Kitobni o'qish: «Психология достоинства: Искусство быть человеком»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редакторы: Андрей Русаков, Елена Горлова

Главный редактор и руководитель проекта: Сергей Турко

Дизайн обложки: Юрий Буга, Денис Изотов

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Чудинова, Ольга Улантикова

Верстка: Максим Поташкин

Фото: Роман Шеломенцев

Стилист: Тимур Литвинов

Визажист: Полина Уютная

Место съемки: Палаты А. Д. Друцкого

Продюсер съемки: Наталья Мельшина

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Александр Асмолов, 2025

© Татьяна Черниговская, предисловие, 2025

© ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

ПРЕДИСЛОВИЕ ТАТЬЯНЫ ЧЕРНИГОВСКОЙ
Возделывать свой сад…

Когда читаешь или слушаешь Александра Григорьевича Асмолова, то именно слова Вольтера оживают. Мы учим, врачуем, пишем… Его книги, его мысли в итоге о том, как строить свою жизнь в условиях огромной сложности, противоречий, влияний, необходимостей, неизбежностей… Кто мыслит, а на самом деле – кто живет, а не просто переводит энергию, тот хочет строить будущее, понимать, каким бы он хотел его видеть. И это невероятно трудно. Каков вектор нашей человеческой эволюции? «Умные, сильные и унифицированные» – говорит нам технологический прогресс. Но это уже не мы, а другой биологический (?) вид. «Разные» – говорит Асмолов. Это и из естественной истории видно. А в человеческой было всякое, в том числе и хождение по граблям. Мы помним, что история не учит, но жестко наказывает. И мы не хотим наказания нашим детям, которые, как говорится в этой книге, все равно «не наше будущее»… Но отпустить их неподготовленными в неведомый мир мы не можем: нужно дать им как минимум белые камешки, которые прихватил с собой смекалистый Мальчик-с-пальчик, чтобы было куда оглянуться… Свое прошлое знать надо: «Быть может, прежде губ уже родился шепот, и в бездревесности кружилися листы», и не только это смог прошептать Мандельштам: «На стекла вечности уже легло мое дыхание, мое тепло»… Ничто не пропадает, можно забыть или убедить себя, что забыл, но нет… Гибель древней бабочки приводит в итоге к неумению грамотно писать, как мы знаем от Брэдбери. «Донкихоты против роботов» – говорит Асмолов… Невредно напомнить, что ветряные мельницы оказались весьма эффективными. «Турбулентность» – говорит Асмолов… Но ведь спокойных времен почти и не было, другое дело, что скорости и градусы растут. Мы выиграли эволюционную битву потому, что научились преадаптироваться, справляться со средой. Научились и договариваться («Профессия будущего: переговорщики»). Договариваться приходится с очень разными, в том числе в будущем и не только с людьми. Делать вид, что этим можно пренебречь, – значит проиграть. В конце концов, у нас есть зеркальные системы в мозге, которые для того и сформировались, чтобы мы могли посмотреть на мир со ВСЕХ сторон. Нет, статистика нам не поможет, тут другая математика: вспомним безвинно погибшую бабочку… И не будем упрощать реальность, как пишет автор этой книги в других работах.

Одним словом, книга учит нас тому, что понимали М. М. Бахтин («Событие жизни текста, т. е. его подлинная сущность, всегда развивается на рубеже двух сознаний <…> Диалогические рубежи пересекают все поле живого человеческого мышления»), Л. С. Выготский («Перерастание диалога "между разными людьми" в диалог "внутри одного мозга"»), В. С. Библер («Процесс внутреннего диалогизма – столкновение радикально различных логик мышления»), Вяч. Вс. Иванов («Процессы обмена информацией внутри мозга и внутри общества… – разные стороны единого процесса»). Сам механизм семиозиса, говорил Ю. М. Лотман, работает на затруднение контакта, понимания, и идея диалога является ключевой, и диалог всегда происходит на разных языках, с трудностями и надеждой на понимание. Работает не только механизм унификации, но и механизм разнообразия.

Думая о будущем и тем самым создавая будущее каждую минуту, хорошо бы не попасться в ловушку «простого мира». Путеводителем к этому будет лежащая перед вами книга Александра Григорьевича Асмолова.

Санкт-Петербург, Рождество, 2025 г.

ВВЕДЕНИЕ
Исповедь эволюционного оптимиста

 
Святая наука – расслышать друг друга
Сквозь ветер, на все времена…
 

Булат Окуджава

Быть оптимистом заведомо опасно. Пессимистом – куда выигрышнее. Пессимизм воспринимается ближе к реализму. Пессимисту же позволительно ошибаться хотя бы потому, что от его ошибки все испытывают радость и счастливы забыть и уж во всяком случае простить его неверный прогноз.

Да и в общении люди, как ни парадоксально, лучше воспринимают того, кто выступает в роли ворона из знаменитого стихотворения Эдгара По. «Да, скоро будет плохо. Вам сегодня еще как-то ничего себе? Не волнуйтесь, завтра будет хуже, не сомневайтесь. Завтра станет еще чернее». Такие люди по-своему вызывают уважение, ведь они не плодят иллюзий и приучают к «трезвому взгляду» на вещи.

И вы, конечно, можете выглядеть таким мудрым вороном, но вот только люди благодаря вам еще более привыкают смотреть на жизнь как фаталисты. Окружающие склоняются к тому, чтобы ожидать того или иного финала событий, от них не зависящего.

Оптимисту ошибки не прощают: ведь вы вселяете в людей надежду, которая может не сбыться.

Но только наша надежда – это альфа и омега для конструирования будущего. Лучшего будущего не случится, если никто не будет надеяться на него, а потому и не приложит усилия к его достижению.

Так что люди, способные придавать размышлениям о будущем конструктивность, – оптимисты. Если наш реализм конструктивен, то он оптимистичен.

Уточню еще одну важную для понимания этой книги вещь.

Я не просто оптимист, а (обратите внимание!) эволюционный оптимист – и за этим стоит определенная картина мира. Она связана с убеждением, что ничего в нашей действительности нельзя понять вне контекста эволюции. А что такое эволюция? Это движение мира к разнообразию. В этом движении есть падения, регресс, но в целом происходит развитие мира, в котором множится число альтернатив.

Когда я говорю, что я эволюционный оптимист, то тем самым утверждаю, что у нас всегда есть выбор. Ведь отсутствие альтернатив – это и есть абсолютное зло.

В современной эволюционной биологии многие теории поколебали идею приспособления к окружающей среде как единственного направления изменений в живой природе. Мир природы, а тем более человеческий мир через избыточное разнообразие закладывает возможности для самых удивительных проектов развития.

Благодаря избыточности сложных систем мы ухитряемся разглядеть те странные виды активности, которые готовят нас к встрече с неведомым, к искусству справляться с тем, чего никогда не было… и оставаться Человеком.

Именно взгляд эволюционного оптимиста позволяет мне набраться отваги и попытаться ответить на вопросы, которые в рамках рационального разума вызывают недоумение.

Почему страх потери смысла жизни оказывается порой сильнее и действеннее страха смерти?

Почему мой любимый учитель, психолог Алексей Николаевич Леонтьев называл психологию личности драматической психологией, а символом жизненного пути человека, превыше всего ставящего свободу выбора, считал восхождение на костер?

Почему поступки столь разных и действующих на разных исторических сценах героев – философа Петра Чаадаева, биолога Николая Вавилова, психолога Льва Выготского, физика Андрея Сахарова, поэта Анны Ахматовой – порой воспринимались как донкихотство, безумие или шутовство? И тем не менее для многих из нас их жизнь является осознаваемым или неосознаваемым мерилом человеческого достоинства.

Поможет ли найти ответы на эти вопросы формула автора: «Преадаптация индивида есть цена за развитие вида»?

И наконец, не является ли ключом к пониманию связи феномена преадаптации с искусством жить достойно проходящая через всю эту книгу мысль Шекспира о том, что человек именно тем и отличается от животного, что ему вечно надобно не только «необходимое», но и «излишнее». Я бы сказал – избыточное. А порой – и несбыточное.

Веря в несбыточное и будучи эволюционным оптимистом, не могу отказать себе в удовольствии сыграть в угадайку «Кто же он – читатель этой книги?».

Он может быть кем угодно, но в его портрете мне угадываются следующие черты.

Это тот из вас, кто в своей жизни хоть раз с разной интонацией слышал от окружающих: «А тебе что, больше всех надо?»

Это тот неизвестный мне читатель, кто хоть иногда совершал неожиданные для самого себя поступки…

И непременно это тот, кто, как бы ему ни было трудно и даже больно, не перестает верить, что в этом безумном мире всегда есть те, ради кого надо во что бы то ни стало жить и надеяться..

Уверен, что каждый из нас рождается под тем или иным созвездием людей. Так и автор этой книги родился под созвездием людей, в диалогах с которыми шло и, надеюсь, продолжает идти становление его собственной личности. Один из них – психолог, классик психологии искусства и культурно-деятельностной психологии Лев Выготский.

Он любил повторять, что понимание мысли собеседника без знания его мотивов – это не полное понимание. Следуя его совету и надеясь увеличить шанс быть услышанным читателями, объяснюсь, откуда же взялась дерзость, а может быть и наглость, дать этой книге – циклу историй о делах жизни и поисках автора – имя «Психология достоинства: Искусство быть человеком».

Мотивов, как всегда, несколько. И ведущий из них мог бы без иронии быть назван тем самым путеводным мотивом, ради которого я десятилетиями пытаюсь воплотить свой замысел, наиболее емко выраженный в названии одной из моих статей «Непройденный путь: от культуры полезности – к культуре достоинства». Мечта о том, чтобы и человечество, и наша страна, и каждый из нас шли по этому пути, сколь бы наивной она ни казалась, и ныне не оставляет меня.

Другой мотив произрастает уже непосредственно из моей профессии, в которой пребываю (самому нелегко осознавать эту цифру) более 50 лет – из психологии личности. И как бы я ни рефлексировал свою жизненную позицию и призвание – психолог или антрополог, – продолжаю придерживаться понимания преобразующей силы искусства как со-творения человечного в человеке, выстраданного в исследованиях Льва Выготского, Алексея Леонтьева и Александра Лурии.

А они относились к искусству как к совершенно особому потоку человеческих деятельностей, благодаря которым мир усваиваемых нами знаний, норм и значений преобразуется в мир неповторимых личностных смыслов, ради воплощения которых живет и действует человек.

Именно оба вышеупомянутых мотива и привели к тому, что стремление к пониманию психологии достоинства как искусства быть человеком стало стержнем этой книги. Что бы я ни делал, не устаю искать ответы на целую вереницу вопросов о природе человеческого достоинства.

Вопросов больше, чем ответов.

А потому покаюсь. Если читатель этой книги ждет рецептов и дефиниций, а что же такое достоинство, то, скорее всего, его постигнет разочарование.

Ведь суть дела и заключается в том, что по отношению к «достоинству» – поступкам человека, не теряющего своего лица перед самим собой и другими людьми, – вопрос в стилистике «Что» не по адресу. Достоинство – и об этом пойдет речь в книге – это спектр феноменов из совсем иного пространства, резко отличного от известной всем палаты мер и весов.

Оно не из пространства «Что», а из пространства «Кто». И в этом пространстве бессмысленно, как с присущей ему зоркостью ко всем деяниям жизни человеческой замечал Александр Сергеевич Пушкин, пытаться поверять алгеброй гармонию.

Совесть, Честь, Благородство и Достоинство, как и многие другие проявления наших взаимоотношений с другими людьми и с самими собой, – все они (как, впрочем, и подлость, и хамство) порождаются в особом пространстве личностного выбора дел и поступков человека – в пространстве «Кто», а не в пространстве «Что». И каждый человек принимает решение, избрать ли путь чести и достоинства или же стать (воспользуюсь образом Николая Лескова) «добровольцем оподления».

В пространстве «Кто» человека не мерят, а человеку верят. И в этом же пространстве, поверьте, не спутают благородство – с «Вашим благородием», а честь – с «Вашей честью». И особо замечу, в пространстве «Кто» на вас не посмотрят как на странненького или опасного для общества, если на вопрос «Кто ты?» вы ответите лаконично и емко: «Человек». И не надо будет для обоснования этого утверждения, как некогда было молвлено небезызвестным персонажем романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», никаких доказательств.

Путь от культуры полезности к культуре достоинства не пройден. Но в любые времена, сколь бы мутными и мрачными они ни казались, и в эволюции жизни, и в истории человечества, и на жизненном пути каждого из нас были, есть и будут особые пики – пики преадаптации. Они могут по-разному переживаться поэтами и историками, физиками и лириками. Они могут называться эпохами возрождений и ренессансов, обострениями «шестого чувства», периодами бифуркаций или встреч с «черными лебедями».

Но в подобные времена скачков эволюции срабатывает закон, названный Гёте законом востребованного разнообразия. Действие этого закона проявляется и в том, что даже в самые трагичные периоды эволюции жизни, когда звучат голоса о конце истории, именно поступки Человека, отстаивающего свое достоинство, могут изменить траекторию эволюции сложных систем.

В эпоху Возрождения об образе такого человека писал выдающийся мыслитель, певец чести и достоинства флорентиец Джованни Пико делла Мирандола. Кем бы его ни называли историки: гуманистом, монахом, антропологом или философом – именно ему принадлежат идеи о самостановлении человека, изложенные в трактате «Речь о достоинстве человека». Приведу лишь один фрагмент этого труда.

«Принял Бог человека как творение неопределенного образа и, поставив его в центре мира, сказал: "Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю <…> чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который ты предпочтешь. Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие…"».

Поражаюсь тому, когда, где и как это было сказано. Напомню, что Мирандола прожил долгую жизнь. Он неоднократно сиживал в тюрьмах Италии и Франции, обвинялся в несусветных ересях, умер от мышьяка… Но он никогда – услышьте: никогда – не отказывался от убеждений, что именно выбор достоинства делает человека – Человеком. На сем я и завершаю свою исповедь эволюционного оптимиста. А читать книгу «Психология достоинства: Искусство быть человеком» или же нет – это уже собственный, не скованный ограничениями выбор читателя.

ЧАСТЬ I
Дети – не наше будущее
заметки к антропологии детства

ГЛАВА 1
Развитие личности – это развитие образов мира

Есть ли среди читателей те (поднимите мысленно руки), кто в жизни хоть раз слышал вопрос (который я считаю важным тестом): «А тебе что, больше всех надо?»

Как я рад таким читателям, здравствуйте, непредсказуемые вы мои!

Ведь вам каждому больше всех надо. И каждому нужно избыточное, лишнее, а не только необходимое. Ведь еще великий Шекспир писал: «Сведи к необходимостям всю жизнь, / И человек сравняется с животным». Станиславский спрашивал у своих актеров, начиная репетицию: «Чем вы меня удивите?» Пока вы способны удивлять, пока вы способны бросать в мир горсти неожиданностей, мир не перестанет поражать вас своей непостижимостью.

 
Да,
Я чудак и фантазер.
И говорю,
Что мир прекрасен.
Прекрасен тем,
Что он не ясен!
Что небо формулой не выразишь,
Что звезды в небе не сочтешь.
И хоть законы соблюдаются,
Ты
Неожиданного ждешь.
 

И мы умеем в ответ на любую неопределенность ответить потрясающей непредсказуемостью.

Меня поразил когда-то факт, что в XVIII веке в австрийской армии был учрежден особый военный орден: орден Марии Терезии вручали за победу в бою благодаря личной инициативе даже вопреки приказу.

Мне вспоминаются разные определения человека. В десятом классе я написал, что не согласен с определением Энгельса, согласно которому жизнь – это способ существования белковых тел. Мне сказали: «Какое ты имеешь право критиковать Энгельса?» И тогда я в ответ написал иронические строки:

 
Человек – это звучит гордо.
Вариации аминокислот,
позвоночник – наследство хордовых
и генетический код.
 

Вот прошел когда-то юрский период, но из этого не следует, что сейчас, в период антропоцена, юрский период перестал в нас существовать. Во время лекций на факультете психологии я говорю своим студентам, что в каждом моем движении воет столько динозавров, что мало не покажется.

Но мы с вами не являемся заложниками ни динозавров, ни нейронов, ни генов, ни прошлого опыта. Мы многократно в самых различных ситуациях переделываем даже саму свою память. Психолог Алексей Николаевич Леонтьев говорил: «Человек – единственное существо на лестнице эволюции, которое может избавиться от груза собственной биографии». (Вспомните, например, как в произведениях Антона Макаренко его воспитанники сжигали одежду, чтобы, образно говоря, преобразовывать собственную личность.)

Мы переделываем свои картины мира, свою память и, занимаясь творчеством, удивляемся сами себе: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»

…История жизни каждого из нас – это история отклоненных альтернатив. Это история того, кем мы хотели стать и не стали.

Скажем, в детстве я неистово любил стихи, доставал всех своими стихами, не мог молчать, все время говорил. Когда мне стукнуло аж 11 лет, человек, которого я очень любил и который дал мне очень много в жизни, писатель Владимир Тендряков, муж моей сестры, сказал мне: «У меня не получается написать сказку, а ты мне мешаешь. У меня к тебе просьба: ты можешь хоть час помолчать? Каждый час я буду давать тебе рубль».

Я не заработал ни рубля. И эта картина мира тоже со мной до сих пор.

● 

Часто используемые схемы для понимания человека: стимул/реакция, нейрон/сознание, ген/поведение – резко упрощают человеческую природу. Эти схемы разбиваются о многочисленные факты, доказывающие, что человек по большому счету – незапрограммированное существо.

Код непредсказуемости – наш ключевой код.

И этот код – это дар родом из детства. Мы знаем, что его можно заглушить, а можно привыкнуть рассчитывать на него.

Чем прекрасны те «литературные безумцы», которым выносят жесткий диагноз «горе от ума»? Чем прекрасен Дон Кихот? Чем прекрасен Чаадаев? А герои Жюль Верна? Человечностью! Тем, что они обладают самостоянием, что они творят самих себя. Тем, что готовы искать решения в самых трудных и непредсказуемых ситуациях.

Где мы учимся такому поведению? В сказках, где герои без устали сражаются с ветряными мельницами. Где перед героями ставят задачу: «Пойди туда, не знаю куда». А герой идет и справляется. В сказках дается идея саморазвития, самодвижения, даже похвала хаосу, где ступа с Бабою Ягой идет (в мире порядка), бредет (в мире хаоса) сама собой.

Когда мы обращаемся к своему первому представлению о мире, то картина неизбежно оказывается не реальностью, а своего рода реконструкцией реальности. К нашей памяти о двух–, трех–, пятилетнем возрасте всегда относится замечательная формула «врет как очевидец».

Мы с вами вообще выступаем как «непрерывные» очевидцы движения собственного разума и, отдавшись этому потоку, получаем то, что психологи называют «развивающийся гештальт».

Гештальт (как определяют его во многих психологических словарях) – это целостность, не сводимая к сумме ее частей. Другое, более близкое мне определение гештальта: это целое, в котором отдельные его элементы приобретают ранее неизведанные свойства. Так точнее.

● 

Человек приходит в настоящее не просто из прошлого, а каждый день строит свое настоящее как реализацию образа будущего. Сотворение мира – это непрерывный процесс. И процесс непрерывных решений.

Когда я просматриваю, как идет движение образов моей жизни (а я это делаю в самые разные мгновения, поскольку все мы родом из детства, и детство относится к каждому из нас), – я испытываю прежде всего ощущение доверия к тому миру, в котором я жил, когда мне было три, четыре, пять лет.

Вокруг меня были люди, с которыми я находился в состоянии психологического симбиоза. И в этом симбиозе главным было постоянное рассказывание сказок. Я не мог жить без сказок (и продолжаю жить в сказках теперь). Эти сказки – всякие небылицы, небывальщины и так далее, которые для меня то и дело откликаются в том, что сегодня происходит в мире.

Главное ощущение мира моего детства – это то, что этот мир полностью создан для меня. Я родился для того, чтобы этот мир меня встретил, а я должен его в себя втянуть, а потом сделать так, чтобы собой размножиться всюду и везде. Я выступал как своего рода «мироуловитель» для того, чтобы потом прийти в этот мир и его удивить. И это ощущение остается со мной до сих пор.

С тех пор я верю, что от моих действий может меняться реальность. Даже если это неправда (а вера отличается от знания тем, что она несет в себе элемент магии), я все равно продолжу в это верить.

Детское магическое мышление отличается от всех наших концепций и теорий тем, что его обладатель воспринимает мир личностно, как нечто одушевленное, как и он сам. Развитие детской личности – это постоянная игра между идентификацией и отчуждением, между центрацией и децентрацией, между конструкцией и деконструкцией смыслов. В детстве мы выступаем смыслоуловителями. Мы можем не знать слов и их значений, но мы всегда знаем их смысл. Все начинается со смысловых образов мира, которые не кончаются никогда. А потом мы вырастаем и рационализируем смыслы, обозначаем их, шинкуем и пытаемся заново сложить.

Когда мы развиваемся, то в большей или меньшей мере утрачиваем детскую мифологичность и тем самым – ощущение того, что реальность многовариантна.

А реальностей в нашей современной жизни так много, что я не знаю, кто мог бы их в принципе посчитать. Когда этот каскад неопределенностей растет, нужно понимать: мы выигрываем, когда готовы действовать так, как в замечательных сказках и небывальщинах, – идем туда, не знаю куда, и ищем то, не знаю что.

Выигрывают те, кто готов видеть перед собой такие картины мира, которые дышат неопределенностью и многомерностью.

● 

Признать разнообразие мира нам мешают многие установки нашего мышления, одну из них можно назвать «эволюционным снобизмом». Современным людям подсознательно кажется, что Петя Иванов, который учится в 5-м «А» классе, знает мир лучше, чем Платон или Аристотель. (Он ведь уже наследник стольких революций – от научно-технической до цифровой…)

Но это не так.

Я говорю: «Друзья, представьте, что к вам подойдет Пифагор. Так ли мудрее его вы окажетесь, если возьметесь обсуждать с ним тезис о том, что в основе всего устройства мира лежат числа и только через числа можно понять Вселенную?»

Один из моих учителей, философ Мераб Константинович Мамардашвили, четко показывал, что когда вы отбрасываете картину мира Птолемея и переходите к другой, то это вовсе не означает, что картина Птолемея была неверна. Просто надо увидеть, в каких системах отсчета она была действенной.

Ведь через пару столетий вслед за картинами ньютоновского мира, где все стремится к равновесию и адаптации, в истории науки вдруг появляются концепции неравновесности, нелинейности и неадаптивного, парадоксального развития. И все-таки Эйнштейн не отменил Ньютона. И Ньютон не отменил Птолемея.

Или же замечательные генетики Александр Любищев, Сергей Четвериков, сегодняшние гениальные эволюционисты. Отрицают ли они Дарвина? (Того Дарвина, о чьей теории Карл Поппер со злой иронией говорил, что она сводится к формуле «выживают выжившие».) Нет, не отрицают, не отвергают. Но наряду с дарвиновской картиной эволюции разворачивают концепцию «преадаптации», которая изумила бы Дарвина, но объясняет парадокс образования сложных органов, чья конечная функция не могла иметь изначальной приспособительной ценности. (То есть концепцию, говорящую буквально о сказочном ходе вещей, о том самом «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что».)

Код непредсказуемости помогает человеку отвечать на три вызова современного мира: сложности, неопределенности и разнообразия.

Он позволяет нам не ломаться, а становиться гибкими; не покидая мира твердой Земли Птолемея, размышлять и действовать в мирах Коперника и Эйнштейна.

● 

Картины мира – это пласты (хотя и не геологические). Поэтому любое «уплощение» реальности мешает в этой реальности жить. Так, архаика губит мир, путая две вещи – фундаментальность и фундаментализм.

Фундаментальность – это большие идеи, охватывающие смысловые картины разных эпох; фундаментализм же – инстинктивное неприятие больших идей, превращающее любую «древнюю правду» в жалкий (хотя и агрессивный) предрассудок.

Но как жить в меняющемся мире, не меняя себя?

Вспомните слова из «Алисы в Стране чудес»: «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!»

Здесь похожая формула:

 
чтобы знать картину мира,
нужно постоянно строить картину мира.
 

Нам всем необходима рациональность. Но не менее важна способность выходить за рамки рациональности, за рамки ограничений только рациональных схем объяснения реальности.

Потому что только в этом случае удается показать людям, что у них есть перспективы.

Я желаю того, мечтаю о том, всю жизнь прилагаю усилия к тому, чтобы у людей были культурные инструменты овладения своим собственным поведением в меняющемся мире. Ведь в многомерном мире решения все равно придется принимать самому и самому за них отвечать.

А тех, кто позволяет понимать движущиеся картины мира, я называю атлантами. Для меня такие атланты – это мои точки опоры. Вот гениальный биомеханик Николай Бернштейн. Он создал теорию физиологии активности, целый мир понимания природы движения (который сильно отличается от павловской рефлекторной модели).

Бернштейн говорил: «Жизнь – это постоянное преодоление равновесия». Он прекрасно описывал отличие живого от неживого. Он говорил: «Живое отличается от неживого тем, что только живое способно плыть против течения».

Вот это атлант!

Не сочтите меня жюль-верновским мечтателем, но вот мое дополнение к его формуле (которое я украл у Эрвина Шрёдингера): я иду против потока, но я уверен, что направление потока изменится.

● 

Мне часто случается повторять известную формулу: «Индивидом рождаются. Личностью становятся. Индивидуальность отстаивают!»

И отстаивание индивидуальности есть великая вещь.

Наша непрогнозируемость, неадаптивность, непредсказуемость – это то, что надо передавать друг другу, чем мы можем друг друга усиливать.

Но как только мы обращаемся к истокам, к тому, откуда возникает сама возможность индивидуальности, – так темы антропологические, этические, психологические оборачиваются вопросами образования.

Такими будут два плана разговора в этой книге: разговор об истоках личности, ее сохранении и самосознании в травмирующем и непредсказуемом мире, о личностном выборе – и обсуждение того, что может происходить в мире образования, поддерживающее становление личности и культуру отстаивания индивидуальности.

Начиная же этот разговор, я подчеркну (не будучи особо оригинальным), что философия современного образования, как и Земля в древних сказаниях, стоит на трех китах: педагогике достоинства, педагогике сотрудничества и культурно-исторической психологии личности. Несколько уточняющих тезисов об этом триединстве – в следующей главе.

ГЛАВА 2
Три оси координат: педагогика достоинства, педагогика сотрудничества, культурно-историческая психология

Тезисы педагогики достоинства в моей картине мира возникли в тот день, когда в 1965 году на подмосковной даче собрались несколько человек. Я хорошо их помню. Это были Александр Трифонович Твардовский, Александр Исаевич Солженицын и муж моей сестры, писатель Владимир Тендряков.

И вот трое таких писателей обсуждали вопрос реформирования советского образования.

Я был тогда в десятом классе. Слушал, вдумывался. И вдруг Тендряков достал книгу. Для меня с тех пор она остается библией педагогики достоинства – это книга Януша Корчака «Как любить ребенка», где о детях рассказываются поразительные вещи.

Тогда эта книга вдохновила писателя Владимира Тендрякова выступить с полемической статьей «Ваш сын и наследство Коменского», ставшей для меня прообразом манифеста о педагогике достоинства.

Владимир Тендряков, который называл меня своим младшим братом, настойчиво повторял, что личность теряет свое достоинство, когда начинает жить по формуле конформизма «чего изволите». Многие его книги были посвящены школе и учителям: «За бегущим днем», «Весенние перевертыши», «Шестьдесят свечей», «Ночь после выпуска». Но с особой остротой Владимир Тендряков ставил вопросы аксиоматики нравственности и достоинства в цикле произведений, которые мы в семье называли «История государства Советского»: «Охота», «Хлеб для собаки», «Параня», «Покушение на миражи» и – трагичная история расчеловечивания – «Люди или нелюди».

Он учил меня педагогике достоинства своими произведениями и поступками. И если братья Стругацкие задавали свою аксиоматику нравственности символом «Трудно быть богом», то квинтэссенцию школы достоинства Владимир Тендряков емко выразил метафорой: «Трудно быть человеком».

Позже я не раз находил для себя разные проекции этой метафоры в произведениях близких мне по духу мыслителей: Эриха Фромма («Бегство от свободы» и «Иметь или быть?»), Виктора Франкла («Человек в поисках смысла»), Альбера Камю («Бунтующий человек») и, конечно, в поразительных гимнах человеческому достоинству Антуана де Сент-Экзюпери, Альберта Швейцера, Дмитрия Лихачёва, Андрея Сахарова, Булата Окуджавы, Александра Галича и Владимира Высоцкого. Возможно, для кого-то этот ряд имен апостолов педагогики достоинства покажется странным, но он отражает мое представление о тех, кто всей своей жизнью утверждал ценность каждого человека как неповторимой личности. Значительно позже горизонты, приоткрытые Владимиром Тендряковым, помогли мне постичь масштаб таких мастеров педагогики достоинства, как историк Михаил Гефтер, композитор Григорий Фрид (автор монооперы «Дневник Анны Франк») и Ролан Быков с его фильмами «Чучело» и «Айболит–66». Повторюсь, метафора «трудно быть человеком» как смысловой и ценностный стержень педагогики достоинства зародилась в моем сознании благодаря тесному общению с Владимиром Тендряковым.

● 

Второй кит мировоззренческой философии современного образования – это педагогика сотрудничества, рождение которой состоялось в первую очередь благодаря гражданскому героизму Симона Соловейчика, Владимира Матвеева и Шалвы Амонашвили. Совместно с замечательной плеядой педагогов-новаторов в 1986 году они создали манифест «Педагогика сотрудничества», определивший ценностный поворот от обезличенной педагогики серийного производства «среднего ученика» к педагогике свободной личности.

Иногда этот манифест называют по месту его появления на свет Переделкинским манифестом, акцентируя внимание на том, что он был создан в поселке писателей под Москвой на даче Анатолия Рыбакова. (Не удержусь от ассоциации и замечу, что диалоги с Владимиром Тендряковым, в которых оттачивался замысел педагогики достоинства, велись в поселке Советский Писатель – его часто называют Пахра.)

● 

Там же, в поселке Пахра, произошла и моя встреча с будущим учителем, классиком культурно-деятельностной психологии Алексеем Николаевичем Леонтьевым, изменившая мою судьбу.

Случайно ли то, что культурная атмосфера писательских поселков привела к кристаллизации идей педагогики достоинства, педагогики сотрудничества и культурно-исторической психологии свободного человека?

Не впадая в мистику, напомню лишь мудрые слова священника и философа Павла Флоренского: «Культура есть среда, растящая и питающая личность». В Пахре в беседах с Владимиром Тендряковым Алексей Леонтьев страстно говорил о том, что в основе кризиса образования лежит разрушающая человека опасность – опасность обнищания души при обогащении информацией.

Эти слова А. Н. Леонтьева – убийственная этическая диагностика тоталитарной педагогики, формовки и штамповки «сделанных голов». Он писал в своих заметках: «Игровое освоение мира (!). Не убивать детское. Сделанная голова – голова потерянная!»

Мысли А. Н. Леонтьева о рождении личности в потоке деятельности, идеи Л. С. Выготского о социальной ситуации развития как источнике развития личности, положение А. В. Запорожца о содействии как исходной единице становления личности ребенка в процессе общения со значимыми взрослыми и сверстниками, представления Д. Б. Эльконина и В. В. Давыдова о важности нравственной децентрации ребенка (то есть его способности увидеть мир глазами другого человека) в ситуации выбора, о развивающем образовании – вот некоторые знаки этой точки опоры.

Я много лет стремился к тому, чтобы идеи моих учителей сделали психологию такой наукой, которую можно было бы назвать душеведением. Чтобы психология осознавала себя не «психологией психики», а психологией души. И это, по большому счету, на моих глазах сбывается. Психология как наука о конструировании миров, психология, которая стала реальностью, – это одно из тех дел, которые я делал, делаю и, пока будут силы, буду продолжать делать. В 1982 году я опубликовал маленькую статью, которая называлась «Психолог в Советском Союзе как улыбка Чеширского Кота. Улыбка есть, а кота нет». То, что мне удалось сконструировать вместе с моими замечательными коллегами практическую психологию образования в СССР и России, то, что появились психологи, которые действуют как мастера по поддержке индивидуальности и разнообразия, – это, пожалуй, из сбывшихся мечтаний.

● 

Речь транслируется словами, любовь – смыслами. Педагогика достоинства противоречива. Она и земная, и небесная; она и реалистична, и утопически романтична. Но по своему искрящемуся личностно-смысловому потенциалу – безразмерно человечна. Именно человечна, не только гуманистична. Я бы рискнул назвать ее нравственной вакциной против расчеловечивания, против превращения людей в нелюдей, в нелюдь. Метаморфоза личности в нелюдь – это путь к абсолютному злу.

Что такое абсолютное зло? Это безальтернативность существования, выжигание в самом зачатке даже тлеющего помысла о возможности выбора. Превратиться в нелюдь – хуже смерти. Это означает сгинуть. Именно от этого экзистенциального и антропологического риска предостерегал и предостерегает нас каждым своим действием, каждым поступком, каждым своим произведением непокорный и неутомимый борец за человечное в Человеке, страстный искатель истины, гражданский герой культуры достоинства писатель Владимир Тендряков.

Именно поэтому раз за разом, без менторского пафоса Владимир Тендряков повторял, казалось бы, простое правило. О том, что личность теряет свое лицо, когда начинает жить за пределами человеческого достоинства по незамысловатому правилу «У2», встречающемуся во все времена: «Угадать и Угодить». От этого конформистского правила до благостного самооправдания: «Я просто выполнял приказ», – до превращения в работника социальной индустрии расчеловечивания и кражи человеческого достоинства, до трагически безвозвратного испарения человеческого «я» и мутации в морального монстра, занимающегося обыденным «трудом» в Освенциме и ГУЛАГе, – меньше чем один шаг.

Жизненный путь личности – это история отклоненных и сотканных альтернатив, и, повторюсь, на этом пути нет участи более трагичной, чем потеря человечности.

Сможет ли стать нравственным оберегом от потери человеческого лица проповедуемая моим учителем Владимиром Тендряковым педагогика достоинства? Ответ на этот вопрос зависит от нравственного выбора каждого из нас.

Я думаю (и даже доподлинно знаю), что Владимир Тендряков не осудил бы меня за то, что для передачи самой сути и кредо педагогики достоинства я приведу мудрые строки его духовного собрата Булата Окуджавы:

 
Совесть, Благородство и Достоинство —
вот оно, святое наше воинство.
Протяни ему свою ладонь,
за него не страшно и в огонь.
Лик его высок и удивителен.
Посвяти ему свой краткий век.
Может, и не станешь победителем,
но зато умрешь как человек.
 

● 

В каждом из нас (вспомним стихотворение Гумилёва) скрыто шестое чувство, которое не выводится из прошлого опыта. В каждом из нас может ожить Дон Кихот.

По сути дела, мы все время включены в какие-то рабочие социальные матрицы, и тем не менее мы ощущаем себя индивидуальностями тогда, когда прорываемся за флажки, прорываемся поверх барьеров.

Именно поэтому есть основания верить, что никогда уникальную личность не заменит самый сложный искусственный разум. Попробуем обсудить эту тему в следующей главе.

ГЛАВА 3
Дон кихоты против роботов

«Модерн крепчает». Везде говорят: пришла эпоха технологической и социальной сингулярности, грядет эра трансгуманизма, годам к 2040-м появится беспощадный робот вроде Шварценеггера (ой, простите, я, кажется, зря обидел человека; хотел сказать – Терминатора) и в конкуренции с людьми победят андроиды.

Только новы ли эти страхи? Вовсе нет. Поэт Андрей Вознесенский, с которым мне приходилось общаться, в свое время писал: «Нас темные, как батыи, / машины поработили. <…> / А в ночь, поборовши робость, / создателю своему / кибернетический робот: / "Отдай, – говорит, – жену! / Имею слабость к брюнеткам, – говорит. – Люблю / на тридцати оборотах. Лучше по-хорошему уступите!.."» Это было написано в начале 1960-х годов.

Не так давно опубликовано открытое письмо, подписанное Илоном Маском, Стивом Возняком и другими знаменитыми людьми с призывом остановить гонку по совершенствованию искусственного интеллекта. В письме говорилось, что риски развития сложных систем достигли апогея. Если когда-то в далеком прошлом человечество преследовали страхи о Големе или Франкенштейне, то сегодня такие опасения могут стать былью.

Мы всегда пытались что-то «натворить» в этом мире, изобретая нечто не до конца понятное. Зачастую потом сталкивались с парадоксом, принимавшим облик ужаса: «Что же мы наделали?!» Подобное происходит и сейчас.

Но почему-то не все оказались согласны с формулировками письма. Спросили знаменитого американского лингвиста и философа Ноама Хомского: «Почему вы, Ноам Хомский, не подписали письмо Маска и других авторов?» Ответ Хомского был таким: «Не преувеличивайте сложности искусственного интеллекта. Ключевые сложности заключаются в том, что человечество оказывается неспособным противостоять тем манипуляциям, которые лишают людей критического мышления».

Постараюсь так определить суть позиции Ноама Хомского: чтобы образование не осталось позади мира, в котором сон разума по-прежнему рождает чудовищ (а бессонница разума – генеративный искусственный интеллект), требуется прежде всего многим людям научиться работать со сложностью. А для этого понадобится образование, которое порождает критическое мышление свободных людей.

● 

«Виртуализация» жизни не столько создает, сколько усиливает многие процессы, носящие социально-психологический характер. У человека за компьютером возникает эффект обратимости: все сложилось удачно – выиграл, а проиграл – можно переиграть.

Другая печаль: когда наши виртуальные помощники-гаджеты становятся недоступны – мы оказываемся в ситуации социальной асфиксии. Феномен фантомных болей: когда вы забыли дома телефон, вам становится так нехорошо, будто у вас отрезали руку.

Еще одна беда, когда вы отдаете гаджетам возможность принятия решения за себя и отучаете от этого свой разум. Некоторые утверждают, что если вместо умножения простых чисел в уме вы предпочитаете делать это на калькуляторе, то тем самым «растренировываете» свою голову.

Так ли это относительно таблицы умножения, судить не возьмусь. Но очевидная глобальная опасность – массовая привычка пользоваться внешним умом, подбором аргументов из телевизионной или компьютерной виртуальности в тот момент, когда нужно делать свой ответственный жизненный выбор. Так виток за витком исходная социальная слабость человека превращается в безнадежную социальную беспомощность.

Целый ряд моих коллег-психологов считает, что подобного рода деградация общества уже торжествует. Но виновны в этом не машины и гаджеты, а мы сами.

Вытеснит ли эпоха роботов эпоху человека, проиграем ли мы технологиям искусственного разума в процессе эволюции? Перед наукой и искусством встает ключевая задача осмыслить, чем человек специфичен, в чем главная особенность его природы, чем он отличается от многих других собратьев на лестнице эволюции.

● 

Году в 1995-м мы пили чай с Зиновием Гердтом на его телепрограмме. Он вдруг внимательно посмотрел на меня и сказал: «Саша, ты столько лет занимаешься образованием. Объясни мне, почему все вокруг то и дело твердят, что "дети – наше будущее"? Меня это удивляет».

Я не успел ответить. Гердт опередил меня: «Ведь ясно, что у моих детей свое будущее, а у меня – свое. Дети – вовсе не наше будущее».

Так в разговоре с замечательным актером и мудрейшим человеком отчетливо прояснился тезис: будущее у нас не одно на всех, будущих много, и этой мысли хорошо бы стать привычной.

Люди всегда стремились заглянуть в будущее. Но одна из величайших опасностей этих естественных порывов – составить единый прогноз, вынести всем «приговор к будущему» (даже вообразив его прекрасным). Когда мы говорим: «Вперед, в будущее!» – то рискуем впасть в ошибку, которую я называю «грехом финальности». Мы склонны приговорить самих себя к иллюзии жестко детерминированного будущего, а жизнь своих детей заковать в чужие мечты или страхи.

Грех самосбывающихся пророчеств в том, что они и правда склонны воплощаться. Попробую довести ситуацию до абсурда и спросить: а хотел бы, например, Маркс жить при коммунизме? Вот сбылось бы его пророчество, присел бы он за один столик, например, с Оруэллом, а где-то бы «пил свой кофе молча» («Только некто пил свой кофе молча» – так в известном стихотворении Дмитрия Кедрина) Кафка и посматривал на них с недюжинной иронией.

Иными словами, образ какого-то единого будущего, даже самого распрекрасного, означает лишение человеческого развития дара непредсказуемости, ключевого элемента человеческой сущности.

● 

А заглянуть в будущее люди стремятся всегда. Более того, человек приходит в настоящее не из прошлого, он конструирует свое настоящее как реализацию образа ожидаемого, желательного будущего.

Такое положение покажется странным, нелинейным. Но если мы говорим о человеке, то должны понимать: человек – незавершенный проект эволюции.

Точнее сказать, человек – незавершаемый проект эволюции.

И таким он был всегда. Человек вечен – но вместе с тем его возможности меняются от эпохи к эпохе.

В связи с этим напомню работу филолога Виктора Ярхо с парадоксальным названием «Была ли у древних греков совесть?». И, оказывается, совесть далеко не всегда была заметной ценностной характеристикой поведения человека. (Стыд, страх публичного позора уже были, а совести почти не наблюдалось.)

Совесть (как, кстати, и самосознание) – относительно поздний культурный продукт антропогенеза. Каждый раз, когда мы рассуждаем о совести, мы сталкиваемся с вопросом: как жить с непохожими людьми. Как подчеркивал мой друг, социолог Игорь Семенович Кон, человечество не раз оказывалось в зазоре между двумя нормативными механизмами контроля поведения: механизмами страха и механизмами совести.

В наш век совесть как совместная весть лежит в основе морального выбора, отделяющего человеческие поступки от трагедий расчеловечивания.

Вопрос о совести – один из вечных вопросов, которые входят в ту аксиоматику нравственности, без которой невозможно с доверием и взаимной радостью жить с непохожими людьми. А без этого вряд ли получится справиться и с рисками развития технологий.

● 

Когда-то было изобретено колесо. Разве нет повода ужаснуться, сколько за эти тысячелетия погибло под колесами людей – от боевых колесниц древности до нынешних автомобильных?.. Но виновно ли в том колесо и его изобретатель?

Вспомним, что в основе когнитивной революции, без которой не было бы искусственного интеллекта, лежала компьютерная метафора «человек есть устройство по переработке и извлечению информации». Только метафора эта глубоко частична. Мой учитель Алексей Николаевич Леонтьев говорил: «Самое страшное, что, создавая искусственные системы, мы вдруг забываем, что сами их создали, и начинаем учиться у искусственного интеллекта уму-разуму».

Это блистательная формула. Самая большая опасность здесь. Люди вдруг безропотно подчиняются тому, что сами сочинили. Когда мы начинаем верить, что та или иная созданная нами система сильнее человека, – разве в этом виновен искусственный интеллект? В этом виновен тот образ мышления, которому мы подчиняемся. (Кстати, возможно, искусственный интеллект вызывал бы у нас меньше страхов, если бы мы термин artificial переводили на русский как «рукотворный», а не как «искусственный».)

Лично у меня больше опасений вызывает не искусственный интеллект, а вполне человеческий технократический разум, которым обладают люди, принимающие решения.

Беда в нем, а не в искусственном интеллекте – это раз, и в «цивилизации статуса» – это два. Всегда в ходе развития люди выбирают: быть многим или обладать многим. Когда один руководитель оценивает другого по тому, есть ли у него личный туалет в кабинете, – то здесь «шестеренки зацепляются» и приоритет статусности ведет за собой принцип «я начальник, ты дурак», гарантируя стремление к технократической простоте решений.

В свое время философ и методолог Георгий Петрович Щедровицкий отчетливо сформулировал: «Попытка простого решения сложных проблем – это и есть то, что мы называем фашизмом». Примитивные решения, принимаемые в сложном мире, ведут к ужасным последствиям.

Ключевые риски человечества не в искусственном интеллекте, а в жажде простых решений.

● 

Несколько лет назад психологи ставили задачи на исследование кратковременной памяти. Шахматистам на короткий момент высвечивали фигуры и потом спрашивали, сколько фигур стоит на доске, как стоят, где стоят. Шахматисты не успевали ответить, не успевали увидеть, не успевали запомнить. Но среди этих шахматистов был один гроссмейстер, который поглядел на психологов, мучивших его, и сказал: «Я вот что вам скажу. Я не помню, сколько фигур стояло на доске, я не помню, как они стояли. Но если белые начинают, то они дают мат в два хода!»

Человек – это генератор смыслов.

Точен ли психологический диагноз от Александра Сергеевича Пушкина: гений – парадоксов друг?

Почему человечество не устает искать смыслы в выплескивающихся за рамки рациональности, кажущихся нелепыми поступках донкихотов, чаадаевых, сахаровых?..

Чем далее мы прорываемся в моделировании других форм интеллекта, тем более ценным для нас открывается человеческое в человеке. Для меня ярким символом человеческого в человеке служит Дон Кихот – причем неразрывно со своим столь же человеческим Санчо Пансой.

Предсказуемое адаптивное поведение ограничивается принципом «подобное притягивается подобным», но на протяжении всей истории то один, то другой человек с риском для себя вопреки любым проверенным алгоритмам и нормам разума «отвечает на подобное бесподобным». Вспомним восклицание Александра Сергеевича, однажды о себе заметившего: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Ключевая особенность человека – почувствуйте это – непредсказуемость для самого себя. Здесь ключ. Такой код ни в какого робота не заложишь.

Пока вы способны удивляться сами себе, пока вы способны быть непредсказуемыми для себя и других, вы интересны.

Вспомните гениальные фильмы Марка Захарова. Вспомните «Обыкновенное чудо», диалог между главным героем, которого играет Абдулов, и хозяином-волшебником в исполнении Янковского. Волшебник задает вопрос:

– Как ты посмел не поцеловать девушку? Как же ты посмел?

– Вы ведь знаете, чем это кончилось бы.

– Нет, не знаю. Ты не любил ее… Прощай. Я тебе больше не буду помогать. Ты мне не интересен.

Как в жизни часто случается, что мы боимся поцеловать принца или принцессу и скатываемся в русло адаптации, в логику предсказуемости.

Адаптивный человек живет по формуле «подобное – подобным», адаптивное всегда плывет по течению, и мы то и дело попадаем в ловушки принудительных норм поведения. И тем самым сами превращаемся в роботов.

Не исключительно в наш век, а всегда, на каждом витке новые технологии цивилизации по-новому стремятся обезличить человека, превратить в стандартный винтик социальной механики. (Можно заметить, что ведь и раб – прообраз робота.) И чем более тоталитарна общественная система, тем с большей энергией в ней разрабатываются проекты конструирования стандартных винтиков, так называемой социальной посредственности.

Но человеческое начало из века в век стремится пересилить механическое и зачастую, несмотря ни на что, с трудом – всегда с трудом! – умудряется побеждать.

А когда повсеместно рассчитывают прогнозы будущего, анализируют тренды, чертят схемы того, что было в прошлом, и продлевают те же графики в будущее – нас затягивает во власть стереотипов, во власть диктатуры исчерпанного опыта. (Специалистам по анализу трендов иногда так и хочется сказать: «Не тренди!») Если вы вводите себя в колею трендов из прошлого, вы в плену, вам из колеи не вырваться; да, какое-то время вы будете благополучны и адаптированы – но вы прогнозируемы, а потому безнадежно уязвимы.

● 

Понимать будущее смогут лишь те, кто сам верит в свою способность в чем-то это будущее изменять. Нам поможет не «анализ трендов», а готовность двигаться против течения и увязывать на своем пути те линии мышления, которые прежде были разнесены по полочкам отдельных наук и автономным сферам культуры и культурологии.

Здесь перед нами намечается образ той складывающейся «странной науки» ХХI века, где самые значительные достижения возникают на гребне тех исследований, что проводятся на стыках разных наук и очень разных методологий.

ГЛАВА 4
Антропология будущего и голос детства во времена недоверия

В каждом взрослом живет голос детства. Он может звучать громко или тихо, грустно или радостно. Но на какой-то глубине он звучит непременно. И лучшие искания путей между мирами детства и мирами взрослых принадлежат тем, кто отваживается расслышать голоса детства в своем сознании и в многоголосице общества.

Голоса детства звучат из уст писателей, психологов, педагогов, учителей, которые во времена недоверия вопреки всему говорят о непреложности тяжелого труда доверия. Голоса детства прорываются сквозь эзопов язык игр и сказок, лишь кажущихся суверенными территориями детства. Они перекатываются по футбольным трибунам и школьным дворам, помогая постичь и принять правила беспорядка в детской и подростковой субкультурах, раскрыть секреты социальной психологии детства.

И они, эти голоса, доказывают, что наука о детстве – взрослая наука. Она нужна взрослым не меньше, чем детям. Особенно теперь, когда оказалось, что взрослые на равных вместе с детьми решают подброшенную новым веком старую задачу «Пойди туда – не знаю куда…»

Быть может, детство – первая и главная Родина каждого человека, куда нет-нет да и возвращаешься мыслью, чувством и воспоминанием, когда хочешь разрешить извечные вопросы: «Кто ты такой? Ради чего появился в этом мире?».

А может быть, детство – это банк конкурирующих программ будущего развития человека и человечества, в которых причудливо переплелись прошедшие проверку биологической эволюцией генетические программы; выстраданные историей программы и социальные утопии культуры; образовательные программы спорящих друг с другом учителей; полные ожиданий проекты родителей, часто мечтающих увидеть в детях свершение своих несбывшихся надежд; жизненные программы растущей личности, которая порой, разбивая все предначертанные прогнозы и пророчества, строит свою неповторимую судьбу?..

А может быть, детство – это школа, та школа, в которую учителям приходится ходить всю жизнь. И когда утром слышишь: «Не хочу вставать. Не пойду в школу», то эту фразу с близким чувством произносят и ученик, и… директор школы. Разница лишь в том, что и учитель, и директор, в отличие от ученика, навеки приговорены к испытанию детством.

Прикасаясь ко всем этим и многим другим тайнам детства, невольно вспоминаешь строки:

 
Шалтай-Болтай
Сидел на стене,
Шалтай-Болтай
Свалился во сне.
Вся королевская конница,
Вся королевская рать
Не может
Шалтая,
Не может
Болтая, <…>
Шалтая-Болтая собрать!
 

И педагоги, и психологи, и врачи, и писатели, и дети оказались в положении королевской рати, которая не может взрослое детство и детское детство собрать…

Как же быть в этой ситуации?

Нам потребуется особое измерение, в котором люди разных профессиональных цехов приобщаются к искусству разговора о детстве на языке человеческой культуры и ищут пути к пониманию детей, друг друга, самих себя. Ведь детство во все времена и во всех странах является своего рода заповедником, который в будущем станет основой и здравого смысла, и профессиональных знаний.

● 

Получается некая странная наука для всех – всех тех, кто считает детство своей родиной. Кто в любые эпохи и при всех властях смеет, хочет и может быть человеком и интересоваться людьми.

В 1920-е годы попыткой такой науки была педология, поставившая своей задачей изучение целостного развития ребенка и утверждавшая, что психология ребенка может быть понятна только как психология развития личности. В 1930-е, как известно, она была разгромлена.

В наш век я надеюсь, что открытым пространством для насыщенного взаимодействия наук о человеке может стать антропология, которую энциклопедический словарь определяет как «совокупность дисциплин, изучающих человека, его физическую и психическую организацию, социальную деятельность и культуру».

В массовом сознании антропология находится где-то недалеко от археологии: что-то ретроспективное, в лучшем случае способное объяснить логику уже произошедшего.

Важно показать другой образ антропологии: антропологии будущего, которая во многом переплетена с антропологией детства.

Стоит сместить фокус массового восприятия: показать путь интеграции наук о человеке, конструирующих образы будущего в эволюционирующих системах. В фокусе внимания – человек в меняющемся мире, неопределенность которого возрастает. Как сегодня подготовиться к завтрашним вызовам, которые мы и представить себе не можем? Как спрогнозировать реакцию общества на проблемы, о которых пока ничего не известно? Для исследования таких вопросов в 2019 году мы с коллегами создавали «Школу антропологии будущего», рассчитывая на междисциплинарную коммуникацию, прежде всего на уровне смыслов («Сочтемся смыслами, ведь мы свои же люди»).

Сначала ценности и смыслы, только потом технологии и инструменты для их реализации.

У Альфреда Бине (которого в основном знают как создателя теста IQ) я откопал очень краткое, но замечательное определение смысла: смысл – это эскиз будущих действий. Сначала фокусировка «ради чего, зачем», потом ответ на технологический, инструментальный вопрос «как».

● 

Наша задача – повышать чувствительность к разнообразию.

Если я управленческой системе, говоря языком Джорджа Келли, автора теории личностных конструктов, «даю дополнительную когнитивную сложность» – то это уже позволяет как-то с ней разговаривать.

Между тем мы находимся в ситуации «шока будущего», описанного социальными психологами и антропологами более полустолетия назад. Одно из его очевидных следствий – нарастает межпоколенческий разрыв. При этом взрослые всеми силами стараются тиражировать такую модель образования, в которой дети должны узнать именно то, что учили их дедушки и бабушки. Парадокс мотивации: дети, наше будущее, непременно должны знать наше прошлое. А задача якобы в том, чтобы бабушкино образование дети получали с использованием новых технологий. И занимались разработкой образовательных технологий, решая какие угодно, только не ценностные задачи. Не понимая, для чего они здесь и сейчас, в каких обстоятельствах им предстоит работать.

Не разобравшись с этим диссонансом, не преодолеть «эффект колеи», не выбраться из-под власти догматических установок того периода, который принято называть «технозоем»: в «технозое» символ веры – это технология, а не человек.

И как выбраться? В силу неравномерности развития технология как средство почти всегда опережает антропологию, способность понять эту технологию как новый феномен человеческой жизни. Это прекрасно показал гениальный Станислав Лем в своей «Сумме технологии», предприняв попытку, как он сам говорил, исследовать шипы «еще несуществующих роз».

Я вовсе не луддит, призывающий разрушать «технозой»; моя формула: «Технологии нужны под смыслы». И нужны люди, показывающие, как использовать «технозой» инструментально с учетом человеческого измерения, как подключать технологии, которые не заставляют унифицировать все и вся, а способны поддерживать культурные практики порождения людей и сообществ с «лица необщим выраженьем».

● 

Признаюсь в одной вещи.

Все, что я делаю с 1988 года, так или иначе связано с разработкой антропологических – хотя часто под маской психологических – программ поддержки индивидуальности.

Например, до 1990-х годов нигде в управленческом лексиконе не было конструкта вариативности. Когда-то я написал статью «Рубенс против Дюрера» с подзаголовком «Пёрышкин против Кикоина» (это авторы разных школьных учебников физики), показывая возможность не альтернативных, а вариативных, гибридных путей развития, при которых государство не губит источники спонтанного развития, а любая живая инициатива не вынуждена смотреть на государство как на антипода и врага. (Ведь даже китайцам как-то удается идти гибридным путем, сочетая маоистскую авторитарность с капиталистической моделью, используя возможности и того и другого.)

Постепенно наша система образования заговорила на языке вариативных программ, вариативность вошла в закон «Об образовании». И мало кому я рассказываю, что я взял этот конструкт из работы замечательного антрополога Валерия Алексеева «Человек: эволюция и таксономия», посвященной принципам вариативного отбора. В отличие от привычной дарвиновской схемы, вариативный отбор работает на поддержку разнообразия, не отсекая слабых, не теряя общего диапазона возможностей.

● 

Один из фокусов внимания антропологии будущего – объяснение скачков в развитии, раскрытие роли инноваций и инсайтов в эволюции разнообразия жизни. Другой – исследование различных форм предвосхищения, существующих на разных уровнях эволюционирующих систем от биологических видов до форм предвосхищения в пространстве развития общества и жизненного пути человека.

С этим связан уже на уровне биологии разговор о феноменах, которые не укладываются в рациональные схемы понимания поведения, о так называемых механизмах преадаптации. Преадаптация как «опережение изменений» парадоксальна: ее изучение показывает, что в настоящем и прошлом всегда существуют латентные, скрытые зерна, эмбрионы будущего, пока невостребованные текущей ситуацией, а потому незаметные или кажущиеся ненужными, избыточными.

Анализ феноменов преадаптации на разных этапах эволюции позволяет преодолевать стереотипы, мешающие видеть разнообразие, многоплановость логик развития уже в мире культуры.

Мы говорим: «Этот человек или это открытие опередили свое время». Антропология будущего и призвана находить механизмы опережения времени. Улавливать зачатки будущих мощных тенденций. И через искусство и образование помогать найти свой жизненный путь людям, готовым к изменениям, способным распознавать опережение своей эпохи, а значит, знающим о завтрашнем дне больше, чем сам завтрашний день о себе знает.

● 

Многие полагают, что наука возникает там, где есть измерение. Это мощная установка нормального позитивистского мышления. Да и в практическом деле: когда у человека нет осязаемого знака, куда он идет и насколько правильно он идет, то ему тяжело выиграть.

Но важно учитывать, что любое измерение носит конструирующий характер. Статистика как производная от теории вероятности создает иллюзию объективности, но на самом деле задает свою картину мира. Да, часто требуется то, что называют «индикативным управлением». Но за этим очевиден риск стать рабами наукометрии. (Сейчас это хорошо видно на примере административного оценивания показателей научно-публикационной активности, после введения которых тяжело пострадали все науки, а гуманитарные в особенности.)

Актуальная задача – разработка того, что можно назвать «предикативной диагностикой»: системы прогностических параметров, работающей с достаточно сложными моделями. Благодаря таким исследованиям, как концепция нечетких множеств Лотфи Заде, благодаря той диагностике «ищущего разума», которой занимается мой замечательный коллега Александр Поддьяков, я верю, что в обозримом будущем мы перейдем к совершенно другим моделям измерения, новой квалиметрии (которая будет иметь и понятные позитивистскому уму количественные индикаторы).

Наличие такой диагностики облегчит переход от адаптивной, опирающейся на диктатуру прошлого опыта модели эволюции к моделям, где ключевыми факторами будут преадаптация и универсальная избыточность, которая связана со способностью к самотрансформации в неопределенной ситуации.

● 

Еще один акцент: и общество, и государственная система неплохо воспринимают язык рисков. Если ясно и связно формулировать явные антропологические риски, то всем более или менее становится понятно, что их нужно учитывать.

Тогда и государство может отнестись к задачам школьной социализации во многом как к системе страхования антропологических рисков развития детей.

Такая оптика позволит, например, превратить школьного психолога из пожарного, который пытается потушить уже разгоревшийся конфликт, в службу поддержки разнообразия и антропологического проектирования; включить его в работу по антропологическому конструированию адекватной детям школьной реальности.

Страхование основано на прогнозе. Но важно выстраивать и различать три типа прогнозов.

1. Линейный – детерминистский, опора на жесткий предыдущий опыт.

2. Вероятностный – экстраполяция прошлого в будущее, «язык трендов».

3. Но самый важный для нас сейчас интенциональный прогноз – разработка моделей с использованием социального воображения, поиск и конструирование того, что сперва кажется невозможным.

В третьем случае мы входим в пространство, где «унижаемая» логическим мышлением метафора вновь садится на трон и помогает видеть те или иные вещи.

И все три типа прогнозирования пересекаются в эволюционном контексте.

● 

Когда-то Леонардо да Винчи создал своего знаменитого «Витрувианского человека» – символ нашей соразмерности. Сейчас нам тоже необходимо нечто подобное – антропологический дизайн нашего разума, учитывающий современные реалии и наращивание мощности человека за счет возможностей искусственного интеллекта.

Но формулу «человек – мера всех вещей» в этой связи я дополняю так: «…благодаря тому, что он сам не имеет меры».

В признании этой безмерности, заведомой невозможности рассчитать «человекомерный» проект или прогноз со всей точностью и убедительностью до конца – и сила, и слабость антропологической позиции.

Такова же сила и слабость наших приступов отчаяния, следующих из эмпатии к людям, охваченным и шоком будущего, и шоком настоящего.

Но сопереживание и отчаяние, надежда и вера (а также толика доброго юмора и невольная толика наивности) – такова плата за привязанность к человечности, за готовность поставить человека в центр своих изысканий и измерений. Но зато, как ни парадоксально, в итоге выигрывают те общественные системы, которые делают ставку на доверие и взаимопонимание между людьми.

И нередко обнаруживается, что основой самой способности к взаимопониманию и доверию между людьми оказывается то «базовое доверие к миру», которое иначе называют голосом детства, памятью детства. Великий психолог Александр Владимирович Запорожец наименовал это еще точнее – «золотым фондом детства», который и позволяет щедро и свободно расплачиваться по счетам все более трудных выборов во все более сложном мире.

ГЛАВА 5
Не надо искать луч света в темном царстве – надо лучиться самим

 
Осени меня своим крылом,
Город детства с тайнами неназванными,
Счастлив я, что и в беде, и в праздновании
Был слугой твоим и королем.
Я старался сделать все, что мог,
Не просил судьбу ни разу: высвободи!
И скажу на самой смертной исповеди,
Если есть на свете детский Бог:
Все я, Боже, получил сполна,
Где, в которой расписаться ведомости?
Об одном прошу, спаси от ненависти,
Мне не причитается она.
 

Александр Галич

Меня часто спрашивают: «Как бы вы коротко охарактеризовали здоровое взрослое общество?»

Я отвечаю так. Здоровое общество отбрасывает тоталитарную формулу «незаменимых нет». Здоровое общество – это общество, где ключевой ценностью для людей выступает поддержка разнообразия друг друга. Где владеют искусством общения непохожих людей. В таком обществе в кризисных ситуациях – неожиданных и неизбежных – люди способны находить уникальные решения и договариваться об их воплощении.

Теперь о поражениях. Наша мечта о том, чтобы Россия перешла от культуры полезности к культуре достоинства, пока не сбывается. Романтическая иллюзия, что можно изменить образование в России, а Россию благодаря образованию, отложив на потом надежды на перемены в политике и экономике, видимо, рухнула. Впрочем, я до сих пор верю, что образование способно вести за собой развитие страны, если страну не слишком уж нахраписто ведут в противоположную сторону.

Один из моих любимых вопросов: как остаться человеком в бесчеловечное время? У Александра Галича есть поэма о шарманщике, в которой рассказывается, как обезьянка сидела у шарманщика на плече, а он ходил и играл музыку. Рассказывая эту удивительную историю, Галич писал:

 
Вот какая странная эпоха:
Не горим в огне – и тонем в луже!
Обезьянке было очень плохо,
Человеку было много хуже!
 

Так вот, сегодня человеку «много хуже». Когда человеку «много хуже», он растерян, у него возникает чувство вины, чувство боли, чувство стыда, и он начинает терзаться этим.

Можешь ли ты прибегнуть к механизмам защиты, которые помогают совладать с ситуацией?

Когда мы обороняемся, мы хотим надеть на себя рыцарский доспех психологической защиты, оставшись при этом такими, какими были. «Этого нет, этого не происходит, или происходит, но не со мной», – говорим мы. Мы верим, оставаясь готовыми к изменению, что все это рано или поздно схлынет. Мы не приговариваем себя к тому, что мир рухнул.

Доспехи психологической защиты могут быть разные. Но одно правило достаточно универсально: мы не должны заниматься самоприговорами.

И второе правило: людей спасает закон сбережения друг друга.

● 

Многих сегодня огорчает, пугает раскол внутри семей, раскол между друзьями из-за разницы взглядов и оценки перспектив. Как сохранить целостность семьи, добрые отношения внутри семьи и с друзьями? Здесь невозможны общие рецепты.

Если друг друга любят «за что-то» – а идеологические установки взрывают семью, то лучше разойтись в стороны; прагматизм вряд ли пересилит. А вот если любят не прагматично, а просто так, если он ухитряется видеть в ней Беатриче, а она в нем – Данте, семья не распадется. Людей объединяет в этой ситуации закон сбережения друг друга. Он заставляет нас думать, что, какие бы ни были политические и идеологические завихрения, прежде всего мы должны быть вместе.

● 

– Ты на кого больше похож: на папу или на маму? – допытываются из века в век у растерянного ребенка взрослые. И так раз за разом повторяются в истории человечества вопросы, где за праздными уточнениями проступают черты диктата прошлого опыта, педагогика программирования, культура полезности. Культура обмена, в которой царствуют формулы: «ты мне, я тебе», «сколько ты стоишь», «я столько для тебя сделал(а)…».

Мы часто надеемся, что из нашего ребенка вырастет некий наш идеал социально успешного человека, и начинаем зависеть от своих ожиданий, и делаем детей заложниками наших иногда ожиданий, а иногда и амбиций. И покачиваются вверх и вниз весы, отмеряющие в странных единицах из незримой палаты мер и весов порции любви/полезности людей друг другу.

Древние мудрецы советовали никогда не спрашивать, в чем смысл жизни, ибо уже самим этим вопросом вы разрываете жизнь и ее смысл. Так же и с любовью. Мы любим не за что-то, а просто так. В культурах достоинства влюбляются в него или в нее, восхищаются ребенком или другом не за ум, красоту, положение на социальной лестнице, а просто так. (Помните слова Бориса Заходера, вложенные им в клюв мудрой Совы: «Безвозмездно! То есть даром»?)

И все-таки мы нередко довольны, когда наши дети в чем-то на нас похожи. И это нормально. Зато мы захлебываемся от счастья, когда наш ребенок вытворяет что-то такое в своем творчестве, что нас поражает. Тогда мы и говорим: «Какой у нас бесподобный ребенок!»

Чтобы и ценностный, и технологический разрывы не разбросали поколения в разные стороны, нам действительно нужно одновременно с пространством различий и пространство сходств. Когда вы говорите о своем ребенке: «Он мне подобен, он во многом принимает то, что я делаю, и разделяет многое из того, о чем я мечтаю, но сегодня он у меня бесподобен!», вы тем самым подчеркиваете, что он вас удивил, что он пошел своим путем и преподносит вам сюрпризы.

В этом мире мы любим подобных за бесподобность. И любим не за что-то, а просто так.

● 

У всех ощущения «детскости» разные. И все же вы говорите своей любимой: «Дитя мое…» – и при этом смотрите на ее седые волосы. И для вас она все равно как дитя. В каждом из нас не перестает жить ребенок, и мы радуемся этой детскости друг в друге.

У ребенка меньше стереотипов и больше чувствительности к разнообразию жизни. Поэтому я внутренне трагедийно огорчаюсь, когда говорят, что детство – это подготовка к взрослой жизни. Нет, детство – это сама жизнь. Жизнь, которая не кончается никогда.

Поэтому мы не только родом из детства (традиционная формулировка), но мы остаемся в детстве и видим его ценность и важность для развития.

Это одна из причин, почему Януш Корчак, гений на все времена, написал книжку «Когда я снова стану маленьким». Это одна из причин, почему так здорово было в детстве и так не хочется, даже когда тебе за 70, признавать свое чувство взрослости.

Хотя за этим порой кроется мечта о том, что рядом с тобой есть родители, которые не просто отвечают за тебя, а любят тебя так, как не любил тебя никто. Слово «родители» в данном случае я употребляю в символическом смысле. Родители, друзья, учителя, значимые другие. Когда они видят в тебе ребенка и принимают в тебе его, их общение с тобой складывается совершенно другим узором, оно по-иному «вышивается».

Если детство живет в наших душах, то этого, поверьте, уже достаточно для любви… Достаточно, если вы – из культуры достоинства.

И поэтому стоит сердцем перечитывать слова эпиграфа к этой главе – из поэмы Александра Галича, вложенные им в уста Януша Корчака. Пусть даже в нашей действительности, увы, до сих пор как парадокс чудака звучат и подлинные слова из дневника Януша Корчака: «Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю, как это делается».

● 

«Вы говорите о значимости голоса детства, о том, что этот голос плохо слышен, да посмотрите вокруг: у большей части населения – непрерывный приступ инфантилизма, сплошные детские комплексы».

Пожалуй, именно так: вместо голоса детства – голоса детских комплексов; того, что не прожито или дурно прожито в детстве.

Инфантильность – тяжелая болезнь нашего общества (и с ней связаны многие аспекты агрессивности, в том числе и агрессивность в отношении детей). С инфантильностью напрямую связан феномен схлопывания перспектив. Даже появился такой термин «перспективоцид»: то есть то, что убивает перспективы, по аналогии с суицидом.

Что такое инфантильность? Это бегство от принятия решения, бегство от ответственности. Ребенок говорит: «Ну к чему вы меня призываете, что вы от меня хотите? Я не могу, я еще маленький».

Да, именно такие внутренние ответы на вызовы жизни склонна давать значительная часть взрослого населения нашей страны. Люди «впадают в детство», потому что их детство вдруг оказывается во многом пустым, провальным, не позволяющим на себя опереться, но тянущим свалиться в детскую беспомощность, спрятаться в то или иное полуутробное состояние, как в норку.

● 

Трудно быть человеком. Достоевский когда-то бросил точную фразу: «Сделаться человеком нельзя разом, надо выделаться в человека». Подозреваю, что призывы «искать свое "я"» довольно бессмысленны. «Я» невозможно найти. Скорее, его можно конструировать, постараться им «сделаться».

Только человек знает в этом мире, что он осужден уже при рождении и что он рано или поздно уйдет из этого мира. Мужество – это ведь уже сама жизнь с подобным чувством.

 
Все умирает на земле и в море,
Но человек суровей осужден:
Он должен знать о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден.
Но, сознавая жизни быстротечность,
Он так живет – наперекор всему, —
Как будто жить рассчитывает вечность
И этот мир принадлежит ему.
 

Эти слова великого поэта и архитектора многих миров детства Самуила Маршака относятся ко всем нам – людям, которые непредсказуемы и плохо адаптивны.

Мужество такого рода дает личности возможность испытывать радость от того, что мир существует. Вам это покажется банальностью, но, когда ты идешь по миру и видишь зелень, облака, когда ты видишь, что река все-таки течет, а ты стоишь на земле, в этот момент ты и живешь. Красота в том, что я не знаю, буду ли я завтра существовать. Красоту этой ситуации можешь понять, когда к тебе приходят и говорят: «Ты умрешь через три месяца». Мне такое сказали в июне 2011 года. А я ответил: «Этого не может быть». Почему? Потому что я не дописал книгу. Это была не бравада, мне дико хотелось ее дописать. И вот прошло уже сколько-то лет, совокупность которых я назвал феноменом Прирученной Смерти. Возможность творить мир при участии этой странной дамы. Это, мне кажется, удается, если каждый день, каждый час ты решаешь задачи со смыслом.

Что помогает, что может помогать каждому из нас? Нужно продолжать делать свое дело еще более рьяно, еще более энергично. Особенно если наше дело – это дело взращивания человечности.

И в этом плане полное ощущение, что возможен свет и что свет в нас. Нам не надо искать луч света в темном царстве. Нам надо лучиться самим.

● 

Тематика второй части, возможно, покажется странной для книги, обращенной к обсуждению основ самостояния личности в современном мире и к перспективам образования.

Но мы начнем движение к главным темам книги с неожиданной стороны – с рассмотрения эволюции биологических оснований жизни, двигаясь далее к закономерностям эволюции социальной.

ЧАСТЬ II
Маршруты эволюции
преадаптация к неопределенности в живых системах

ГЛАВА 6¹
Эволюция: восхождение к неповторимости личности

Человек, как это ни банально прозвучит, – прежде всего живое существо. При нашем эволюционном снобизме не следует все же впадать в грех антропоцентризма и на всех углах кричать, что человек – вершина эволюции. За подобной манией «эволюционного величия» проступает безудержный нарциссизм, справиться с которым не под силу даже Фрейду. От подобного антропоцентризма и нарциссизма и избавляет ирония, прозвучавшая в первых строках главы. Признаем, что человек, даже если он «живее всех живых», – лишь одно из проявлений разнообразия жизни.

И первое, что характеризует все без исключения живые организмы, – это постоянное сосуществование «в одном флаконе» двух полярностей – целостности и обособленности. На это сомневающийся читатель может возразить, что целостны и обособлены не только живые, но и многие физические объекты: паровоз отличается от автомобиля, а тем более от компьютера и т. д. Это так, но с важнейшей поправкой – только живое способно к самосозиданию: каждый живой организм непрерывно трудится, воссоздавая самого себя как нечто отличное от окружения. Люди наследуют это общее свойство Жизни в полной мере.

В чем же состоит главный эволюционный смысл психического как одного из самых загадочных феноменов жизни?

Ради чего порождается психика в потоках жизни под самыми разными именами: душа, разум, интеллект, сознание, аффект, личность и т. д. и т. п.? Дам жесткий ответ на эти вопросы: эволюционная целесообразность психического состоит в том, что психика необычайно расширяет поле вариантов индивидуального развития жизни. И немалая дистанция, отделяющая человека от других видов живого, состоит в том, что человек является не только структурной единицей, но и сознающей, потенциально свободной личностью, утверждающей и развивающей свое уникальное «я» в потоках конфликтов, уступок и компромиссов с выпавшими на его долю условиями существования.

Независимо от качества, смысл и значение индивидуального разнообразия людей (так и хочется сказать «человеков») обнаруживается прежде всего в партнерстве с другими людьми: сосуществование на основе взаимодополнения и обогащает каждого человека, и расширяет возможности развития сообщества в целом. Но объединение объединению рознь – они радикально расходятся по степени автономии входящих в эти сообщества индивидов.

Ярким примером удивительной слаженности многопрофильной активности членов «общины» при полной их обезличенности является один из излюбленных объектов социобиологии – муравейник. В муравейнике каждая особь занята своим особым ремеслом, но собственных интересов у нее быть не может, поскольку все подчинено единой цели – сохранению жизнеспособности системы в целом.

Но людской социум – не муравейник. И одна из загадок человека состоит в следующем. С одной стороны, именно человеческая личность, как никакое другое создание, является «миром в себе», тщательно охраняемым от вторжения других «я». С другой стороны, именно человек обладает способностью вступать в такой глубокий контакт с другими людьми, при котором порой возникает взаимопонимание, поражающее воображение своим совершенством и законченностью. Мало того, в таких контактах каждый не только реализует, но и «открывает» через опору на других свои собственные возможности. Говоря словами Сергея Аверинцева, известного российского филолога и культуролога: «[Любой человек] не может стать самим собой, не может вообще стать, не оттолкнувшись каким-то образом и от родства, и от соседства». Поэтому едва ли не главным достоинством личности является осознанное признание равноправности и ценности Другого.

Таким образом, прогресс и человека, и человечества связан с восхождением от обезличенности – к обретению неповторимого «я» в процессе социальных коммуникаций, полифонии сообщения и общения, продуктом которых является именно стремление к взаимопониманию (осознанное или неосознанное).

Можно предположить, что движение от анонимности к персонализации участников системных взаимодействий является универсальной стратегией прогрессивного развития сложных систем. Это предположение – не аксиома. И оно требует доказательств.

Парадокс: изменять себя, не изменяя себе

Напомню, что «самосохраняться» не означает «не изменяться». Постоянство показателей жизнеспособности организма – это скорее исключение: как правило, под влиянием внешних воздействий они отклоняются от тех или иных эталонных значений. Поэтому необходимым условием жизни служит механизм саморегуляции, который не только возвращает отдельные параметры системы к заданному эталону, но и сохраняет организм в целом, в то время как его отдельные составляющие изменяются в допустимых границах. Этот фундаментальный механизм жизни и получил название гомеостаза. Со всей очевидностью гомеостаз проявляется в биологии. В качестве хрестоматийно известных примеров гомеостаза можно привести терморегуляцию, поддержание постоянства солевого состава крови, количества воды в организме и др.

Но идея гомеостаза выходит далеко за пределы биологии. Она пронизывает классические концепции антропологии, психологии и социологии, поскольку отражает базовое стремление живых систем к неизменности и предсказуемости. В теории эволюции гомеостаз сопоставим с понятием «адаптация». Адаптациями называют специализированные приспособления, приобретенные в прошлом и актуальные в настоящем при небольших флуктуациях условий существования. Адаптивное развитие отслеживает изменение этих условий и гибко на них реагирует. Наиболее полно идеи адаптивной эволюции сформулированы в бессмертных трудах Чарльза Дарвина еще в середине ХIХ века.

Но уже в 1901 году французский биолог Люсьен Кено выдвинул фантастическую идею предварительной адаптации, или преадаптации, как универсального механизма предвосхищения, обеспечивающего готовность к непредсказуемости любого будущего. Вдумайтесь: готовность к тому, чего и в помине не было в прошлом. Как это возможно – быть готовым к тому, чего, казалось, не может быть?!

Идея Кено изначально представлялась абсурдной. Ее приняли в штыки не только сторонники Чарльза Дарвина, но и все те, для кого идеалом существования представляется полезность. Но секрет преадаптации в том, что ее фонд составляют избыточные универсальные структуры, не востребованные в настоящем, – будь то индивиды или их сообщества – но при необходимости потенциально готовые специализироваться по самым различным направлениям. В качестве наглядного примера можно привести оперение птиц, служащее вначале для их согревания, но потенциально готовое к совершенно другой функции – полету – и, следовательно, освоению птицами радикально новой среды обитания. Перефразируя известное изречение, можно вполне оптимистично утверждать, что «рожденный ползать летать может»!

Преадаптивную эволюцию характеризует освобождение от «диктатуры прошлого опыта» и резкий переход от адаптивного режима «трендов» к режиму производства новаций, внезапно преобразующих систему в целом в ответ на непредсказуемые изменения условий существования.

По большому счету, развитие психики как двигателя эволюции непосредственно связано именно с поразительным механизмом преадаптации. Выдающийся отечественный ученый Алексей Северцов, анализируя роль психики в ситуации стремительных изменений образа жизни, роняет блестящую метафору, которая вполне под стать знаменитому восклицанию Архимеда «Эврика!»: выживают «изобретатели» новых способов поведения.

В ходе эволюции, продолжает Северцов, порождается потенциальная психика. Алексею Северцову принадлежит гипотеза о существовании «запасного ума» у животных, который ждет своего часа и может проявиться при резких изменениях условий жизни. Очевидно, что идеи о преадаптации и «запасном уме» резко противоречат представлениям о жизни как исключительно адаптивном процессе, направленном только на достижение гомеостаза и опирающемся только на ретроспекцию, в том числе на опыт вчерашних успехов и неудач.

Важнейшим условием раскрытия преадаптивного потенциала выступает собственная исследовательская активность индивидов, направленная на свободный поиск новых возможностей. В связи с этим в процессе эволюции все большее значение приобретают преадаптивные достоинства индивидов, которые помогают им осваивать новые экологические, психологические и социальные пространства возможностей недопустимым прежде способом.

Но и это не все. Прогнозирование, выходящее за пределы прошлого опыта, требует воображения. Такая абстракция позволяет мысленно создавать всё новые, до сих пор не существовавшие версии реальности, в чем и проявляется сама суть творчества. И человек – единственное существо, которое, накапливая ретроспективный адаптивный опыт, вместе с тем способно действовать вопреки ему.

Но у каждого человека едва ли не главной преградой деятельного поиска новых условий самореализации является трудность осознания собственного предназначения, которое, по признанию одного из крупнейших мыслителей ХХ века Мартина Бубера, всегда единственно и неповторимо. Вот что он пишет:

«…эта единственность и неповторимость как раз и есть то, что каждому поручено развить и привести в действие, ни в коем случае не повторяя деяний, которые уже осуществил другой, хотя бы и величайший».

И я полагаю, что классический подход к эволюции психики, с которым связаны уникальные достижения школ Пьера Жане, Льва Выготского, Алексея Леонтьева, должен быть перевернут в своей логике: не столько изучение эволюции психики (это невероятно важно, но это уже во многом сделано), сколько изучение психики как фактора эволюции жизни вообще. Ключ к пониманию человека надо искать не в нем самом как некотором автономном объекте, а в тесной связи с порождающими его физическими, биологическими, социальными и ментальными системами, а также в коммуникациях этих систем между собой. В следующей главе постараемся рассмотреть этот вопрос чуть внимательнее.

ГЛАВА 7
Две ставки эволюции: взаимная помощь и конкуренция?

Если бы знаменитый герой фантастического романа Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой» капитан Немо заглянул в наш с вами ХХI век, то он бы убедился, что кредо «Mobilis in mobili», начертанное на его подводной лодке «Наутилус», остается символом многочисленных поисков разгадки тайны, именуемой «феномен человека». Как же развитие одной целостности по имени Человек не только уживается внутри двух других подвижных целостностей – Природы и Общества, но и приводит порой к столь непредсказуемым рискам их изменений, что диву даешься?

Я без малого 40 лет пытаюсь подступиться к разрешению этой загадки с помощью историко-эволюционного подхода к пониманию «изменяющегося человека в изменяющемся мире». По заветам древних, каждое приключение мысли не осуществляется в вакууме, а ищет свою точку опоры, с помощью которой и пытается перевернуть мир.

Для меня такой смысловой точкой опоры стало утверждение, что человек является совершенно особым элементом системы, в котором свертываются или, как писал Лев Выготский, «вращиваются» другие реальности – физические, биологические и социальные, превосходящие человека по своему масштабу. Этот парадокс свертывания миров большей масштабности в мир меньшей масштабности, «макрокосма в микрокосме», мастер системного анализа Вадим Садовский метко назвал парадоксом системности: «Мир в Человеке» или «Человек в Мире».

Выступая как «элемент» системы, человек вместе с тем является таким особым элементом, который может не только вобрать в себя разные системы, но и привести к их изменениям и трансформациям. Иными словами, как бы ни был мал человек по своим физическим размерам, его разум может вместить в себя множество иных миров. Этот парадокс системного мышления кажется логически абсурдным и неразрешимым. Наберусь наглости и предположу, что выход из этой проблемной ситуации позволяет наметить заманчивая аналогия между человеком и микроскопической частицей, которую известный физик, академик Моисей Александрович Марков назвал фридмоном в честь российского мыслителя Александра Фридмана – создателя космологической теории расширяющейся Вселенной. Судьбы гениев часто трагичны. И Александр Фридман, с присущей юности дерзостью вступивший в спор с Альбертом Эйнштейном, ушел из жизни в возрасте Пушкина.

В чем же суть идеи Александра Фридмана? Почему Моисей Марков назвал фридмоном микроскопический элемент, вмещающий миры большего размера? Особенность фридмона в том, что, несмотря на его микроскопически малые размеры, в нем могут свертываться и упаковываться целые галактики – большие миры упаковываются в малом мире. Миры во фридмонах, по предположению Маркова, должны обладать бо́льшим числом измерений, чем трехмерное пространство и одномерное время. Из этой гипотезы вытекает, что в принципе могут существовать микроскопические элементы, вмещающие в себя целые макросистемы и способные изменять их судьбы.

По аналогии с гипотезой Маркова можно предположить, что в процессе развития человека происходит как бы свертывание пространства социальных отношений в пространстве личности, своеобразная упаковка с изменением размерности большого мира в малом мире.

Подобная гипотеза приоткрывает возможность разрешения парадокса системного мышления и позволяет иначе взглянуть на развитие человека как на нелинейное турбулентное движение «подвижного в подвижном» в процессе взаимосвязанной эволюции человека, природы и общества. Именно такую эволюцию иногда называют коэволюцией.

Пафос историко-эволюционного подхода к пониманию природы развития человека в динамике сложных систем именно в том и состоит, что он позволяет стереоскопично разглядеть поражающую воображение сложность жизненного пути каждого из нас и постичь (прибегая к метафоре Льва Выготского) «геологическое строение личности».

Постичь то, что в каждом человеке сосуществуют пласты разной древности, многим исследователям мешает особый эффект, который я назвал «эффектом Антея». По сути, эффект Антея проявляется в убеждении, что с началом человеческой истории приостанавливают свое действие законы природы. Это предубеждение подобно мифу о лишении сил Антея, которого Геракл оторвал от его матери-земли. На механистичность воззрений, игнорирующих тот факт, что человек одновременно существует и в физическом, и в биологическом мире, обратил мое внимание замечательный психолог Лев Веккер. Он не без иронии спросил меня однажды: «Разве то, что самолет взлетает в небо, означает, что он не подчиняется законам земного притяжения?»

Иными словами, мысль исследователей, пытающихся приоткрыть тайну Человека, нередко оказывалась между Сциллой и Харибдой – пониманием человека как исключительно биологического или социального существа. Впадение в ту или иную крайность не только приводит к упрощающим схемам интерпретации поведения, сознания и личности каждого человека, но и способствует распространению представлений о людях как марионетках, лишенных свободного выбора.

Заложниками бегства от понимания сложности жизни оказывались и многие исследователи эволюции, вольно или невольно исповедующие идеи о единственном двигателе всего живого: одни из них утверждали, что миром правит Конфликт; другие же, напротив, пытались приоткрыть эволюционный смысл Кооперации и Согласия.

Чтобы лучше передать атмосферу продолжающихся и по сей день интеллектуальных дуэлей во славу понимания Человека, прибегну к поэтическим метафорам, емко передающим не столько холодные умозаключения рационального разума, сколько личностный смысл поединков за раскрытие тайн движения человеческой истории. Без комментариев приведу строки двух замечательных поэтов.

Осип Мандельштам:

 
Был старик, застенчивый как мальчик,
Неуклюжий, робкий патриарх…
Кто за честь природы фехтовальщик?
Ну, конечно, пламенный Ламарк.
Если все живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.
 

Николай Заболоцкий:

 
Я – человек, часть мира, его произведение.
Я – мысль природы и ее разум.
Я – часть человеческого общества, его единица.
 

Хрестоматийно известно, что одни из наиболее ценных форм социальных отношений между людьми – взаимопомощь и забота друг о друге. Чтобы убедиться в существовании этой аксиоматики нравственности, достаточно лишь приоткрыть великие книги человечества – Тору, Евангелие и Коран.

Рискнем допустить, что ставка на взаимопомощь как двигатель эволюции – это «хорошо» и даже выигрышно. Более того, для людей с обостренной чувствительностью к переживаниям и настроениям окружающих забота о ближнем порой становится доминирующим мотивом поведения. Этичность стратегии поведения во благо других, ради других – вроде бы истина, не требующая доказательств. Доказательства требует совсем иное. Можно ли рассматривать взаимную помощь в качестве одной из стратегий той самой биологической эволюции? Той эволюции, о которой чаще всего говорили, что ею правят конфликт и агрессия? Не случайно в массовом сознании прижилась формула «человек человеку волк». Но позволю примерить на себя роль адвоката братьев наших меньших, чтобы расшатать этот стереотип.

В качестве свидетелей приглашу Фарли Моуэта, автора книги «Не кричи: "Волки!"», и лауреата Нобелевской премии Конрада Лоренца, написавшего увлекательную книгу «Кольцо царя Соломона». Погрузитесь в эти книги, и вы убедитесь, что ритуалы бережного отношения к жизни в мире животных порой весьма поучительны для представителей вида Homo sapiens.

Увы, правда состоит в том, что именно в истории человеческого общества конфликт с себе подобными (как это ни прискорбно) и в науке, и в обыденном сознании стал чуть ли не единственным ключом к пониманию взаимоотношений между людьми, нациями и народами. Утверждение, что борьба движет историей, фактически было возведено в ранг аксиомы. Более того, происходила своего рода сакрализация конфликта. Во имя конфликтов слагались гимны. Достаточно вспомнить строки всем известного «Интернационала»: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» Народная мудрость явно или не совсем явно тоже воздавала должное конфликту как доминирующей норме поведения: «Против лома нет приема, окромя другого лома». Уже и не говорю о многочисленных конспирологических теориях, бытующих в разных странах в разные времена и «открывающих» за любыми превратностями жизни умыслы тайных злодеев.

В ситуации победоносного шествия конфликта как единственного двигателя развития, идет ли речь об эволюции природы, истории общества или же индивидуальном пути человека, надо было отважиться, чтобы бросить вызов интеллектуалам, видевшим в конфликте исчерпывающую причину мировой динамики.

И такой герой нашелся. Мыслителем, бросившим вызов представлениям о конфликте как универсальном драйвере развития природы, общества и человека, стал Петр Кропоткин. Его книга Mutual Аid: A Factor of Evolution (впервые увидевшая свет в 1902 году в Нью-Йорке) в буквальном смысле была подобна грому среди ясного неба. Она переиздавалась неоднократно. Для меня важно обратить внимание на два издания: в 1922 году книга вышла под заглавием «Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса»; а спустя 100 лет увидела свет под несколько иным названием «Взаимная помощь: Почему мы эволюционируем, помогая друг другу»². Это название акцентирует внимание на важнейшей проблеме эволюционного происхождения социальности как высшей стадии «жизни сообща».

Пройдут годы. И в биологии, психологии, социологии и экономике появится каскад фундаментальных исследований о роли кооперации и взаимопомощи. Я мог бы переживать и печалиться, что многие исследователи стратегий сотрудничества нередко оказывались в неведении по отношению к тому факту, что еще в самом начале прошлого века именно Петр Кропоткин с предельной ясностью сделал ставку на эволюционную важность стратегии взаимной помощи, а не конфликта. Но не только «рукописи не горят», но и идеи рано или поздно востребуются временем. Внушает надежду то, что современные лидеры бизнеса заговорили о том, что идеи Петра Кропоткина о взаимной помощи могут помочь нащупать пути к эффективной трансформации их организаций, осознать выигрыш не только конкуренции, но и содействия как внутри самой организации, так и с другими бизнес-сообществами.

Многие исследователи, выносившие собственную идею, вольно или невольно считают эту идею фигурой, а идеи других превращают в фон. Не избежал этого соблазна и Петр Кропоткин. А потому напомню, что его произведение «Взаимная помощь как фактор эволюции» было полемическим откликом на популярный в те далекие времена социал-дарвинизм, утверждающий, что в эволюции исключительно конкуренция правит не только в мире животных, но и в социальной жизни людей.

Это воззрение подразумевает, что любое существо, недостаточно энергичное, чтобы бороться за «место под солнцем», должно погибнуть, а всякое нарушение этого правила приводит к вырождению, поскольку поощряет «худших за счет лучших». Таким образом, сторонники подобного мировоззрения связывают прогресс с конкуренцией и противоборством, в котором каждый индивид жестко отстаивает исключительно собственные интересы.

Напротив, по мысли Петра Кропоткина, в живой природе и особенно в человеческом обществе кооперация и взаимопомощь являются более естественным явлением, чем «война каждого против всех». Он пишет:

«Признать безжалостную внутреннюю борьбу за существование в пределах каждого вида и смотреть на такую войну как на единственное условие прогресса значило бы допустить и нечто такое, что не только еще не доказано, но и прямо-таки не подтверждается непосредственным наблюдением».

А непосредственное наблюдение говорит о том, что взаимная помощь является не только привилегией людей, а в большей или меньшей степени присутствует в жизни живых существ самых разных видов – от общественных насекомых до обезьян. В частности, муравьи демонстрируют чудеса самопожертвования, дикие собаки совместно охотятся и делятся пищей с теми, кто не смог принять участия в общем деле, а самец бабуина помогает другому самцу победить соперника, рискуя при этом получить телесное повреждение. И такие примеры неисчислимы. Согласно логике Петра Кропоткина, повсеместность и результативность взаимной помощи позволяют рассматривать ее в качестве ведущего фактора эволюции.

Выдвигая на первый план взаимную помощь и подчеркивая ее значение, Петр Кропоткин вместе с тем признает, что помимо этого в любом сообществе неизменно присутствуют также антагонизм и состязательность, направленные на самоутверждение индивидуумов. Поэтому, как он отмечает, никакая картина эволюции не может претендовать на полноту, если в ней не будут взаимодополнены оба противоборствующих течения – и отстаивание собственных интересов, и действия во благо другому. Но по этому поводу Петр Кропоткин приходит к следующему пессимистическому выводу: произвести хотя бы грубую оценку взаимосвязи этих антиподов, увы, невозможно.

Этот вывод Петра Алексеевича Кропоткина весьма спорен. Ведь противоречивые установки каждого индивида «мои интересы – интересы других» вырастают из единого источника. Таким источником являются именно различия между индивидами.

С одной стороны, неповторимые индивиды стремятся отстоять собственное «я», а значит, неизбежно конкурировать с Другими. Эта конфронтация повсеместна, но с особой силой выражена у людей, разнообразие которых определяется не только их физическими возможностями, но и сложными психическими мирами. Именно люди, обладая сознанием, способны вступать в противоборство даже с воображаемыми опасностями, которых в действительности может вовсе и не быть.

С другой стороны, потребность помогать друг другу тоже может рассматриваться как неизбежный результат различий – индивидуальной неповторимости каждого.

Взаимопомощь предопределена тем, что любой из индивидов, будучи уникальным, неминуемо имеет как сильные, так и слабые стороны, а значит, превосходя окружающих в одном, неизбежно проигрывает в чем-то другом. Ограниченность индивидуальных возможностей делает выгодными взаимопомощь и кооперацию: дополняя друг друга, можно достичь того, что недоступно каждому поодиночке. В такой кооперации неизбежны противоречия, поскольку интересы несхожих индивидов часто не совпадают. Разрешение этих противоречий требует компромиссов, реализация которых и является самой сутью сотрудничества.

Итак, следствием различий между людьми являются только на первый взгляд несовместимые взаимодействия внутри одного и того же сообщества: конфликт и взаимная помощь. Однако в причудливых играх эволюции ориентация либо на то, либо на другое несет не только выигрыши, но таит и потенциальные риски.

Обратимся сначала к ставке на конфликт. Одна из сильных сторон этой стратегии состоит в том, что свободная конкуренция оттачивает бойцовские качества индивидов. Именно эти качества определяют не только способность противостоять другим в условиях свободной конкуренции, но и – что особенно важно – продуктивное недовольство собой и, как следствие, стремление все выше поднять планку своих собственных достижений. Однако непрерывная борьба и неуклонное стремление всегда и любой ценой побеждать могут привести к безудержной агрессивности, которую специалисты часто именуют враждебной агрессией. Враждебная агрессия всегда разрушительна, поскольку нанесение ущерба другому, вплоть до его уничтожения, из инструмента конкуренции перерождается в самоцель.

Теперь взвесим плюсы и минусы ставки эволюции на взаимную помощь. Несомненное эволюционное преимущество взаимопомощи состоит в том, что она увеличивает шансы на сохранение и трансформацию сообщества в кризисных ситуациях. Однако и «взаимопомощь без границ» приводит к падению потенциала жизнеспособности организации в целом. Этот феномен наиболее точно описывает закономерность, открытая классиком эволюционной биологии Уильямом Гамильтоном еще в середине ХХ века. Формула Гамильтона применима не только в биологии, но и в экономике, лингвистике и социологии. Именно Гамильтон экспериментально доказал, что компромисс между конфликтом и взаимопомощью является непременным условием достижения успеха любого сообщества.

Иными словами, взаимопомощь и конфликт – это те крайности, продуктивный компромисс между которыми расширяет возможности эволюции, особенно в ситуациях кризисов. Я понимаю, что в воображаемом споре между Дарвином и Кропоткиным я волей-неволей беру на себя роль кота Леопольда и скажу от его имени: «Друзья, и сосредоточенность исключительно на себе, и безграничное самопожертвование каждого из нас разрушительны как для сообщества в целом, так и для его отдельных представителей. Каждая из этих крайностей благоприятна и работает на дело развития, если она не единственна, а сочетается со своим антиподом. Эволюционно-стабильная стратегия проявляется в том, что сообществу нужны и альтруисты, и эгоисты. Но помните – всюду надо знать меру».

А потому, избирая стратегию компромисса между взаимопомощью и конфликтом в любых процессах жизни, от эволюции видов до общения в корпорациях или же собственной семье, старайтесь расслышать друг друга. И помните, что конструктивное согласие возможно тогда и только тогда, когда вы понимаете, что уникальность каждого самоценна. И потому делайте ставку на компромисс между взаимной помощью и конкуренцией. Эта ставка рано или поздно и приведет к успеху.

● 

Что такое вечные вопросы в увлекательном потоке приключений мысли, пытающейся разгадать самые разные загадки понимания изменений человека в потоках изменений природы и общества? На мой взгляд, один из секретов «вечности» этих вопросов, мягко говоря, в неточности их постановки.

К таким вопросам относятся и вопросы о соотношении «биологического» и «социального» как в эволюции вида Homo sapiens, так и в истории взлетов и падений разных социальных систем, культур и цивилизаций. Уже в самой постановке проблемы «биологическое и социальное» – ловушка. И ловушка в том, что союз «и» имеет не только соединительное, но и «разъединительное» значение.

А посему сформулируем в следующей главе эти вопросы в несколько иной стилистике.