Kitobni o'qish: «Кощеев Наследник. Чёрная река»

Глава 1. Река идёт назад

Самую дорогую рыбу в Заливном Торге мне позволили понюхать бесплатно.

Я остановился у прилавка потому, что дым от него пах не нашим чернотальским дымом. У Пахома рыба после коптильни неизменно приобретала вкус самой коптильни, соседского забора и его мнения о соседе. Здесь к запаху ольхи примешивалась соль, острый холод и что-то сладкое, будто под тёмной коркой спрятали ягоду. Рыба лежала целыми длинными тушами на влажной соломе. Чешуя была почти чёрной, только возле хвоста отливала синим.

— Почём? — спросил я.

Торговка посмотрела на Кедра, которого я держал под уздцы, потом на мои сапоги. Отвечать сразу она не торопилась: при удачной продаже цена могла ещё вырасти, пока покупатель смотрит.

— Целиком берёшь?

— Для начала хотел бы убедиться, что она пахнет так же, как выглядит.

— Она лучше выглядит, когда за неё заплатят.

Я наклонился. Торговка двумя пальцами пододвинула мне рыбу и проследила, чтобы нос не коснулся кожи. Мы так и познакомились: её устраивало, что я способен восхищаться товаром, меня — что восхищение пока не стоит медяка.

Верея стояла за моим плечом и терпеливо ждала, хотя по дороге сюда уже трижды видела, как я останавливался у сушёных грибов, пряников с маком и седла из красной кожи. На седло денег у меня было, только коню ещё требовалось объяснить, почему прежнее плохое. Кедр подобными тонкостями не интересовался. Он тянулся губами к соломе из-под прилавка.

— Не кормите коня рыбой, — сказала торговка.

— Он просит солому.

— Пока не попробовал рыбу. После уже не разберёшь, кого из вас кормить дороже.

Берест с другой стороны прилавка успел снять перчатку и потрогать солёный край деревянной дощечки. Он надеялся на даровую крошку. После двух недель дороги юноша наконец отрастил достаточно совести, чтобы не отламывать кусок прямо от чужой рыбы; за это я не собирался его хвалить.

— Купим к ужину, — сказала Верея. — Если город не окажется дороже пахучего обещания.

Торговка назвала цену. Берест перестал искать крошку и вновь надел перчатку.

— Ужин на троих? — уточнил я.

— Пир на весь ваш род, — сказала она. — Ты спросил о целой.

Род у меня был невелик, зато аппетит Береста менялся от пустяка до семейного бедствия без всякого предупреждения. Я обещал вернуться за куском, может быть, за тремя. Торговка не поверила. Когда мы уходили, она ещё раз назвала цену так громко, чтобы возле соседнего стола услышали, какого выгодного покупателя только что упустили.

Заливный Торг начинался сараями для мокрой пеньки и верёвочными рядами. Колёса здесь обивали не только грязью, но и светлой речной глиной. Дома стояли на высоких ступенях, ниже дверей темнели следы прежней воды. Над дворами торчали мачты; в Чернотале на таких сушили бы бельё, а здесь сушили снасти. Сквозь улицы пробивался запах горячего хлеба, мокрого дерева и рыбы из соседнего ряда — той, которую можно было купить за медяк, если не заглядываться на красивую чёрную тушу.

— Мы доехали, — сказал Берест.

Он произносил это возле каждого приличного поселения с того дня, как мы покинули Вышеград. Иногда лишь для того, чтобы узнать, есть ли там хороший ужин.

— Лошадям ещё не сказали, — ответила Верея.

Крапива шла за Вереей с видом существа, которого заманили северной дорогой под ложным предлогом. Она и Кедр были моими; нового коня я вёл под уздцы, а старая кобыла охотно шла за тем, кто говорил с нею тише. Берестов конь, крепкий и охочий до воды, простил нам дорогу за обещание близкой реки. Лошадь Вереи относилась к городскому шуму разумнее всех нас.

Мы отыскали двор с просторным навесом и колодцем. Хозяйка, широкоплечая женщина в сыром фартуке, проверила ногтем копыта, прежде чем назвать цену за четыре места. Узнав, что нам нужен ночлег дольше одной ночи, предупредила про первую весеннюю воду: нижнее стойло тогда отдавали козам, а доброго коня ставили наверху. Берест уже набрал воздуха для торга. Верея остановила его взглядом и спросила о сене. Хозяйка показала сухое. Я заплатил за первые три дня, послушал, как Кедр недоволен размерами кормушки, и только тогда снял с себя дорожную торбу.

Савкины сапоги выдержали северную грязь лучше меня. Одарьины остались дома, высушенные у печи так, чтобы Гришка не вздумал примерить их без свидетелей. До отъезда я отработал у Бронислава двенадцать полных дней; Верея поговорила с городским дозором, а Берест вернулся от Одарьи после зимних дождей. О Твердяте он рассказывал скупо. За две недели пути на север мы наговорились о многом другом.

— Вода от ворот далеко? — спросил я хозяйку конюшни.

— Какая?

Я удивился.

— Та, ради которой сюда приезжают.

— Тогда до утра не дойдёшь. Каждому ведь своё надо увидеть. Главная пристань — за хлебным рядом. Восточные сходни — ниже по улочке, где вывеска без ноги. Если сунешься к лодкам, сначала спроси, можно ли наступать на доску. У нас доски любят хозяев.

Хозяйка подхватила ведро и ушла к лошадям. Верея спросила, не осталось ли у меня силы дойти до воды после такой дорогой беседы с рыбой. Я сказал, что сила нашлась бы даже на целую рыбину; оплату пришлось бы обсудить отдельно. Берест пошёл впереди искать вывеску без ноги.

Улица вела вниз между складами. С крыш капало, хотя в тени под желобами ещё лежал зернистый снег. Мальчики бежали навстречу с пустой бочкой, они толкали её боками и ссорились из-за того, кто первым услышит внутри море. Женщина с корзиной обошла их, не прекращая разговора с подругой на другой стороне проезда. Здесь умели разговаривать сквозь скрип телег, крик чаек и удары молота по корабельным скобам.

На складах мелом писали названия городов. «Прибрежье» встретилось трижды, два раза на мешках под полотном и один — на чёрном борту зернового судна. Мы приехали с запада, Прибрежье лежало дальше к востоку, выше по Черне; между ним и Торгом река разбивалась на острова. Верея показывала мне это на карте ещё дома, но карту не качало у края страницы и не пахло от неё так, будто кто-то утопил целый лес, а потом велел ему цвести.

Первую воду мы услышали, не увидев. Под настилом у крайних складов работал глубокий ровный гул. Он напоминал, как по весне ручей проходит под мостом в Чернотале, только мост должен был бы накрыть целое поле. С берега напротив было видно не всё русло: островные ивы закрывали часть прохода, за ними темнела широкая вода. На дальнем отрезке караван тяжёлых лодок шёл к западным пристаням, а у нашего края несколько мелких судов ожидали своей очереди.

Берест придержал меня за рукав.

— Вон та, с сорокой на носу. Я хочу такую.

— Ты ещё вчера хотел плащ с мехом.

— Мне не запрещено хотеть после вчерашнего.

Лодка, на которую он указал, была низкой, узкой, с чёрной деревянной птицей у носа. Птице досталось слишком много краски на хвост и почти ничего на крыло. На палубе возились трое: подбирали длинные вёсла и стаскивали к борту корзины. Женщина в коротком тёплом кафтане стояла на сходне и без повышения голоса объясняла человеку наверху, что он должен подвинуть своё судно на два пальца. Судно было раза в четыре длиннее её лодки. Человек всё-таки подвинул.

— Попросишься к ней на службу? — спросила Верея Береста.

— Сперва выясню, чем она кормит людей. Потом назову благородную причину.

Я хотел сказать, что эта женщина мне уже нравится, но не успел. Вода у дальних свай перестала привычно ударять о дерево. Сперва это казалось пустяком: шум улицы остался, люди ещё ругались, чайка тянула из корзины длинную рыбью жилу. Затем она взлетела, а вслед за ней один за другим подняли головы гребцы на лодках.

На дальнем караване опустили вёсла. Все, по одному, не получив приказа от одного голоса. Пена между двумя островами задержалась на месте и пошла в противоположную сторону. За узкой протокой, ближе к городу, большая Черна по-прежнему несла ветки на запад, поэтому глаза несколько мгновений отказывались договориться между собой.

— Убери человека со сходни! — сказала женщина в кафтане своим.

На «Сороке» ответили сразу. Тот, кого она позвала, пробежал от носа к берегу и махнул старой женщине с корзиной, медленно спускавшейся к лодке. Старуха, должно быть, возила товары этим путём и не любила, когда молодые люди махали вместо того, чтобы подать руку. Она отстранила его и пошла дальше.

Длинное судно за нашей спиной повернулось носом к верхней пристани. Его канат натянулся, осклабилась смола на старом узле. Сошедшая с волны вода вернулась под настил уже другим ходом. Я шагнул на сходню как раз тогда, когда её край чуть отступил от берега.

— Стой! — крикнула женщина в кафтане.

Я решил, что крик адресован старухе, и потянулся к ней. Корзина у той поехала в сторону, нога сорвалась с мокрой доски; я успел поймать её под локоть и подвинуть к неподвижной свае. Старуха тяжело налегла на меня, задышала рыбой и луком. Тот парень с «Сороки» принял у неё корзину и уже готовился помочь ей подняться.

От движения лодки сходня снова ушла. Свободной рукой я схватил длинное весло, лежавшее вдоль борта, и упёр его в дерево, желая удержать нам проход. Дерево под веслом выпрямилось неожиданно быстро. Лодка не стала неподвижнее, зато её корма двинулась к сваям, где мы стояли со старухой.

— Я сказала, стой, а не строй мне новый берег! — произнесла капитан. Она перескочила на корму, выбила весло из моего упора и без всякого героизма завела его за другой край сходни. — Руку ей давай. Эту. Остальное оставь тем, кто знает, куда нас сейчас несёт.

Я выпустил весло. Вместе с парнем мы подвели старуху к ровной доске; та сердито сообщила нам, что могла дойти сама, и позволила вести себя до последнего шага. Корзину у неё отобрать оказалось труднее, чем удержать. Верея сверху подала ладонь, старуха взяла её, оценив мою помощь по достоинству: больше не доверяла мне ни своего товара, ни прохода.

Когда все трое оказались на причале, капитан поправила ворот кафтана и посмотрела на меня.

— Ты из новых весенних проводников?

— Нет.

— Хорошо. Оттуда тебе было бы дольше идти домой.

Она сказала это без особой злости. С борта ей уже сообщали, что корзины на месте, старая пассажирка стоит на суше, а лодка не стукнулась кормой. Капитан повернулась к своим, дала две короткие команды и только тогда снова спросила:

— Старуху сам увидел?

— Да.

— Это верно. С веслом в следующий раз сперва спроси.

Старуха успела усесться на ящик между Вереей и Берестом. Она потерла локоть и пробормотала, что ждать от сухопутных на воде вежливости всё равно напрасно. Но когда я посмотрел на неё, поправила край своей корзины и кивнула так, будто не намеревалась ссориться весь день.

Я вдруг почувствовал, что на пристани стало тихо. Даже капитан прислушалась к чему-то за островом. Оттуда донёсся глухой удар, будто по днищу огромной лодки стукнули из глубины. Лисава велела своим отвести «Сороку» ближе к сваям; объяснять приказ не стала. Там, где мы видели лишь чёрную воду, поднялись тонкие мокрые ветви. Следом показались кроны ив, целые, с молодыми светлыми листьями. Струи лились с них обратно в реку, на ветвях блестели маленькие рыбачьи колокольчики. Один звякнул, когда над водой поднялась его дуга. За ним отозвался другой, очень далеко; или мне так показалось из-за ширины воды.

По деревьям нельзя было понять, какой год стоял под Черной. Между корнями темнела крыша, крытая округлой черепицей, и на коньке ещё висела деревянная фигурка птицы. Мокрый сад выходил из реки не весь сразу. Одно дерево оставалось под водой по грудь, следующее стояло с сухой вершиной, а за ними в глубине поднималось что-то белое — возможно, стенка старого двора, возможно, солнце, сломанное на волнах. Люди на берегу смотрели каждый в своё место и не спорили, что именно видит сосед.

Берест молчал. Ему попался кусок мира, который он пока не мог сделать лучше словами. Верея подошла ближе к краю и сняла перчатку: с крайней сваи капало тёплое весеннее солнце, хотя ветер шёл холодный. Она коснулась моего запястья открытыми пальцами. С той ночи в Чернотале ей уже не нужно было каждый раз объяснять, почему она это делает; всё равно я замечал.

Между островами первые лодки осторожно повернули носами к востоку. Не по собственной охоте: вода в этой части Черны шла теперь против привычного движения. Человек на дальнем борту засмеялся, глядя, как его вытянутая сеть всплыла поплавками с другой стороны лодки. Капитан «Сороки» велела ему не радоваться рано и отдала своим гребцам ещё одну команду. Большие караванные суда держались на расстоянии, пока узкая вода не договорится сама с собой.

Прошло несколько минут. Кроны опять стали уходить; когда исчезла половина одного дерева, мне захотелось попросить его подождать. На старой крыше ещё стояла вода и всё яснее виднелось, что фигурка на коньке — не птица, а конь с очень длинным хвостом. Затем крышу смыло из нашего взгляда, колокольчики умолкли, и пристань сразу заговорила громче. Кто-то спросил, на сколько задержатся суда. Старуха с корзиной ответила, что иной раз хватает одного вздоха, иной — люди успевают поседеть, пока считают. Капитан обернулась к ней:

— Тётка, хватит пугать приезжих. Сегодня и ты не успела бы сменить платок.

— Я и при обычной воде не тороплюсь.

На этом они сошлись. Я не знал, знакомы ли они давно или просто достаточно часто проходили по одной сходне.

Остальная Черна за городским мысом продолжала течь на запад. Здесь же вода после короткого беспорядка вновь ударила о сваи в привычную сторону. Караван наконец подошёл к причалу. Женщина на «Сороке» вывела лодку из тесного места без моего весла и, прежде чем оттолкнуться, ещё раз оглядела старухин локоть. Та подняла его в ответ, доказывая, что жива и сумеет донести свою корзину хоть в Прибрежье.

— Как зовут тебя? — спросил я капитана.

— Лисава. А тебя я уже запомнила.

— Имени ты не спрашивала.

— Я запомнила руку на моём весле. Пока довольно.

Она ушла по воде, где нос её лодки легко отыскал просвет между двумя грузными соседями. Берест сообщил мне, что для первого знакомства я произвёл неизгладимое впечатление. Я ответил, что у неё другое мнение о пользе неизгладимых вещей. Верея слушала нас и смотрела вслед «Сороке», прикидывая, как там стоят люди, когда доски под ногами сами выбирают движение.

Вечером мы нашли трактир по совету Береста. Советом послужил крик из окна: один из посетителей ругал похлёбку за то, что она закончилась до его третьей миски. Берест сказал, что в городах плохую еду ругают за вкус, а хорошую — за количество. Хозяин трактира не стал спорить с таким знатоком и поставил перед нами глиняные миски, каждую полную до края.

Внутри пахло чесноком, печёным тестом и сырой верёвкой от плащей на крюках. У стены сидели два речника, спорили о длине шеста, который один из них уронил за борт. В споре шест вырос до такой длины, что мог бы провести корабль по дороге. Другие посетители ели и не считали нужным поправлять их. В горшке на стойке грелись яйца, завернутые в мокрое полотно, а на открытой полке лежали ломти кислого хлеба. Хозяин пристроил нам скамью рядом с печью и спросил, не видел ли кто-нибудь его младшего сына: тот должен был принести соль, а принёс с пристани сведения обо всех чужих собаках.

За ужином мы не успели сказать о реке ничего толкового. Берест начал с дома под водой, отнял у моей тарелки ложку для примера и утопил её в похлёбке. Верея изложила ему, почему всякий дом, чей конёк оказался виден, не мог стоять там же, где он нарисовал его на мокром столе. Они поспорили, выпили горячего настоя и снова согласились лишь в том, что маленькие колокольчики действительно звенели. Когда ложка вернулась ко мне, я вспомнил, как Бронислав на девятый рабочий день наконец доверил мне собственный молоток, а через два дня я уронил его кузнецу на ногу. Берест немедленно спросил, засчитали ли мне за это тринадцатый день. Не засчитали; Бронислав сказал, что урок достался ему одному.

— Что тебе сказала Одарья перед отъездом? — спросила Верея, когда Берест на минуту умолк.

Он повертел хлеб в пальцах.

— Чтобы я вернул ей миску, которую она дала мне в дорогу. Никакой миски я не брал. У неё дома такая же стояла на окне, а моя нашлась у соседа под сиденьем телеги. Я уже приготовил длинное объяснение. Она велела сперва вымыть ту, что на окне, а потом рассказывать, какая принадлежит мне.

Берест откусил хлеб. Я подождал, не скажет ли он ещё чего-нибудь. Он сам продолжил:

— Про щит спросил только на второй день. Одарья сказала: «Ты ведь приехал посмотреть на меня, а не на него». Я сказал, что и на него тоже. Не понравилось ей. Потом она показала, где ремень протёрся, и попросила не трогать пока.

— Ты послушался? — спросил я.

— Представь себе. Я умею. Иногда.

Он отнял ложку у меня, вернул своей похлёбке должное и прислушался к спору за стеной. Там ругали уже не суп, а человека, который обещал дать судну место у пристани и ушёл на другой берег. Берест немедленно спросил хозяина, кто прав. Хозяин ответил, что оба должны ему за ужин. Разговор принял лучшее из возможных направлений.

Позже Верея повела меня к западным заливам. Не на те пристани, где мы стояли днём; здесь дорожка поднималась на низкую дамбу, вода по обе стороны была тише. За дальними береговыми деревьями лежал разлив, какого нельзя увидеть с улиц Торга. Отмели тянулись на запад, расходясь одна от другой, и к ночи казалось, что среди них нарочно оставили узкие тёмные пути для тех, кто не ищет прямой дороги. В воде отражался свет нескольких окон; выше этих отражений белел оставшийся снег. Пахло прошлогодним тростником, который весной намок и ещё не успел сгнить.

— Я хотела увидеть их зимой, — сказала Верея. — Тогда дерево на отмели можно принять за трещину во льду. Я приехала поздно.

— Здесь всё ещё холодно, если это поможет тебе простить себя.

— Не поможет. Мне хотелось именно льда.

Она могла рассердиться на время года не менее честно, чем на человека. Я стоял рядом и пытался представить, как ей было в городском дозоре, пока я трудился под Брониславовым молотком. Один разговор она закончила быстро. Про второй сказала, что вернётся со свидетелем, который меньше любит собственный голос. Она не просила меня помочь; однажды я успел на неё за это обидеться и сам же передумал до вечера. Сегодня река заняла нас обоих.

— Ты ещё в Вышеграде заговорила об этой дороге, — сказал я.

— Я только предложила. Ты мог остаться чинить мост в Чернотале.

— Мог. Гришка назначил бы меня подсобным и проверял каждый гвоздь.

— Он и без того проверяет.

Я улыбнулся. Мне хотелось сообщить ей, что у воды днём я опять почувствовал себя мальчишкой перед работой, которую умеют все, кроме него. И одновременно — что это совершенно не огорчило меня. С Гордеем я успел узнать, на что способны мои ноги на земле. Лисава одним взглядом показала, сколько на реке способов упасть, не вступая ни в какой поединок.

— Хочу выйти туда, — сказал я и показал на тёмный промежуток между двумя отмелями. — Не сейчас. Когда найду человека, которому не придётся отнимать у меня весло.

— Можешь начать с просьбы взять тебя пассажиром.

— Пассажиром я уже умею. Хочу узнать, что делать, если лодке понадобится от меня польза.

Верея обернулась. В её лице не было ни удивления, ни готового одобрения. Она слишком хорошо знала, как у меня появляется желание заняться чем-то, о чём утром я не имел понятия. Потом сказала:

— Сначала купи рыбу. Торговка до закрытия ряда расскажет всему городу, что ты приезжал только нюхать.

— Куплю завтра три куска. Если ты согласишься съесть один, мне простят остальные два.

— Берест свой уже съел глазами.

Мы задержались на дамбе, пока на дальнем берегу не погасло одно окно. Вечер стал темнее, вода перестала показывать отдельные кусты, но я всё равно видел промежутки между ними. Наутро я собирался купить обещанную рыбу и разыскать человека, который согласится провести нас по этой воде. Первая задача зависела от моего кошеля. Вторая радовала куда больше.

Глава 2. Три куска рыбы

Утром торговка не признала меня, пока я не спросил о рыбе.

— А, понюхавший, — сказала она. — Тебе сегодня снова дать целую для знакомства или уже принёс кошель?

Я положил ладонь на прилавок, чтобы она видела: кошель при мне, а коня, с которого можно назначать цену, я оставил в конюшне. Торговка сперва отрезала кусок Верее, потому что та встала ближе к ножу и не делала вида, будто покупка требует долгих размышлений. Потом мне. Над третьим задержалась.

— Твой молодой где?

— Здесь был. Пахнет рыбой, значит скоро объявится.

— Если по запаху ищешь, весь ряд сюда приведёшь.

Берест нашёлся за моей спиной, с горячей лепёшкой в одной руке и половиной чужого разговора на языке. Его перчатка, ещё совсем недавно скрывавшая перевязь, теперь просто грела зажившую ладонь. Он протянул свободную руку к маленькому обрезку с торговкиной доски, одними глазами попросив разрешения. Та могла отказать, но слишком любила наблюдать, как гости после первой пробы узнают цену целого дня на реке.

Берест откусил. Сразу попытался произнести что-то достойное переживания, не прожевал и замолчал. Верея забрала свой свёрток, пока мы с торговкой им любовались.

— Три, — напомнил я.

— Четыре, если ты будешь оплачивать то, что он уже съел, — сказала она.

— Он пришёл за собственным куском.

— Тогда я бы спросила его, кто купил лепёшку.

Берест наконец проглотил рыбу и сообщил, что лепёшка досталась ему в честном обмене. Хлебница, у которой он взял её, стояла у соседней печи и слышала. Она тут же уточнила: он обещал до полудня отнести пустую корзину на другой конец ряда. Берест не возражал, только спросил, нужно ли ему возвращать запах, если лепёшка пахла хорошим хлебом.

Хлебницу звали Малушей. Она вынимала из печи круглые низкие караваи, разрезала ещё горячими и продавала ломтями людям, которым недосуг ждать собственного ужина. Лицо у неё было обветренное, на запястье краснел узкий след от постоянной работы с печной заслонкой. С Берестом она уже успела разговориться так, словно он две недели ходил за хлебом именно к ней.

— Корзину донесёшь, — сказала Малуша. — Или позову сына, он умеет находить лодки и чужие долги одинаково быстро.

— Долги я ищу медленно, — ответил Берест. — Они обычно сами находят меня.

Я заплатил за три куска и за обрезок, который торговка успела почти записать на счёт всей нашей семьи. Рыбу завернули в тонкую просоленную бумагу. Она была тёплой лишь от солнца, зато после первого кусочка у меня на языке долго держался вкус дыма и глубокой воды, если у воды вообще бывает вкус прежде, чем нахлебаешься её носом.

Верея ела на ходу. Она предпочитала сначала осмотреть пристань, потом решить, где сесть с хлебом. Берест нёс пустую корзину Малуши и на каждой улице находил предлог задержаться у лавки. Я ничего ему не говорил: вчера Лисава дала мне достаточно поводов не рассуждать об обязанностях других людей с высоты собственных удач.

Когда мы вышли к широким пристаням, река шла как положено, а люди на берегу жили с этим так шумно, что трудно было поверить во вчерашнюю тишину. Двое матросов ругались из-за мокрой бочки, третьему принадлежала сама бочка и потому не терпелось закончить спор. Гребцы переваливали через борт вёсла, по мосткам вразнобой стучали деревянные башмаки. Между больших судов двигались низкие лодки; одна доверху была нагружена луком, и запах от неё не нуждался в лодочнике.

У дальнего края площади собирались люди. Над головами виднелся нарисованный плащ: длинный, с высоким воротом, подбитый мехом. На картине человек в нём мог бы стоять зимой на городской стене и не замечать ни ветра, ни врагов. Настоящий плащ висел рядом на верёвке. Он был серо-синий, добротный, но до сапог не доставал даже у самого невысокого зрителя.

— Вот то, что ты хотел вчера, — сказал Берест. — Плащ, который знает себе цену и врёт о росте.

На помост поднялся рыжебородый хозяин небольшого свободного судна. Он называл его «Волей», хотя большая часть слушателей знала лодку как «Ту, что привезла лук раньше других». Хозяин снял с головы шапку, сообщил, что начинает весенний набор работников и ищет людей, желающих посмотреть друг другу в лицо прежде, чем доверять вёсла и груз. Сегодня он обещал плащ победителю пристанного состязания, а вдобавок первое право нанять независимого проводника на ближайший весенний переход. Проводник, пояснил он, выберет себе плату сам и вправе отказаться от любого, кто примет очередь за право командовать человеком.

— Награда за бой — разговор? — спросил кто-то из толпы.

— У нас хорошие разговоры стоят дороже этих ваших плащей, — ответил хозяин. — Плохие я отдам даром.

Люди засмеялись. Верея спросила, действительно ли мне нужен плащ или я опять хочу понюхать товар, не купив его. Я посмотрел на серо-синюю шерсть. От моего старого дорожного плаща после двух недель оставалось достаточно ткани, чтобы защищать от ветра лишь при условии, что ветер был согласен дуть с одной стороны.

— Сегодня хочу выиграть.

— У тебя есть деньги на новый.

— Да. Но тогда нельзя будет рассказывать Гришке, как я получил его за умение драться.

— Ты можешь рассказать ему и о том, как заплатил серебром. Он оценит редкость.

Она сказала это, почти не меняя лица. Я мог бы передумать, если бы меня действительно интересовал один плащ. Меня интересовали слова о проводнике и собственная возможность выйти на воду не только гостем на чужой скамье. Когда я сообщил об этом, Верея отвела волосы с лица, посмотрела на помост и сказала:

— Тогда сначала узнай правила. Вчера ты хотел помочь капитану раньше, чем понял, о чём она просила.

Это было справедливо. Немного досадно оттого, что сказано вовремя.

На сухих досках у берега отметили просторную площадку. Участники могли приносить своё оружие; перед выходом старший из хозяевых матросов осматривал клинки и требовал убрать острые выступы с гарды, если те цепляли рукав. Правило оказалось простым: чистое остановленное касание плоскостью клинка в плечо или грудь, вынужденный выход обеими ногами за черту либо сдача. Колоть и рубить в полную силу запрещалось. Если человек пустит кровь там, где мог остановить руку, его снимут с состязания. Старший матрос хотел, чтобы к вечеру все участники могли сами донести домой выигрыш или обиду.

Я спросил, сколько поединков. Желающих оказалось четверо. Мне выпал молодой грузчик, который с первых шагов принялся выталкивать меня с площадки. Я дал ему пройти мимо, подхватил движение плоскостью клинка и остановил сталь у плеча прежде, чем его собственные ноги унесли нас обоих за черту. Грузчик сначала обиделся, затем решил, что рука всё равно останется при нём, и попросил показать, где именно стоял. На другой половине площадки Рагдай — так назвали человека в плотной куртке — терпеливо пропускал перед собой речника в зелёной шапке. Тот хорошо работал мечом, но дважды забывал, что обе ступни тоже участвуют в бою. На третьем шаге он вышел за черту. Зрители признали решение судьи после двух разных объяснений, угрозы поставить новую ставку и вмешательства хлебницы с тёплыми караваями.

Малуша принесла на площадь корзину, которую Берест ей наконец вернул, и устроилась у самой крайней скамьи. У неё хорошо шёл хлеб. Пока она считала сдачу, из-за грузового судна высунулась мальчишеская голова. Мальчишка был худ, волосы у него намокли у корней, на щеке застыла белая полоска от муки — должно быть, утром он успел помочь матери прежде, чем побежать к воде.

— Ты ел? — спросила Малуша.

— Ел.

— Не ответ. Что?

— Хлеб.

— С чем?

— С речными делами.

Она дала ему каравай поменьше и велела отнести половину товарищу. Мальчишка возразил, что товарищ не просил, взял всё и тут же разделил на две части, стараясь, чтобы мать не заметила поспешности.

— Про длинный рейс вечером поговорим? — спросила она.

Яшко перестал жевать. Ему хотелось ответить, но с судна позвали: «Яшко!» Он обернулся раньше, чем Малуша успела поправить ему ворот, кивнул ей — не соглашаясь и не отказываясь — и исчез за мешками, потому что на лодке уже начали поднимать груз.

Когда нас вызвали на решающий бой, Рагдай вышел не спеша, поправляя ремень. Он носил короткий меч и куртку с плотными накладками на плечах; вид у него был такой, будто на площади он предпочёл бы работать, а не служить развлечением. Несколько речников знали его и подвинулись, освобождая место. Его назвали сторожем одного из больших судов Ратши Нерети.

— Не буду бить по лицу, — сказал он мне, когда мы встали перед судьёй.

— Буду благодарен, если и в остальном не станешь слишком щедрым.

Он на мгновение улыбнулся, потом взгляд ушёл к моей руке с мечом. Может быть, понял, что я не случайный покупатель плащей; может, просто проверял расстояние. Рагдай был крепким взрослым бойцом. У таких людей за плечом больше утренних схваток на тесном борту, чем у меня было речных ночёвок. Зато его ноги сейчас стояли на сухих широких досках.

Я вынул «Отвод». Клеймо у пяты клинка давно потемнело, сталь оставалась ровной; Бронислав не зря заставил меня отработать каждую полную смену. Судья осмотрел гарду, коснулся ногтем режущей кромки и напомнил обоим, что за чужие порезы платить придётся самим. Рагдай кивнул. Я тоже.

Первые два шага противник отдал мне, не отступая. Он держал меч ниже, чем мне хотелось, и не смотрел на мой клинок долго: следил за плечом, за сапогами. Когда я приблизился, рука у него поднялась едва заметно. Я ожидал широкого удара сверху. Он ударил коротко в мою правую сторону и вместе с мечом подал вперёд тяжёлое плечо. Я отвёл сталь и успел уйти. Воздух у моей куртки всё равно качнулся от него; ещё полпяди — и меня вынесли бы за черту вместе с победным касанием.

Кто-то в толпе свистнул. Рагдай не торопился исправлять неудачу. Он снова занял середину и дал мне обойти его слева. Доски здесь были ровнее, чем у «Сороки», зато между ними набилась мокрая глина. Я проверил ступнёй опору, слишком явно. Рагдай воспользовался этим: шагнул навстречу, повёл меч к плечу и сменил направление прежде, чем я успел коснуться его клинка. Пришлось уйти назад. По выражению судьи я понял, что третий такой шаг подведёт меня к границе площадки.

Верея стояла в первом ряду. Не махала мне и не делала того лица, с которым люди спрашивают глазами, нужна ли помощь. Она смотрела на Рагдаеву заднюю ногу. Я тоже взглянул и едва не пропустил следующего движения. Это всё ещё была моя схватка. Я рассмеялся над собой, чем противника насторожил сильнее, чем должен был.

— Чего? — спросил он.

— Моя знакомая упрямо пытается драться лучше меня, даже стоя за чертой.

— Пусть выходит после.

— Она не любит записываться в очередь.

Рагдай на разговор не потратился. Он пошёл быстрее, как только я закончил фразу, и я позволил ему провести меня почти к самому краю. В этот раз не проверял глину взглядом. Знал уже, где доска держит вес; отступил на неё и чуть открыл своё левое плечо. Рагдай заметил приглашение и не поверил. Хороший человек для боя. Он поработал остриём ниже, заставил меня закрыть грудь, лишь тогда пошёл плечом, как в первом обмене, — не повторяя ошибку в точности.

Мне понравилось, что он так сделал. Пришлось принимать его вес всерьёз. Я встретил его клинок не силой, а боковой частью гарды и скользнул вдоль стали на расстояние, которое сам выбрал. Левая нога ушла с прежнего места; Рагдай продвинулся туда, где ещё мгновение назад стоял я. Его меч был готов вернуть меня к черте, но плечо уже не могло остановить собственный ход так быстро. Я повернулся на сухой пятке, выпустил давление гарды и вывел плоскость «Отвода» ему под правую ключицу.

Сталь коснулась кожаной накладки. Я остановил руку. Судья поднял свою короткую палку раньше, чем мы успели разойтись.

Рагдай взглянул на место касания, потом на свою ногу. Она была всего в шаге от границы. Его можно было бы вытолкнуть за неё, но моя рука уже держала выигрыш, и мне совершенно не хотелось добавлять победе лишний толчок. Я отвёл меч. Рагдай шагнул назад и сказал:

— Верно.

Я выдохнул, вытер большой палец о рубаху и не сразу убрал улыбку. Публика стала кричать, узнав, что бой кончился. Кто-то требовал ещё одного захода, потому что не разглядел последний поворот. Хозяин «Воли» возразил: за второй бой следует назначать вторую цену. Большинство зрителей сразу решило, что увидело достаточно.

Рагдай протянул руку. Я пожал её. Он стиснул пальцы крепко, но не ради наказания, и спросил, где я учился держать остриё так близко, не уронив его под чужим весом.

— На дорогах, — сказал я. — И у одного старика, который прежде всего замечал, когда я хотел показаться умнее собственной ноги.

Мне хотелось назвать Твердяту по имени. Я назвал. Рагдай кивнул, как кивают не знаменитому наставнику, а человеку, которого точно следовало слушать. На пристани кто-то уже просил меня показать поворот ещё раз, но о Твердяте мы договорили молча.

Только один человек решил, что я выиграл плащ не вполне честно: Берест. По его словам, я дожидался выхода Рагдая именно там, где солнце выгоднее блестело на мече. Я ответил, что солнце светило у меня за спиной потому, что иначе его закрыла бы огромная Берестова голова. Он признал половину довода и попросил рыбы за молчание о второй.

Хозяин снял плащ с верёвки. Надев, я понял, почему нарисованного человека не подпустили к настоящему товару. Подол заканчивался заметно выше, зато шерсть была плотной, ворот хорошо ложился на шею, а застёжка не расползалась под пальцами. В такую вещь стоило завернуться ночью у воды, даже если на картине ею можно было накрыть целую лодку.

— До завтрашнего полудня первым подойдёшь к двум свободным проводникам, — сказал хозяин. — Они сами назовут плату. Сумеешь условиться — место твоё. Не сумеешь — позже подойдут другие. Я слово при них держу, они при мне своё.

— Разрешите задам глупый вопрос сейчас, чтобы завтра осталось меньше работы?

— Из-за глупых вопросов люди часто доезжают туда, где собирались высадиться. Задавай.

— Если найму, у кого брать лодку?

Хозяин широко развёл руками, показывая площадь, людей и реку за ними.

— Вот это тебе и придётся придумать. Мы не обещали судна. Могу дать поговорить со своим человеком, если «Воля» не уйдёт раньше. Но сначала реши, куда хочешь плыть.

Вопрос был непраздный. Накануне ночью я показал Верее тёмную щель между двумя отмелями, а утром уже рассчитывал на весенний переход. Я мог купить место пассажира и видеть воду, сколько захочу. Вместо этого стоял в выигранном плаще и пытался узнать, чем можно стать на лодке, если меч там занимает больше места, чем человек.

Верея подошла, расправила на мне ворот, словно искала изъян в судейском решении. Не нашла. Она посмотрела на людей вокруг: бережный владелец «Воли», разочарованный Рагдай, мальчишки, повторявшие мой поворот с камышинками, речники, способные завтра не взять нас ни за какие деньги.

— Слишком доволен, — сказала она.

— Это запрещено?

— Я пока думаю. У тебя вид, как у человека, который победил не Рагдая, а саму реку.

Она рассмеялась раньше, чем я нашёл достойный ответ. Смеялась не над моей ошибкой — её мы оба видели вчера, — а над тем, как охотно я ловил каждое одобрение после боя. Я попытался придать лицу скромное выражение. Она рассмеялась ещё сильнее.

— Твердята бы сказал, что ворот чересчур высок, — произнёс Берест.

— Твердята велел бы ему расправить подол, прежде чем выносить приговор, — ответила Верея.

Берест потрогал шерсть, проверил застёжку и заключил, что я могу оставить плащ себе до первого ливня, когда выяснится, кому на самом деле принадлежит сухое место. Он не выглядел печальным, произнеся стариково имя, и я не стал его к этому принуждать.

На площади между тем возникло привычное для Торга движение, которому состязание ненадолго мешало. Большой плоскодонный корабль готовился отойти с порожними бочками вверх по реке. Люди поспешили к мосткам. Один грузчик не мог повернуть телегу в тесном проходе; прежде чем кто-либо начал отдавать приказы, с другого судна пришли двое и убрали с пути старую раму. Я смотрел, как много рук освободилось, едва хозяева перестали спорить, чей именно это проход.

— Вчера вы смотрели на «Сороку», — сказал человек у меня за спиной. — Хорошая лодка. Лисава не любит, когда ей советуют с берега, но обычно знает, куда он кончается.

Я обернулся. У человека были тёмные усы с несколькими седыми волосами и хорошие кожаные рукавицы. Кафтан прост, хотя на поясе держался дорогой нож с рукоятью, потемневшей от частой работы. Он стоял чуть в стороне от приближавшихся грузчиков; те замечали его и меняли направление телеги без крика. Рагдай, уходивший с площадки, поднял ему два пальца — спокойно, как хозяину знакомой работы.

— Ратша Нереть, — сказал человек. — Я видел твоё последнее движение, Лука Могильник.

Моё имя за последние недели ушло по дорогам дальше меня. Оно иногда открывало двери, иногда мешало поесть, прежде чем за столом начинали пересказывать мой бой чужими словами. Ратша произнёс его без особенного почтения, зато точно. Мне это понравилось.

— Ты видел и первое? — спросил я.

— Видел. Если бы Рагдай вспомнил о ногах прежде, чем о твоём мече, я бы сейчас жалел о его новой тёплой вещи. Он об этом и сам знает. Завтра будет вспоминать громче меня.

Он посмотрел вслед своему сторожу с чем-то похожим на довольство. Проигрыш человека не сделал его у Ратши ненужным.

— А ваши суда? — спросил я. — Тоже называют одно, а делают другое?

— Если говоришь о плаще, мне его не продавали. Если о лодках — приходи посмотреть. Они делают всё, что позволяет вода. Иногда люди обещают им больше, а потом сердятся на меня.

— На вас?

— На кого же ещё? — он показал в сторону от площади. — Это мой причал. Его строили речники, а потом каждый новый груз решал, будто построен он именно для него. Утром я отправил две бочки на запад и вернул одну обратно, потому что дно у неё отстало ещё на берегу. Купец обвинит моих людей в медленности. Вечером выпьет из своего товара и обвинит менее разборчиво. Такие дни мне нравятся: к вечеру никто не утонул, есть о чём спорить.

Сказано было с настоящим удовольствием человека, который знал цену работе. По соседнему мостку уже шли подростки с узкими вёслами на плечах. Один из них, Яшко, оглянулся на мать. Малуша поднимала с площади пустую хлебную корзину. Он поднял ей каравай, от которого съел лишь корку. Она показала кулак, а он засмеялся и исчез на борту. Ратша проследил, чтобы последний парень ступил на сходню, прежде чем снова обратиться ко мне.

— Первое право нанять свободного проводника, — сказал он. — Хороший выигрыш, если умеешь им воспользоваться.

Я не собирался просить у него объяснения, сколько стоит умение. Хотел, но не собирался. Он, кажется, разглядел желание и оставил его без ответа.

— Когда приду смотреть суда, возьму друзей, — сказал я.

— Возьми. Пусть та, что заметила Рагдаеву заднюю ногу раньше тебя, тоже посмотрит.

Верея подняла брови. Ратша кивнул ей без попытки объяснить комплимент. Он попрощался, остановил проходящего мимо работника и спросил про одну бочку у самой воды. Разговор у них был короткий, но работник мог возразить, и Ратша выслушал его до конца. Потом они вместе пошли к причалу.

За мной увязался мальчишка, державший в руках деревянный обломок вместо меча.

— А «Отвод» у Кощеева наследника должен светиться? Я ждал, когда засветится.

Я вынул клинок из ножен на ладонь. На стали темнел знакомый след; огня в нём не было.

— Сегодня ему хватило остроты, — сказал я.

Мальчишка разочарованно кивнул, но попросил показать, как я держал меч против Рагдая. За его спиной двое взрослых перестали спорить о цене рыбы и прислушались. Я показал хват. Он немедленно попробовал повторить, едва не ткнул соседа в сапог, и мы оба сделали шаг в сторону.

— Он смотрел весь бой, — сказала Верея.

— Я заметил.

— Не весь ты замечал. Тебе понравилось, как он назвал тебя по имени.

Я не стал отрицать. Слава, полученная у Тёплой крепости, прежде всего принесла обязанности, стражу, чужие просьбы и осторожность людей в дверях. Сейчас можно было на один день оставить себе удовольствие от того, что сильный противник на дороге не убил меня, а достойный мастер на чужой реке знает, кто я такой. Пусть даже этот мастер умел считать чужую радость не хуже грузовых бочек.

Лисаву мы встретили в полдень возле низких складов. Она сидела на перевёрнутом ящике, чинила край паруса и при каждом стежке проверяла, как тянет мокрая ткань. Один из её людей что-то рассказывал об утреннем состязании. Она велела ему помолчать, когда увидела нас.

— Весло пришло, — сказала капитан.

— Руки при нём, — ответил я. — Сегодня ни одну к лодке не прикладывал.

— Говорят, у тебя появилось право искать проводника.

— Так говорят люди, которые видели плащ. Ты бы взяла меня посмотреть на воду с борта, если бы я платил как пассажир и не трогал твоего имущества?

Лисава выпустила иглу из паруса и осмотрела меня внимательнее, чем вчера на сходне. На плаще взгляд задержался ровно на миг.

— Сегодня нет. Везу бочки в нижние амбары, места лишнего не будет. Послезавтра — может. За плату. Если попросишь помощи, скажу, какую могу дать. Если соберёшься сам править, предупреждай хотя бы за минуту, чтобы люди успели сойти.

— Минуты мне хватает на две глупости, — сказал я.

— Потому и прошу предупредить.

Она вернулась к парусу. Я не решил, можно ли считать это приглашением, и не стал уточнять при всей её команде. Берест предложил записать мой ответ в городские песни: наконец-то я нашёл человека, который оценил мои способности к работе с лодкой по достоинству. Верея сказала, что послезавтра мы ещё должны оказаться поблизости; так она уже начала распоряжаться временем не хуже местных капитанов. Лисава услышала и усмехнулась в ткань, не поднимая головы.

К вечеру я вернул свой рыбий свёрток из прохлады трактирной кладовой. Хозяин пустил нас на крыльцо с мисками, чтобы Берест не объяснял всем за столом каждый удар заново. На площади кто-то действительно уже показывал мальчишкам неправильную версию моего поворота. Я не пошёл исправлять. Верея поправила лишь то место, где в рассказе Рагдай стоял лицом к реке: на самом деле река была у него за спиной. Рассказчик послушно передвинул ногу и сделал историю немного лучше.

Мы ели втроём. Третий кусок Бересту пришлось делить с собственным воспоминанием о даровом обрезке; в действительности он съел всё и попросил ещё хлеба. Плащ грел плечи, короткий подол не мешал сидеть. Снизу к нашим сапогам дошёл прохладный речной ветер. Я смотрел на лодки, одну за другой возвращавшиеся к берегу, и пытался различить среди них «Сороку». Пока не умел. Зато завтра первым поговорю с человеком, который водит их по этим проходам, а послезавтра, если Лисава не передумает, наконец увижу воду с её борта.

На соседнем причале Яшко принял у матроса последнее весло и перенёс его в сухой сарай. Малуша, уже закрывшая печь, дождалась его у сходни с тем самым маленьким караваем. Он спорил, что доел первую половину; она говорила, что теперь у него появился случай доказать. Они ушли в город рядом, хотя мальчишка дважды оборачивался к реке.

— Ты после победы совсем перестал слушать, — сказала Верея.

— Я слушаю.

— Тогда что я спросила?

Я вынужден был признать, что вопрос до меня не дошёл. Берест немедленно вызвался повторить его, придав Вереиным словам вид строгой военной обязанности. Она бросила в него крошкой. Я засмеялся раньше, чем выяснил, о чём шёл разговор. Мне нравились выигранный плащ, рыба на пальцах и то, что на завтра у нас пока не было никакого приказа.

— Куда ты собираешься нанять проводника? — повторила Верея. — Лодку ты пока не выиграл.

— Сперва вокруг ближайшей отмели. Потом к тем деревьям, что звенели вчера. Хочу увидеть их снизу, между стволами.

— Они не каждый день показываются.

— Значит, придётся задержаться.

Берест заявил, что в этом случае ему потребуется второй ужин на реке, а лучше и третий. Верея принялась объяснять ему разницу между оплаченной едой и воображаемым судном. Я слушал, поглядывая на невидимые отсюда острова. Плащ грел даже теперь, когда я сидел неподвижно, и мне не хотелось снимать его до самой ночи.

Глава 3. Чужая подпись

Утром плащ оказался ещё короче, чем вечером. Я застегнул его до горла, подошёл к зеркалу в трактирной комнате и обнаружил, что выгляжу как человек, который выиграл спор с холодом, но забыл договориться о ногах.

Верея, уже одетая, смотрела из окна на двор. Под навесом хозяйка вычёсывала Крапиву; та терпела щётку ради овса и поглядывала на Кедра, словно подозревала его в какой-то выгоде.

— Ты обещал разговаривать с проводниками до полудня, — сказала Верея. — Плащ не заменит разговора, сколько бы ты перед ним ни поворачивался.

— Я повернулся один раз.

— Три. Один был вместе с зеркалом.

На лестнице нам встретился Берест с новым известием: в Торге продают пирожки с рыбой, в которых рыбы столько, что продавцу хватает одного запаха на всю партию. Он был готов показать место, где это выяснил, и человека, которому собирался вернуть пирожок после того, как тот исчезнет. Верея вручила ему половину нашего хлеба, и мы пошли к пристани. Берест решил отнести остаток пирожка коню; о судьбе опытов с Кедром я попросил его сообщить после работы.

Хозяин «Воли» действительно сдержал слово. Он поставил у своего судна скамью, на неё — глиняную чашку с сухими горошинами и по одной отодвигал их, когда к нему подходил человек, желавший первым говорить с проводником. Две горошины остались нетронутыми.

— Победитель дошёл, — сказал хозяин, завидев мой плащ. — Я уже начал думать, что ты ушёл показывать его на другом берегу.

— До полудня у меня ещё время.

— У них тоже. Потому и поставил скамью у воды, а не у твоей двери.

Первым он позвал седого Прокопа, которого все, включая его самого, именовали Сухарём. Тот привёл нас к краю мостков, где были видны две полосы воды. В одной плыла шелуха от зерна, в другой, совсем рядом, застрявшая ветка понемногу разворачивалась против течения.

— Меня нанимают до Прибрежья по большой воде, — сказал он. — И обратно, когда я сам посмотрю на небо. Внутрь островов не поведу гружёное судно ради обещания, что всё пройдёт быстро. Вчерашняя вода может тебя наградить красотой, а сегодня забрать гребца. Плата у меня высокая. Она включает право не плыть.

Он говорил без угрозы и не понижал голос, когда мимо прошёл человек Ратши. Я спросил о спокойном южном проходе. Сухарь мог показать его с берега, но вести там крупную лодку не брался: за одним из поворотов каждый год засыпало мелкой глиной новое место. Он даже назвал два суда, вернувшихся оттуда прошлой весной с целыми людьми и потерянным грузом.

Вторая проводница, Олеся, опоздала на несколько минут, потому что помогала поставить носом против ветра лодку, хозяин которой утверждал, будто ветер обязан учитывать время прибытия зерна. Олеся сняла мокрые рукавицы, вытерла ладони о край куртки и спросила, есть ли у меня судно.

— Пока нет.

— А груз?

— Тоже пока нет.

— Ты выиграл право разговора со мной за бой?

— И плащ. Он настоящий.

Она взяла подол двумя пальцами и ощупала шерсть.

— Да. А вот рейс у тебя ещё нарисованный. С таким многие приходят. Обычно требуют самую короткую воду, когда узнают цену длинной.

Я мог обидеться за свою победу, но Олеся не смотрела на неё как на недостаток. Ей нужно было выяснить, стоит ли тратить утро. Я рассказал, что видел в первый день на пристани, показал тёмный промежуток между отмелями, куда хотел добраться, и спросил не о коротком пути, а о том, какой путь она согласилась бы провести для человека с ещё не нанятой лодкой.

Олеся сначала вывела меня к старой лестнице. Нижние ступени в ней уже превратились в жильё мелких ракушек. Она указала на высохшую полоску водорослей выше моей головы, потом на свежую, внизу.

— Первую оставила осень. Вторую — позавчерашний прилив из островов. Здесь нет моря, но если кто-то скажет тебе, что вода всегда приходит только с одной стороны, не нанимай его даже за дармовую рубаху. В южный обход я пойду с пустой или лёгкой лодкой. С зерном — после нового промера. Севером у меня ходили отец и дядя; я за ними не повторю только потому, что они умеют рассказывать, как вернулись.

Из воды возле лестницы выглядывала полусгнившая ступень. Олеся велела дождаться, пока лодка в дальнем проходе скроется за островом. Пока мы ждали, она говорила о своей дочери, которая собиралась пойти в ученицы к резчику по кости и потому с утра пыталась проверить, сколько стоят любые руки, кроме материнских. Сухарь, стоявший поодаль, неожиданно сообщил, что хороший резчик сначала учит точить нож, и получил в ответ: пусть сперва вернёт её дочери заимствованное шило. Они знали друг друга давно и умели ссориться на две беседы вперёд.

Когда лодка скрылась, вода у ступени изменила голос. Тихое царапанье под нижней доской прекратилось, хотя поверхность ещё шла ровно. Я наклонился и увидел, как тонкая нить пены тянется поперёк ступени, а потом распадается.

— Это тоже не часы, — сказала Олеся. — Но глаза полезнее чужого обещания. Сейчас не перевернёт. К полудню посмотрим опять.

Мы вернулись к «Воле». Я назвал плату, на которую мог решиться, прежде чем она успела назвать свою. Олеся назвала больше, добавила поимённо гребцов, которых захочет видеть на незнакомом судне, и вычеркнула из моего воображаемого рейса два опасных места. Получилось дорого, но не невозможно. За небольшой задаток она согласилась до завтрашнего заката держать для меня один лёгкий южный выход; если лодки я не найду, задаток останется платой за утро и за показанные признаки воды. Я заплатил. Хозяин «Воли» досчитал горошины и при мне повторил условие, чтобы завтра ни один из нас не стал вспоминать его иначе.

— Лодка всё ещё нужна, — заметила Верея, когда мы отошли.

— У меня уже есть человек, который скажет мне «нет» по делу. Вчера я даже этого не имел.

Олеся услышала и не обернулась, только подняла рукавицу в знак того, что оплата не сделала её глухой.

Берест нашёл нас возле канатного ряда. Вместо пирожка в руках у него была Малушина пустая корзина. Его лицо изменилось прежде, чем я успел поддеть его за новую работу.

— Яшко дома, — сказал он. — Был ночью. Утром не пошёл к судну. Малуша велела позвать тебя, потому что вчера видела, как Ратша говорил с тобой. Я объяснил, что вы не друзья. Она сказала: тем лучше, не придётся портить дружбу.

В хлебном ряду печь Малуши горела, но скамья для покупателей опустела. Она стояла в дверях, держа обеими руками доску с несколькими ещё сырыми караваями. Рядом Яшко счищал с рукава муку, хотя муки там давно не осталось. За его спиной две соседки следили за печью. Им велели не спорить о жаре, и они уже спорили шёпотом.

— Он домой приходил, — сразу сказала Малуша. — Не цепью к борту прикован. Ты вчера видел. Только домой приходить можно, а уйти из ученичества нельзя. Скажи ему сам, как будто я этого не говорила.

Яшко посмотрел на неё.

— Я слышал с утра.

— Значит, скажешь, что опять слушал.

Малуша поставила доску на лавку и велела мне не стоять на пороге: оттуда тянуло холодом прямо на тесто. Я вошёл и почувствовал жар в лице. Печь дышала так, что у дверей ещё пахло мокрой улицей, а возле неё уже сохли губы. На широком столе лежало пять плоских кругов сырого хлеба. В каждом Малуша сделала ногтем по две маленькие борозды. Один круг был кривым; она накрыла его полотном раньше, чем я мог разглядеть.

— Я не хочу на длинный рейс, — сказал Яшко. — До Прибрежья и обратно меня возили. Я умею. Но этот отправится севером после разлива, и старший говорит: если я уже проводил по югу, то научусь по северу, пока еду. Там у них две новых лодки. Они даже старые корни не все знают.

— Ты сказал об этом старшему?

— Он велел сказать матери, что за меня уже получено место. Я и сказал. Только она вчера думала, что я боюсь воды.

Малуша сняла с ладони тонкий слой засохшего теста.

— Я думала, ты хочешь остаться печь со мной. А ты хочешь на воду, только другую. Мне нужно было спросить раньше, да я спросила, когда уже рассердилась.

Малуша согласилась оплатить еду и обучение, если Яшко уйдёт до конца сезона. Она умела читать счёт и собственное имя, а за остальным попросила прочесть вслух при старом пристанном свидетеле Саве. Тот день ей помнился по первому куску хлеба, заработанному сыном на воде: Яшко не стал есть, пока она не попробовала.

— Я не ищу, кто из нас вчера был безгрешен, — сказала она. — Я хочу заплатить за то, чему его научили. Не за то, чего мне не называли.

Яшко положил на стол второй лист, полученный этим утром. На нём перечислялись провиант, одежда, место в команде и потеря от задержанного рейса. Сумма была такой, что моих денег на две дороги не хватило бы, даже если бы я продал плащ вместе с человеком внутри. Сбоку стояла знакомая Яшкова подпись.

— Это ты написал? — спросил я.

— Да. Мне дали записать выдачу куртки и сказать, в какой день я заступлю. Я подписал, пока старший держал лист. Там ещё не было всех этих строк. Или были с другой стороны. Я не посмотрел. Я думал, что куртку мне выдали, вот и подпись моя.

Он не просил считать себя неграмотным или невиновным в каждом движении руки. Оттого смотреть на лист было тяжелее. Малуша провела пальцем возле имени сына, не касаясь чернил, будто пятно могло перейти на кожу.

— Если он останется дома, они пришлют счёт, — сказала она. — Утром один человек предложил другую плату. Я отправила его туда, куда не следует отправлять человека, если хочется, чтобы он ушёл спокойно.

— Другую?

— Годы. Не золото, не серебро. Мои годы. Он принёс медную мерку и сказал, что старым способом можно покрыть почти всё. «Добровольно», — добавил. На моём же пороге.

Верея сняла перчатку и опустила ладонь на край стола; не на Малушину руку. Она слишком хорошо знала, как человеку неприятно, когда его горе сразу превращают в повод утешать.

— К Ратше ты уже ходила? — спросила она.

— К его старшему. Он сказал, что хозяин сейчас с зерном. Я пойду опять, но сначала хотела узнать, отчего в городе после слова «годы» некоторые делают вид, будто речь о муке.

В хлебном ряду за окном кто-то рассмеялся, выбирая булку. Разговор у печи не сделал Торг тихим. Я попросил Яшка назвать человека, который был при первом обещании, и спросил, помнит ли он, какое именно северное судно готовят. Малуше я предложил оплатить остаток честной цены за обучение, если она согласится считать сумму вместе со мной. Она смотрела на меня несколько мгновений, потом кивнула и спросила, откуда я возьму столько денег. Я ответил, что пока не знаю даже настоящей суммы.

Берест уже открыл рот, чтобы спросить о Саве. Малуша сунула ему в руки готовый каравай и сказала, что старик к этому часу бывает у старой весовой будки, если не прячется от своей сестры. Берест пообещал найти его раньше сестры. На этот раз он вышел без шутки про корзину.

Мы с Вереей остались. Яшко вынул из печи хлеб, который уже подошёл, и Малуша впервые за утро поправила его работу — один каравай он посадил слишком близко к краю, там корка схватится раньше середины. Он переставил лопату, не споря. Мне нравилось видеть, что они могут быть вместе у печи, даже когда не находят слов друг для друга.

— Ты любишь реку? — спросил я у него.

Малуша подняла голову. Она, кажется, ждала другого вопроса.

— Да, — ответил Яшко. — Особенно когда идёт обычная. Но и обратную люблю. Не всё время.

— А если бы тебя никто не удерживал?

Он потёр запястье, на котором ещё виднелась светлая полоска от снятого рабочего шнура.

— Снова вышел бы. Только не в этот рейс. И не так, чтобы мать ночью считала мои дни вместо своих.

Я не стал спрашивать, сколько ему лет. При свидетелях его подпись уже считали достаточно взрослой, а когда он отказался, вдруг вспомнили, что за него отвечает мать.

У весовой будки Берест нашёл Саву, а вместе с ним и Савину сестру. Она хотела знать, почему брат вчера обещал прийти чинить ставню и теперь прячется за мешками. Берест сообщил, что ставня ещё успеет пострадать, а вот мальчишка сегодня нуждается в человеке, способном помнить собственные слова. Женщина посмотрела на брата с выражением, которое обычно заставляет хорошо вспоминать. Сава вышел к нам сам.

В тот день, когда Малуша отдала Яшка в ученики, он действительно сидел за столом. Сава помнил, что Ратша обещал еду, работу и возможность матери выкупить остаток обычной службы, если мальчик уйдёт до срока. Сава не называл себя другом Ратши, но два года помогал отмечать глубины для его судов и не собирался изображать человека, который впервые услышал имя хозяина.

— Я поставил знак свидетеля, — сказал он. — За то, что было сказано. За северный рейс я тогда ничего не слышал.

— Ты пойдёшь с нами? — спросил я.

Он посмотрел на сестру.

— Пойду. Только вы не повторяйте, будто я обещал выиграть разговор. Я обещал сказать правду, когда меня спросят. Разница в Торге дорого стоит.

Сестра заставила его сперва пообещать вернуться к ставне. Берест взял у неё ненужный гвоздь и сунул себе за ухо, как напоминание обоим; весь путь до пристани он с необычайной важностью объяснял Саве, какую ответственность теперь несёт за чужое окно. Старик не мог решить, раздражает его наш спутник или забавляет, и потому отвечал не на все вопросы. У Вереи нашлось достаточно терпения дать им договорить.

У большого причала Ратши не было ничего похожего на зал ожидания. Люди с мешками, жердями, бочонками смолы, чистой водой для питья шли в разных направлениях, и многие знали своё место без указания. На длинной лодке поднимали мешки с зерном. Один раз двое рабочих не удержали тяжёлый край; сосед подставил плечо раньше, чем с берега крикнули о помощи. Поверх сложенных мешков стояла женщина с меркой, и каждый новый груз она проверяла своей рукой. За её спиной мальчишка, чуть старше Яшка, повторял вес вслух. Никто там не выглядел декорацией к нашему спору.

Я остановился, чтобы пропустить телегу. Возчик спросил, не здесь ли тот боец, который вчера выиграл плащ на один размер меньше. Я ответил, что выиграл его на свой размер, просто вывеска была ростом с другое царство. Он засмеялся и пошёл дальше. Почти сразу к нему подошла женщина с пустым мучным мешком и спросила, когда вернётся судно из Прибрежья. Возчик перестал смеяться и назвал ей день, если ветер позволит. Она не стала уточнять, что будет, если не позволит.

Ратша стоял у сходни с куском хлеба в одной руке. Другой он придерживал край намокшей карты, которую пытался сложить без помощи ветра. Когда увидел Саву, обрадовался не меньше, чем при встрече со мной.

— Ты наконец пришёл спорить о той старой ставне? — спросил он.

— Твоя сестра меня опередила, — ответил Сава. — Сегодня о другом.

Ратша свернул карту и позвал нас туда, где к борту не подходили телеги. Я первым заговорил об оплате остатка обучения и назвал сумму, которую мы с Малушей успели вывести из первого обещания. Ратша уже приготовился отвечать, когда пришла Малуша, оставив печь на соседок. Яшко остался дома по её просьбе: она не хотела, чтобы ему при всей команде снова пришлось объяснять свой отказ от рейса.

— Ты договаривался со мной считать вместе, — сказала она мне. — А пришёл и назвал мою цену за сына без меня.

Я успел почувствовать, как удачно начал разговор; от этого её слова обожгли сильнее. Я хотел возразить, что предложил свои деньги, но она стояла рядом, и этот довод оказался для неё хуже молчания.

— Я поторопился, — сказал я.

— Вижу. Теперь я сама отвечу, что признаю в этом счёте.

Ратша переспросил о двух выдачах сапог. Выдачу первой пары Малуша признала. Второй на Яшке никто не видел.

— Вторые сушатся, — сказал Ратша. — Заберите, если уйдёт. Я не стану продавать вам сапоги, в которых он не ходил.

На миг мне захотелось полюбить его за это. Потом он заговорил о следующем судне и велел посмотреть на сходню. Возле неё ждали трое молодых речников. Двое могли грести, один уже умел различать корни в южном рукаве, но северный при высокой воде не знал никто из них без старшего. Яшко не был старшим; в команде его ставили с опытным проводником. Однако если убрать одного человека из малой лодки сейчас, вместо него придётся снимать кого-то с зернового судна, а зерно в Торг придёт позже. Ратша назвал два двора за городом, где уже делили муку не на мешки, а на дни. Сава подтвердил, что такой год у верхнего берега бывал и прежде, а эта весна не обещала много легче.

— Я могу найти другого гребца, — сказал я.

— Ты можешь найти сильную руку. Мне нужна рука, которая в темноте не отпустит весло ради красивого прыжка, и глаза, знающие своё мелкое место. Я учил их не затем, чтобы продавать матерям обратно; я учил, чтобы они довезли зерно. Плату за это брать мне не стыдно. А если ты сегодня купишь мальчика у моей работы и завтра посадишь вместо него друга, который позавчера стоял перед рекой с чужим веслом, стыдно должно быть тебе.

Берест дёрнулся. Я положил ладонь на его локоть. Мне не понравились слова Ратши, но вопрос об умелом гребце от них не исчез. Я сказал, что не собираюсь вести судно сам, и назвал Олесю. Ратша знал её; узнав, что она согласна идти только южным лёгким путём после выбора судна, одобрительно кивнул.

— Она хоть скажет тебе, чего не умеет. Это редкая услуга. И дорого берёт. Для одного мальчика ты устроишь малую прогулку — а где достанешь зерно для тех, кто ждёт большого судна?

Малуша всё это время смотрела на мешки. Она сама знала цену муке лучше меня. Теперь подняла к нему глаза.

— Когда мы говорили о весенней работе, ты обещал мне остаток ученичества, который можно оплатить. Сава здесь. Я принесу честную плату. Моего сына не покупай для меня заново.

Ратша не сделал вид, будто не помнит Саву. Он сказал, что обещание осталось в силе, и вынул лист. Стоимость еды и обучения была выписана отдельно. Ниже шли сумма за место в команде и убыток от снятого с рейса человека. Малушиного имени под этим не было. Стояла подпись Яшка.

— Он расписался за куртку, — сказала Малуша.

— За место, на которое сам пришёл, — ответил Ратша. — Куртка прилагалась. Я не стоял у него за спиной с ножом. Спросите Саву: я не назначаю мальчишке рейс без старшего.

Сава не стал подтверждать того, чего не видел.

— Я был при первом разговоре, — сказал он. — Здесь не был.

— И всё же подписал в первый раз, — произнёс Ратша, вглядевшись в стариков знак рядом с Малушиным именем. — Ты свидетель честного начала. Не берись теперь свидетельствовать за каждый следующий день.

Сава привстал на носки, будто хотел разглядеть над плечом Ратши нечто большее, чем документ.

— Я за своё слово отвечаю. Не за чужое.

Яшкова подпись выглядела на листе удивительно уверенной. У печи он не был так уверен, даже когда говорил о реке, которую любил.

— А человек с меркой для годов? — спросила Верея.

Ратша оглянулся к причалу, где грузчики как раз отодвигали мешки от воды. Он не сразу ответил.

— Он пришёл к вам от моего сборщика, — сказал он Малуше. — Я знаю, как мерная служба предлагает закрыть большие долги. Не я держу мерку. Если хочешь, запрещу ему ходить к твоей двери. Ты получишь счёт серебром, и он не станет меньше.

Малуша шагнула к нему так быстро, что Берест отступил, освобождая место. Она не собиралась бить Ратшу: её руки были обожжены печью, и на одну из них прилипла сухая мука. Она положила эту ладонь рядом с листом.

— Ты знал, что он придёт. И всё равно дал ему мой адрес. Теперь предлагаешь мне быть благодарной, если он не вернётся?

Ратша не стал разыгрывать обиду. Он отвёл взгляд к воде, потом вернул его ей.

— Я предложил тебе счёт. Ты вправе не брать мерку.

— Я и не возьму. Счёт твой не стану называть честным оттого, что ты разрешил оставить себе годы.

Ни один из нас не нашёл короткой реплики, которая улучшила бы этот разговор. На большом судне уже поднимали парус, и в паузе слышалось, как мокрое полотнище тяжело хлопает о мачту. Ратша сложил лист. Малуша не сделала попытки его отнять: свой первый договор она держала дома, а этот должен был однажды увидеть кто-нибудь кроме нас.

— Отпустишь его сегодня? — спросил я.

— Сегодня он дома, — сказал Ратша. — Завтра рейс. Если дадите мне человека, который умеет его работу, и возьмёте на себя доставку, поговорим о деньгах без потери груза. Если нет — выбирайте: закончить обещанную службу или возместить её прекращение. Я не остановлю зерно ради того, чтобы ты снова оказался прав перед свидетелями.

Я хотел сказать, что зерно не принадлежит ему. Но сейчас оно было на его судне, под руками людей, которых он собрал и научил. Его знание реки нельзя было отменить моим желанием.

Сава кашлянул, чтобы привлечь внимание Ратши.

— Куртку вторую ему всё-таки не записывай, — сказал он. — Ты обещал не продавать. И срок первой работы считай с того дня, когда он вышел на воду, а не когда получил ремень.

Ратша посмотрел в бумагу и кивнул помощнику, чтобы тот поправил две строки. Сумма стала меньше. До утреннего рейса Малуше всё равно не расплатиться.

Пока мы возвращались к хлебному ряду, Берест несколько раз начинал говорить и бросал. Наконец спросил:

— Если принести им судно, кто поведёт?

— Олеся возьмётся за лёгкое, — сказал я. — Не за большое с зерном.

— Значит, ещё два судна. И мука. И люди, которым не страшно вечером прийти домой с пустыми руками, если не вышло.

— Вижу, ты завёл себе счёты.

— Пока только перечисляю то, что не влезет в мой пирожок.

Верея шла по другую сторону от него и всё время смотрела не на реку, а на дорогу к складам. Она остановилась возле поворота.

— Я могу узнать, какие баржи у города простаивают и кому разрешают пользоваться восточным сходом. Если хочешь. В дозоре здесь есть люди, которые считают грузы, когда никто не приказывает им охранять чужую прибыль.

— Хочу.

— Тогда не обещай сегодня, что завтра поведёшь зерно. Ты не видел даже порожнего судна в обратной воде.

Сказала это без улыбки. Я обещал не давать даты. Верея ушла к городскому подъезду, оставив нам право ошибиться с дорогой обратно к печи. Берест уверял, что знает её по запаху; через три переулка признал, что запахов в Торге больше одного.

Яшко встретил нас у окна. Малуша вошла первой, положила на стол принесённую Савой маленькую поправку к счёту и сказала, что этим пока не накормить никого. Он не спросил, свободен ли. По тому, как она сняла передник, мальчик понял ответ.

— Я могу выйти завтра, — сказал он. — Не хочу, но люди на судне мне не чужие. Ты не иди к человеку с меркой, даже если они в дороге передумают и назовут вдвое больше.

Малуша обернулась к нему.

— Как ты собираешься запретить мне глупость, если сам собираешься делать то, чего боишься?

— Я не запрещаю. Я прошу.

В этот раз она позволила ему обнять себя. Мне стало неловко стоять рядом, и я занялся кривым караваем под полотном. Он вырос во время нашего отсутствия, но край пересох. Я смачивать его не стал: не понимал, что там испорчу. Берест вышел за дровами, которых никто не просил, и вернулся с горстью щепок, потому что чужие большие поленья ему не доверили.

Когда мать и сын сели, я рассказал, что успел выиграть накануне кроме плаща. Первое право поговорить с проводниками стало оплаченной договорённостью с Олесей. Она не повезёт тяжёлое зерно через север. Я пока не нашёл судна и не могу снять Яшка с его работы. Но если удастся собрать людей и груз для другого хода, Ратше придётся спорить уже с прибывшим зерном, а не с нашими пожеланиями.

— Это когда? — спросил Яшко.

— Не завтра утром.

Он кивнул. На лице его было разочарование, хотя он не ждал иной правды. Я не стал заглаживать его обещанием о сроке, которого не знал.

— Мы проведём груз так, чтобы за твою дорогу домой никто не продавал мать, — сказал я. — Мне понадобится помощь людей, которые знают реку лучше меня. Твоей подписи на новом листе не прошу.

Яшко повернул лист с выписанной суммой так, чтобы не видеть собственное имя. Малуша взяла его из-под руки и спрятала в хлебную коробку: ни одну чужую строку она не собиралась терять. Когда я предложил снова пойти с ней к Ратше, она сказала, что сперва решит это с Яшком. Потом велела Бересту положить щепки возле печи, раз уж принёс, и спросила, ел ли кто-нибудь из нас с утра помимо уличных пирожков. Все трое ответили по-разному. Она отрезала хлеба на четверых, не объявляя это наградой.

После обеда Верея вернулась с двумя названиями свободных барж и именем владельца, который когда-то обошёлся без Ратшиного причала. Ей самой хотелось поговорить с женщиной, державшей городской сход: та отказалась отвечать на улице и назначила встречу после смены. Я показал Верее хлеб, оставшийся у меня в кармане. Она спросила, сколько денег я уже пообещал реке, о которой до приезда не знал почти ничего. Названная сумма ей не понравилась. Обратно я её не получил.

Вечером мы вышли к пристаням без Малуши и Яшка. На больших судах ещё крепили груз. Тот самый тёплый плащ оказался кстати, когда ветер пошёл вдоль воды и залез под ворот. Я снял его с плеч, чтобы проверить шов возле застёжки, и на миг подал Бересту. Он тут же примерил и сообщил, что вещь стала длиннее, едва сменила хозяина. Верея зажала край пальцами, не давая ему укрыть от ветра всю свою правоту.

По реке прошла маленькая лодка без груза. Человек на её носу смотрел вниз, а не туда, куда остриём указывал корпус. Она обошла две тёмные отмели, между которыми я в первый вечер хотел пройти, и вышла обратно к ровной воде. Я попробовал угадать, где лодка начнёт поворачивать. Угадал слишком поздно и всё же смотрел ей вслед до самого причала.

— Завтра Лисава может взять нас, — сказал я. — Пассажирами. За деньги. Я хочу посмотреть с воды, где она поворачивает и почему.

— Мне тоже интересно, — ответила Верея. — И я схожу с тобой не в качестве присмотра.

Берест поинтересовался, кто тогда будет присматривать за ним. Мы предоставили ему полную свободу спросить об этом у Лисавы. Он решил сперва узнать, чем она кормит пассажиров.

На причале кто-то трижды ударил в пустую бочку, проверяя её дно. Издалека ответил другой стук, невпопад; возможно, там тоже проверяли бочку, а возможно, звали к ужину. Я натянул плащ, ощутил под пальцами добрую шерсть и ещё раз посмотрел на тёмную полоску между островами. Утром она никуда не денется. Наших дел в ней к тому часу может стать больше.

Глава 4. Кость на качке

Хозяйка конюшни потребовала денег, прежде чем я успел сообщить, что вернусь к вечеру.

— Первые три дня кончились, — сказала она. — Ваши лошади считают дни сеном. Особенно вон та, с умными глазами.

Крапива смотрела на нас поверх кормушки. Ум у неё всегда заметнее работал, когда разговор касался еды. Я заплатил ещё за три дня, Берест взялся сам вычесать Кедра и своего коня, а Верея проверила на своей лошади подпругу: та вчера натёрла бок под пряжкой. За три дня в Торге мы успели придумать себе забот больше, чем у некоторых людей за целый месяц. Мне от этого было хорошо.

Ночью мне приснились деревья под водой. Не те, что высовывались над рекой, а привычные чернотальские яблони, с которых Гришка всё пытался сбить прошлогоднее гнездо. Я проснулся с желанием увидеть острова с «Сороки», пока явь не успела опять превратиться в спор о цене зерна.

На пути к низким складам мы застали отходившее судно Ратши. Яшко стоял на корме рядом с двумя старшими речниками. На берегу Малуша подняла руку; он заметил её не сразу, зато махнул так широко, что один из старших обернулся. Потом мальчишка снова взялся за своё весло. Малуша дождалась, пока судно минует край пристани, и пошла открывать печь.

Лисава ждала у низких складов. Она проверяла борт босой ногой: сапоги поставила на сухую доску, одной ступнёй стояла на мокрой, другой — на палубе. Когда мы подошли, она не подняла глаз.

— Если принёс своё весло, оставляй на берегу.

— Принёс деньги.

— Это лучше. Деньги на судне не решают, куда оно пойдёт, и обычно не стараются мне помогать.

На «Сороку» грузили мешки с семенным зерном, ящики с гвоздями и корзины с рассадой, от которой пахло тёплой землёй. Невысокая женщина Ксения вела за руку мальчика Фимку; рядом шёл её отец, согнувшийся не от возраста, а от мешка на одном плече. Он остановился перед сходней, снял мешок и стал возмущаться, что дочь взяла в путь растение, у которого ещё нет ни одного настоящего листа. Фимка, однако, держал корзину так осторожно, словно в ней уже рос большой сад.

— Высадим их у южного двора, — сказала Лисава. — Потом пойдём к отмели и назад. Вы трое пассажиры. В моей команде плату за пассажира не берут натурой, если он вдруг решил поставить парус.

Я отдал деньги и попросил сказать, где стоять, чтобы видеть острова и не мешать. Лисава выпрямилась. На этот раз мне досталось место у передней скамьи, откуда она могла видеть мои руки. Берест тут же попросил другое — там, где кормят. Ему объяснили, что кормят на берегу, а на воде дают работу только тому, кто умеет не ронять её за борт. Он объявил, что начнёт с наблюдения за чужой работой.

Верея сама выбрала место неподалёку от Ксении. Разговор у них завязался из-за мальчишкиной корзины: Фимка считал, что беречь росток нужно от ветра, мать — от самого Фимки, который каждые пять шагов проверял пальцем, не вырос ли лист. Старик положил свой мешок так, чтобы тот не придавил корзину, и сделал вид, будто это случайность.

Лисавины люди оказались не такими, какими я запомнил их с берега. Тот, что принял корзину у старухи в первый день, звался Окунем, хотя рыбу переносил куда хуже человеческих ругательств. Другой, молодой Остап, умел на слух различать, кто ступил на сходню: у взрослых по-разному трещали доски под сапогом, а у Фимки доска не треснула ни разу. Остап показал ему, куда садиться, но не разрешил болтать ногами над водой. Мальчик обиделся и скоро нашёл новое занятие: считал по берегу трубы, из которых уже шёл дым.

«Сорока» оттолкнулась легко. Мне давно хотелось узнать, какое чувство приходит первым, когда берег начинает уходить. Пришло раздражение: ноги ещё ждали опоры там, где доска только что была, хотя доска осталась под сапогом. Потом обнаружился ровный ход лодки, и стало слышно, как вода разговаривает с её днищем. На берегу она казалась единым шумом. Здесь под носом что-то тихо сыпалось, у кормы глухо толкало в дерево, а в середине всякий раз после удара весла оставалась короткая пауза.

Я улыбался, должно быть, довольно глупо. Верея увидела и не стала исправлять.

— Вчера ты говорил, что хочешь приносить пользу, — заметила она. — Пока от тебя только вид человека, которому понравилась чужая работа.

— Такой вид тоже редкость.

— Для тебя — да.

Она сама была занята другим. Смотрела, как Лисава подаёт команды: кому сперва, кому после, когда ждёт отклика и когда не ждёт. В городе Верея умела привести людей в порядок одним взглядом. Здесь она не пыталась одолжить у капитана её голос. Иногда спрашивала Ксению о дальнем дворе, куда везли зерно. Там одна семья сажала сады на высокой земле после каждого затопления низкой, и всякий раз находился человек, убеждавший их переехать туда, где садов не бывает.

Фимка вклинился в разговор:

— Наши яблони вырастут выше воды.

— Эти, может, — сказала Ксения. — Не все деревья обязаны слушаться твоих планов.

— Тогда это их дело.

Старик, укладывавший мешок, хмыкнул так, что Фимка счёл себя победителем спора.

Мне дали подержать длинный шест, пока Окунь менял руку. Я держал, не упирая его ни в борт, ни в реку. Лисава прошла мимо и коротко кивнула: договор о весле начал приносить ей пользу. Когда он потребовался Окуню снова, я вернул без замечаний о том, как стоило бы им работать.

Черна развернулась перед носом не сразу. Сначала мы шли вдоль складов, где грузчики казались людьми, занятыми исключительно переносом маленьких тёмных камней. Затем берег опустился и открылся низкий остров. Над ним стояли мокрые ивы, на их верхних ветках ещё держались комья прошлогоднего тростника. Мне хотелось увидеть затонувшую крышу, которая поднялась при нашем первом приходе на пристань, но теперь вода закрывала её. Оттого я ещё пристальнее смотрел на каждую волну.

Лисава заметила.

— Сегодня сад может не выйти, — сказала она. — Бывает, сидишь напротив него до ночи, а он всё ещё занят своей жизнью под водой.

— Ты говоришь с ним как с соседями.

— Соседи хотя бы отвечают, когда хотят занять твою пристань. Эти однажды вынесли мне в борт целое дерево.

Она рассказала об этом не для устрашения. Её дед поехал тогда с нею, сидел на корме и уверял, что не случится ничего интересного. По возвращении он первым пришёл к соседям описать, как лично приказал дереву пройти мимо. Лисава не стала поправлять его на людях: старик после той поездки три дня не хотел показывать, что боялся. А за столом заставила назвать место, где они едва не потеряли борт. Он назвал без шуток. Я запомнил то место по её словам, хотя не знал, увижу ли его на воде.

Берест не выдержал и спросил, можно ли везти дедов на судах как средство от скуки. Окунь сказал, что дед Лисавы стоил бы двух гребцов по расходу горячего пива; Остап возразил, что счёт неверен, потому что дед выпивал и долю капитана. Лисава велела им грести, пока не начался спор о наследстве. При этом угол её рта дрогнул: от дедовой истории ей самой становилось тепло.

У следующего поворота она подозвала меня к борту. Под водой лежал светлый ствол. Я видел его лишь тогда, когда солнце открывало промежуток между облаками; всякий другой миг там было обыкновенное чёрное место. Лисава показала, как оно выдаёт себя тонкой морщиной поперёк течения, и велела мне следить не за стволом, а за той морщиной. Я сразу упустил её, потому что поднял голову посмотреть, где кончается дерево. Нашёл вновь только после того, как Окунь молча показал пальцем на водяную полоску рядом с моим сапогом.

— Я ведь пришёл учиться, — заметил я.

— Учись, — ответила Лисава. — Я ещё не начала тебя ругать.

Неизвестно, ободрило меня это или насторожило. Когда на правом берегу показался двор Ксении, я уже различал два места, которых прежде вовсе бы не заметил, и с некоторым страхом понял, сколько осталось невидимых.

Фимка поднялся прежде, чем мать позволила, и корзина качнулась. Старик взял её за дно, мальчишка обиделся, потом оба увидели, что у дальнего сарая стоит его отец. Тот махал им от берега рукавицей. Ксения махнула в ответ и вдруг замолчала: после зимы они почти месяц не виделись. Я отвёл глаза к воде, предоставив встрече начаться без зрителей.

Лисава вела «Сороку» к южной сходне. На островном участке пена у корней шла в обычную сторону, но её стало меньше. Первым это заметил Остап и сказал коротко, ещё без тревоги. Лисава ответила, что высадит пассажиров у высокой доски, а потом подождёт перемены вдали от тесного прохода. Старик уже приподнял свой мешок. Я взялся за второй, спрашивая Ксению, можно ли помочь, и получил разрешение. Верея придержала Фимку, пока он с деловой серьёзностью выбирал, какой ногой ступить на сухую часть палубы.

Когда вода меняет ход на берегу, всё происходит перед глазами. На лодке сначала изменилось ощущение под подошвами: «Сорока» ещё шла вперёд, а под ней словно толкнули стол, не тронув посуду. У дальнего корня вспенилась встречная полоса. Окунь перестал подавать мешки и схватил шест. Лисава велела убрать парус, хотя до берега оставалось совсем немного.

Остап освободил край полотна. Встречная вода подхватила корму, разворачивая лодку другим боком к прежнему береговому ветру. Неубранный парус хлопнул и наполнился с обратной стороны. Сначала нос подался вбок на ширину ладони, и старик даже успел спросить, почему ещё не подали сходню. Потом из-за острова вынесло ствол; он ткнулся в «Сороку» снизу. Доски под нами треснули голосом, какого не издавали при обычном шаге.

Лисава крикнула, чтобы никто не шёл к сходне. Остап уже стягивал парус, Окунь отталкивал ствол. Судно могло бы пройти мимо двора, если бы на короткий миг не зацепилось за подводную ветвь. От толчка рея — длинная тяжёлая жердь поперёк полотна — сорвалась с высоты плеч и пошла вниз наискось. Я увидел её тень раньше, чем услышал сухой треск дерева у мачты.

Ксения стояла под нею с Фимкой. Старик, ещё державший мешок, был рядом. Все трое смотрели на берег, где отец мальчика уже бежал к нижним ступеням. Верея стояла немного дальше; первой закричала им отойти и двинулась к женщине. Старик послушался, бросил мешок и шагнул за Вереей. Ксения схватила сына, но корзина у него зацепилась за ручку скамьи. Он не выпустил её. Рея падала не на всю длину палубы — только на то место, куда мать наклонилась к нему.

Я был с другой стороны скамьи. Бросить мешок успел. Обойти — нет. На суше у меня нашлось бы несколько шагов, чтобы попасть между двумя людьми. Здесь хватало одного прыжка на доску, которая уже уходила из-под ног. В тот самый миг вспомнилась колода у дома в Чернотале, где мои колени однажды встретили землю и не согнулись. Я попросил у Кости этой опоры, ещё не оторвав сапоги от палубы.

Прыжок вышел некрасивым. Моя ступня скользнула по мокрому зерну, и вместо того, чтобы перемахнуть через скамью, я рухнул на неё бедром. Колено должно было сложиться подо мной. Я ощутил, как голень повело в сторону; внутри словно встала крепкая распорка и сохранила ногу под весом всего тела. Боль осталась, а нога уже искала, куда встать. Я не сразу поверил, что уже оттолкнулся от скамьи. Протянул руку через корзину, толкнул Фимку не к борту, а в открытое место у Вереиных ног, куда она уже могла его принять. Она поймала мальчишку за куртку и развернула лицом к себе; Ксения успела отпустить его и последовать за стариком.

Рея ударила меня по левому плечу вскользь. В ней было достаточно веса, чтобы сбить с ног взрослого человека, но она не остановилась на мне: второй край рухнул на палубу рядом со скамьёй. Звук дошёл до меня позже удара. Я оказался на коленях, рука висела странно, а спина всё ещё держала прямую линию, которую я у неё попросил. Попытался вдохнуть и только хрипнул; у сапога лежала разбитая корзина с ростком, и я почему-то успел подумать, как Фимка рассердится.

Лисава удерживала «Сороку» от поворота поперёк течения. С кормы она не могла подбежать к нам, зато её голос был слышен сквозь воду. Остап и Окунь подхватили упавшую рею за два конца, когда мачта перестала тянуть её обратно, и отодвинули тяжесть от прохода. Берест взял у старика мешок, бросил его к ящикам и, не спрашивая разрешения, потащил Ксению туда, где Верея уже держала Фимку. Та огрызнулась, что может идти сама. Берест отпустил её лишь на ровной доске.

Я попытался подняться. Левая рука ответила болью, но пальцы шевелились. Ветер и обратная вода разводили лодку со сходней. У самого носа Остап сорвался с мокрого борта: не упал целиком, одной ногой и бедром завис снаружи, рукой держась за край. Окунь не мог бросить шест, иначе ствол снова ткнулся бы под нас. На берегу Фимкин отец уже стоял на высокой ступени и протягивал руку, но расстояние между ним и Остапом быстро росло.

Я поднялся на скамью, по которой только что проехал. Она скользила под ногами; колено держалось прямо, спина тоже, а сил на прыжок оставалось ровно столько, сколько я успел сохранить сам. На носу доска была выше, чем казалось с берега. Я прыгнул, приземлился на обе ноги возле Остапа и правой рукой поймал его за ремень. Он выругался мне прямо в лицо, потому что я попал пальцами в место, где ремень натирал. Вдвоём мы с Берестом вытянули его обратно; Берест уже подскочил к носу с сухой стороны.

— Левую убери, — сказал он, когда я хотел помочь ещё и ею. — Правой держи меня.

Я послушался. Окунь наконец оттолкнул ствол, Лисава вывела «Сороку» из бокового напора и велела всем сесть, кому сидеть разрешено. Обратная вода прошла под нами, не дав ни красивого поворота, ни времени на удивление. Только за дальним островом начали подниматься влажные верхушки деревьев; я видел их между плечом Береста и мокрой спиной Остапа. Колокольчик на одной ветке звякнул один раз. Сегодня я не захотел просить его задержаться.

Ксения сидела с сыном на полу у передней скамьи. Лицо у неё было белое от испуга, зато голос вернулся быстро: она ругала Фимку за корзину, себя за то, что взяла корзину на палубу, и своего отца за мешок, который мог в любой момент упасть мальчику на голову. Старик выслушал про мешок и указал, что тот теперь лежит у наших сапог, целый, а корзина — нет. Фимка дотронулся до согнутого стебля.

— Лист остался, — сказал он.

Это оказалось правдой. Корзину раздавило, один тонкий побег сломался, но из влажного кома торчал зелёный лист. Верея нашла под скамьёй выскользнувший кусок ткани, завернула в него корни и передала Фимке. Он взял обеими руками, слишком серьёзный для своего возраста и совсем не намеренный благодарить меня за то, что я его толкнул.

Лисава тем временем отдавала распоряжения. Сорванное полотно собрали без попытки вернуть рею на место. Она осмотрела край мачты и велела Остапу сесть, потому что после такого купания всухую у него переставала слушаться нога. Он возражал до тех пор, пока не попробовал встать. Окунь отвёл лодку к широкой стороне острова. Там можно было подождать, пока вода решит, в какую сторону ей течь дальше, и никто не требовал немедленно доказать, что переход всё-таки состоялся.

— У вас кровь есть? — спросила Лисава у пассажиров, проверив своих людей.

Ксения показала содранную ладонь. У старика на шее краснела полоса от мешочной лямки; он утверждал, что это не считается. У Фимки не оказалось даже царапины, чем он был недоволен: на берегу тогда не поверят его рассказу. Я держал левую руку ближе к груди и надеялся, что с лица у меня не исчезло довольство; лицо, впрочем, никто ещё не проверял.

— А у тебя? — спросила капитан.

— Рука на месте.

— Я вижу, где она. Что с ней?

Я поднял её настолько, насколько она согласилась подниматься. Плечо отозвалось тянущей болью. Ни кровь, ни кость не мешали движению; мешало что-то мягкое, сердитое и находившееся глубже кожи. Верея увидела раньше, чем я опустил ладонь.

— Он скажет, если будет хуже, — произнесла она. Не мне. Лисаве. — А я проверю, сказал ли.

Лисава кивнула и велела Остапу сесть поудобнее: он уже третий раз пытался встать.

Берег Ксении оставался всего в нескольких сотнях шагов. Она махнула людям за деревьями, а Фимка спросил, не лучше ли теперь посадить росток у самой воды. Оба взрослых одновременно запретили. Мальчик решил, что спорить сначала стоит с матерью.

Берест проверял шов на моём плаще. Он не порвался. Зато снизу к шерсти прилипло зерно, и когда юноша стал его стряхивать, мне защекотало шею.

— С виду ты прыгнул через всю палубу, — сказал он. — В рассказе я оставлю именно так.

— Я упал на скамью.

— Это промежуточная подробность. Ты же не описываешь каждую ступень лестницы, когда рассказываешь, что взобрался на стену.

— Он упал, — сказала Верея. — И поэтому успел.

Берест подумал.

— Это даже лучше. Падение оставлю. Только перед ним поставлю ту часть, где рея уже была над всеми тремя, а Лука успел обойти скамью так быстро, что я не видел его ног.

— Потому что ног под ним не было, — ответил я. — Одна нашла зерно, вторая не успела с ней договориться.

Остап, укрывшись одеялом у мачты, заявил, будто я выскочил из-под реи прямо ему на ремень. Окунь возразил: сперва я полетел за борт, а вернулся, когда Остап уже занял удобное место. Ксения сказала, что помнит руку Вереи у Фимки на вороте.

Лисава слушала эту торговлю памятью, пока смотрела на воду. Потом велела Окуню подавать шест: течение снова стало привычным, и к берегу можно было подойти без паруса.

У высокой пристани Ксения наотрез отказалась, чтобы я нёс мешок. Старик взял Фимкино растение; мальчик протестовал, но дед стоял твёрдо: с палубы сойдут по одному, без корзин перед глазами. Отец Фимки ждал наверху. Увидев зелёный лист в тряпице, он спросил, почему это единственная вещь, которую сын не выронил. Ксения издала звук, после которого семейный рассказ обещал быть долгим.

Лисава взяла за переход обычную плату и вернула семье часть за доставку не к их сходне, как было условлено. Старик пытался возразить: от новой пристани идти всего половину поля. Она пересчитала деньги ему в ладонь и объяснила, что половину поля он пройдёт сам, а за это никогда не платят капитану. Когда они ушли, один из соседей остался помочь вытащить «Сороку» выше по доскам. Он уже слышал, что мы удержали рею в воздухе собственными руками. Остап, услышав это, повернулся ко мне:

— Видишь? Мой ремень из истории исчез первым.

Он сам засмеялся, потом поморщился — мокрая нога начала отогреваться.

Я хотел помочь с судном, но Лисава отослала пассажиров на берег, пока её люди крепили упавшую рею на палубе. Запасного паруса не было. В Торг мы возвращались на шестах и вёслах; затонувшая крыша опять скрылась, из воды торчали мокрые ветви, на которых мог бы сидеть любой воробей, если бы воробьи соглашались жить на этом ветру.

На обратном пути Верея спросила Лисаву, кто решает повернуть назад, если заказчик требует идти дальше. Лисава начала историю про купца, который велел ей ждать потерянных кур, а сам уехал сухой дорогой. Посреди рассказа поправила весло Окуня и закончила уже о другой воде. Мне было приятно слушать их и впервые за день ничего не объяснять о своём прыжке.

На пристани Ратша разглядел повреждённую рею и предложил Лисаве сухой настил для выгрузки. Он назвал цену; она предложила ему оставить за эту цену половину доски на зиму. Сошлись на обмене работой: его люди подадут настил сейчас, её завтра помогут с мелким грузом.

Ратша увидел мой плащ, потом плечо.

— Спорить с реей оказалось труднее, чем с Рагдаем?

— У неё не было правил, которые судья мог бы прочитать.

Он посмотрел на Остапа, сидевшего на бочке и вечно поправлявшего одеяло, спросил его о ноге и уже потом обратился ко мне. Он слышал, что на судне был ребёнок. Своему человеку он велел привести к пристани лекаря, если боль у кого-нибудь усилится к вечеру, и оплатить дорогу туда. Лисава не стала отказываться от помощи ради гордости. Ратша не требовал за неё благодарности.

— Я не оставляю людей у тебя на борту, — сказал он.

— Тогда приходи работать, — ответила капитан. — У меня их всегда не хватает.

Ратша улыбнулся. Мне было досадно, что я способен смеяться вместе с ним после вчерашнего разговора у зерна. По пути к хлебному ряду нас остановили двое незнакомых: один якобы видел мой прыжок с другого судна, другой хотел знать, стали ли у меня каменными колени. Я предложил первому показать то судно, где, вероятно, лежал мой второй плащ. Верея шла рядом и слушала, как с каждым переулком палуба подо мной становится всё шире.

— А я видела тебя рядом, — сказала она.

— Ты видела в самый неподходящий миг.

— Да. Ты тогда едва не приземлился в корзину.

— Но не приземлился.

— Корзине от этого стало не легче.

Она улыбнулась и поправила ворот моего плаща правой рукой. Левой коснулась моей правой щеки. Я на минуту перестал заботиться о верности рассказа.

У Малуши мы купили хлеб и два горячих пирога, в которых рыбы хватило бы, чтобы Берест признал их изделием хорошего настроения. Яшкова низкая табуретка стояла у печи пустой. Малуша услышала рассказ о Фимке от человека, который стоял у соседнего прилавка, и с облегчением убедилась, что у меня хватает голоса спорить с её покупателями о числе прыжков. Я хотел спросить её о сумме в хлебной коробке. Она заранее качнула головой. Не здесь, не поверх хороших пирогов.

Олеся подошла к нам сама. До заката держалось её обещание на лёгкий южный выход. Она посмотрела на мою руку, потом на «Сороку», которую из хлебного ряда было видно между крыш.

— Судно нашёл?

— Нашёл капитана. Судна она мне ещё не обещала.

— Правильно делает. Я подожду до нашего срока. Потом возьму другого, если он принесёт живую лодку, а не рассказ, как хорошо бы мне в ней работалось.

Я спросил, согласится ли Олеся взяться за тот же южный путь, если срок пройдёт.

— Место не удержу, — сказала она. — Но до конца недели плата будет та, что мы назвали. Приведи хозяина лёгкой лодки, тогда решим день. За новое утро возьму отдельно.

Она поправила мокрую рукавицу и пошла к своим делам.

К вечеру плечо перестало подчиняться в мелочах. Пока я сидел, оно только ныло; стоило потянуться за кружкой, ладонь словно вспоминала о деле на мгновение позже меня. Кости были целы — это я чувствовал и без врача. Удар пришёл вкось, и мягкие части руки не разделяли Костиной любви к прямой опоре. Я не успел придумать, как скрыть это от Вереи, да и не хотел.

Она сама придвинула кружку ближе.

— Покажи.

Я попробовал поднять левую руку. До середины получилось, дальше плечо ответило болью и отняло силу. Верея позвала хозяйку трактира, у которой нашлась чистая ткань и знакомый речник, видевший много выбитых плеч. Тот осторожно ощупал сустав, велел оставить руку в покое и пообещал утром посмотреть снова, если движение не вернётся. Хозяйка проводила его до двери, расспрашивая по дороге о собственном колене; он узнал её хромоту по шагам ещё на лестнице.

— Ты попросил у Кости опору? — тихо спросила Верея, когда речник ушёл.

— Да. Иначе колено свернулось бы ещё у скамьи.

— А плечо?

— Оно мне ни о чём не обещало.

— Вот и не требуй от него сегодня работы.

Я хотел возразить, что утром оно почти слушалось. Но теперь слушалась лишь часть, и я оставил кружку на столе. За окном проходили люди с корзинами; где-то дальше ударили по железу, пробуя новый крюк для пристани. День не согласился остановиться из-за моей руки.

Верея рассказывала, как Ксения, прежде чем уйти, успела поссориться с отцом уже о другом мешке. Я слушал, пока она наконец не призналась, что испугалась не тогда, когда упала рея, а позже, когда я побежал к носу, уже после удара. Она могла схватить меня за плащ. Не сделала этого, потому что увидела Остапа снаружи.

— Я злилась бы на тебя, если бы ты остался рядом со мной, — сказала она. — И злилась, когда побежал. Удобной женщины сегодня не будет.

— Ты не обещала быть удобной.

— Хорошо, что хоть это ты расслышал на нашем пути.

Потом она сама спросила, как долго длился тот миг с Костью. Я ответил, что меньше, чем хотелось, и больше, чем хватило бы моим обычным коленям. Слова вышли нелепыми, зато она поняла. Мы посидели молча. Я мог взять её ладонь правой рукой, и она не была занята тем, чтобы оценивать мой подвиг.

Берест вернулся после заката: Лисава собиралась завтра осмотреть «Сороку», а лёгкий груз пока никому не обещала. Поздно вечером рука согласилась подняться чуть выше. Я не стал повторять движение.

Мы проводили его до конюшни. Крапива узнала мой шаг и потянулась к карману за хлебом. Я почесал ей гриву правой рукой. Кобыла приняла замену с той снисходительностью, какую обычно оставляла молодым коням.

Над Торгом тянуло прохладой. С причалов, где работы оставалось больше, чем света, доносились удары молотков. Верея придержала ворот моего короткого плаща. Я посмотрел в сторону островов. Лисава, должно быть, считала цену новой реи; я всё ещё не знал, где возьму свободное судно для зерна. Зато теперь мог назвать поворот, на котором вода изменила голос раньше, чем мы увидели встречную пену.

— Завтра расскажешь Олесе? — спросила Верея.

— Если она согласится разговаривать с человеком, у которого истёк задаток.

— У неё, кажется, есть слабость к тем, кто платит за новое знание.

— Тогда я уже почти богат.

Она засмеялась. Утром я собирался зайти к Ратше: он предлагал показать мне настоящие зерновые суда, и после дня на «Сороке» я уже хотел увидеть, что помещается между их бортами. Верея повела меня от конюшни в сторону нашей улицы. Я не спорил о направлении. Река никуда не уходила, хотя сегодня один раз попробовала пойти назад.

Глава 5. Порядок Ратши

Наутро у Ратши нашлись для меня не судно и не разговор, а завтрак. Ели в пристройке к зерновому складу, над которой с раннего часа поднимался дым. По длинному столу ходил котёл пшённой каши с кусочками солёной рыбы. Рыбы было столько, что Берест, получив свою миску, обернулся к дверям: ему хотелось увидеть человека, отвечавшего за такое расточительство.

— Он и без меня завтракал бы, — сказал Ратша, заметив мой взгляд.

— За это его уже можно уважать.

— Погоди, пока попросит добавки.

Я попросил. Поднял миску правой рукой, левая ещё не соглашалась на подобные услуги. После вечернего осмотра она стала послушнее: я мог без боли застегнуть ворот плаща, если делал это медленно. Поднять мешок не мог и не собирался проверять это на людях, чья работа состояла в том, чтобы поднимать мешки.

Ратша сидел вместе с кормщиком, высоким седым мужчиной по имени Нечай. Тот ел из своей миски, продолжая спор о запасной стоянке. У Нечая лицо обветрилось до одного цвета с дубовыми сваями; глядя на него, я не мог понять, сколько лет он провёл на воде и сколько — отмывая от неё руки. Ратша возражал ему спокойно, иногда уступал, иногда предлагал назвать имя того, кто сумеет в темноте отличить одну низкую отмель от другой. Нечай называл имена. Одно имя Ратше не понравилось; кормщик отказался заменить его из любезности.

— Вчера я смотрел, как вас учили плавать, — сказал Ратша мне. — Хорошо, что первый урок Лисава взяла за свои деньги.

— За мои. Я заплатил за место.

— Тем более хорошо. Приходи после еды, покажу, что ещё продаётся вместе с местом на судне.

Верея пришла с нами до склада, но внутрь не вошла. У городского схода её ждала женщина, с которой она договаривалась после смены. Вчера та не пришла: вода задержала два баркаса у ворот, и хозяйка схода предпочла собственных людей нашему любопытству. Сегодня назначила час сама. Берест вызвался проводить Верею. Она сказала, что дорогу найдёт и без почётного караула, зато ему следует увидеть большие зерновые суда, раз он вчера предлагал добывать их для нашего дела.

— Я предлагал добыть два, — поправил он. — Одно для муки, другое на случай, если мука окажется тяжёлой.

Она оставила нас у дверей. Прежде чем уйти, спросила, как держится моё плечо. Я показал, до какой высоты могу поднять ладонь. На пристани кто-то окликнул её по делу; она успела сказать: «Пришёл смотреть — смотри», и пошла на голос. О нашем вчерашнем разговоре она больше ничего не добавила.

После завтрака Ратша повёл нас не к самому красивому судну. Первым он показал домик на верхнем конце причала, где висели мокрые плащи и пахло дегтем, мятой и сонными людьми. На стене были прибиты маленькие дощечки с названиями стоянок. Под некоторыми торчали цветные щепки; на одной вместо щепки висела старая пуговица. Я принял её за шутку. Нечай, пришедший с нами, снял пуговицу и положил на стол.

— Левобережный двор просит овёс, а посыльный снова потерял его знак, — сказал он. — Пуговица от его собственного тулупа. Вечером верну, когда доставим.

Девушка с чернильными пальцами записала на доске два противоречащих известия о пене за нижним островом. На пустой скамье лежали сухие верёвки для промеров, свёрнутые аккуратнее, чем мои праздничные рубахи дома.

— Нечай любил отправлять людей прежде, чем они успевали обсохнуть, — сказал Ратша. — Я заставил его однажды ждать здесь до вечера. Он три часа обещал меня убить, а на четвёртом с реки принесли весть о дереве поперёк его пути.

— Дерево было видно ещё утром, — ответил Нечай. — Мой человек его бы заметил.

— Ты тоже увидел. Из сухого окна.

Доска с двумя противоречащими приметами осталась на стене.

Дальше стояли зерновые суда. С берега я принимал их за толстые тёмные лодки, выстроенные нос к носу. Вблизи борта поднимались выше моей груди; через первый перебросили сходню, широкую настолько, что два грузчика могли разойтись с мешками. На её краю были зарубки. Нечай велел Бересту посмотреть, сколько за прошлую весну поменяли досок, и тот, взявшись считать, пропустил, как подали ему руку. Шагнул слишком широко и едва не угодил в щель у борта. Мне захотелось засмеяться. Вчера на «Сороке» я тоже рассчитывал шаг по расстоянию между берегом и водой, которой между ними не было.

На палубе пахло зерном и мокрым деревом. Кормщик Глеб спрашивал Ратшу, где даст пройти лёгкой лодке, если вечером подойдёт с грузом. Ратша решил перенести две бочки масла на соседнюю пристань; Глеб возразил, что там сыро, и они ушли смотреть вместе.

Пока их не было, на судно пришла женщина с корзиной и двумя мальчиками. Она искала мужа среди работающих. Старший мальчик расстегнул мокрый кафтан, из него выпал маленький деревянный свисток. Младший подхватил и немедленно засвистел, хотя на судне это, судя по лицу Глеба, было преступлением. Мужчина из трюма поднялся на звук, взял корзину и сказал жене, что сегодня вернётся к ужину. Та не поверила, спросила, помнит ли он, какой сегодня день. Он перестал улыбаться и ответил не сразу. Оказалось, девятый день после того, как его отец ушёл из жизни; она принесла еду, которую тот любил, чтобы сын не провёл весь день в трюме.

Берест отвернулся к борту. Я видел, как он машинально провёл большим пальцем по старому шву на собственной перчатке. Женщина взяла мальчиков за руки, подождала, пока муж вернётся за второй миской, и села на свёрнутый канат. Ратша, поднявшийся по сходне, взглянул на неё и велел Глебу освободить мужа на час раньше. Глеб сказал, что и сам собирался. Ратша не спорил за право первым придумать добрую мысль.

В большом трюме зерно лежало ровными холмами под полотном. Оно казалось тёплым даже там, где пальцы не доставали до него. На берегу я видел один мешок, в который Малуша каждое утро погружала руку, прежде чем начать месить тесто. Здесь таких мешков было столько, что я представил, как целый город поутру заглядывает в печь и ещё не знает, что его завтрак пока плывёт против течения.

— Это в Прибрежье? — спросил я.

— Часть. Часть к западным дворам. Три мешка по дороге уйдут на маленький остров, где пахари потеряли семена зимой. Они купили два, третий отдаю взаймы до лета. Удобнее довезти сейчас, чем потом посылать за ними отдельную лодку.

— А если не вернут?

— Занесу в книгу. Если урожай погибнет, осенью съедим мои три мешка долга без соли.

У дальней бочки двое подростков учились складывать промерную жердь так, чтобы на переходе её не унесло водой. Один, пухлый, с кудрявым затылком, делал всё быстро; другой дважды переспросил Нечая, куда деть конец. Нечай показал, не повышая голоса, и попросил первого не хватать чужую жердь ради красивой победы. Когда мальчики отошли, Берест сказал, что того, второго, не назвал бы трусом, даже если бы он отказался идти в северный рукав.

Ратша услышал.

— Я тоже. Там от умелых людей отказываются по собственной причине. А Яшко ушёл с моими вчера на восток; на его месте уже работает другой ученик. Если сейчас снять обоих, Нечай станет кормщиком с одним веслом и двумя хорошими доводами.

Берест вздохнул.

— У него ведь два весла.

— Потому что я купил их, прежде чем они сломались, — сказал Нечай. — И у меня хватит сил не объяснять каждую доску ещё одному гостю.

Он пошёл обратно к судну, взяв мальчиков с собой. Один из них, проходя мимо, свободно поздоровался с Ратшей.

У нижней пристани внезапно закричали. Баржа, пришедшая с востока, привезла больше воды, чем полагалось её зерну: на повороте сорвало край полотна, а возле одного борта потёк старый шов. Я видел, как рабочий сунул руку под настил и вытащил её мокрой до локтя. Ратша не бросился к барже. Он сперва остановил телеги, шедшие по сходне навстречу грузчикам, и освободил людям дорогу.

— Сухое — под навес. Мокрое — к сушильне. Посевное не мешать ни с тем ни с другим, — сказал он женщине в синем платке. — Нечай, переставь вечернюю лодку на соседний причал. Глебу скажи, что его масло уйдёт по прежнему часу; пусть сходит ко мне, если сомневается.

Глеб сошёл сам, прежде чем его позвали. Он спросил, на чьих людей ляжет разгрузка, если его маслу оставить прежний час. Ратша назвал четырёх свободных грузчиков; двое уже были на барже. Глеб показал ему пальцами это несоответствие. Ратша отозвал двоих с пустых телег, и Глеб кивнул: теперь можно было работать. Купец у бочек требовал сначала спасти его заказ. Ратша предложил ему назвать, сколько зерна для посева тот готов взять на себя, если телеги развернуть обратно. Купец отступил к своему маслу.

Я подхватил мешок за сухой угол, но левая рука напомнила о рее раньше, чем удалось поднять его выше колена. Берест принял вес без торжества. Женщина в синем платке велела нам нести мешок к печи. Уже возле дверей я заметил под мокрой тканью голубую нить посевной метки и показал ей. Она выругала человека, положившего мешок в неверную кучу, позвала его по имени и при нём пересчитала остальные. В двух мешках зерно ещё было сухим. Их убрали под навес; тот, что принесли мы, она велела раскрыть прежде остальных.

Когда мы вернулись, баржа сидела выше: воду из-под настила вычерпали, груз снимали без толкотни. Ратша потратил на разгрузку лишний час, но сухие мешки уже уходили по дворам. Женщина у сушильни дала мне понюхать две горсти: первая пахла погребом, вторая — землёй на тёплой лопате. На завтрашний хлеб шли не обе. Ратша сам записал потери, пока пекарь из соседней двери вынес рабочим горячие края караваев. Мне достался один; язык я обжёг по собственной воле.

— Голубую нить увидел прежде моих людей, — сказал Ратша, забирая у меня пустую кружку. — Пойдём, кое-что покажу на карте.

Ратша повёл нас к своему домику, держа под мышкой свёрнутую карту. Разложил её не на столе, а на крышке сундука; угол придавил той самой пуговицей. Нарисованные протоки были грубее настоящих, зато на восточном берегу жирно обозначили Прибрежье. Рядом кто-то позднее нацарапал маленький домик и дым из трубы. Ратша провёл ногтем по свободным местам между стоянками.

— Я прошу тебя идти со мной весенним рейсом, — сказал он. — Сначала на моём судне с Нечаем. Когда поймёшь, как ходит большой груз, дам тебе лёгкое для разведки западных рукавов. Капитана наймём по твоему выбору, если его имя выдержит три вопроса Нечая. Ты ведь не станешь называться речником после одной поездки, правда?

— Понравится — назовусь. Меня тогда быстро научат не делать этого вслух.

— Именно. Твоя доля будет с обоих рейсов. Не из чужой платы, из моего дохода. Оружие останется при тебе. Люди уже пересказывают, как ты стоял против Гордея, а теперь увидели тебя с мальчишкой на руках. Славе можно дать работу, прежде чем её растащат по пирожкам.

Я посмотрел на пустое место у южной протоки. Мне тут же захотелось провести там остриём пальца черту, которую однажды кто-нибудь повторит лодкой. Крупный рейс с человеком, способным научить меня всему, чего я не знал; своя плата; лёгкое судно, пусть и Ратшино; возможность вернуться в Торг без просьбы к чужому капитану. В скобках от висевшего на мне короткого плаща осталось одно неудобство: пришлось убрать левую руку из его рукава, чтобы дотянуться до края карты.

— И Яшко? — спросил я.

— Условия его первого ученичества верну к концу сезона. Когда судно с ним придёт, сниму с Малуши то, что записано за досрочный уход, если он закончит весеннюю работу. Писец выдаст ей другой лист. Она умеет читать числа. Ты будешь при нём, если захочешь.

Берест, который прежде разглядывал яблоки в корзине у стены, медленно поставил один обратно. Я подумал, как Малуша узнает, что к осени сможет открыть печь без страха перед мерной службой. Яшко всё ещё был бы на реке, и ему пришлось бы ждать, но теперь ожидание обрело край. Ратша вынул из сундука горсть сухих яблок, будто они помогали вести разговор, и предложил нам. Я взял два. Одно сунул в рот сразу; другое осталось на ладони, чтобы не касаться карты мокрыми пальцами.

— Я хочу сначала услышать от Вереи, что она нашла у городского схода, — сказал я.

— Конечно. Мне бы тоже хотелось услышать. Здесь поздним утром сама вода бывает менее занята, чем хозяйка схода.

Я свернул карту вместе с Ратшей. Он оставил мне право пройти обратно по судам и спросить Нечая о проводниках. Не потребовал ответа к обеду. На берегу я снова остановился возле огромного борта. Нечай, увидев меня, придвинул сухую доску сходни левой ногой, чтобы я не споткнулся правой. К корме уже подвели гребцов; на галерее над трюмом одна женщина пела скучную песню о потерянной игле. Я стоял и слушал до последней строчки.

Верея нашла нас у склада после полудня. От долгого разговора её голос чуть осип, зато в руке у неё была маленькая связка синих ниток. Хозяйка городского схода Гостя велела запомнить цвет: так отмечали свободные баржи, которые ещё не обещаны Ратше. Их оказалось две. Одну чинили, другую до середины недели держал за долг торговец сушёной сливой. Гостя согласилась пустить Верею на борт, когда доставят владельца. При чужих громких именах своего решения не изменила.

— Гостя тебе понравилась, — сказал я.

— На третьем часу. В первые два она пыталась выяснить, не прошу ли я у неё чужое судно в честь нашего знакомства. Я тоже не сразу поняла, зачем она хранит старый баркас, на котором нельзя поднять полный парус. В нём возят людей с узкого берега: он туда входит, а красивые большие суда садятся носом в ил. Расскажи, что ты увидел.

Мы с Берестом рассказывали вперемежку. О пуговице, о мокром зерне, о Нечае, о судне, которое я хотел купить взглядом. О предложении я заговорил лишь у трактира. Верея остановилась; поднявшийся ветер прижал синюю нитку к её пальцам.

— И что ты ответил?

— Что спрошу тебя.

— Я не умею решать за тебя, Лука.

— Я собирался рассказать, чего хочу оттуда взять. Ты уже слышала половину.

— Остальную я тоже слышала. У тебя голос другой, когда тебе показали судно изнутри.

Берест увидел через улицу лавку с пирогами и объявил, что нам троим вредно говорить натощак. Он пошёл туда, не дожидаясь согласия. Мы с Вереей дошли до окна пекарни. Там с двух сторон стекла стояли люди, пытаясь выбрать одинаковые караваи; одному всегда доставался меньший, хотя разница была незаметна.

— Я тоже хотела бы попасть на таком судне в Прибрежье, — сказала она. — Зимой в дозоре мы ждали зерновой караван трое суток. На третий день люди возле наших жаровен устроили праздник, когда увидели парус. Мне не стыдно признать, что Ратша умеет эту работу. Из-за этого мне труднее понять, куда ты сейчас повернёшь.

— Он пообещал переписать Яшков договор после сезона.

— Это многое. Малуша должна услышать его сама.

— Но он просит, чтобы я пошёл под его знак на всю весну.

Верея отвела нитку от лица, взяла мой рукав, не задевая плеча, и мы пошли обратно к воде. Берест настиг нас с тремя пирогами, из которых один уже лишился своего лучшего края. Я попробовал свой и наконец сказал вслух то, за чем вернулся на пристань: если работа с Ратшей окажется мне по душе, это не помешает мне потом уйти; людям, чья работа и семья записаны в его книге, уход обойдётся иначе. Она не ответила готовым согласием. Спросила, оставил ли он для меня лист. Я вспомнил, что никакого листа ещё не видел, и мы повернули к складам втроём.

На этот раз Ратша велел писцу принести бумагу. Пока тот переписывал имена, хозяин причала спорил с Нечаем о парусах и через плечо заметил, что Гостя всегда скупится на синие нитки. Верея ответила, что та умеет беречь не только нитки. Они знали друг о друге больше, чем сказали нам.

Писец подал мне лист. Вверху стояли рейсы, доля, право выбрать капитана. Ниже — место для моей подписи под общим порядком причала. Я прочёл его дважды. Люди, нанятые на весеннюю перевозку, переходили на назначенные Ратшей суда в пределах срока. Если уходили до конца работы, недоставленное записывалось за ними и их поручителями. Разрешение на другой рейс давал тот же хозяин, который назначал сумму недоставленного. Ни один пункт не рассказывал, чья рука должна быть у мерной службы; я видел у Малуши, куда могла дойти эта запись.

— Моё имя в этом порядке зачем? — спросил я.

— Чтобы капитаны, которым я доверю тебя и груз, могли работать с тобой по одному условию. Нельзя получать долю моего рейса, пока каждый гребец по желанию переписывает себе срок. Ты видел мои суда. Я же видел, как свободный человек вчера помог Лисаве и сегодня ещё не может поднять левую руку. Где мне взять другого, если в середине воды он передумает?

Нечай, стоявший у двери, услышал последнее.

— Для воды ты возьмёшь меня, — сказал он. — Я не передумаю из-за его руки. А если ты опять поставишь двух недоученных вместо одного хорошего, я передумаю насчёт тебя.

Ратша покачал головой: спор с Нечаем явно следовало продолжить позже. На листе он указал пальцем место, где мог записать для меня особое условие. Если мне самому понадобится уйти после одного рейса, отпустит без счёта. Я посмотрел на пустую строку. Для меня это была большая уступка.

— Малуше вы можете сделать такое сейчас? — спросила Верея.

— К осени сделаю. Я сказал Луке, при каких обстоятельствах. И при свидетелях повторю ей.

— А семье вон того мальчика с промерной жердью? — спросил я. — Если он уйдёт раньше?

Ратша взглянул в окно. Мальчика не было видно, только торец большого судна.

— Может, он служит по другим условиям. Я сейчас не помню. Лука, ты просишь меня заменить весь причал одним случаем, который знаешь лучше остальных. Станешь работать со мной, узнаешь и другие. Наверняка найдёшь, что поправить; не всякая поправка дурна. Если сначала объявить всем, что можно уйти посреди весенней воды без расчёта, мне останется учить лодки держать вёсла.

Я ещё раз посмотрел на судно. Между бортом и складом проходил мальчик с кудрявым затылком; ему велели отнести щепку в домик, и он нёс её как очень важную вещь. Я мог бы ходить здесь утром, получать плату, говорить с хозяином прямо. Вероятно, кое-что мне удалось бы изменить. Одно-единственное частное исключение для самого себя уже лежало передо мной. Мне даже стало жалко места, где я собирался написать своё имя.

— Лёгкую лодку ты бы мне дал? — спросил я.

— Дал бы. Когда Нечай разрешит мне доверить тебе берег, которого ты не знаешь.

— Капитана я бы выбирал сам?

— Из тех, кто согласится вести моё судно и возвращать мой груз. Да.

— Я верю тебе.

Берест смял край пирожной обёртки. Ратша повернул ко мне голову, ожидая продолжения.

— И этот лист я подписывать не стану. У меня нашлось особое условие, у Малуши пока нет. Пусть её сын возвращается по вашему обещанию. Я пока попробую найти судно, на котором никому не понадобится такое исключение.

Нечай тихо фыркнул. Я так и не понял, чью сторону он выбрал. Ратша убрал бумагу из-под моей ладони, не порвав и не отправив в огонь.

— Тогда хотя бы не называй свободным рейс, который держится на чужой неоплаченной работе, — сказал он. — Они разные бывают. Завтра на мелкой воде увидишь людей, которым нравится слово «вольный», пока не приходится платить за борт после весёлой гонки.

— Я посмотрю.

— Смотри на капитана, а не на того, кто громче обещает приз. У Лисавы рея сломана. Мои люди ей сегодня отпилили новый конец за ту работу, о которой мы договорились вчера. К вечеру она сама решит, ставить его или ещё день ходить на шестах.

Он проводил нас до двери. У порога попросил передать Малуше, что Яшков первый срок он намерен соблюдать и после нашего разговора. Я сказал, что передам, но листа от него ей не понесу: если хочет изменить условия, придётся разговаривать с нею самой. Ратша поморщился, словно я назначил ему трудную, но справедливую дорогу. Потом вернулся к пришедшему лодочнику, у которого промокли мешки.

На причале Берест спросил, не стоило ли мне хотя бы взять предложенное судно на один рейс. Голос у него был такой, каким он обычно спрашивал, не купить ли лишнего пирога. Я не ответил сразу. Он дожал свой край, дождался, пока я закончу жевать, и сам сказал:

— На его бумаге меня не было бы. Я мог бы выйти, когда захотел бы.

— Ты хотел?

— Сегодня — нет. А через месяц, если надоест твоя учёба плаванию? Хочу сперва узнать, умеют ли здешние капитаны ругаться лучше Твердяти.

Он сказал это почти легко, но продолжил идти, глядя себе под ноги. Из-за склада пахло сушёными яблоками. Я подумал о женщине на зерновом судне, которая принесла мужу миску в день его отца; о детях, бегущих за первым хлебом. Уходить от этого причала оказалось обиднее, чем я предполагал утром.

Лисаву мы нашли возле «Сороки». Новую рею ещё примеряли, а старую, положенную у мастерской, Остап показывал всякому, кто соглашался выслушать его рассказ. Лисава стояла босиком на палубе и спорила с Окунем о том, куда деть мокрый запасной парус. Моё плечо она осмотрела одним взглядом.

— Вчерашнюю цену за пассажира ты отработал плохо, — сказала она. — Приходить завтра за возвратом будешь?

— У тебя разве возвращают пассажиру деньги, если он помял палубу собой?

— У меня с ним разговаривают, если после этого он спрашивает прежде, чем трогать весло. Что узнал у Ратши?

Я рассказал коротко. Лисава сперва уточнила, когда новое судно должно было достаться мне и чей в нём груз. Потом спросила, чем кормят у них в пристройке. Услышав про кашу и солёную рыбу, сообщила Окуню, что в воскресенье он кормит её людей ничуть не хуже богачей: у них в котле рыбы больше, потому что иначе она испортится. Остап объявил, что уйдёт служить Ратше ради яблок. Лисава разрешила идти сейчас, чтобы вечером не делить с ним ужин. Он остался.

— Завтра на мелкой воде гонка, — сказал я. — Ты участвуешь?

— Если судно выйдет после осмотра. Я обещала своим попробовать, они уже нашли человека, который будет печь нам пироги. Печь он, по-моему, пока умеет только слова.

Окунь поднял мокрый край полотна и спросил, собираюсь ли я в команду.

— Сначала должен разрешить капитан.

— Видишь, — сказала Лисава. — Учится.

Она не дала ответа до вечера. Я и не просил его у неё на глазах у людей, которые уже работали с утра. Вернувшись к мосткам, увидел Олесю. Она мерила на ладони две маленькие рыбины; торговка утверждала, будто те прекрасно вырастут, если держать их дома в ведре. Олеся положила обе назад и спросила, сколько осталось от моей задаточной мечты.

— Есть капитан, которой я ещё не нужен, и судно с новой реей, — сказал я. — Плата, которую ты назвала, до конца недели остаётся прежней?

— Мне бы самой стало противно, если бы она менялась после твоего прыжка. Но я не возьмусь за зерно, пока сама не пройду южную воду заново. Утро на промер оплачивают отдельно. Сказать это тебе в третий раз?

— Лучше один раз тому, кто даст мне груз.

Она кивнула. Потом посмотрела, как я держу левую руку, и посоветовала не махать ею над борщом, если хочу на праздник снова держать ложку. Я не стал доказывать, что смогу махать над ухой.

Вечером мы с Вереей ели у Малуши. Я передал ей слова Ратши без своей надежды на то, что он сдержит обещание раньше времени. Она слушала, помешивая в миске тесто; когда я закончил, сказала, что сама пойдёт за листом, если Ратша вызовет её. Я предложил пойти рядом. Малуша ответила, что сначала спросит Яшка. На ужин меня оставила; разговора о том, как я начал вчерашний торг, не продолжила. Никакой лист не сделает дни на реке короче. На пустую Яшкову табуретку она поставила миску с мелкими обрезками теста: утром из них будут лепить пирожки для праздника. Берест спросил, участвует ли она в состязании.

— Я пеку на этом берегу, — ответила Малуша. — Правила требуют другого. Но кормить проигравших никто не запрещал.

Когда мы уходили, в дверь вошёл рыбак в мокрой войлочной шапке. Он привёз на дальний стан две корзины икры для праздничных пирогов и искал, кто одолжит ему сухую ткань. Малуша достала ветхий мешок, осмотрела на свет и дала в придачу тонкую нить: «У вас там любят класть тесто прямо на горячий камень, всё к нему прилипнет». Рыбак уверил, что его тётка умеет с камнем договариваться лучше, чем он с женой. Пока они выясняли, сколько нитки возвращать, я разглядывал его корзины. От них пахло рекой и перцем. Берест немедленно захотел узнать, где находится стан.

— Дойдёшь по суше, если умеешь ходить по воде, — сказал рыбак. — Остальные пусть плывут.

Позже Верея спросила, огорчён ли я из-за судна. Я попытался сказать «немного», но вышло слишком быстро. Она поставила свечу на подоконник, поправила фитиль, и в комнате стало видно, что на моём коротком плаще у самого ворота всё ещё держится одно зёрнышко с «Сороки».

— Ты бы хорошо работал рядом с Нечаем, — сказала она. — Может, и ещё поработаешь. Не каждое знакомство заканчивается там, где отказались подписать бумагу.

— А ты с хозяйкой схода? — спросил я.

— Мне пока обещали показать баржу. Она ещё не знает, во что ввязалась.

Я потянулся снять плащ и остановился на полпути. Верея помогла высвободить левую руку, не предлагая заодно ответа на все мои завтрашние дела. У окна пахло водой. Внизу кто-то ссорился из-за того, что не поделил весенний свет между двумя лавками; в комнате у нас света хватало.

Глава 6. Праздник мелкойводы

Берест пришёл будить нас в новой шапке. Шапка была плетёная, с крашеной щепкой над левым ухом; с правой стороны её кто-то успел придавить. Он утверждал, что это праздничный убор речника. Я попросил назвать речника. Берест ответил, что встречных людей спрашивать о подобных вещах неприлично, и вынул из-за пазухи свёрток с ещё тёплым пирогом.

— Вот это уже убедительнее, — сказала Верея.

За окном Торг шумел раньше колоколов. На площади ставили столы; у конюшни мальчишки пытались повести лошадь на праздник, а она тянулась обратно к сену. Мы съели пирог втроём. Берест так и не объяснил, зачем принёс вещь, которую пришлось делить.

Моё плечо держалось лучше. Я мог повязать пояс, застегнуть плащ и придержать миску, пока Верея наливала горячего. Речник, осматривавший меня после удара, велел пока не поднимать левую руку над головой. Это избавило меня от обязанности махать шапкой Береста: он считал, что ею нужно приветствовать всех речников до первого разочарования.

У воды праздник начинался с нелепо важного дела. Старшая лодочница по имени Радка щупала чужие пироги двумя пальцами и складывала их на крышку бочки. Пироги принесли с этого берега, значит, до состязания их полагалось съесть. Радка требовала от каждого пришедшего капитана объяснить, почему его угощение горячее соседского, и решала вопрос сама, откусывая. На третьем капитане она позвала помощницу: вдвоём было справедливее. Приятная должность вскоре привлекла ещё нескольких претендентов, но им велели сначала принести свою бочку.

С дальнего берега нужно было привезти пять горячих пирогов. Хозяйка печи ставила на обёртках глиняные метки после стартового удара; Радка проверяла начинку и тепло. Если две команды доставляли по пять целых горячих пирогов, тогда решало время прибытия. Женщины у её стола обещали не подкупать Радку тестом, а она объясняла им правила снова.

— А если начинка окажется из одной рыбы? — спросил Берест.

— Тогда сперва придётся доказать, что у вас был пирог, — сказала Радка.

Берест решил выяснить опытным путём. Я оставил его у судейского стола и пошёл к лодкам. Между цветными лентами две девочки привязывали белую тряпицу к носу в виде утки и спорили, считать ли её парусом. В глубине причала Ратшино большое судно дожидалось промера у верхнего острова; на его корме работали люди.

«Сорока» получила новую рею. Она была светлее остального дерева и ещё пахла стружкой. Остап, увидев меня, постучал по ней рукоятью ножа.

— Эта падает медленнее старой. Проверять будем после заезда.

— Проверять не будем, — сказала Лисава, выходя из-под навеса. — И ножом по ней больше не стучи. Вчера ты обещал беречь любую рею, которую люди согласились нам дать.

Остап спрятал нож. Окунь на носу крепил полотнище и спорил с Берестом, добежавшим прежде меня. Выяснилось, что у пристани выставили три свободные лёгкие лодки для прогулки вдоль свай, пока капитаны готовят главные суда. Берест уже записался на одну. Сказал, что со мной не сядет, потому что шапка ещё не застрахована. Я, конечно, сел в другую.

Мальчишка выдал мне короткий шест и предупредил о рыбачьей лодке за дальней сваей. Я повторил ему путь вокруг причала. На сухом месте он выглядел разумным.

Мы отвалили на два шага. Лодка слушалась шеста настолько охотно, что мне захотелось опередить Береста ещё до конца пристани. Я ткнул в дно правой рукой, толкнул нос туда, куда собирался, и вдруг обнаружил, что корма тоже имеет мнение. Она пошла прямо на рыбачью лодку, выходившую из-за сваи. Рыбачка успела крикнуть; я уже вынимал шест из воды, когда Лисава, стоявшая на краю мостка, оттолкнула нашу корму своим. Расстояния хватило на мокрый рукав и крепкое слово. Рыбачья лодка прошла, чуть коснувшись нашей доски носом. В ней стояли две корзины, накрытые тряпицей; верхнюю тряхнуло, но не опрокинуло.

Рыбачка выругалась ещё раз, теперь разборчивее. Я извинился и хотел объяснить, что видел её нос. Она ответила: в следующий раз посмотрю и на свой. Берест повернул собственную лодку медленно и аккуратно, после чего приблизился к нам с таким видом, будто собирался брать пленного.

— Я вышел раньше тебя, — сказал я.

— Придёшь позже. Тебя сначала выведут на берег и научат быть грузом.

Это оказалось почти пророчеством. Я вернул лодку мальчику, заплатил рыбачке за потёртую краску на борту, хотя она сказала, что пятно можно замазать даром, и обнаружил за спиной Лисаву с Окунем. Остап тоже подошёл; на его лице уже складывался рассказ, но капитан не дала ему начать.

— Ты предлагал вчера идти с нами, — сказала она.

— Предлагал. И сейчас предлагаю.

— После того, как чуть не испортил чужую лодку?

Возле столов запели про весеннюю воду. Рыбачка проверяла корзины и не собиралась участвовать в моём оправдании.

— Я видел, куда хочу поставить нос, — сказал я громко, чтобы слышали её и Лисавины люди. — Корму пустил ей в борт. Если бы ты не успела, ремонтировали бы её судно за мой счёт. Рыбачке за краску я заплатил. Тебе за свою глупость платить не предлагаю.

Лисава положила шест на мосток. Её сердило, что мне вообще понадобилось проверить реку таким способом; это было заметно по тому, как она остановила Остапа, пытавшегося вмешаться.

— На «Сороке» я решаю, кто берёт шест. За этот заезд ты обещаешь из своего заработка долю, которую я могла бы взять за пассажира. Если проиграем, твоей платы за работу не будет; если повредим судно по твоей просьбе, участвуешь в починке деньгами. Окунь и Остап получают своё при любом исходе. Говори сам, что ты услышал.

Я повторил. Она поправила только одно: моей работы за заезд никто не собирался оплачивать отдельно, речь шла о будущей доле из приза. Я согласился при её людях, не пытаясь записать себе должность капитана. Лисава повернулась к Окуню.

— Возьмём. Вопросы о ходе воды задаёт, даже когда не пора. Это лучше, чем если бы он уже всё знал.

Берест снял новую шапку и помахал мне ею. Я не был уверен, поздравляет он меня или прощается с моими деньгами.

До старта я нашёл рыбака во вчерашней войлочной шапке возле пряностей. Его тётка на дальнем стане пекла пироги на плоских камнях. Сегодня туда пришлось бы обходить низкие ивы: северная сторона косы обмелела. Остальные лодочники выбрали большую печь у широкой воды.

— Она примет заказ пятерых? — спросил я.

— Если у неё есть тесто. Она печёт для своих; праздник ей кормиться не мешает.

— Я принесу деньги.

Он показал между ивами тонкую полосу дыма и отчалил к тётке, которая уже успела трижды спросить, куда он делся. Мне от её печи пока достался только вчерашний запах икры.

Лисаве я сказал про стан сразу. Она смотрела на ивы, не на меня.

— Вход там узкий. Если один баркас решит поворачивать обратно, будем стоять, пока он выйдет. А пироги у обычной печи ты уже пробовал?

— Нет. Сегодня хочу попробовать новые.

— Дорогой довод.

— Я плачу своей долей.

— Я заметила. Но судно моё. Пойдём, если свободно подойдём к косе и ветер останется с этой стороны. И если там нам правда испекут. Говорить с хозяйкой будешь сам.

Окунь, слушавший рядом, уточнил, чем пахла икра. Я назвал перец. Он сообщил Остапу, что нам, вероятно, предстоит заезд на запах, и тот немедленно предложил поставить нос «Сороки» так, чтобы всем было обидно не попасть к печи. Лисава велела им сперва вывести судно к старту. Я хотел помочь поднять парус, но левая рука не поднялась бы как надо; отнёс чистые обёртки для пирогов и занял место, которое мне назначили.

Верея не спешила садиться. У судейского стола она помогала Радке отбиться от людей, споривших о глиняных метках до первого заезда. Верея ровно повторяла правила тем, кто слушал только собственные возражения; старуха тем временем отнимала у спорщиков принесённые с этого берега пироги. Потом Верея вышла к нам.

— Если ты сегодня вернёшься со всеми пирогами, я признаю, что у реки есть чувство юмора, — сказала она.

— Можешь сесть и проверить.

— Буду встречать на берегу. Кто-то должен узнать, какие вы привезли, пока Берест не съел доказательства.

Берест, устроившийся на носу «Сороки», возразил, что ему доверили корзину и он бережёт её от противников. Верея пожелала капитану терпения и осталась. Мне захотелось, чтобы она увидела нас в тот миг, когда мы найдём печь. Я ещё не знал, будет ли там что видеть.

Радка наконец подняла ковш, в который ударяли для старта. По воде тут же пошли четыре лодки. Первой вырвалась «Красная щука», лёгкий баркас под рукой женщины по имени Устина; у неё были двое опытных гребцов, и ещё до удара она поставила их так, чтобы не толкаться в тесноте. «Сорока» вышла третьей. Остап ворчал, что мог бы дать толчок раньше, но Лисава не хотела расплачиваться бортом за два шага.

Торг открылся с воды целиком. Над столами висел дымок, люди стояли у всякого мостка, где можно было увидеть нос лодки. Дети на берегу бежали за нами между кучами свежих досок. Певец, оставшийся возле пристани, всё ещё добавлял имена к своему куплету; когда музыка пропала за поворотом, слышно стало, как Окунь спокойно и тяжело опускает весло.

В обычную печь шли прямо через широкий проход. Лисава держала «Сороку» рядом с Устининой «Щукой», пока у острова не показался длинный нос торговой лодки. Та везла людей, не участников праздника. Её кормщик поднял ладонь, прося уступить ему проход, который у узких ив мог стать слишком тесным. Устина увела своё судно вправо и прибавила ходу. Лисава поставила весло поперёк воды, давая торговой лодке пространство, после чего мы остались далеко позади.

— Могла проскочить, — сказал Остап.

— Могла, — ответила капитан. — Греби, когда пройдёт.

Чужая лодка миновала ивы, пахнув дымом и сушёной сливой. На её борту сидела старушка с узелком. Она подняла его, чтобы нас пропустить взглядом, и улыбнулась Бересту, видимо признав его шапку речной. Берест поклонился ей так торжественно, что едва не свалился с носа. Судно вернуло нам волну; «Сорока» качнулась, мы пропустили её под днищем и снова пошли к косе.

— Теперь влево? — спросил я Лисаву.

— Посмотри на свою утреннюю корму.

Я обернулся. Вдоль ив тянулась тёмная полоса: проход сужался там, где корни выходили в воду. Если повернуть сразу, корма заденет их. Я молчал, пока Лисава не подала знак Окуню, и тогда увидел, как лодка сама освободила место для поворота. Захотелось запомнить этот миг телом; слова для него оставались беднее движения.

Низкий стан показался внезапно. На дальнем берегу в двух шагах от воды лежали разогретые камни, над ними висел старый круглый лист железа. Вокруг пекли пироги. Женщина в зелёном платке снимала их пальцами с краёв, смахивала муку на локоть и кричала кому-то за навесом, чтобы не подносили сырую икру близко к огню. Рядом сидели рыбаки, чинившие сети; один из них исполнял обязанности стола, держа на коленях широкую доску с тестом. Я узнал войлочную шапку вчерашнего гостя и позвал его, как Лисава называла людей с этого стана: Плёс.

— У тебя лицо знакомое, — крикнул он с берега. — А имя у меня до обеда было другое!

Женщина в платке посмотрела на нас поверх дыма.

— Он всех зовёт Плёсом, когда просит услугу, — сказала она. — Мы на Плёсе живём, он дома думает, что этим важен. Как вам помочь?

Я попросил пять пирогов на праздник. Плёс тут же сообщил тётке, что привёл нам покупателя, а она показала на круглый лист, где места было ровно для трёх.

— Через четверть часа отдам, если дождётесь. У людей еда уже заказана, отодвигать её я не стану.

«Щука», должно быть, уже стояла у большой печи. Я спросил, нельзя ли взять три сейчас, а два потом. Хозяйка посмотрела на дощечку участника, которую мы получили от Радки, и ответила, что вся пятёрка должна быть испечена после удара; первые три как раз только что положены, иначе бы она нас прогнала.

Лисава стояла на палубе, удерживая судно от камней одним шестом. Окунь с носа предложил сменить её. Она разрешила, лишь когда сама посмотрела, куда уходит течение возле корней. Я спрыгнул на сухую кромку и выложил за пироги деньги. Хозяйка отсчитала сдачу, прежде чем повернуть первый. Плёс счёл нужным посоветовать ей щавель вместо икры для двух последних. Она отправила его за щавелем, хотя у неё уже лежала нарезанная зелень. Он ушёл и вернулся с другой, молодой, сорвав её у самого края воды.

Дым уходил низко по берегу. В нём чувствовались рыба, кисловатое тесто и перец; ближе к железу запах становился сладким от подрумяненной корки. Хозяйка передала мне один готовый пирог на пробу. Я дунул, откусил и обжёг нёбо икрой. Берест из лодки завистливо спросил, исполняю ли я судейскую работу на чужой стороне.

— Хорошая работа, — сумел я выговорить, когда смог.

— Тогда позови своего молодого, — сказала хозяйка. — Пусть держит доску, если хочет помогать ртом.

Берест вышел, не забыв корзину. Окунь остался у судна, Остап поправлял мокрую обёртку. С берега, за ивами, доносился крик обычной печи: команды там толкались у места погрузки. Я не видел их, но можно было различить радостный голос человека, получившего свою пятёрку первым. Печь на нашем берегу, напротив, работала для всех желающих так давно, что ни один рыбак не ускорился ради гонки. Нам пришлось ждать, пока маленькая девочка получит свой пирог. Она не уступила даже после того, как узнала о призе; хозяйка выдала ей пирог и только потом положила на железо последние два для нас.

Судейскую глину она придавила к пяти чистым обёрткам. Убедилась, что нижний пирог не помялся, и позвала Плёса подписать метки рыбацким знаком — тремя косыми чертами. Тот попробовал поставить четвёртую, чтобы красивее, но она остановила: судья знала их старый знак и могла принять украшение за чужой. Берест вложил пироги в корзину, разложив их так, чтобы верхние не давили на нижние. Он сделал это без чьей-либо просьбы и ни разу не предложил их съесть.

У самой сходни Лисава потребовала, чтобы я сказал, сколько мы ждали. Я назвал время приблизительно. Она хотела точнее; я вспомнил два удара колотушки на дальнем дворе и момент, когда прошла торговая лодка. Лисава хмыкнула. Мы выталкивали «Сороку» из узкого места осторожно, но на широкой воде она дала Окуню и Остапу настоящий ход. Подо мной опять зазвучало днище; прежнее недоумение первого дня сменилось желанием догадаться по звуку, кто из них сделал лишний гребок.

Навстречу шла «Красная щука». Устина уже везла свои пять пирогов к судьям, остывающие под толстой чистой тканью. Она успела к большой печи первой, хотя ей пришлось ждать, пока там освободится место у жаровни. На нашем курсе она остановила гребца и спросила Лисаву, не нашли ли мы рыбу, которая сама плывёт в тесте.

— Нашли хозяйку, которая рыбу в тесте не жалела, — ответила капитан.

— Это опаснее для меня. У моих пирогов капусты много, зато никто не жаловался на ожог.

Она улыбнулась, хотя на состязании ей хотелось победить. Потом показала взглядом на низкую торговую лодку за нашими кормами: та шла к Торгу грузом и могла поднять волну, если мы с Устиной окажемся слишком близко. Лисава поблагодарила и взяла правее. Пропуская друг друга, обе капитана говорили о пирогах дольше, чем о воде.

Гружёная лодка прошла между нами и островом. От неё пошли две волны. Первую Окунь встретил, ослабив ход, вторую Лисава пропустила под косым углом. Берест держал корзину у себя на коленях и смотрел с такой строгостью, с какой обычно слушал худшие шутки. Я стоял возле него, не трогая край: левое плечо дёрнулось от неожиданной качки, но удерживать меня никому не пришлось. От близкого тепла пирогов на дне корзины запотела чистая ткань.

Когда берег Торга приблизился, со столов поднялся крик. Устина была впереди. Её баркас коснулся мостка, люди уже принимали обёртки. Я поймал себя на желании подать Лисаве совет, как нагнать последние шаги. Она сама видела расстояние. Свернула к соседней низкой сходне, где не толпились участники, и велела Остапу подать корзину мне только тогда, когда мы встанем. Я сделал, как велено. Берест прыгнул рядом без корзины, зато с новой шапкой в руках; в какой-то миг она стала ему мешать держать обеими руками то, что следовало беречь.

На суше можно было бежать. Мы с Берестом быстро дошли до судейского стола, однако «Щукины» пироги уже лежали на нём. На дальнем краю у Радки остывала пятёрка с другой лодки: у одного пирога выбилась капуста. Судья взяла нашу корзину, проверила пять меток и заставила меня самому развернуть каждую обёртку. Я испугался, что нижнюю корку придавило дорогой. Все пять сохранили округлые края.

— Где пекли? — спросила Радка.

— На дальней косе у Плёсовой тётки, — сказал Берест, успевший наконец узнать, что называть её тёткой можно только при племяннике. — Она сама приложила глину.

— Вижу. А вот племянник поставил кривую черту. Без неё тоже узнала бы, чей это пирог.

Радка разрезала первый. Внутри шёл пар. Девочка, стоявшая за ней с чистой чашей, восхищённо ахнула и тут же получила приказ считать пироги, а не вдыхать начинку. Радка попробовала кончиком ножа: рыбная икра не успела остыть, щавель кислил даже сквозь горячее тесто. Она не объявила победителя с набитым ртом. Проверила Устинину пятёрку: та доставила её раньше и без единого повреждения. Один пирог у неё тоже оставался горячим внутри; другой успел стать просто тёплым, с капустой, которой было достаточно на честную порцию. Рядом сидел третий судья, морщившийся от перца. Он заявил, что дальний стан побеждает только потому, что у его хозяйки не жалеют острого. Радка велела ему судить целость теста и есть тот пирог, которым его накормили. Потом повернулась к толпе и назвала сперва «Щуку», чтобы все услышали, какое судно пришло первым. Аплодисменты достались Устине, и она поклонилась коротко и довольна собой.

— Горячее и целое — пять, — продолжила Радка, коснувшись наших пирогов. — У «Щуки» целое — пять, горячее — три. Пятое остывшее я ещё съем, чтобы проверить окончательно, но оно на это уже не повлияет. Побеждает «Сорока».

Берест отпустил шапку. Та повисла у него на пальце, а сам он сначала посмотрел на Лисаву. Капитан стояла позади, прищурившись не от солнца: ей всё ещё хотелось найти на дороге тот миг, в который мы могли обойти Устину без лишнего риска. Потом Окунь что-то сказал ей в ухо, и она улыбнулась так широко, что мне сделалось трудно стоять спокойно. Я всё же не удержался: поднял правую руку над головой и повернулся к Верее. Она стояла у бочки для пирогов с Малушей. Увидела меня и засмеялась прежде, чем я успел сказать хоть слово.

Радка предложила мне взять победный пирог. Я выбрал самый целый, откусил с краю, где горячей начинки было меньше, и тут же услышал Береста:

— В рассказе я скажу, что он прежде боялся горячего.

— Рассказывай, что всё началось с твоей шапки, — ответил я.

— Она нам победу не обещала. Она только следила, чтобы ты не начал вести лодку.

Я хотел бросить в него словом поточнее, но рот был занят. Радка попросила не спорить над съедобным доказательством. Устина пришла поздравить Лисаву, взяла свой остывший пирог и съела почти сразу. Ей понравилось, как мы зашли к дальней косе; она честно признала, что сама не решилась бы повернуть туда на своем баркасе до хорошего промера. Лисава ответила, что на её «Сороке» и нас было тесно, когда пытались выходить обратно. Они стали сравнивать берега, пока Берест пытался налить питья сразу всем, кто получил по пирогу.

Приз вынесли к концу состязания. Я ждал украшенного ковша, венка или хотя бы достаточно большого пирога, чтобы обеспечить ужин. Вместо этого к столу подошли трое торговцев, которых я видел у хлебного ряда, и поставили на бочку деревянную дощечку. На одной стороне были вырезаны их имена, на другой — дорога до дальнего южного двора. Они искали судно для малого груза зерна и соли. Платили за доставку, день отхода назначали вместе с капитаном, половину денег выдавали вперёд на людей и снасти. Если победитель праздника не брался, торговцы могли искать следующего; им нужен был работающий рейс, не украшение для лавки.

Один из них поднял дощечку и протянул Лисаве. Она взяла её, перевернула, посмотрела, сколько мешков они хотят дать и где стоит двор. Я ждал. Остап за моей спиной шумно вдохнул; Ратша, тоже пришедший к судейскому столу, заметил это и ничего не сказал.

— Семь мешков и две кадки, — прочитала Лисава. — Вы их при мне взвесите. Дощечку я беру. Когда выйдем, скажу после осмотра судна завтра. Надо узнать, сколько дерева вы мне ещё подарили вместе с сегодняшней качкой.

Торговцы согласились. На берегу зашумели, кто-то начал петь тот же утренний куплет уже с её именем; Лисава попросила певца сперва выучить, куда идёт судно, раз собирается сообщать об этом всем гостям. Потом повернула дощечку ко мне.

— Обещала тебе долю за сегодняшний день. Получишь с оплаченного рейса. Но если завтра Олеся скажет, что семь мешков много, мы не пойдём за хорошей песней на дно. Остап, Окунь — вашу плату я назвала ещё вчера.

Окунь кивнул. Остап поинтересовался, можно ли хоть сегодня говорить о пирогах без подсчёта мешков. Берест попытался вписать в куплет мою шапку, которой у меня не было, и песня окончательно разошлась с действительностью.

Ратша подошёл, когда мы отошли от бочки. Он поздравил Лисаву. Её люди в самом деле помогли ему вчера с мелким грузом, и он передал оплату за это ей в ладонь; к призу денег не прибавил. Потом посмотрел на меня.

— Хорошо, что ты нашёл печь. У Плёсового стана работают вовремя только женщины.

— Они всё равно заставили нас ждать.

— Значит, работают ещё и честно. Устина выиграла бы, если бы у неё был второй жаркий пирог. На длинном рейсе такое расстояние между двумя успехами не измеришь пальцами.

Он говорил с капитаном, который слушал и сам выбирал свои слова. Мне не захотелось превращать чужую победу в возобновление вчерашнего спора. Ратша указал Лисаве на дождевые тучи за востоком: к вечеру они могли принести ветер, непривычный для новой реи. Она кивнула, сказав, что завтра выйдет сначала порожней. Оба были довольны, что такой разговор можно вести посреди праздника.

— Те блоки, фал и оттяжки, которые твоя мастерская отпустила после аварии, сегодня исправно работали, — сказала Лисава. — К утру третьего подтверждённого грузового заказа принесу остаток. Сава держит запись.

— Пока не принесёшь, «Сорока» в ней ручается за снасти, — напомнил Ратша.

— Стоянкой до расчёта, а не правом другого хозяина на мою палубу. Я твою бумагу читала, — ответила она и убрала полученную за вчерашнюю работу плату в пояс. Ратша улыбнулся, но поправлять её не стал.

Пока судьи доедали то, что не потеряло имени пирога, мы разыскали Олесю. Она сидела у дальних столов со своей дочерью, уже успевшей продать одному рыбаку новый деревянный поплавок. Дочь хвасталась, что за изделие ей заплатили больше, чем за шило в прошлый раз; Олеся отвечала, что шило она сначала должна вернуть Прокопу. Я положил перед ними дощечку. Олеся прочла имена торговцев и число мешков, потом подняла взгляд на Лисаву.

— Такой груз в южный обход берёшь?

— После промера. Я не на всех весенних камнях была, а ты бывала дальше меня. Лука знает твою цену на лёгкий выход. Мы теперь знаем, чьи это будут деньги.

Олеся повернула дощечку ко мне.

— Утро промера отдельно. Помнишь? Я могу выйти с тобой завтра, если твоя рука выдержит пустую лодку и если капитан позволит смотреть. Потом решу, возьму ли эту воду с семью мешками. Цена за провод остаётся той, что назвала в первый день: неделя ещё не кончилась. Сегодня я не возьму задатка за то, чего сама не измерила.

Лисава спросила, сколько человек Олеся хочет видеть у вёсел. Та назвала двоих и сразу уточнила, что один из них должен слушаться Лисаву, а не гостя с коротким плащом. Остап выразил готовность слушаться капитана, если ему позволят доесть остаток рыбного пирога. Олеся ответила, что он ещё будет упрямиться до завтра; это она слышала по тому, как он просит еду. Они назначили ранний час у старой лестницы с ракушками, той самой, где Олеся показывала мне водяную морщину. На этот раз я получил и лодку, и груз, и два разных голоса о том, можно ли туда идти.

Верея подошла, когда её уже не требовалось звать свидетелем. За спиной у неё стояла Малуша с маленькой корзиной. Там лежали её собственные пирожки с этого берега, обычные, непризовые. Она вручила один Лисаве, один Бересту, третий мне; четвёртый дала Олесиной дочери, потому что та весь разговор терпеливо ждала, когда взрослые перестанут читать чужую дощечку. Дочь тут же спросила, можно ли вырезать на ней ещё одно имя — своё. Олеся сказала: сперва пусть заработает судно, на котором его написать. Малуша заметила, что пирожки она научилась печь без судна. Девочка обдумала оба ответа и решила пока есть.

Я спросил Малушу, будет ли она печь хлеб на этот рейс. Она поняла, о каком грузе речь, и пересчитала нас взглядом.

— Вы мне скажете, сколько людей и на сколько дней. Чужого мальчика ради вашего завтрака со смены не сниму. Яшко бы сам над вами смеялся, если бы узнал, что вся команда вышла на воду без еды.

Я хотел было возразить, что мы пока только выиграли заказ. Потом увидел, что она уже прикидывает, куда поставить лишнюю миску с тестом утром, и спросил цену хлеба. Она назвала её без скидки. Мне это понравилось.

К вечеру на площади у воды открыли длинный стол. Те, кто не выиграл, получали куски пирогов и право подробно рассказать, каким был бы исход, если бы река оказалась другой. Устина предъявила всем своё судно: на нём не было ни одной царапины после заезда. Берест поставил рядом мою утреннюю плату рыбачке и объявил, что это доказательство двух разных побед. Рыбачка из своей лавки услышала его, вышла с кружкой и велела вернуть ей право самой рассказывать, кто кого едва не задел. Она рассказала лучше нас обоих; я впервые узнал, каким уверенным был мой вид на лодке за миг до того, как начал пятиться к её борту.

Между столами плясали. Сапоги Савки хорошо держались на мокрых досках, хотя на сухой площади я и сам мог бы вести кого-нибудь без совета Лисавы. Верея заметила, что я собираюсь воспользоваться этим немедленно, и протянула ладонь правой руке. Мы вышли на место, где доски ещё пахли свежим деревом. Музыкант играл странный ход с паузой посередине; в неё танцующие менялись сторонами и смеялись над теми, кто не успел. Я однажды не успел, удержал Верею слишком близко и почувствовал, как она улыбнулась мне в ворот короткого плаща.

— Завтра в лодку к Олесе я не пойду, — сказала она после песни. — Гостя обещала показать баржу, если освободится её владелец. Хочу знать, что он мне скажет прежде, чем узнает твоё имя.

— А если узнает?

— Тогда тебе придётся ещё раз понравиться человеку на деле.

Я вспомнил, как у Ратши стоял возле высокого зернового борта и уже видел себя на его лёгком судне. У Лисавы дощечка лежала под рукой, но и завтра она могла решить, что новая рея ей не нравится. У Олеси была своя вода; у Вереи — её баржа и женщина, которой пока важнее её вопросы, чем мой бой с Гордеем. Мне захотелось рассказать Верее о пироге, который я пробовал у печи и за который меня чуть не выгнали из числа честных участников. Она выслушала и сказала, что выгонять следовало за ожог языка: судья не обязана потом понимать победную речь.

Мы вернулись к столам. Лисава подняла за нас чашку, Окунь подвинул ей еду, потому что она с утра всё откладывала свою порцию на потом. Остап достал ремень и начал показывать двум новым слушателям место, за которое я позавчера схватил его у борта; сегодня место было занято пирогом. Берест наконец снял шапку и положил на стол. Её придавили деревянной дощечкой с заказом, чтобы ветер не унёс. Я налил себе питья правой рукой, левой осторожно придержал край чашки и попросил Остапа рассказать всё с самого начала. На этот раз я заранее собирался перебивать.

Глава 7. Когда зерно непришло

На старой лестнице с ракушками Олеся заставила меня подождать лодку. Я пришёл раньше неё и уже успел решить, что ступень, покрытая тонкой водой, сухая; сапог Савки удержал меня на ногах, но внизу стало мокро. Когда Олеся появилась, я стоял одной ногой на камне, другой на высоте колена и сушил носок под утренним ветром.

— Праздник кончился? — спросила она.

— Вода празднует дальше.

— Тогда сегодня ты будешь смотреть, а шест возьмут люди, которые сперва смотрят.

Лисава подвела «Сороку» без груза. Остап стоял на носу, Окунь у весла, а Берест, вопреки своему вчерашнему рассказу, всё же принёс новую шапку. Под ней волосы торчали так, словно он хотел скрыть именно их. Капитан положила у моих ног короткую сухую доску для перехода со ступени и подождала, пока я поставлю обе ноги на палубу. Ни одного слова о мокром носке она не сказала. Это было хуже нескольких слов.

Мы прошли первым южным рукавом до места, где высокий остров прикрывал воду от западного ветра. Олеся брала глубину через промежутки, на которые не хватило бы терпения у человека, мечтающего поскорее погрузить семь мешков. В одном месте её жердь уходила легко, в следующем стукнула в камень, хотя поверхность выглядела такой же. Лисава держала «Сороку» у края прохода, чтобы Олеся могла проверить середину. Утром в Торге было шумно; здесь слышались выдох Окуня и тонкий удар воды о новый конец реи.

На обратном пути Олеся назвала условия. Семь мешков зерна и две кадки соли она поведёт, если торговцы при ней взвесят груз и не подложат восьмой мешок под доски ради доброй меры. Лисава сама решит, где он ляжет; Олеся возьмёт на себя южную воду. Ей понадобятся двое знакомых с судном гребцов и отдельное утро после сегодняшнего для проверки места, где меняется берег. Я достал деньги за промер. Она пересчитала, вернула мне одну монету и сказала, что пока не прошла до дальнего двора; за невиденную воду сегодня платы не берёт.

— Когда же до него идти? — спросил я.

— Когда у капитана будет груз и день. Сегодня она не пойдёт только потому, что ты в новой шапке, — ответила Олеся Бересту.

— Она не новая. Она уже победила.

— Шапка, может, и победила, — сказала Лисава. — Остальному судну ещё работать.

У причалов пахло дождём. Вчерашние длинные столы убирали, доски складывали к стенам; в одной щели прятался кусок капустного пирога, который ребёнок нашёл прежде собаки. На зерновой площадке висела дощечка Ратши. С утра на ней стояло «к обеду», теперь кто-то стёр два слова и написал «завтра». Грузчики разошлись не все: несколько сидели на мешках с пустыми завязками и ждали, не придёт ли новая весть с востока.

Ратша был возле нижнего схода. С Нечаем и Глебом он разговаривал одновременно, но каждый получал ответ на свой вопрос. Нечай хотел вывести большое судно, как только прояснится вода у верхнего поворота; Глеб говорил, что Прибрежье запросило раньше обещанный груз и туда можно отправить исправный караван по широкому рукаву, если взять с собой старшего проводника. Ратша выбрал последнее. Западному Торгу он оставлял складской запас до следующего дня, меньшую партию обещал привезти после перемены ветра. Я слышал это не из-за приоткрытой двери: хозяин причала говорил перед своими людьми и торговцами, которые пришли спрашивать о муке.

— Западный запас на один день, — сказала невысокая женщина из лавок. — Две пекарни берут утром больше, чем кладут вечером. Завтра твои суда точно будут здесь?

— Точного часа не обещаю. На воду я его не напишу. Если пойдёт южный ветер, вышлю мелкую баржу раньше большого каравана. Прибрежье ждать сейчас дольше не может.

Она хотела возразить, но взгляд её ушёл к барже, на которую уже несли мешки. Ратша принял её список, велел принести из собственного склада две меры для пекарен у дальних ворот и сразу назвал цену. Женщина сказала, что цена хуже вчерашней. Он не отрицал. Прибрежью вёз обещанный груз по старому счёту, а за оставшийся на западе запас теперь просил больше.

Один из людей на пристани спросил, стану ли я сегодня перевозить муку так же быстро, как вчера пироги. Это был пекарь, давший мне позавчера горячий край каравая. Говорил без злобы. У него в лавке утром взяли задаток за свадебный хлеб, а муки хватало только на обычный. Я сказал, что семь мешков в нашем заказе пока не погрузили. Пекарь посмотрел на Лисаву и, поняв, что я не обещаю больше, отвернулся к её лицу.

— Тогда чего ты можешь? — спросил он.

Лисава ответила раньше меня:

— Сказать человеку, где можно пройти с маленьким грузом. Муку из воды я ему не выну.

Он потёр ладонями фартук, оставив на тёмной ткани два белых пятна, и извинился перед нею за свой вопрос. Мне извинения не предложил. Я не был уверен, что хотел их получить: позавчера он угощал меня хлебом, сегодня у него дома ждала невестина мать с заказом.

У Малуши дверь стояла настежь, хотя стало холоднее. Она пекла хлеб поменьше прежнего; пустые формы с длинными краями лежали под лавкой. Женщина с двумя детьми сердито сравнивала маленькую буханку с вчерашней ценой. Малуша положила рядом с хлебом ровно столько сдачи, сколько следовало. Покупательница взяла хлеб, задержалась и спросила, не осталось ли от старой выпечки корок подешевле. Малуша достала мешочек с тремя корками из-под прилавка. Дети немедленно начали спорить, кому достанется твёрдая. Мать, уходя, сказала, что завтра зайдёт опять. Они обе знали, что это не обещание хорошего дня.

Берест хотел предложить деньги за лишний мешок муки. Малуша показала ему пустую полку.

— Деньги пригодятся, когда зерно придёт. Сейчас я из них хлеба не сделаю. Поужинайте у меня, если не нашли лучше. Только не приходите всей победной лодкой, у меня стол короче.

Верея вошла с улицы, неся на плече свёрнутую синюю ткань. Гостя наконец показала ей свободную баржу. Та стояла у городского схода уже третий год, успела возить дрова, двух рожениц и однажды музыкантов, которым забыли оплатить береговые лестницы. У неё был низкий борт, способный пройти там, где большие зерновые суда оставались снаружи. Верея обещала владельцу вернуться с ответом после знакомства с его гребцами. Сейчас ткань была нужна, чтобы закрыть мокрые доски в дождь; ей дали её на день в обмен на помощь с разгрузкой.

— Ты уже наняла баржу? — спросил я.

— Я пообещала не уронить её ткань в лужу. По здешним меркам это начало отношений. Про твоё имя Гостя услышала только после разговора с владельцем. Расстроилась, что я не предупредила его раньше: тогда он бы потребовал больше за рассказ о своём дедушке.

Берест выпросил у Малуши оставшийся кусок вчерашнего пирога. Я сел рядом с Вереей и слушал про баржу; она размахивала рукой, показывая, где идут люди, и остановилась, увидев, что моя левая не повторяет её движения. Утром плечо ныло после сырого ветра, но пальцы и локоть слушались. Я взял свёрнутую синюю ткань с её плеча, переложил на лавку и попросил рассказать о музыкантах. История оказалась длиннее сведений о досках и гораздо лучше.

Малуша не попросила отменить заказ. Она собрала деньги с утренней продажи, отнесла часть хозяйке соседней печи за общую дровяную поставку и вернулась с пустой корзиной. Остальное оставила у себя под столом, как прежде оставляла Яшковы записки. Когда Берест завёл разговор о том, что завтра нам понадобится хлеб на корабль, она велела сперва назвать людей и не платить за каравай, которого ещё не испекла.

Под вечер я развёз её маленькие буханки тем, кто не мог добраться до рынка. Малуша выдала мне корзину, показала четыре двери и велела не обещать пятую. У одной двери женщина отказалась брать половину буханки в долг: завтра, сказала она, сможет заплатить целиком, а сегодня её дети доедят рыбу. Малуша, когда я вернулся с хлебом, проверила, не пришлось ли спорить; я признался, что хотел уговорить женщину, но не стал. Она поставила корзину под стол и отправила меня отмыть руки от мучной пыли. В печи ещё держалось тепло. Во дворе уже пахло дождём.

К вечеру дождь пошёл мелкий, не промочивший одежду сразу. Из лечебной лавки в переулке к нам пришла женщина с седыми волосами в тесно заплетённой косе. Её звали Стана. Она знала Малушу по своему внуку: тот забегал за хлебом чаще, чем за лекарством, и в обоих случаях выбирал самые красивые слова о долге. Стана ждала лодку на южный двор, где после весеннего разлива несколько человек лежали с жаром. Тамошний лекарь просил сухие повязки и приготовленные им настои ещё вчера; отправить их с большим караваном оказалось невозможно, с утренним пассажирским судном — поздно. Дорога через низкие поля к ночи оставалась под водой. Стана принесла два небольших деревянных ящика. Если отправить теперь, до полуночи лекарь получит то, о чём просил.

— У Ратши спрашивали? — спросила Лисава, которой Малуша послала мальчишку.

— Его лодки на другой воде, — ответила Стана. — Человек с пристани сказал: возьмут утром, если возвращаться будет кому. Мне нужно сегодня. Я оплачу переход, только не просите меня предсказывать, как станет больному завтра.

Я взял верхний ящик правой рукой. Он был легче мешка зерна, но почему-то все стали смотреть на моё плечо. Лисава забрала у меня нижний и открыла крышку вместе со Станой: под сухой тканью лежали плотно завязанные сосуды, ни один не бился о соседний.

— Пойду сама, — сказала капитан. — Окунь дома, у него мать приехала после зимы. Остапа позову. Вторым гребцом возьму Луку, если умеет не менять весло на совет. Берест может ехать пассажиром за плату, если не обидится.

Берест заявил, что ради такого случая поднимет свою шапку до уровня судового знамени. Лисава попросила оставить знамя в трактире; на маленькой лодке оно будет закрывать ей берег. Её «Сорока» вчера ходила со всей командой и новой реей, сегодня в сумерках вышла налегке. Стана поручила нам ящики при свидетеле и осталась у своей лавки: за день к ней успели принести ещё двух больных, а колёс у её дома не было, чтобы ехать сразу ко всем.

Мы оттолкнулись, когда огни Торга начали отражаться длинными полосами. Днём я бы назвал их подсказкой, где берег. Ночью отражения уходили под воду вместе с каждым движением весла, и вдоль островов появлялись такие же полосы там, где на суше ничего не горело. Лисава заставила меня оставить мысли о них при себе и слушать корму. Ей хватало моего правого весла; левую руку я держал на коротком конце возле тела, плечо получало работу без дальнего рывка. Остап шёл ровно, иногда беседовал с ней о месте ночёвки своего деда, и из их разговора я узнавал поворот раньше, чем видел его.

У южного острова вода изменила звук. Остап замолчал. Я уже знал дневной шелест над светлым стволом; сейчас под нами потянулось тонкое, едва слышное дрожание, словно кто-то перебирал костяшки счётов под полом. Лисава убрала парус совсем и взяла шест. Лодка скользила на весле тихо, но тихая вода не была пустой: с глубины поднимались серебряные круги и расходились там, где ни одна рыба не показывала спины.

Между двумя ивами под водой загорелось окно. Я подумал, что вижу отражение берега, и обернулся. За нами стоял тёмный куст, ни дома, ни фонаря. Второе окно возникло дальше первого, ниже по старому склону; потом я различил ряд маленьких тёплых квадратов, будто там, за толщей воды, кто-то прошёл с огнём из комнаты в комнату. Ивы над ними не шевелились. Один из квадратов закрылся тенью, прошедшей изнутри, и у меня замёрзла ладонь на весле.

— Там кто-нибудь есть? — спросил Берест почти без голоса.

Лисава не сразу ответила. Она смотрела на край острова, куда мы должны были идти.

— По этим огням я ни разу не смогла узнать глубину, — сказала она. — Не бери ими направление.

Ни она, ни Остап не назвали того, кто их зажёг. На миг мне показалось, будто под водой отворилась низкая дверь, и из неё вынесло мерный скрип колеса. Может быть, звук шёл от нашей уключины. Я взглянул на неё: весло стояло неподвижно. Остап ткнул своим в воду и спросил Лисаву, продолжать ли к старой иве. Под нашим днищем дважды глухо ударило: между ударами весло успело опуститься, но не встретило ничего. Лисава коротко велела Остапу убрать шест. Я уже смотрел на тёплые квадраты в глубине; она показала настоящую полосу пены у корней и повела нас дальше. За ивами вновь слышалась только уключина. У Станы в ящике звякнули сосуды, и я наконец вспомнил, ради чего мы вышли ночью.

Чуть дальше нам навстречу вышла тяжёлая лодка с закрытым фонарём. Она возвращалась от южного двора и держала середину протоки, где хватало воды для её груза. Фонарь показали только при сближении; за минуту до того мне всё ещё чудились окна под килем. Я было принялся отводить нашу корму к ивам, забыв про её размах, но увидел, как Лисава уже ставит шест под другим углом. На этот раз я не толкнул. Убрал весло, дал ей место и подал Остапу короткую команду о встречной лодке — ту, которую слышал от него утром. Он повторил её громче, чтобы услышали встречные. Проход получился тесный. Женщина на чужом носу спросила, везём ли мы пироги. Берест ответил, что если он найдёт в ящике пирог, Стана первой потребует его обратно.

На южном дворе нас встретил человек с обмётанным мокрым воротом. Он не знал наших имён; ждал лекарств и всё время оглядывался, не потеряли ли мы второй ящик. Лекарь вышел без верхней одежды, принял оба, поставил на сухую доску и только потом спросил, сколько стоит переход. Стана уже заплатила Лисаве, но он всё равно пересчитал сосуды на ощупь и показал помощнице, где взять чистые повязки. За дверью кто-то кашлял и сердито требовал воды. Я хотел спросить, поправится ли тот человек. Лекарь уже уходил к нему; я поднял пустую тару, которую Стана просила вернуть.

Хозяин двора предложил нам тёплой похлёбки. У него не нашлось четырёх мисок; Берест с Остапом поделили одну, долго ссорясь, кто отхлебнул больше. Лисава сама ела только после того, как убедилась: новая рея выдержала путь и нам не придётся стоять у того берега до рассвета. Она дала мне немного подержать весло на обратной широкой воде. Странно было слышать, как мы возвращаемся к людям, которых ещё не видно.

На обратном пути подводные окна уже не горели. Я искал их и пропустил место, где видел первый свет, пока Остап не показал пальцем на иву с двумя сломанными сучьями. Он сказал, что окна иногда открываются даже днём, когда вода стоит особенно чёрная; бывает, никому не удаётся их увидеть целый год. Его дед считал, что в том дворе ещё ждут ужина. Остап смеялся, повторяя дедову мысль, но не попросил никого проверить её с шестом.

У пристани Торга фонарь держал Глеб, кормщик Ратшиного судна. Большая лодка за его спиной уже спала под полотнищем. Он помог подать нам сухую сходню и спросил, из какого двора возвращаемся. Лисава назвала южный. Глеб перевёл взгляд на пустые ящики и на наши мокрые рукава. Поздравлять с маленькой работой он не стал; сказал, что при таком ветре южный выход утром будет заметен с пристани. Я не понял, советует он нам погодить или предупреждает, что сам смотрел на эту воду. Он ушёл к своему судну, не взяв со сходни ни одного ящика.

В трактире мы застали Верею за столом с хозяйкой схода. У Гости оказались седые косы, связанные одной синей нитью, и неприятное умение замечать, сколько человек вернулось с лодки прежде, чем спросить об успехе. Она отдала Верее оставленный у Малуши свёрток ткани и собралась уходить, но задержалась, услышав про огни под островом. Гостя когда-то шла там ребёнком и тоже видела окна; взрослые потом указывали ей три разных затонувших дома, уверяя, что каждый из них настоящий. Она любила один из этих рассказов больше других и отказалась говорить какой.

Когда мы остались втроём, Верея подала мне ещё тёплый хлеб. Я рассказал ей о лекаре, который пересчитал сосуды и не стал обнадёживать нас для вежливости, о Лисавином шесте, о том, как под ивой, возможно, горели чьи-то окна. Она спросила сперва о людях на дворе, потом о моём плече, а на окна оставила вопрос, на который у меня не было ответа. Берест сел между нами, чтобы показать, сколько он съел похлёбки из одной миски. По его мерке это была половина чужой порции и вся собственная.

За окном в переулке горели обычные фонари. От некоторых тянуло жареной рыбой, от других — мокрой щепой; я уже мог различать их по запаху. На южном дворе теперь были чистые повязки и настои. Утром на западном рынке снова будут ждать судов с зерном. Я доел хлеб, оставив небольшой кусок для Крапивы, и попросил Верею разбудить меня, если просплю погрузку.

Глава 8. Сорока выходитпервой

Утром я проснулся от запаха хлеба и сперва решил, что нахожусь в Чернотале. Там Гришка мог притащить каравай к самой двери, если ему требовалась помощь в мастерской. Здесь за дверью стоял Берест. Он нёс от Малуши хлеб для «Сороки» и улыбался так, будто каравай достался ему одному.

— Сколько времени? — спросил я.

— Столько, что капитан уже проверила рею. Она разрешила тебе поспать после ночи, а теперь хочет знать, найдёшь ли ты две лодки, про которые говорил вчера у Станы.

Я не помнил, чтобы говорил о двух лодках у Станы. Вчера по дороге назад я, кажется, перечислил Бересту всех, кто согласится пойти рядом с грузом за деньги. Из них двое действительно владели судами. Пока одевался, плечо напомнило о сырой ночи — тянуло на середине движения, но утром ладонь достала до застёжки без помощи Вереи. Я выпросил у Береста хлебную корку и отправился умываться, прежде чем он начнёт рассказывать, как меня водили на руках под водой.

У нижнего причала Лисава поставила семь мешков зерна в ряд. Их привезли торговцы, выдавшие нам вчера заказ; они же выкатили две кадки соли. Олеся уже спорила с ними о последнем мешке. Его вес отличался от записанного, потому что мешок отсырел на складе. Один торговец предложил досыпать в него зерно до старой меры. Лисава попросила отнять лишнюю воду, если он умеет; мешок развязали, пересыпали в сухой и взвесили заново. Никто не называл задержку хорошей приметой, но руки у всех работали.

Олеся вышла из своего утреннего обхода раньше нас. За ночь южная вода прибавила, и она показала Лисаве на доске два места, где глубины стало больше, зато у корней понесло ветки. Зерно и соль она бралась провести, если «Сорока» больше никого не примет и они не станут поднимать парус в самом узком проходе. Лисава ответила, что на своём судне она вольна ещё и остановиться. Олеся назвала свою вчерашнюю цену за провод и получила её часть вперёд от торговцев. Деньги в их руках перестали быть праздничными.

Малуша принесла хлеб для команды. Прежде чем подать его Остапу, достала из рукава маленький лист, свёрнутый вокруг обломка угля. Вчера вечером его передали с обратной лодки от Яшка. Мальчик писал неровно, потому что судно шло, и два раза исправил одно слово. Спрашивал, починили ли Малушину нижнюю печь; дальше шёл рисунок корня с пеной по другую сторону. Он видел, как перед переменой воды пена держится поперёк старой ивы, прежде чем пуститься обратно. Старший проводник велел всей команде это запомнить. Яшко приписал: «Если ваша новая лодка туда пойдёт, пусть смотрят на корень, а не на мои буквы».

Малуша прочла мне последнюю строчку сама и сложила лист. На берегу стояли люди Ратши; она не прятала от них Яшковых примет. Я спросил, ответила ли она. Малуша показала мне короткую записку под рукавом: печь исправна, вернись, когда закончишь то, что обещал. Внизу нарисовала буханку с такой широкой коркой, что Яшко непременно скажет ей о преувеличении.

— Передам с первым обратным, — сказала она. — Вам сегодня хлеба хватит? Берест уверял, что сможет съесть за двух гребцов.

— Он однажды обещал съесть и лодку, — ответила Лисава. — Потом узнал её цену.

Солнце поднялось над мокрыми крышами Торга, когда я пошёл искать сопровождение. Устина держала «Красную щуку» возле рыбного ряда и продавала капитану чужой лодки место в своём вечернем рейсе. Она выслушала меня до конца: семь мешков, две кадки, южный двор, Олеся на проводе, её собственная плата из задатка торговцев и из моей доли после доставки. Устина спросила, не готов ли я вместо этого нанять двух гребцов. Я сказал, что мне нужна именно её лодка: если «Сорока» сядет, пустая «Щука» сможет снять людей и часть груза, а если появится чужой нос, ей хватит хода закрыть проход до решения Лисавы.

— Ты платишь за страховку собственной смелости, — сказала она.

— И за твою способность сказать, когда она кончится.

Устина не рассмеялась. Подсчитала цену, добавила плату своим двоим и велела дать ей половину до отхода. При такой цене моя будущая доля становилась скромной. Я согласился; она тут же вернулась к разговору о месте вечернего рейса, из которого я её выдернул. Её люди не могли прожить весь день на одном моём красивом заказе.

Плёса я нашёл у нижних свай. Он чинил сеть, сидя в своей маленькой лодке, и всё время отодвигался от человека на мостке, который считал, будто умеет показывать узел с суши. Взять Плёсову лодку без хозяина не получилось. Он сказал, что пойдёт сам и возьмёт Береста, если мы найдём ему замену вечернему вылову. Берест предложил заплатить рыбой из завтрашнего улова. Плёс ответил, что рыбу и без них поймает завтра, а сегодня его тётка хочет свежую к ужину. Мы наняли сына соседнего рыбака на его обычную работу, расплатившись деньгами, которые Берест сохранял после первой дороги. У Плёса появился свободный день, у меня — место в его лодке. Я спросил, уверен ли Берест насчёт своего кошеля. Он уже объяснял мальчику, где стоят сети, и не услышал вопроса.

Когда мы вернулись, Верея была на «Сороке» рядом с Лисавой. Она помогала уложить мешки, пока Олеся проверяла, не изменится ли осадка после соли. Окунёвого весла не хватало для последнего наката к причалу; Верея подхватила его, попробовала один раз и сразу вернула хозяину. Лисава показывала ей, куда ложатся руки, а не предлагала вместо этого смотреть с берега. Мне понравилось, что обе разговаривали об этом без меня.

Верея сошла, когда я подошёл. Она успела договориться с Гостей о встрече у баржи на завтра и сегодня собиралась привести туда гребцов, которых та называла по именам. За нами на реку не поедет. Я спросил, как ей показались семь мешков. Она ответила, что они тяжелее победной дощечки и поэтому Лисава сейчас говорит убедительнее всех нас. Потом поцеловала меня возле уха, там, где не задевала плащом плечо.

— Не спорь с Олесей о том, чего она видит меньше тебя, — сказала она.

— Есть хоть что-то, чего она видит меньше?

— Береста в шапке. Она старается не смотреть.

Я рассмеялся. Она поправила на мне ремень «Отвода», потому что ножны могли мешать сидеть на низком борту Плёсовой лодки, и ушла к городскому сходу. Я проводил её взглядом до поворота; в тот миг у меня были причины желать двух разных успешных дней.

Торговцы заплатили первую половину по заказу. Лисава отдала Окуню и Остапу оговорённое вперёд, мне показала остаток: после Устининой платы, Олеси и хлеба хватало на предстоящий путь, а прибыль придётся зарабатывать прибытием. Я вернул деньги в её ладонь и сел в лодку Плёса. Берест уже пытался подружиться с его сетью. Плёс попросил не помогать ей до конца поездки.

Сначала все три судна шли так, как договорились у берега. «Сорока» с грузом в середине, Плёсово лёгкое рядом с более мелким краем, «Щука» на широкой воде. Устина иногда выходила вперёд, проверяя, свободен ли поворот, и не махала нам после каждого удачного взгляда. Из Торга неслись голоса; потом дома скрылись за первыми ивами, и днище маленькой лодки стало слышно лучше большого паруса.

При ясном небе вода между островами выглядела глубже, чем показывала жердь Олеси. На дне проступали прямые светлые линии, слишком ровные для корней. Я не мог отвести глаз, пока не понял, что это улица: две стороны из белых каменных плит и порог между ними. По обеим сторонам под водой стояли деревья с листьями прозрачными, как лёд. Между ветвей зажглись маленькие медные плоды. Ни один не сорвался и не поднялся; их свет шёл сквозь воду, и на чёрных спинах живых рыб появлялись круглые тёплые пятна. Над нами висело весеннее солнце, а внизу было своё, не такое яркое.

Берест перестал говорить первым. Плёс отвёл лодку от светлой улицы, хотя проход там казался широким. Я спросил Олесю с соседнего борта, что лежит внизу. Она сказала, что её мать звала это местом, где сад помнит небо; другие уверяли, будто молодой Кощей посадил там деревья из камня для человека, которого хотел удивить. Олеся не знала, кому верить. Однажды в сухое лето она видела там только голые плиты; сегодня дерево светилось листьями под водой. Никто из нас не предложил доставать медный плод за борт. Окунь продолжал грести, глядя в обычную полосу у носа, и я вдруг позавидовал ему: он сумел узнать о чуде столько, сколько позволяла работа, и не пропустить ни одного удара весла.

Сад оставался за кормой, когда на широкой воде показалось Ратшино судно. Оно не могло быть тем большим зерновым кораблём, по которому меня водили; корпус был короче и сидел легче. Глеб стоял у правого борта и оттуда подбирал ход к верхнему глубокому рукаву. Здесь гружёному судну требовалось повернуть как раз напротив сухой ивы, куда выводил Олесин мелкий проход. Рядом шла лодка поменьше, с двумя людьми и длинным шестом. Устина заметила их раньше меня, сбавила ход и вернулась к «Сороке». Лисава убрала часть паруса. Каждый на реке теперь видел, сколько у неё груза.

Глеб первым назвал нас по именам. У него под полотном лежали бочки масла, и на его палубе уже работали люди, шедшие своим рейсом. Подойдя достаточно близко, чтобы разговаривать, он предложил Лисаве вернуться к большому причалу: у следующей отмели за ночь вынесло ветку, которую его люди утром сняли с воды лишь наполовину. Ратша отправил его проверить проход перед своим рейсом и предложить нам помощь, если ветка задержит «Сороку». Ратша обещал провести груз своей лодкой после безопасной перемены течения и сохранить для торговцев срок доставки, если они подтвердят новое место приёмки.

Лисава спросила, кому тогда заплатят за рейс. Глеб сказал честно: тому, кто довезёт по новому условию. Тогда у торговцев окажется перевозка под Ратшиным знаком, а с нас не станут спрашивать, отчего чужой груз задержал его масло. Я видел, как он поглядывает на «Сороку», пытаясь определить, где лежат кадки соли. Он не собирался делать вид, что помощь не приносит его людям дохода.

— Ветку покажи, — сказала Олеся. — Я здесь утром прошла.

— Ниже твоего промера, за мокрой косой. Наш человек сейчас снимет её, если вода пустит. Не советую с семью мешками идти впереди него.

— Ты проходил сам?

— Своей лодкой без зерна. Там можно встать. Я предпочту не ждать, когда поймёшь это тяжёлым судном.

— А твоё масло не опоздает, пока нас уговариваешь? — спросил я.

— Мне у сухой ивы поворачивать в верхний рукав. За моей кормой вода уже пошла назад; задержусь на этом месте — снесёт к косе бочки и людей. Вчера Ратша сказал посмотреть, что принесёт ночь; остальное я вижу сам.

Олеся помолчала и попросила Лисаву держать середину струи, пока посмотрит берег. Глеб согласился подождать. Люди с его малой лодки гребли рядом, не приближаясь к «Сороке». Пока Глеб говорил, один из них уже вычислил, где проляжет её нос, если капитан попробует проскочить на полный парус. Они занимали нужное место без угрозы, и от этого разговор делался труднее.

У мокрой косы действительно лежала ветка. Виднелась часть ствола; остальное тянулось по низу, то показывая тёмный конец, то скрывая. Олеся осмотрела её вместе с Лисавой и показала мне с расстояния: утренний проход изменился. Я подумал, что сейчас она откажется. Вместо этого она велела Остапу отойти шестом к узкой стороне, где нашла две смежные полосы: первая была знакома ей по промеру, вторую она видела сегодня по воде, но не проходила с таким грузом. Лисава ответила, что не будет испытывать вторую со всеми мешками на борту. Мы стояли, выбирая, что можно сделать без красивой неправды о глубине.

Ратшин человек в малой лодке предложил убрать ствол и присоединить «Сороку» к Глебову борту на время ожидания. Если она примет конец, стоящий у глубокой воды корпус удержит её на месте. После этого люди Ратши смогут задержать её до перемены течения и сами повезти груз; новый срок и плату придётся обсуждать уже с ними. Лисава не ответила: прежде спросила у Олеси, где выйдет первая полоса, если пройти её до конца. Олеся показала до сухой ивы на южном берегу. Её можно было провести, но для выхода из неё судну нужен был чистый поворот; Глебово судно уже заняло пространство напротив.

Я позвал Устину поближе. Она видела то же и на мой вопрос ответила сразу:

— Я могу держать Глебову малую лодку снаружи, пока вы пойдёте в мелкое. Большой его корпус сюда не войдёт, но может закрыть рот прохода. У меня хода хватит только на одно из двух. Выбирай, где тебе нужнее «Щука».

Она говорила мне потому, что я нанял её; решение о «Сороке» ждала от Лисавы. Мне хотелось решить всё одним движением. Я попросил Плёса чуть пройти вдоль края и увидел между большой лодкой Глеба и сухой ивой узкую полосу течения. Для его корпуса она была достаточно глубока, чтобы повернуть поперёк нашего выхода, если он сделает это прежде, чем Лисава дойдёт до ивы. Устины гребцы могли остановить малую лодку, но не большой корпус. Плёс сказал, что на своей посудине близко к Глебову носу идти не любит. Я попросил Плёса самого назвать расстояние, на котором его лодка сможет уйти от чужого носа.

— В тесное не пойду, — сказал он. — Доска дороже твоего плаща.

— Тогда отведи туда, где можешь, и скажи «назад», когда понадобится. Заплачу за этот манёвр отдельно, из своей доли.

Плёс долго смотрел на воду. Потом сказал, что знает, но его правое весло понадобится Бересту; у него самого будут заняты обе руки шестом. Берест снял шапку, засунул под скамью и взял весло. Он раньше стоял у лодки Плёса на берегу, но ни разу не заходил в этот проход. Плёс дал ему две короткие команды и потребовал повторить. Я дождался, пока они договорятся.

Лисава выслушала мой замысел с палубы «Сороки». Я хотел уйти на Плёсовой лодке к Глебову носу в ту минуту, когда «Сорока» войдёт в мелкую полосу. Глебу придётся замедлить поворот с маслом или рисковать столкновением; Плёс оставлял себе воду для отхода. Устина удержит малую лодку с шестом снаружи прохода. Олесе останется вести главный груз. Если Глеб решит не поворачивать поперёк и даст пройти, мы просто вернёмся к ним после косы.