Нихон сёки». Рихард поинтересовался, читала ли эти книги Ханако. Оказалось, что нет – как и другие произведения древнеяпонской литературы. Он начал рассказывать девушке о них, потом горячо расхваливал первый в мире любовный роман – «Гэндзи моногатари», написанный в Японии на рубеже X–XI веков, чем окончательно привел ее в замешательство. Ханако явно начинала испытывать комплекс неполноценности, и если бы Зорге не успел остановиться, она бы сбежала в смущении.

Он завел патефон, они попытались изобразить что-то вроде урока по изучению языка, но очень скоро их лица снова оказались слишком близко друг к другу.

«Я этого ожидала, – вспоминала Ханако, – и разве пришла бы, если бы боялась этого? С другой стороны, возможно, я была спокойна, думая почему-то, что второй раз этого не произойдет. По японской системе подсчета возраста ему было 42 года, более того, он был не женат, а мне на тот момент ведь уже исполнилось 26. Так или иначе, мы второй раз оказались с ним вдвоем в том же месте, сидящими лицом к лицу. Если бы я спросила “зачем?”, то получила бы от него в ответ: “Ну почему ты такой ребенок?!” Что ж, я, пришедшая домой к мужчине, которого не любила, отнюдь не была таковой.

Обнимая, Зорге уложил меня на кровать. Его крепкий подбородок был на уровне моего лица, мы соприкасались губами. Пребывая в нерешительности, я еще немного сопротивлялась, но уже молчала. Не кричала. Дрожа от смущения, я закрыла глаза…

Когда я открыла их, то была человеком, уже перешедшим границу. Его глаза, смотрящие на меня сверху, ласково поблескивали, на губах играла чуть заметная улыбка. Пробивающиеся любовь и доверие заставили мое сердце трепетать, и я протянула к нему руки. Обняла его мощную грудь, казавшейся железной стеной, коснулась его кожи и забыла обо всем. Зорге нежно ласкал мою грудь, целовал в губы. Я снова закрыла глаза… Положив голову на его руку, я почувствовала, что мой прежний ребяческий страх покинул меня».

После этого Ханако стала частой гостьей в доме Зорге. Иногда он забирал девушку после окончания ее смены и на мотоцикле привозил к себе. Как и Урсула Кучински пятью годами ранее, Ханако очень боялась и изо всех сил прижималась к спине лихого мотоциклиста. Девушка привыкла к спальне Зорге с матрасами, выстеленными на полу, но с высоким изголовьем, выложенным из них же, опираясь на которое он частенько курил, просматривая книги и журнальные материалы. Она познакомилась с его горничной – дамой лет шестидесяти, носившей очки и от того выглядевшей очень умной и явно симпатизировавшей землячке. Ханако полюбила смотреть, как Рихард делает утреннюю зарядку. «У него была очень мощная грудь, и накаченные мышцы энергично работали от широких плеч до самых запястий. Кожа, которая в обычной обстановке была скрыта одеждой, имела розоватый оттенок, как оно и полагается белому человеку; волоски на руках и ногах росли почти бесцветными, по сравнению с волосами на голове, однако в лучах восходящего солнца, в прозрачном утреннем воздухе они казались золотистыми. Его рост был примерно пять сяку и восемь-девять сун¹⁰, а накачанное тело выдавало его твердый и решительный характер. Оно выглядело намного моложе его лица и возраста, и, обнаружив это, я подумала, что смогла понять его еще немного глубже».

После зарядки и принятия японской горячей ванны в о-фуро Рихард и Ханако завтракали на первом этаже. К столу горничная подавала сок и яичницу, кофе с молоком, но хлеб не предусматривался. Если было время, после завтрака Зорге еще немного читал в столовой. Если нет, мчался на работу – в «Домэй цусин» на Гиндзе или сразу в посольство Германии (что случалось реже). Бывало и так, что с утра он оставался дома, до обеда работал за столом, «стучал на машинке», как писала Ханако. Устав, он закуривал, покидал кресло и начинал мерить комнату шагами. «Он ходил из угла в угол, до спальни и обратно, иногда добирался до веранды, я же абсолютно забывала про свое чтение, – вспоминала Ханако, – я не могла не смотреть на него. Он приближался к моей кровати и останавливался, качал головой и приветливо улыбался, глядя на меня сверху вниз. Иногда он садился на мою кровать, брал в руки книгу, лежащую на моей груди, спрашивал, о чем она и интересно ли мне. В то время я читала Кобаяси Такидзи – “Отсутствующий хозяин” и “Краболов”¹¹. Я назвала имя автора, сказала, что хотя пролетарская литература мне и не слишком интересна, но, благодаря острому уму писателя и его хорошему слогу, она дает нам возможность узнать правду о той жизни, о которой мы даже не подозреваем; Зорге кивнул и спросил, жив ли еще этот писатель. Жестом я показала то, что слышала от Масуда – о насильственной смерти автора. Зорге сразу же понял. Он всегда участливо и с большим вниманием слушал меня и все быстро схватывал. Он еще спросил тогда:

– Эту книгу вы купили?

– Нет, это подарок от моего молодого человека.

– Вот как, подарок от вашего молодого человека, – повторил он, наклонив голову и внимательно посмотрев на меня. А я вдруг вспомнила про Масуда и выпалила:

– Мой молодой человек студент. У него много книг. Я вместе с ним читаю книги. Рассказывает. Интересно.

Зорге, покачав головой, спросил:

– Ваш молодой человек – красный. Что он рассказывает?

Я смутилась. Тогда я еще так по-детски думала и разговаривала, что совершенно растерялась.

– Молодой человек говорит, что японский император самый богатый. В Японии везде много лесов во владении императорского дома. Можно жить и без буддийских храмов и синтоистских святилищ. Давайте построим еще школ. Давайте построим еще больниц. Простой народ, рабочие всегда бедные, несчастные. Могут жить и без денег.

Зорге понимающе кивнул.

– Этот молодой человек… Он ваш возлюбленный? – серьезно спросил Зорге.

– Нет, друг. Немного ранее, возможно… – запинаясь от волнения, произнесла я.

Зорге, улыбаясь, выслушал меня, а потом спокойно сказал, что если я люблю книги, то он купит мне те, которые я попрошу».

Если они обедали дома, то обычно на столе были мясо, овощи, фрукты – снова без хлеба. И снова если: если не надо бы никуда ехать, после обеда Зорге любил вздремнуть час-полтора, а потом снова садился за машинку. Он очень много писал: сначала статьи для тех газет и журналов, на которые работал. Позже – книгу по истории Японии, которую так и не успел закончить. Около трех часов дня пил кофе. Варил его сам, на спиртовке. Сам же и разливал по чашкам, если Ханако была с ним. Она любила шоколадные конфеты, он же к ним почти не притрагивался. Потом снова выкуривал сигарету и одевался. Его ждали встречи с журналистами, дипломатами, военными, продолжавшиеся порой далеко за полночь. С осени 1936 года примерно половину недели дома его ждала Ханако. Остальное время она ночевала у себя дома.

Сохранилось фото сияющей, совершенно счастливой Ханако, сделанное Рихардом в его кабинете на втором этаже дома 19 августа 1936 года. Любила ли она его теперь? Фотоснимок утверждает: да.

1.Битва при Вердене – неудачный штурм Германией французской крепости Верден, закончившийся огромными потерями с обеих сторон. Одна из крупнейших и одна из самых кровопролитных военных операций в Первой мировой войне и истории вообще. Боевые действия проходили с 21 февраля по 18 декабря 1916 года.

2.Шокирующий пример современной японской новой религии – скандально известная преступная секта Аум Синрикё, но существующая поныне Тэнрикё – организация сугубо мирная.

3.Танка – классические японские стихи размером в 31 слог в пяти строках.

4.Квартал Нагасака (Нагадзака) ныне не существует. Дом Зорге, носивший номер 30, не сохранился – по этому месту проложен автомобильный виадук. Зато легко опознать место, где находился полицейский участок Ториидзака – о нем еще немало будет сказано далее. Сейчас там находится 18-этажное здание полицейского общежития. Стоя спиной к нему и глядя через дорогу, легко удостовериться, что полицейские могли даже невооруженным глазом видеть, что происходит в доме у Зорге. Столь странный выбор жилья советским резидентом пока не удается объяснить ничем другим, кроме как намеренной демонстрацией им отсутствия у него какой-либо тайны, «непросматриваемой» жизни. Более того, с противоположной стороны от дома примерно в семи минутах ходьбы находилось полномочное представительство Союза ССР в Токио (ныне там же расквартировано посольство РФ в Японии), что тоже вряд ли можно считать фактором, снижающим психическое напряжение резидента. Подробнее о токийских адресах «Рамзая» и членах его группы см.: Куланов А. Е. Шпионский Токио. М., 2014. С. 90—210.

5.Ханако использует здесь и далее слово «гэнкан». Фактически, это не прихожая в европейском смысле, а небольшой пятачок при входе, где снимают и надевают обувь – внутрь японского дома можно входить только разувшись.

6.Площадь в японских домах поныне измеряется в татами. Одно татами – мат из рисовой соломы – имеет стандартную величину 90 на 180 сантиметров или 1,62 квадратных метра. Обычный размер жилой комнаты около шести татами. Комната Зорге в 10 татами (16 квадратных метров) – большая, и она не одна, да и этажей – два. Все это подчеркивает упомянутый Ханако статус дома, который мог бы принадлежать какому-нибудь представителю среднего класса или чуть выше.

7.Токонома – ниша в стене японского дома, важная часть интерьера его главной (или единственной) комнаты. Внутри на стену, как правило, вешается каллиграфический или живописный свиток какэмоно, или картина. На полку внизу обычно ставится цветочная композиция (икебана), статуэтка и т. п. Является своеобразным «красным углом» дома – входить в токонома запрещается, глава семьи или почетный гость всегда усаживается перед токонома спиной к ней. Использование Зорге такой ниши в качестве места хранения книг и патефона указывает на его пренебрежение японским этикетом в своем доме, и Ханако не находит это возмутительным. Она достаточно интернационалистски смотрит на мир, чтобы не замечать таких деталей.

8.Фусума – скользящая перегородка, состоящая обычно из легкой деревянной рамы, оклеенной бумагой, и делящая внутреннее пространство японского дома на комнаты или зоны.

9.О-фуро (фуро) – традиционная японская ванна. Ранее изготавливалась из дерева, сейчас чаще всего из пластика. Обычно узкая и относительно высокая, рассчитанная на то, что человек сидит в ней, поджав ноги и погрузившись в очень горячую воду (около 40–43 градусов) по подбородок. Прежде чем войти в о-фуро, следует тщательно вымыться под душем – о-фуро принимается для согревания и расслабления, а не для мытья тела.

10.Сяку – 30,3 сантиметра; сун – 3,03 сантиметра. Соответственно, рост Рихарда Зорге составлял 176–179 сантиметров.

11.Кобаяси Такидзи (1903–1933) – японский пролетарский писатель, член компартии Японии. Был арестован полицией, умер под пытками.

Bepul matn qismi tugad.