Kitobni o'qish: «Любовь и уважение»

Роли исполняют:

Я – писатель «А», от первого лица которого написан весь рассказ.

Антон Корнеевич Саблин или Антонио – владелец кофейни на бульваре, добродушный человек.

Актеры театра, городской бомонд, мелкая буржуазия – посетители кофейни Антонио.

Густав – психотерапевт из Карловых Вар, Чехия.

Милена – художник-оформитель книг писателя «А».

Анна Ивановна Ракина – младшая дочь Ивана Владимировича Ракина.

Анастасия Ивановна Ракина – старшая дочь Ивана Владимировича Ракина.

Андрей Васильевич Саблев – муж Анастасии Ивановны Ракиной.

Саша, Петр, Савва – дети Анастасии Ивановны и Андрея Васильевича.

Иван Владимирович Ракин – отец Анны и Анастасии, муж Елизаветы Петровны Ракиной.

Елизавета Петровна Ракина – жена Ивана Владимировича Ракина.

Родион Тимофеевич Ракин – племянник Ивана Васильевича Ракина, офицер российской армии.

Людмила Егоровна Такова – мать Елизаветы Петровны Ракиной, опытная пожилая женщина.

Рабочие и рыбаки в порту Мемеля, простые люди с прибалтийскими диалектами.

Общество простых портовых рабочих Кенигсберга, которых невозможно перепить.

Капитан и рыбаки «Angelkahn», с которыми писатель «А» выходил в Балтийское море.

Скандинавские кочевники, с которыми писатель «А» прибыл в Стокгольм, Швеция.

Ганс – торговец копченой рыбы на рынке Стокгольма.

Ельмаренский Петр Петрович – редактор типографии в Стокгольме.

Почтовые работники Стокгольма.

Официанты, повара из ресторана «Босфор» в Москве.

Дмитрий Алексеевич Гуров – Димон, любовник Анны Ивановны, чтец рассказов.

Иван Протопопов – писатель-беллетрист.

Роман Даерский – писатель любовных романов.

Алексей Корякин – газетный журналист, писатель рассказов о жизни знаменитостей.

Поэты, писатели, художники, скульпторы и другие творческие натуры из ресторана «Босфор».

Ананьин Павел Витальевич – помещик из Ярославской губернии.

Капитан и команда матросов парохода «Pillnitz».

Пассажиры парохода «Pillnitz» – многонациональная веселая публика.

Гид парохода «Pillnitz», рассказывающий в пути о городах Германии.

Кнауф – семидесятисемилетний бюргер с парохода «Pillnitz».

Йозеф – хозяин кафе в Ризе.

Официант кафе в Магдебурге.

Группа туристов с которыми писатель «А» посетил памятники Магдебурга.

Херман Зак – портье отеля «Sonnenplatz» в Гамбурге.

Обувщик мастерской в Гамбурге.

Шарль Морис Шварценбергер – директор театра Талиа в Гамбурге.

Фрау Моника – очень внимательный администратор театра Талии.

Тилл – девушка-костюмер из театра Талии.

Труппа актеров из театра Талии.

Обслуживающий персонал театра Талии.

Официант буфета в театре Талии, просто женщина.

Женщина, двое мужчин – зрители спектакля в театре Талии.

Официанты ресторана Wasserschloss Speicherstadt в Гамбурге.

Ставринский Федор Никанорович – семейный врач Раковых.

Василий и Пелагея и их сыновья – муж, жена и их дети, хозяева частного подворья в Ялте.

Рустик – Ялтинский почтмейстер, молодой да ранний работник почты.

Наталья Витальевна – дочь Анны Ивановны Ракиной и Павла Витальевича Ананьина.

1.Пролог

Данное произведение является дополнением к рассказу «Барская жизнь». Оно написано от первого лица в форме воспоминаний прошлой жизни. Главы рассказа повествуют о творческой жизни некого писателя «А» и влиянии на его творчество отдельных людей, увлекших писателя личными качествами и образом жизни. Встречающаяся по тексту фамилия Ракиных является вымышленной, не имеет к истории никакого отношения и тем более к княжескому роду. События рассказа и прочие описываемые герои сюжетов также не существовали в реальной жизни никогда, к истории государства не имели никакого отношения. Действия рассказа происходят не только в России, но и в других европейских странах, определенно относятся к периоду второй половины девятнадцатого века. В рассказе удалось абстрагироваться от исторических фактов и конкретных лиц, чтобы заточить внимание читателя на вечных темах отношений между людьми. В последней главе «Барской жизни» автор недостаточно раскрыл характер любовницы и будущей супруги Ананьина Павла Витальевича – ярославского помещика, а только описал момент встречи и сжатое описание их дальнейшей жизни, поэтому понять причины, почему Анна Ивановна согласилась стать женой помещика, что ее заинтересовало в молодом барине осталось загадкой. В качестве описания Анны Ивановны взят собирательный образ светской дамы, соответствующий понятиям периода второй половины девятнадцатого века. Рассказ построен на хронике воспоминаний писателя о путешествиях по разным странам, в разных компаниях, где главной целью является поиск героев и особенностей их жизни для будущих книг. Те, с кем встречается писатель по жизни, оказывают существенное влияние на его творческое настроение. Неизгладимые воспоминания увлекательных бесед в компании Анны Ивановны пробуждают в писателе чувства любви и уважения к семье Раковых. В рассказе присутствуют личные рассуждения писателя «А», которые можно легко отнести не только к прошлому периоду истории, но и вполне применить к настоящему времени. Эти художественные вставки позволяют раскрыть характер главного героя рассказа, и позволит читателю обнаружить подобные ощущения в себе.

2.Фант

По своему обыкновению я вышел рано утром на бульвар с вчерашней новостной газетой «Вестник города» в руках и занял место на лавке для того, чтобы скоротать время до открытия полюбившейся мне кофейни. Подобную моду я взял после прошлогоднего посещения Дрездена, где находился по велению души и поиска творческого вдохновения. Там так было заведено среди немецкой мажории и я также повелся, быстро почувствовал вкус утреннего свежезаваренного кофе и эйфорию благополучия. К кофе всегда прилагался стакан ключевой воды и маленький кусочек горького шоколада на узорчатой салфетке. Свою привычку я привез в российский провинциальный городок, где у меня был родной дом и доходный дом на десять комнат в центре. Комнаты в этом доме снимали в основном гастролирующие артисты или просто гости. Так вот, привычкой пить кофе по утрам я заразил местных буржуа, особенно актеров театра, писателей-сценаристов. Сегодня, в этот ранний час на лавке я оказался первым. На часах показывало начало девятого, рассвело, апрель на дворе. Ждать оставалось недолго, где-то к половине девятого открывались двери кофейни и нас, а-ля гурманов, вежливо приглашал на утренний кофе владелец Антон Корнеевич Саблин или, как ласково называли его все на итальянский манер, Антонио. В это время завсегдатаев собиралось от пяти до десяти человек со всего городка, остальные тянулись до обеда группами и поодиночке. Ожидая открытия, я посидел немного, потом обмяк на спинке, перемахнул ногу на ногу и развернул газету на предпоследней странице, чтобы дочитать то, на что вчера не хватило желания вникать. В каждой статье журналисты пытались заголовком приукрасить события до критической черты, а в тексте разъясняли суть событий в выгодной форме заказчику статьи. Опыт жизни и постоянное общение в разных кругах научили меня отличать правду ото лжи, читать смысл между строк, понимать назначение словесного ударения, догадываться, кому это было выгодно, и с какой целью. Таким образом, ежедневная тренировка ума держала меня не только в интеллектуальной напряженности, но и в ходе общественной деятельности, политики и хозяйственной деятельности. Зачитавшись увлекательной статейкой о разоблачении чиновника во взятничестве, я не заметил, как рядом со мной на скамейке очутилась молоденькая и незнакомая девица, которая сидела в явном напряжении, как говорят в народе: «Будто кол проглотила». Мне это показалось странным, но вида я не подал, только кратко взглянул ей в лицо, скорее, дабы признать былое знакомство. Но девушка оказалась мне незнакомой. Тем временем, до открытия кафе оставалось меньше четверти часа, только скучать не пришлось.

– Простите, господин, вы не сможете уделить мне внимание? – Вдруг, робко заговорила незнакомка.

«Наверно попрошайка, хочет уехать к маме за город или на лечение деньги собирает», что я мог подумать еще, но оставлять без внимания человека в беде было не в моих правилах и я, хоть и с большим запозданием, отвлекся от чтения газеты.

Я повернул голову в ее сторону, чтобы рассмотреть внимательнее источник беспокойства. На вид ей было лет так шестнадцать. Темные длинные и слегка волнистые волосы украшали довольно милое детское личико с высоким ровным лбом, открытыми для общения серыми глазами. Картину зеркала души, то есть лица, украшали ровные брови в сочетании с таким же ровным носом, небольшими алыми губами и маленькой ямочкой на овальном подбородке. Стройная фигура среднего роста, ровная, даже чуть вогнутая спина, небольшая грудь, тонкая ровная шея под красным ситцевым шарфом, все это говорило о хорошем здоровье и сдержанности в пище, а также жертвование удовольствиями в обмен на просвещение, культуру и увлечение естественной жизнью. На лице девушки виднелся естественный ярко-розовый румянец, указывающий на слабость к проявлениям совести, повышенную стыдливость, а также на необузданную страсть под девятью вратами внутренних запретов. При кратком взгляде на ее руки и тонкие длинные пальцы, увиденное меня окончательно убедило и расположило к общению, что я имею дело с личностью аристократического происхождения и высокого интеллекта, человеком женского рода, который не причинит вреда окружающему миру без особых на то причин. По одежде можно было смело судить о безбедной жизни иждивенки, родительской любимице. Бежевое оборчатое платье осенне-весеннего стиля казалось не из дешевых, на плечах лежала шерстяная накидка. Видно, вся одежда сшита четко по размеру, что еще раз указывало на состоятельность владелицы. Несмотря на прохладное утро ей, как впрочем, в таком возрасте это понятно, сердце било жар в голову, а голова согревала вены. Не в пример моей шерстяной кепи с опущенными меховыми ушками, у нее на затылке головы была соломенная шляпка. Шляпку украшали скрученные матерчатые цветочки и цветные ленточки, завязанные под подбородком бантиком. Глядя на ее прическу я подумал, что ей не будет холодно даже в более холодную погоду, но представить более тяжелого головного убора на этой молоденькой головке не получалось. После краткого осмотра соседки по лавочке и составления характеристического портрета для читателя я очнулся от задумчивости и открылся для общения.

– М-да, вы уже в моем внимании. Что вам угодно? – Сказал я так, словно был всегда циником, что даже удивился своему хамству.

– У меня болит нога, мне кажется, я ее подвернула. Очень больно. Вы не могли бы мне развязать шнурок на сапоге? Только не подумайте ничего дурного, я из порядочной семьи и мне не надо денег. – Оправдывалась девушка.

– Как же вы так умудрились? Аккуратнее надо быть. – Нехотя я согласился помочь. – Ну, что ж, давайте посмотрим.

Не будучи снобом и не стыдясь совершить унизительный поступок и тем более быть высмеянным, я развернул газету и бросил ее на тротуар под ноги, а потом, опершись, встал на нее коленями. В моей власти оказалась уникально тонкая голень, практически невесомая, теплая, покрытая тонкой узорчатой материей шелкового чулка. Шнуровку полусапожек развязать не составило большого труда, труднее было снять сапожок с больной ноги, но девушка молча терпела. Это показалось немного странно, уж не розыгрыш ли это какой-нибудь, ведь если человеку больно, то это трудно сдержать, по крайней мере, у меня именно так бывает. Да и вообще, встать на колени перед незнакомой девушкой, словно я влюбленный дурак, который просит ее руки и сердца. Пока я снимал обувь, в моей голове разыгралось воображение с несколькими вариантами исхода событий. Девушка могла меня унизить, позвать на помощь полицейского, громко объявить всем о моем невыполненном обещании, признать меня гулящим отцом. Но ничего подобного не произошло. Не подавая виду на разгар гражданской войны в моей голове, я решил сыграть в эту игру по-взрослому, то есть до конца, только по своим правилам.

– Очевидно, произошло обычное растяжение, но двигаться в таком случае нельзя. Как бы вам не хотелось, я настаиваю на вызове извозчика и лично доставлю вас к вашим родителям. – Серьезно сказал я, поднимаясь с колен и выпрямляясь.

– Подождите! – Вскрикнула она. – Не надо извозчика!

– Что не так? – Подыграл я, играючи голосом. – Лучше сразу в больницу?

– Не надо к родителям! И не надо в больницу! Мне уже полегчало. Лучше, помогите мне обратно одеться, и я все объясню. Обещаю.

– Годится. Моя выгода? – Тянул я время, торгуясь.

– С меня кофе! Ароматный. Горячий. Деньги у меня есть. – Выпалила девушка без сомнения.

– А по рукам! – Согласился я и принял протянутую мне руку, но только подержав ее за пальцы.

Пришлось опять опуститься на колени пред молодой особой и обуть ее. На мгновение я почувствовал себя отцом ребенка, хотя у меня никогда не было детей, и не был женат. Обратный процесс прошел быстрее, пришлось только повозиться со шнурками, но все получилось. Не успел я подняться, как девушка сразу вскочила на ноги. Я тоже неспеша поднялся, опершись на правое колено и, наконец, рассмотрел ее лицо внимательно. Оно играло в эмоциях, сменяя грусть на восторг, смех на удивление. Не успел я материализовать образ в слова, как она тут же изменила ход событий.

– Спасибо, что согласились мне помочь. Честно! Я уже взрослая. Все дело в моей компании. Не подумайте плохо. Все довольно прилично. – Затараторила она.

– Стоп. Я ничего слышать не хочу. Мы сейчас идем в кафе. Смотрите, оно уже открылось, там, за столиком и поговорим. – Я уверенно прервал девичьи сомнения, взял под руку молодую особу и повел в кафе.

Девушка не стала сопротивляться и отправилась со мной. На ходу она вертела головой, все-таки озираясь внимательно по сторонам, словно ища кого-то, кто ее сопровождал на расстоянии. В кофейне я снял кепи, пальто и повесил на вешалку за стулом. Девушка не стала ничего снимать, ее устраивал уличный образ. Улыбчивый Антонио, ничего не спрашивая, лично принес нам два черных кофе в маленьких фарфоровых чашечках на блюдечках, два стакана воды и две салфетки с шоколадками. Мы поблагодарили его, а потом молча попробовали на вкус напиток, закусывая шоколадом. Девушка успокоилась в моей компании, но румянец со щек не переставал сходить, указывая на продолжающееся внутреннее стеснение. Это чувствовалось по ее беспокойному взгляду в момент дегустирования бодрящего напитка, и тогда я начал разговор первым.

– Ну-с, теперь я выслушаю вашу историю, прелестная барышня.

– Простите, это покажется странным, но я никак не хотела вас разыграть, а только выполнить фант. – Начала девушка.

– Давайте начнем с того, – я прервал ее. – Как вас зовут?

– Анна, Анна Ивановна Ракова. – Девушка открыто посмотрела на меня.

– Вы, не приходитесь ли дочерью князю Ракову? – Переспросил я.

– Она и есть. Эх! Обещайте ему ничего не докладывать! – В ее голосе почувствовалась нотка недоверия.

– Это уже лучше. Ничего не докладывать обещаю. Мой интерес? – Я опять торговался.

– А что вы хотите?

– Обещайте, в дальнейшем быть со мной честной. – Выдал я после минуты молчания.

– Фу! Ну, это всегда, пожалуйста! А я вообразила того хуже. – Разволновалась девушка.

– Ну, так… – Я дожидался обещания.

– Так, позвольте, как мне обращаться к вам. – Серьезно сказала Анна Ивановна.

– Меня зовут «А». – Ответил я с долей сарказма.

– Господин «А», обещаю быть с вами честно-честной. Так, наверно, устроит? – Сказала Анна, положа левую руку себе на грудь в области сердца.

– Вполне! Так, что там с фантами? – Решил я сменить тему, пока она не стала занудной.

– Всю ночь я с друзьями играла в фанты. Сначала задания были безобидные, а потом все сложнее и сложнее. И вот, когда очередь дошла до меня, то выпало задание, в котором написано было: «Поставить рыцаря на колени». Представляете, вы первый рыцарь, которого я встретила…

– И который пал перед вами, Анна Ивановна, на колени дважды. – Добавил я выразительно, но с грустью.

– Извините меня! Вы обиделись? – Сочувственно спросила она и тронула меня за рукав.

– Обиделся? Ничуть. В моем возрасте уже не обижаются.

– В каком таком возрасте? А что они делают? – Наивно спросила Анна Ивановна.

– Ничего не делают. Просто смотрят и любуются. – Ответил я и улыбнулся.

– Странно. Не могу вас понять, лжете или выдумываете. – Задумалась Анна Ивановна. – Может и мне с вас взять обещание никогда мне не врать?

– А вы не думайте, просто развлекайте меня, вам опыт, а мне лекарство от скуки. – Ответил я и опять улыбнулся.

Из наводящих вопросов я узнал, что Анна Ивановна успешно проходит общий курс обучения в академии. В помощь отцу занимается благотворительной фондовой деятельностью. Хотела бы много путешествовать по Миру, но была только в одной Франции и жила в Париже у родственников три месяца. Из еды предпочитает мясные блюда растительной еде. Любит быть в центре событий. Кроме нее в семье Раковых есть еще старшая сестра и взрослые братья, которые состоялись в обществе самостоятельной жизнью. Она любит свою бабушку Людмилу Егоровну больше, чем мать и еще все такое, что не заслужило моего внимания, так как не может заинтересовать читателя.

– Простите. Ваша очередь рассказывать. А, чем вы занимаетесь? – Наконец спросила Анна Ивановна.

– Пишу рассказы, я писатель. Правда, пока малоизвестный. Как бы ни печально это говорить, но истинная слава приходит после смерти, мне же до нее далеко. Много путешествую с места на место, так сказать, борюсь с привычками. У меня нет жены и детей, я абсолютно один и холост. В этом городе у меня есть доходный дом на Власьевской, там нынче проживают мои родные и я.

– Как же это у вас семьи нет. Как же вы живете? – Спросила Анна Ивановна.

– Семья есть – это моя родня, нет привязанностей, нет привычек, я открыт для жизни. Все то, что вы имеете ввиду под термином семья присутствует у героев моих рассказов. Они живут моей жизнью, каждый многократно проживает ее в разных рассказах по-разному. Иногда, даже так, что и я сам не смог бы такое пережить, лишь только в исключительном случае. Это непросто объяснить человеку, который мало жил на этом свете, мало страдал за любовь, кому мало выпало испытаний. Поэтому, мне постоянно надо быть в творческом поиске, а семья тянет к земле, к постоянству. Так ничего не получится.

– И что, путешествуя с места на место, вы счастливы? Не поверю. Вы наверно опять лукавите? – Спросила Анна Ивановна и допила кофе.

– Нет, не совсем так. Счастье это кратковременное чувство, возникающее, когда получается то, что делаешь. Можно сказать это минутный результат творения, приятное чувство законченности и начала нового.

– В остальное время, значит, вы несчастливы? – Продолжала тему Анна Ивановна.

– В общем, примерно, так. Это нормальное состояние неудовлетворенности, неуверенности в завтрашнем дне, которое стимулирует на творческое настроение, движение в направлении к порядку. – Закончил мысль я.

– Да, трудно вас понять, никак не проверишь, правы вы или нет. Я, вот, не пишу книг, могу только четверостишия сочинять, чуть-чуть рисую, музицирую на фортепьяно и арфе. К чему я создана на этой земле неизвестно. – Загрустила девушка.

– Не надо торопить события. Чудо произойдет тогда, когда придет время. Прозрение в своем предназначении будет трудно скрыть, спрятать. Оно ворвется в жизнь и перетянет на себя все силы, увлечет до изнеможения, а наградой будет то самое счастье. – Объясняя свою позицию, я ушел в себя и забыл про Анну Ивановну и остывший кофе.

– Хорошо бы побыстрее понять себя и свое место в жизни. – Сказала с грустью Анна.

– И что? – Я попытался дать девушке шанс высказать умную мысль.

– Ну, что, что. Не знаю, что. Мне и семью свою хочется, и реализоваться, как личность. Кем я стану после академии? Кто меня такую полюбит бестолковую? Какое оно будущее?

– Будущее уже наступило, особенно для тех, кто рожден в прошлом. Что вам еще не хватает? У вас все есть для личной реализации. Вам даже не надо искать пищу, не надо работать, надо только пробовать себя везде и во всем. – Последнюю фразу произнес я слишком серьезно, как-то по-отцовски, переходя грань дозволенного для первого знакомства, о чем пожалел.

– Так не честно! Вам, такому опытному, легко говорить, ваши сомнения позади. К тому же своими фразами каждый раз ставите жирую точку в нашем разговоре. А еще я чувствую себя, как бездарная актриса на сцене. Простите, мне уже пора идти. Приятно было познакомиться, господин «А». – Анна Ивановна встала и направилась к выходу.

– А кофе? – Я остановил собеседницу, напомнив о долге. – За вами должок.

Анна Ивановна вернулась к столу с виноватым видом, потом расстегнула свою дамскую сумочку и вынула кошелек. По всему виду наблюдалась суета и неуверенность в ее действиях, было заметно, что она давно не платила за себя, поэтому положила на стол сумму больше, чем требовалось. Я промолчал и встал. Мне не хотелось портить эту выходку, и я сказал:

– Доброго дня и до встречи. Мне было приятно с вами Анна Ивановна.

– До свидания! – Ответила Анна серьезно, потом задумалась и, ничего не сказав больше, вышла из кафе.

Оставшись за столиком один, я стал искать в случайном знакомстве положительные стороны, вспоминать спонтанные мысли, эмоциональные краски, словесные обороты, пришедшие в мою голову и кратко записывать их в рабочую тетрадь. Мне было приятно познакомиться с девушкой, разглядеть в ней ум и хитрость, почувствовать себя молодым человеком, способным на равносильный диалог и, может быть даже на ухаживание. Понятно, что огромная разность в возрасте не оставляет мне никаких шансов на любовные приключения, потому что всегда найдется молодой и глупый щенок, который возьмет девичье сердце и, испугавшись, бросит его, когда столкнется с первыми трудностями жизни. Я же, никогда не бывший женатым, бездетный, не имеющий опыта повседневного совместного ведения быта в семье, оставался в душе все тем еще молодым парнем, хотя снаружи казался поседевшим степным лунем. Теперь жизнь мне казалась не такой бездонной, как в молодости. Я осознал свои возможности, их для проявления своего потенциала стало предостаточно. Наряду с прочим было к чему еще стремиться. К чему угодно, но кроме семейной жизни. Это не мое бремя. Меня всегда интересовал мир человеческих судеб. С возрастом стал замечать на улице больше молодых и привлекательных людей, а в особенности женского пола. Интересные мужчины тоже не остаются без внимания, для них уготавливается своя сюжетная тропа. Складывается ощущение, будто цех по производству молодежи стал работать с удвоенной силой, выталкивая их наружу пачками в разном возрастном исполнении. Иначе, откуда бы молодежи стало так много. Мне всегда казалось и до сих пор кажется, что девушки всегда остаются молодыми, а я заморозился во времени и просто существую в четвертом измерении. Раньше все казались взрослыми, солидными, такими заматерелыми, прожившими на свете длинную и трудную жизнь. В общении с ними чувствовал себя неопытным фантазером, которому не суждено попасть в подобные трудности по причине не то личной уникальности, то ли излишней наивной простоте. Сам понимал, что не было у меня серьезных проблем, потому что у меня отсутствовали денежные запасы, не было материальных ценных вещей, семьи, работы, в общем, ничего того, что привязывает стандартного человека к земной жизни. Ничего подобного не было, это было благо для меня, это было моим недостатком. Поэтому я мог свободно балансировать между слоями общества, давать умные советы, решать чужие проблемы на раз, осуждать неправильные поступки, ставить себя в пример окружающим. Старшие слушали меня, кивали головой в знак согласия, но ничего не делали в своей жизни, чтобы решить проблемы, просто дрейфовали по течению времени, иногда подгребая руками для мнимого осознания участия в течения времени. Сверстники и сверстницы необремененные материальными заботами казались такими же беззаботными мотыльками, как я. Только тогда, когда кто-нибудь образовывал семейную жизнь, или устраивался на работу, то сразу становился на несколько шагов старше и опытнее, самостоятельнее. Они вызывали уважение у меня и отсутствие интереса, так как им нечего было советовать, они сами неплохо справлялись и могли давать советы.

3. Любовь и унижение

В имение Ракиных я был приглашен не случайно. Визит был согласован и назначен заранее за две недели, чему я был очень рад, так как о Ракиных много слышал хорошего, в частности знал Анну Ивановну лично. Случилось со мной такое незабываемое событие по осени, точнее в начале октября. Накануне была опубликована моя новая повесть о любви и унижении, довольно нескромного, можно сказать, скандального содержания. Трудился над прозой я последние полгода в Чехии в Карловых Варах, не выбираясь в свет, ведя почти закрытый образ жизни. После тщательного редактирования с помощью моего местного психотерапевта Густова, тщательной проверки на ошибки и опечатки, повесть была издана в твердой яркой обложке в Австрии тиражом десять тысяч экземпляров. Над картинками поработала славная, но малоизвестная художница, сумевшая расшифровать мои ментальные образы и изобразить их на бумаге. Я так признателен тебе, Милена! О книге много писали в газетах такого, что однозначный вывод сделать не представлялось возможным обычному читателю. Даже опытные эксперты не доходили в своей практике до той черты, которую я нарушил и перешел далеко за ее предел. Читая статьи недалеких журналистов, которые пытались скакать по верхам и делать выводы, я чувствовал нарастающую интригу вокруг моей книги, в тайне радовался и страдал от повышенного внимания ко мне и моей личной жизни. Тут я бы хотел признаться в слабости, когда писатель пишет книгу, то он временно уходит из общества, сосредоточивается на собственном воображении и литературно-художественном оформлении. Книга не горячий хлеб, на нее уходят месяцы, годы. За это время писатель становится одиноким, одичалым человеком, а после издания на него сваливается буря популярности и пристальное внимание. Поверьте, все хорошо до тех пор, пока это не случится с вами лично. Я боролся со своей застенчивостью, выталкивал себя из душной комнаты в шумные бары, встречался с друзьями и как можно больше общался. Так, не успев еще привыкнуть к славе, меня стали приглашать в дома для непринужденных дискуссий, обсуждений чужих проблем и бесконечной полемики.

Итак, во второй половине дня в загородный дом меня привезли в карете, личной собственности Раковых. Простым домом назвать княжеское имение назвать язык не поворачивался. Огромная территория, окруженная кирпичным забором с коваными решетками, сохраняла покой искусственного пруда, беседок под вековыми липами, цветника в форме лабиринта и трехэтажного каменного здания с четырьмя квадратными колоннами на входе. В цветнике был установлен фонтан, а также мне удалось разглядеть повсюду белокаменные скульптуры и барельефы из греческого эпоса. Так, в сопровождении двух слуг меня провели в дом. В фойе я быстро отдал пальто, прошел в уборную, умылся, намочил волосы, приведя их в хаотический вид, вытерся насухо полотенцем и присел десять раз для поднятия давления. Такой вот весь сияющий от восторга, взъерошенный, дышащий полной грудью от избытка энергии я вышел к гостям под аплодисменты. Ранее я уже бывал на подобных мероприятиях, поэтому был готов к развитию сценария, который сам придумывал заранее. Неприятный опыт прошлых встреч, когда из меня клещами вытягивали ответы на вопросы что, да как, а я не знал, как себя вести, стеснялся и скромничал, смотрел на время или пытался уйти пораньше, пошел мне на пользу. Теперь я был главой положения. Это мое шоу, которое я должен провести по своему сценарию, а хозяева будут не просто зрителями, а активными участниками. Таким образом, мое выступление должно было отвлечь княжеский род Раковых от затертых домашних разговоров о пользе или вреде обыкновенного чая или посадке новых цветов на газоне. Мне предстояло разогреть фамилию и гостей до жаркого спора, ожесточенной дискуссии, вытащить из каждого участника то, что он таит в недрах своего подсознания, но боится сказать вслух. Сделать дискуссию незабываемой.

Двери раскрылись прямо передо мной. В комнате стоял громкий спор, мужчины активно переговаривались между собой о чем-то важном, а женщины пытались вставить в разговор личное мнение. При моем появлении спор утих, а ему на смену пришли аплодисменты и слова восхищения. Так меня ждала семья Раковых. Здесь были женщины и мужчины разного возраста, рассевшиеся в разных местах, прислонившись спиной к стене, стояли слуги с салфетками в руках. Господа и дамы сидели на стульях в разных местах комнаты, кто-то присел на диване, другие в кресле у столика, что указывало на индивидуальность характеров. Иван Владимирович Ракин сидел на стуле между двумя окнами, завидев меня, замолчал первым. Он улыбнулся, встал и направился в мою сторону для рукопожатия. Неожиданно для меня, сделал он это так, будто знал меня очень давно и хорошо, хотя раньше мы никогда не встречались лично. Меня это сразу расположило к главе семейства и в целом ко всем остальным присутствующим. Затем я обошел всех в комнате женщин и мужчин для приветствия и персонального знакомства. Оказалось, что знал я только одну Анну Ивановну и то, в прошлом. Она узнала меня. Я заметил, как она повзрослела, стала еще красивее, держалась теперь гордо, величественно, как и подобает знатной особе. От той девушки, которую я знал ранее, остался узнаваемым все тот же открытый взгляд и чистый голос. Я еще раз осмотрел комнату и находящихся в ней людей для удобного места начала своего представления. В комнате были еще одни двустворчатые двери, уходящие в другие комнаты, они находились приоткрытыми. В это время года октябрьские пасмурные дни не баловали солнечным светом, поэтому занавески на окнах приспустили до половины, с противоположной стороны комнаты уже подсвечивали огнями свечей в канделябрах слуги. Они, прислонившись к стене с серьезными лицами, следили за порядком.

– Любовь и унижение – вечная тема для разговора. – Расхаживая по комнате, начал я свой рассказ, после паузы затишья. – Так, все-таки, что происходит в отношениях между мужчиной и женщиной? Одни считают, что в любви не места унижению, и не может быть никогда, в противном случае это не любовь, а ненависть. Другие не допускают мысли о непорочности в отношениях. Все мы люди и в одной и той же ситуации можем совершить множество разных поступков, которые между собой, порой, противоречат общим понятиям. Когда происходят экстремальные события, даже сам человек не может объяснить причины того, что толкнуло его на безумство. Что уж говорить о тех, кто проще воспринимает жизнь. Они не могут сопоставить эти поступки за любимым человеком и считают их проявления предательством, а то есть унижением по отношению к нему.

Анастасия Ивановна, старшая сестра Анны, женщина лет тридцати, полная и румяная, с живым взглядом сидела на гостевом диване одна, в эту минуту она находилась ближе всех ко мне. Женщина выглядела растерянно и не готова была к высказыванию своего мнения, однако, я видел ее тревожный взгляд в ту секунду, когда говорил про поведение человека в экстремальных ситуациях. Я присел рядом, чтобы втянуть ее в тему дискуссии и тем самым почувствовать расположение к себе.

– Анастасия Ивановна, в вашей семье есть дети?

– О, да, три сына. Вы разве не знали? Старшему Саше шестнадцать, среднему Петру двенадцать, младшему Савве год.

– Теперь знаю. Вы можете считать своих детей послушными? Они всегда беспрекословно исполняют вашу волю? – Продолжал я.

– Я их всех люблю и они меня тоже. Между нами нет недомолвок, мои сыновья всегда сообщают мне о своих проблемах или радостях. Вы знаете, у нас просто замечательная семья. Правда, Андрей? – Анастасия Ивановна с восхищением рассказала о своих отношениях и посмотрела в подтверждении на своего мужа Андрея Васильевича Саблева.

– Моя жена права, у нас замечательная семья и воспитанные дети. А что касается послушности, то дети бывают иногда капризными, они имеют право себе это позволить. Детство ведь не вечно, нельзя детей ограничивать в их желаниях. – Андрей Васильевич старался не сказать лишнего, но и не мог оставаться безучастным, поэтому блистал грамотной речью.

– Вы абсолютно правы, Андрей Васильевич и вы, Анастасия Ивановна. В такой семье, как ваша, не может присутствовать проявления чего-то кроме любви или вы просто не желаете признаться в ином. При первом рассмотрении семейные отношения должны быть просты и искренны. На этом построены отношения между родителями и детьми. Однако, дети остаются детьми и не попадают под категории взрослых запретов, законов, рамок приличия. Поэтому они противятся, сопротивляются, капризничают, а если их не слышат, то лукавят, обманывая взрослых, притупляют бдительность сладким притворством. – Я посмотрел на Анастасию Ивановну и сделал выразительный жест кистью правой руки, для продолжения.

– Ну, отчасти, соглашусь, – неуверенно с дрожью в голосе продолжила Анастасия Ивановна и опять посмотрела на своего мужа, – мои мальчики часто проявляют свой характер, не желая быть наказанными, получить эмоциональную или физическую боль, стараются честно исполнять роль зависимости от взрослых.

– В противном случае они будут унижены, – продолжил я. – Детей не заставляют выполнять взрослые дела, так как они, не обладая жизненным опытом, не справятся и опять будут унижены. Можно предположить, что ребенок способен к проявлению признаков унижения. К примеру, своим истеричным визгом требовать то, что ему хочется. В лице окружающих родители боятся выглядеть тиранами и уступают ребенку раз, уступают два, уступают всегда. Они любят своего ребеночка и унижаются перед маленьким эгоистом. Со стороны это выглядит отвратительно, вина исключительно на родителях, они сами виноваты и допускают серьезное преступление в воспитании своего чада. Любовь – это не унижение, а значит, любовь – это недопущение к унижению.

– Господин «А», а у вас есть дети? – переспросила Анастасия Ивановна.

– Простите, у меня нет детей, поэтому мне было интересно ваше мнение. Итак, хорошо.

Оставив Анастасию Ивановну, я встал и, продолжая рассуждения, направился к другим участникам дискуссии. Я встретился с взглядом Елизаветы Петровны, которая крутила китайский бамбуковый веер в руках и смотрела в мои глаза, как кролик на удава. Удерживая этот взгляд и стараясь не моргать, я перешел к раскрытию мнения жены главы семейства.

– Итак, игра на искренность. Здесь все, ну, кроме меня, все свои. Сделайте для меня исключение. Давайте доверимся правилам игры, и не будем стесняться друг друга. А теперь представим, почувствуем себя единственными и неповторимыми, любимыми, милыми небесными созданиями. У нас все хорошо, мы живем в идеальном мире наших мечтаний. Чего нам не хватает еще? В этот момент каждый подумал о любимом человеке, рядом с которым можно поделиться своими чувствами.

Продолжая раскрывать свою мысль, мне удалось расшифровать позы моих слушателей. Сложенные на груди руки, перекрещенные лодыжки ног, поворот головы, все эти и другие факты рассказывали мне об отношениях в семействе Ракиных. Я увидел на лицах сытость жизнью, умиление и простоту, надменность и презрение. Передо мной были люди не из простого теста, а верховные правители мира, воспитанные литературными идеалами, искусством, привыкшие к материальному достатку. Все чего им не хватает по жизни, это внимания со стороны подобных им. Ведь когда человек не занят добычей элементарных вещей таких, как еда, одежда, жилье он остается одинок со своими ощущениями, которые особо никому не интересны. Это принцип пирамиды. Чем выше достаток, тем меньше общение.

– Но, что мы видим, вот сидит Елизавета Петровна. Елизавета Петровна, вы можете объяснить, почему Иван Владимирович, который всю жизнь рядом, сию минуту находится в двух метрах от вас?

– Как это почему? Мы так договорились. Я не мешаю ему, а он мне. Я всегда понимаю, что его дела серьезны, касаются государственности. Однако, если надо, то я всегда буду рядом с ним. Он мой муж. Давным-давно Иван Владимирович предложил мне выйти за него замуж, и я согласилась. За это время мы хорошо узнали друг друга. – Елизавета Петровна, сама того не подразумевая, приняла правила игры, чем напомнила мне страстную натуру в дворянской упаковке.

– Это очевидно, между вами связь на расстоянии и доверие друг к другу, можете предсказать действия супруга. Иван Владимирович сильный, мужественный человек, каким ему требуется быть по жизни, а вы привыкли уступать своему мужу, чтобы сохранить стабильность в отношениях и не нарушать позицию мужа. Скажите, Елизавета Петровна, вы сдерживаете себя, когда ваш муж уходит из дома для исполнения государственных дел. Что вы чувствуете при этом? – Сказав это, я внимательно посмотрел на Ивана Владимировича, который был немного взволнован.

– Иван, ты меня прости, если я скажу все, как на духу. – Елизавета Петровна вздохнула и посмотрела на Ивана Владимировича. – Да, все так и есть! Можно сказать, что в наших отношениях присутствует доля унижения. Я всегда чувствую напряженность в отношении с моим мужем, боюсь сделать то, что ему могло бы не понравиться, провиниться чем-либо, стараюсь прислушиваться к его словам. Да, я не скрываю, я унижаюсь. Унижаюсь потому, что я завишу от него, и не надо мне говорить, что любовь и унижение не могут уживаться в браке. Я считаю, что настоящая любовь – это есть самопожертвование. На заре наших отношений, когда я была молода и независима, то так совершенно не думала. Все это жизнь, опыт отношений подстраивает нас. Меня, вообще, воспитывали в традициях прошлого времени, при которых жен выбирают не по любви, а по расчету. Современные отношения не признают традиций, теперь молодым легче пойти на поводу у страстей.

– Другими словами, когда влюблен в своего любимого и единственного человека, то сильно зависишь от его взаимной любви, то есть, находишься в зависимости, как заложник его благосклонности. Волей не волей, приходится заботиться о благополучии любимого, постоянно думать о его комфорте, иногда даже в ущерб личным интересам. – Подытожил я.

Как только Елизавета Петровна закончила и тихо вытерла нос платком, в разговор вступил Иван Владимирович. То, что он услышал, глубоко всколыхнуло его. Теперь ему предстояло высказать свою точку зрения. Он продолжал сидеть на стуле с ровной спиной, скрестив руки на груди. Взгляд его смотрел куда-то в пол. Он старался говорить правильно, четко выговаривая каждое слово, вдумчиво подбирая слова.

– Позвольте в чем-то согласиться, а в чем-то нет, – далее Иван Владимирович продолжил более уверенно, чем начинал. – В совместной жизни не бывает все идеально, мы живые люди, у нас есть свои тараканы в голове, свои скелеты в шкафу, которые не позволяют быть идеальными. Всегда кто-то любит больше, чем другой. Другими словами один способен только любить, а другой может только пользоваться этим чувством. В этом случае жаль влюбленного, он терпит и страдает, но он счастлив по-своему, у него в отличие от одиноких людей есть больше – есть любовь и он, осознавая это, уже счастлив. А тот, кого любят, разве несчастен? Отнюдь нет, кому же не понравится быть любимым, быть особой формой почитания, ощущать фанатизм к собственной особе, повышенное внимание к личным капризам. Никто не откажется от такого внимания.

После искреннего признания, которого никто не ждал, в комнате воцарилась тишина. Я знал эту тишину, она могла означать конец или смену настроения. Я подошел к Ивану Владимировичу и в знак благодарности зааплодировал ему, и меня поддержали остальные. Он оттаял, раскраснелся и приказал слугам принести всем коньяк. Слуги быстро принялись выполнять приказ. Не теряя времени, я продолжил тему, но уже стоя рядом со стулом, где сидел Иван Владимирович.

– На самом деле, нам, взрослым людям, после всего пережитого бывает тяжело вернуться в молодость и признаться в своих чувствах. Одному сказать любимому человеку три слова: «Я люблю тебя!» не позволяет гордыня, кто-то боится быть непонятыми, обиженным или быть высмеянными зачерствелыми циниками. Не многие на это способны, поверьте мне на слово, не многие.

Я предложил паузу. В это время на улице стемнело. За разговорами я не заметил, как шторы на окнах закрыли. В комнате стали переговариваться между собой, обсуждая последнюю тему. Мне льстило, что слова попали прямо в души Ракиных, это смешанное чувство подталкивало на продолжение вечера. Наконец слуги внесли на серебряных подносах маленькие хрустальные рюмочки, буквально на один глоток и маленькие корзиночки десерта для закуски. Разлитый по рюмкам коньяк был разнесен по комнате всем желающим. Кто не пожелал пить спиртное, принесли чай. Мы выпили, закусили и вернули рюмки обратно на подносы. Почувствовался вновь прилив бодрости. Я обошел комнату по периметру и продолжил тему дискуссии в следующем ракурсе.

– Сегодня мы, господа, обсуждаем не просто личные чувства, но и раскрываем в себе новые горизонты к совершенствованию человечества. Литература является хронологией наших бесед, наших рассуждений, гениальных выводов. Искусство – это послание в будущее для наших потомков, чтобы они знали наши ценности жизни, какими идеалами мы жили в это время, что нам помогало в трудную минуту, ради чего человечество жертвует своим благополучием, а некоторых случаях, даже жизнью.

Во время моей речи подошла Анна Ивановна и легко тронула меня за рукав. Потом, когда я закончил, неожиданно, взяла меня под руку, словно мы собрались гулять по бульвару, посмотрела на меня и на всех своим особенным взглядом. Я ожидал, что сейчас начнется продолжение моих слов, но в ее глазах я увидел сосредоточенность на собственном мнении. Я догадался, она хотела поделиться с нами всеми своими мыслями, а под руку она меня взяла для придания уверенности и доверительному отношению.

– С вашего позволения, мне тоже захотелось высказаться. Такое понятие, как унижение не совместимо с любовью к дорогому и близкому человеку. Если веришь в того, кого любишь, то доверяешь ему самое дорогое и ранимое, это себя, свои чувства. Разве в этом случае ты унижаешься? Когда чувства влюбленных взаимны, бескорыстны, то не может быть унижения. Ежедневно имеет место быть таким чувствам, как радость общения, взаимное притяжение, созерцание прекрасного в образе любимого человека. Понятно, что нельзя быть постоянно влюбленным, иногда надо отдыхать, в такой период любовь уступает свое место уважению и заботе. Приятно видеть, чувствовать рядом с собой человека, которому хорошо и испытывать взаимно такое же чувство.

Анна Ивановна отпустила мою руку, мило улыбнулась и сделала реверанс. Все тихо поаплодировали и одобрительно отозвались на произнесенную речь. Анна Ивановна села рядом с сестрой, которая погладила ее по плечу.

В разговор вдруг вступил молодой кучерявый темноволосый человек в военной форме. Все это время он одиноко сидел на стуле в углу комнаты, положив одну ногу на другую. Слушая наши разговоры, казался безучастным и немного напыщенным, всем своим видом показывая мелочность поднятой темы. Этот военный человек приходился кузеном Анны и Анастасии. Родионом Тимофеевичем Ракиным, так звали племянника Ивана Владимировича, служившим поручиком в гвардейском пехотном полку Московской губернии, а нынче гостившем у Ракиных по случаю короткого отпуска.

– Послушайте, а мне кажется, что любовь это безумие, разновидность безумия, временное помутнение сознания. Живет нормальный человек, учится, работает, на здоровье не жалуется, нервы в порядке и с ним все хорошо, а тут увидел, влюбился, и жизнь пошла наперекосяк. Так значит, любовь и безумие вполне являются совместимыми проявлениями, а в ближайшем рассмотрении означают одно и то же. Как еще объяснить такую ситуацию, когда влюбленные прерывают свою жизнь из-за отвергнутой любви? Любовь уничтожает в нормальном человеке чувство собственного достоинства. В глазах любимого и окружающих, как это не будет жестоко сказано, но влюбленный унижается перед другим человеком, а это есть высшая форма проявления человеческой слабости, созерцание унижения и получения от этого действия эмоционального удовлетворения. К тому же, не за этим ли мы ходим смотреть спортивные мероприятия?

– Итак, у нас появилось еще одно мнение по теме обсуждения. – Не дожидаясь обострения в дискуссии, я принял огонь на себя, демонстрируя перед Родионом Тимофеевичем свои умения выходить из окружения. – Давайте я попробую объяснить. Отношения между влюбленными не устроены понарошку. Да, допустимо временное искажение в качестве игры, в которой один доминирует, а другой прислуживает, но только по взаимовыгодному согласию. Постоянное пребывание в игре не допустимо, потому что проявления унижения одного партнера другим выходит за рамки игры и проявляется во внешней среде. Публичное унижение переходит в оскорбление чувств и достоинство человека. Такое унижение приемлемо в исключительных случаях, например, где является народной традицией, передаваемой из поколения в поколение. Прислуживающими чаще становятся женщины, которых с детства воспитывают в духе традиций. В древние времена после смерти главы семейства умертвлялись все его жены. Можно ли назвать согласие на смерть ради любимого унижением? Нет, нельзя, это такая же форма проявления любви и преданности.

Когда я замолчал, никто не стал обсуждать сказанного. По моему сценарию пришло время закругляться, иначе дальнейшие обсуждения могли завести в тупик или поссорить родственников. Оставалось правильно выйти из темы, предоставив всем возможность сделать выводы, но тут меня опередила Людмила Егоровна Такова – мать Елизаветы Петровны Ракиной. До этого она много возражала и также много соглашалась в перерывах между высказываниями, но, ни разу ничего громко не говорила. Людмиле Егоровне шел седьмой десяток лет, она сильно шепелявила, руки, голова ее тряслись, передвигалась она на коляске с чужой помощью, только все это не мешало ей оставаться услышанной и понятой. При всех своих недостатках Людмила Егоровна умела красиво и правильно говорить, в чем я убедился.

– По правде говоря, унижают те люди, которые не способны любить. Тут я с внучкой полностью согласна. Такие люди пользуются чужими чувствами. Они, как паразиты, высасывают эмоции, а взамен откупаются деньгами или материальными благами. Они дают надежду своим непринужденным поведением, оказывая медвежью услугу любящему человеку, маленькими порциями личного снисхождения подбрасывает угольки веры в светлое завтра, продолжая использовать любящего. А любящий человек не живет только материальными благами. Он верит и ждет искренности, открытости, честности. Он хочет, отдавая получать обратно хотя бы то, что потрачено, не говоря уж о большем. Таким отношениям долго не быть. Через некоторое время отношения разобьются о камень истощенной любви, драгоценное время нельзя вернуть и дорогого человека также не вернуть. В итоге разбитые сердца и мутный осадок на годы. Это и есть любовь и унижение!

Мы согласились со сказанным и поаплодировали Людмиле Егоровне. Я особенно был признателен за поставленную жирную точку в дискуссии сегодняшнего вечера. Перед тем, как покинуть это замечательное имение Ракиных, меня пригласили за общий обеденный стол. Ужин был шикарный. За столом мы ничего не обсуждали, а в основном просто шутили, смеялись. Под конец у меня возникло такое чувство, что семья Ракиных стала мне дорога. Эти душевные замечательные люди пошли у меня на поводу, открылись в своих чувствах, доверили сокровенные мысли. Допустим, возможно, они это делали и раньше, это лишний раз показывало на их воспитанность, уважение к чужому мнению, а также честность в отношениях. Я был доволен удачным вечером.

Покидал имение с грустью, почему-то казалось, что я никогда больше не окажусь в этой компании. В конце этого вечера мне показалось, будто у меня появилась новая семья. Общество близких мне людей, склонных понять меня, сделать еще счастливее. Осенний холодный воздух отдавал запахи вялой травы и грязи. Карета меня везла по черным улицам прямиком к гостинице. Удаляясь от имения, в моей голове постепенно таяли образы фамилии Ракиных, уступая место новым идеям для будущего рассказа. На ощупь, стараясь не терять мыслей, я быстро достал из внутреннего кармана записную книжку с карандашом и принялся в темноте писать, не видя, что пишу. Мне очень надо было описать незаконченные образы пока еще корявыми, но близкими к сути словами, запечатлеть идеи на бумагу. Ничего, потом все аккуратно перепишу.

4. Морская тематика

В поисках новых впечатлений мне пришлось основательно ассимилироваться в городах Прибалтики, в частности, таких как Мемель. Пропустить их местные обычаи сквозь себя, понять нравы, кухню, каждодневный труд, это помогало наполнять мои рукописи живыми историями. Не скрою, что мне пришлось наняться на работу в порту Мемеля. Тяжелый труд может и приносил дохода больше, но и также больше разрушал организм, по этой причине я занимался малооплачиваемым, но высокоуважаемым учетом погрузо-разгрузочных работ. Ничего, на крышу, хлеб и молоко хватало. Ночевал в отдельной комнатке размером два на полтора метра, в таких коморках жили многие. Маленькое замызганное окно и деревянная дверь выходили прямо на мостовую, в каморке умещалась одна деревянная широкая лавка-лежанка. Все время я проживал среди разношерстного люда, грубых работяг с одной извилиной в мозгу, неизлечимых пьяниц и дебоширов. Те невнятные истории, которые они по пьяной лавочке рассказывали для меня, в итоге сводились к красочным темам полового извращения своих обидчиков или словесного унижения тех, у кого жизнь сложилась лучше. Кулачные мордобои составляли неотъемлемый образ жизни в портовом квартале. В общении с местными аборигенами возникали большие проблемы, местный диалект, не похожий на европейские языки англо-германской группы, так и не удалось понять до конца. Зато они прекрасно знали иностранные ругательства и свободно жонглировали ими в разговоре. В общем, прибалтийцы ничего нового не рассказали.

В восточной Пруссии в обществе простых портовых рабочих Кенигсберга за мой счет мы ели копченую салаку, запивали пивом и слушали мистические истории под стенами королевского замка Тевтонского ордена. Добродушные люди наперебой рассказали об оборонительных фортах, размещенных вокруг города, что мне захотелось их увидеть своими глазами. В сопровождении одного из портовых рабочих, я убедился в их существовании лично. Прошу прощения, дорогой читатель, но в рамках данного рассказа я не могу их описывать, так как истории являются темой другого рассказа. В рамках этой главы о своих перемещениях расскажу только поверхностно. В сами форты кайзеровские солдаты, конечно же, меня не пустили, поэтому я мог довольствоваться видами сооружений издали. Хорошо запомнились погребенные под зелеными шапками кровавые камни, поросшие мхом и диким виноградником, черные клепаные ворота, словно глазницы, выглядывали из земли и отражались в водной глади рвах.

Не первого попавшегося капитана рыболовецкого судна удалось упросить взять меня в море. Отмечу, что биржа рыбаков ежедневно работала по утрам, но шансов попасть хоть на маленькое суденышко у меня не было. В конце концов, меня взяли в качестве юнги на один из кораблей «Angelkahn». Два раза мы уходили на неделю в Балтийское море ловить балтийскую сельдь. Я видел своими глазами, как это сетями ловить рыбу, как ориентироваться в открытом море. Чего скрывать, для команды не было секретом, что я отправлялся в море не только намывать палубу, но и писать об их жизни, выслушивать по ночам морские истории о морских дьяволах и русалках. Каждый вечер, когда уже все спали, превозмогая усталость, я описывал свои впечатления, выводя каракули на сырой бумаге при тусклом свете керосиновой лампы. Моряки видели во мне новичка в рыбацком деле, много шутили надо мной, разыгрывали, а я все прощал им, прощал за истории их жизни. Однажды я скоблил металлической стружкой дно спасательной шлюпки. Сидя на коленях внутри, эти чертовы шутники уговорили меня выполнять данную работу на воде исходя из быстрого доступа к воде. Привязанная канатом шлюпка со мной была спущена на воду в считанные минуты. Шлюпка болталась за кораблем на волнах так, что я иногда чуть не выскакивал из нее, а рыбаки в это время смеялись и давали мне нереальные советы. Закончилось все благополучно. В свободные часы, каждому моряку хотелось высказаться сполна, искренне поделиться своей нелегкой жизнью. Да, им не хватало простого человеческого понимания, дружеской поддержки, порой даже сочувствия, а это и был мой хлеб, награда за труды. За время плавания я много пил спиртного и здоровье стало давать сбои. Именно по этой причине с рыбаками Кенигсберга пришлось попрощаться и отправиться через море к северным берегам.

Судьба закинула меня на Скандинавский полуостров. На торговом корабле я переплыл Балтийское море. В одном из прибрежных селений я примкнул к местным кочевникам – коренным жителям и прошел с ними до самого Стокгольма. Разглядывая горы, ландшафт манил меня забраться поглубже в материк. Мы ночевали в горных ущельях и лишь иногда во дворах местных жителей. Я объездил полуостров по восточной береговой линии и был вынужден остановиться в Стокгольме. К этому времени я заметно исхудал, осунулся и стал терять интерес к творчеству, по этой самой причине требовалось осесть в городе и поднабраться сил.

Меня опять тянуло море и люди моря. Общение с местными рыбаками было усложнено языковым барьером. Мои знания немецкого языка не могли полностью понять шведский жаргон. Лингвистическая интуиция то и дело уводила меня от сути дела на протяжении всего времени, что дало мне понять свою неспособность к обучению шведского языка. В море меня никто не брал, своих рыбаков хватало даже с избытком, пришлось устроиться на работу на рынок к одному торговцу Гансу и заниматься у него приготовлением копченой рыбы. Здесь в городе мои манускрипты достигли пределов в размере, я решил, что пора перейти к качественной их проработке и тщательной вычитке.

Одновременно заниматься творчество и работать приходилось в труднейших условиях. На обработку черновиков уходило много времени. Прошло три месяца работы с будущей книгой, прежде чем она была готова к изданию. Я отнес манускрипты в Стокгольмскую типографию, в которой, как я узнал раньше, руководил русский господин Петр Петрович Ельмаренский. С этим человеком сразу нашлись общие интересы. Молодой и образованный человек, приятной располагающей наружности легко вошел в доверие с помощью не то внутренней интуиции, не то знаниям человеческой психологии, а я повелся на его уверенность, доверился как ребенок. Из господина Ельмаренского мог бы получиться великолепный аферист, мошенник, хитроумный интриган, командир армии, адвокат, да кто угодно, но он, как это не покажется странно, руководил типографией. Одно скажу, меня он прочитал как короткий рассказ и сразу написал на него эссе. Уникальные способности просчитывать мысли другого на несколько ходов вперед, согласитесь, есть не у каждого встречного. Сам он книги не рецензировал, на него работали обученные, грамотные чтецы. В итоге наших продолжительных переговоров он принял рукописи на чтение, предложил зайти за результатом через дней семь. Всю неделю я ходил сам не свой, плохо спал, плохо ел, по ночам снились кошмары, Ганс начал подозревать меня в болезни. Через неделю я пришел к господину Ельмаренскому в подавленном, выжатом состоянии. Ожидания были оправданы, Петр Петрович для начала предложил издать мою книгу тиражом в одну тысячу экземпляров за счет издательства, с учетом третей части выручки от продаж в пользу его типографии. Дополнительно, в качестве залога, он брался за реализацию трехсот экземпляров через свои торговые точки. Деваться было некуда, в это время я был на мели, и согласился на сделку, подписав предложенный контракт. Продолжая коптить рыбу Ганса на рынке, я параллельно тратил все свои доходы на почтовые переписки и рассылку небольших партий книг в книжные лавки, где ранее уже продавал свои литературные произведения. Письма, письма, каждый день письма. Я стал ненавидеть писать письма, эти сухие и сдержанные шаблонные словосочетания, в которых нет ни капельки фантазии, ни намека на личность, но от которых зависит мое будущее существование. Писать пришлось много, потом высылать бандероли, по вечерам сворачивать посылки. Одно дело написать рассказ, а другое его выгодно продать. Не завидую тем писателям, которые исписывают тонны страниц, тратя на это свою жизнь, пренебрегая семьей, ужимаясь в еде и удовольствиях, но не могут или скорее не знают, как правильно преподнести читателю свой труд, как заработать на своем труде. Не поэтому ли все знаменитые писатели, поэты становятся популярными только после смерти, когда их авторские права принадлежат кому угодно, а эти «кто угодно» ничего в своей жизни не умеют, как выгодно продавать чужие жизни. Я продавал свою жизнь всему миру, покупайте ее, берите смело с книжных полок, читайте ее и воображайте себе на здоровье то, что я выдохнул в страницы текста. В этот период мои финансовые расходы оказались слишком высоки, я был вынужден забрать остатки книг с собой в Россию и продолжать распространять их на родине. Итак, спустя пять лет моей кочевой жизни я собрался ехать в родные края.

5. В ресторане

Оказавшись вновь в столице, у меня был целый ряд крупных и не очень крупных дел, чему был посвящен план мероприятий, изложенный на пяти страницах. В число мероприятий входила встреча с творческим бомондом в популярном ресторане «Босфор». Меня пригласили в ресторан от имени Национального общества писателей, в чем отказаться я не хотел. Это был отличный способ встретиться со старыми друзьями, заявить о себе, мол, современная проза то еще жива, увидеть свежую кровь в лице молодых талантов. К моему прибытию зал был заполнен поэтами, писателями, а также поклонниками искусства. В этом ресторане, таких писателей как я, собралось немало. Поэты, один за другим, читали стихи, кто прямо с мест, другие, уже голося, выходили на середину зала и, подвывая, затягивали ритмические речитативы. Им аплодировали и просили прочитать еще и еще. Предъявив пригласительный билет в вестибюле, метрдотель указал мое место в зале. Нагнувшись, чтобы не отвлекать окружающих от духовного забвения я пробрался между столиками к своему месту. За моим столиком уже сидели мужчины и женщины в полразворота, слушающие выступавшего молодого, но, на мой взгляд, чересчур агрессивного поэта. Поэт, хоть и был молодой, но слова хорошо клеились и образовывали смысловые образы. Стих посвящался теме равенства в обществе, революционным прорывам в законодательстве и убогости жизни бедных. Пока молодой поэт читал, я не мог рассматривать тех, кто был за моим столиком, но когда поэт закончил, мне удалось поприветствовать свое окружение. За столом сидело восемь человек, четверых из них я хорошо знал. Один был писатель любовных романов Роман Даерский, другой популярный беллетрист Иван Протопопов, третий Дмитрий Гуров, читавший чужие произведения выразительным голосом, четвертый – Алексей Корякин, помимо газетных статей он писал собственные рассказы о жизни знаменитостей. Между писателями сидели их женщины, украшавшие мужское общество милыми улыбками и яркими платьями. Мне стало немного неловко за отсутствие спутницы и, чтобы быстро влиться в компанию, я представился и поздоровался за руку со всеми сидящими.

– Господин «А», вы не узнаете меня? – Неожиданно справа от себя я услышал хорошо знакомый, но забытый женский голос.

Я внимательно посмотрел в сторону источника звуковых вибраций. Мне пришлось выдержать паузу в несколько секунд, чтобы разглядеть в лице красивой женщины свою давнюю знакомую Анну Ивановну Ракину. Шикарная брюнетка, в облегающем бордовом атласном платье с ярко накрашенными красными губами смотрела на меня открытыми серыми глазами.

– О, как же. Теперь я вижу перед собой довольно уверенную в себе Анну Ивановну, которая, похоже, нашла себя в жизни! – Ответил я восхищенно, но недостаточно, чтобы не обидеть ее кавалера.

– Да и многие теперь преклоняют колени, чтобы завоевать мое расположение не говоря уже об уважении. – Эту фразу она произнесла так, чтобы обратить на себя внимание ее молодого кавалера.

Молодой человек был тот самый чтец чужих рассказов Дмитрий Алексеевич Гуров, обладатель приятного баритона, умеющий любое произведение прочитать ярко, выразительно с мимикой. На вид ему было около четверти века, аккуратная черная тройка, брюнет с отпущенной челкой длинных волос на лбу, гладковыбритое лицо, худощав и нервозен. Он заметно ревновал ее ко всему, на что Анна Ивановна обращала внимание, и мне показалось, что их личные отношения находятся на грани размолвки.

– Димон, не нальешь господину «А» шампанского? – Сказала Анна Ивановна, обратившись к Гурову.

– Он не просил. – Резко ответил Димон.

– А я настаиваю, прояви уважение к моим старым друзьям. – Вновь потребовала Анна Ивановна.

Димон не стал сопротивляться, приподнялся и стал наливать в чистый бокал шампанское. Его руки дрожали от внутреннего напряжения, он крепился, сдерживал гнев, но смог налить бокал почти до краев, однако, в последний момент горлышком бутылки зацепил край бокала и тот упал на стол, разлив содержимое. Женщины ахнули, мужчины вскочили из-за стола. Кто-то кликнул официанта. В это время писатель Протопопов зачитывал свой монолог по части природной прозы, в зале было очень тихо. От спонтанной сумятицы за нашим столом окружающие участники за соседними столами серьезно посмотрели на нас, голос чтеца затих. Я почувствовал общее настроение, и мне стало стыдно. Как не странно, только Анне Ивановне было все нипочем.

– Ах, ха-ха, ха-ха! – Она так заразительно, громко рассмеялась, что напряженность неловкого момента тут же растворилась.

В это время гости в зале загудели, за другими столиками с нас стали смеяться. Писатель Иван Протопопов, замолк и подошел к нашему столу, находясь в подавленном состоянии. Он высказал нам свой гнев, потоком ругательных слов. Я заметил, как Анна Ивановна сильно ущипнула своего Димона за бок, что тот резко побледнел и скривился от резкой боли, а потом ярко покраснел. Подбежали три официанта с салфетками. Они быстро и слаженно навели идеальный порядок на столе и растворились, не успев надоесть.

– Простите, я не хотел. – Пробормотал Димон, обращаясь ко мне и всем окружающим.

– Ха-ха-ха! Порой он бывает такой неуклюжий. Господа, вы замечаете, виновато общее настроение. – Момент надо было чем-то разрядить, чтобы всем стало комфортно. – Находясь в этом восторженном месте, согласитесь, трудно оставаться равнодушным к творчеству знаменитых мастеров пера и слога. Друзья, давайте дружно выпьем! – Исправила ситуацию Анна Ивановна.

– Официант, шампанского! – Выкрикнул писатель любовных романов Роман Даерский.

На большом подносе нам принесли три бутылки с шампанским и всем чистые бокалы. Официанты быстро открыли бутылки и разлили по бокалам шипящий напиток, а потом перешли к другим столикам с тем же занятием. В зале больше не читали. Народ устал от стихов и прозы, всем хотелось сделать паузу, поесть, выпить, закусить и просто подискутировать на отвлеченные темы.

Завязались увлекательные беседы. На смену шампанскому пришли более крепкие напитки, такие как коньяк и водка. К спиртному на стол принесли закуску. Дискуссии стали еще увлекательнее и местами агрессивнее. Женщины щебетали теперь между собой, отсев на сторону стола, мужчины скомпоновались на другой стороне. В нашей мужской стороне темы были острее и активнее, иногда настолько, что доходило до красного словца и повышения голоса до срыва. Никто не заметил, как за одним из столов творческая элита разошлась, а на их место сел господин с русой бородой, в костюме тройка, как мне показалось, очень похожий на русского помещика. Я успел его заметить еще на входе, но потом провалился в жаркие споры о политике и совершенно потерял из виду, но вспомнив, вновь увидел его, напротив, через два стола, обедающего. В этот момент он неспешно доел порцию гарнира и стал запивать белым вином. Не знаю, что меня в нем привлекло, но я выпал из дискуссии и задержал взгляд на его внешности, пытаясь проникнуться этим человеком, догадаться его принадлежность к искусству или хозяйственной жизни. Мне захотелось описать его так, как пишут про главного героя рассказа, я вынул блокнот и карандаш и стал записывать новые мысли. Даже не знаю, как это выразить, наверно, его лицо показалось мне довольно привлекательным, добрым, запоминающимся. Такое лицо если раз увидишь, то никогда больше не забудешь, в толпе из тысяч лиц легко выделишь. О таком лице можно смело сказать, что оно обладает харизмой. Тут я понял, что нахожусь на пороге нового рассказа, где главным героем будет именно этот человек.

Господин был грустен и задумчив. Он изредка, но внимательно задерживал взгляд на гостях в зале, выискивая среди них знакомых, но было понятно, что он не из нашего ремесла. Тем не менее, его культурное поведение за столом подтверждало благородное происхождение, поэтому этот человек стал мне нравиться все больше и больше, казалось, что я его видел ранее, но, к сожалению, я не знал, кто он. Он оглядел сидящих за нашим столом, пока не остановил свой взгляд на активной до предела Анне Ивановне, которая в нашей компании была больше всех ярче и веселее. Анна Ивановна тоже заметила этот взгляд незнакомца и кивком поблагодарила его за внимание и сразу посмотрела на меня. Зная характер Анны Ивановны, я понял ее безмолвные сигналы, а она мои. Я кивнул ей и слабо улыбнулся в знак правильного выбора. Наши сигналы не остались незамеченными Димоном, сегодня он был слишком чувствителен и раним, поэтому переглядки насторожили его. Теперь он искоса следил за своей любовницей и тем господином с русой бородой за соседним столом. Я видел растерянный взгляд Гурова, нервные подергивания головы и устрашающую бледность лица. Он боролся с собой, мужественно терпел визуальную измену, он пытался увлекаться новыми беседами об искусстве правильного чтения некоторых произведений, в особенности критиковал мои за отсутствие ударений в предложениях и абзацах.

– На мой взгляд, это мешает чтецу и тем более слушателю заострить внимание на главном эмоциональном окрасе событий.

– Вы могли бы даже привести пример! – Парировал я.

– Нет, конечно, я не могу помнить весь этот бред, что вы пишите. Хотя, в прочем, да! Например, когда вы ставите сказуемое на первое место, а подлежащее в конце, читатель воображает действие, дальше прилагательными запутывается, но о ком идет речь узнает только в конце. Эта игра слов увлекает его, он задумывается о сказанном и следующее предложение пропускается мимо ушей. – Димон не стеснялся меня, его наглость и неуважение крепла и росла.

– Ну, дорогой Дмитрий Алексеевич, это такой слог, должен же быть уникальный стиль. – Встал на защиту меня Роман Даерский. – Я, например, в своем творчестве допускаю описания чувств в излишестве. Что вы можете возразить в моем случае, интересно послушать.

– Вот именно, излишество текста гасит весь накал страстей. Это все равно как закормить тортами сладкоежку, на третий день его будет тошнить этими тортами. Вы бы видели эти унылые лица слушателей, которые десятую подряд страницу слушают о том, как ваши герои щекочут друг другу интимные органы. Они спят с кислыми минами, а вы продолжаете и продолжаете. Знаете, что я делаю с вашими описаниями, я их просто игнорирую. Вот так!

– Может вам, Димон, и мои статьи тоже игнорировать? Найдутся другие чтецы. – Встрял журналист Алексей Корякин.

– Про ваши журналистские выкрутасы, как об искусстве говорить совершенно не о чем. Вы живете стандартами, которые диктует социальное общество. Вы подстраиваетесь под моду и идете на поводу у серой массы, угождаете обществу газетных читателей. Вы пишите для них популярные словосочетания и словечки, чтобы казаться своим человеком. Какое же это искусство, так, обманка?

– Не смогу спать спокойно, если вы и про мое творчество выскажетесь с критикой. – Встрял беллетрист Иван Протопопов, поддавшись общему настроению.

– Иван, не обижайтесь, ваши книги можно подкладывать под кровать, чтобы спать повыше, или, если хотите, строить книжные домики детям. – Димон взялся снимать шкурку с Протопопова. – Вы написали больше всех, но ничего конкретного, запоминающегося вспомнить не получается. Я прав, господа? В моей практике никто еще не просил зачитать хотя бы страницу из вашей книги. Популярность нельзя завоевать только объемами, иногда одна крылатая фраза или высказывание приносит славу быстрее, чем тонны бумаги.

Агрессию Димона я понимал. Своими высказываниями так он мстил мне, я это чувствовал и не старался даже защищаться, так как в чем-то он был абсолютно прав. В это время для меня было важным брать удар на себя, оберегая Анну Ивановну от возможности лучше рассмотреть, влюбиться в незнакомого господина, принять ей правильное решение. Однако никто из нас не мог предсказать следующей выходки Димона. После выпитой рюмки водки он, не закусывая, внезапно вышел из-за стола и направился к одинокому господину с русой бородой. Мы не сразу поняли, что произошло, пока не услышали поток унижений и развязную речь нашего приятеля.

– В таком случае, нам надо выйти на воздух для более близкой беседы. – С этими словами пьяный Димон отвесил пощечину незнакомцу так громко, что в ресторанном зале все притихли.

Потом незнакомец встал, что-то тихо сказал и направился к выходу, вслед за ним вышел улыбающийся злорадной улыбкой Димон. Я взглянул на Анну Ивановну. Оказалось, что она на меня посмотрела раньше и только ждала моего подтверждения ее действиям. Вдруг, она вскочила с места так резко, что стул опрокинулся и с грохотом упал на спинку. Она побежала вслед за мужчинами. В зале гул стих и воцарилась гробовая тишина. Мы тоже побросали свои вилки, рюмки, быстро встали, чтобы последовать за ней и далее во двор ресторана. На улице стемнело. Моросил мелкий дождик. Над выходом горел тусклый керосиновый фонарь. К тому моменту, когда мы гурьбой выскочили во двор, выталкивая того, кто застрял в проходе, ссора между незнакомцем и Димоном закончилась. Анна Ивановна ругала Димона и помогала незнакомому господину подняться на ноги. Это выглядело довольно трогательно. Ни взирая на свою женскую слабость, она не боялась вымазаться, подставляла свое полуоткрытое плечо человеку, которого ранее никогда не видела и не знала. Мы все бросились ей помогать, взяв пострадавшего господина под руки и под колени, понесли его обратно в ресторан. Наши женщины сквернословили в адрес разбушевавшегося Димона, который с позором покинул двор. Двое молодых официантов из ресторана шли впереди, заботливо помогали нам открывать и закрывать двери. Димон, он же Дмитрий Гуров, ушел, так и не извинившись ни перед Анной Ивановной, ни перед незнакомым господином. Для него победа в ссоре оказалась полным поражением в отношениях с Анной Ивановной, а у Анны Ивановны теперь был повод ненавидеть своего бывшего любовника, разорвать любовные отношения раз и навсегда. Несмотря на конфликт, я тоже был рад благополучному исходу. Дмитрий Гуров может и был умным, талантливым, замечательным чтецом с выразительным голосом, но не мог быть парой для такой видной женщины, как Анна Ивановна, дочери самого господина Ракина. Скорее он был пустым местом, я это сразу подметил. Сразу же после улаживания инцидента Анна Ивановна удалилась с незнакомым господином в приватную комнату, где они продолжили общение.

– Господа и дамы, я представляю вам моего друга, помещика Ананьина Павла Витальевича, приехавшего в столицу из Ярославской губернии. С этого момента прошу простить мои отношения с Гуровым, больше не напоминать про него. – Объявила Анна Ивановна и познакомила нас с господином Ананьиным.

Павел Витальевич еще раз объявил себя и по очереди пожал руку Ивану Протопопову, Роману Даерскому, Алексею Корякину и мне. Не обошел вниманием и наших женщин. Он назвал им себя по имени и отчеству, поцеловав каждой руку, а в ответ они называли себя, свои имена. Господин Ананьин оказался потомственным помещиком, он кратко ответил на наши вопросы и рассказал о своем земельном имении в Ярославской губернии. В нашей писательско-поэтической элите, кроме Анны Ивановны Ракиной, больше не было титулованных особ, поэтому появление знатного человека вызвало несравнимый интерес. По сравнению с ним мы все являлись обычными зажиточными мещанами, имеющими доходные дома, гостиницы, торговые лавки, типографские издательства, так называемый, городской бомонд. Во время, когда Павел Витальевич уделял внимание гостям, я посмотрел на Анну Ивановну, она вся светилась от счастья, как маленькая девочка, которой подарили новую куклу. «Ох, не заиграйся, Анна Ивановна, это не ветреный Димон, а кто-то серьезнее, стабильнее, не упусти свой шанс». Анна Ивановна мило улыбнулась, едва заметно покачала головой в стороны, словно через мой взгляд догадалась обо всем, что я подумал, потом взяла под руку Ананьина, они попрощались и покинули нас.

6. Пароход

Путешествуя на пассажирском трехъярусном пароходе с гребными колесами по бортам, мне удалось совершить незабываемое турне по реке Эльбе. Что меня толкнуло на это? Обычная скука, отсутствие вдохновения, хандра. Дело было в теплом мае. В одной уютной гостинице Дрездена, в которой я маялся от безделья, как и все окружающие вокруг. Все знакомые разъехались кто куда, а те, кто остались, порядком поднадоели. Мы исчерпали темы для разговоров. Карты, шахматы, настольные игры перестали увлекать азартом, каждый из нас теперь сидел на веранде молча, уткнувшись в свои книжки. Творчество никак не шло, что-то мешало, даже раздражало, ни одна тема не находила в душе продолжения. Где-то в глубине хотелось масштабной революции, переезда, приключений, ну хоть чего-нибудь, что могло бы взбудоражить мой внутренний мир. Я давно не получал писем от знакомых, от Анны Ивановны тоже довольно давно ничего не приходило, значит, решил я, у нее все отлично и ей не до меня. Однажды, подслушав беседу одной женатой пары, которая остановилась в нашей гостинице на сутки про их романтическую прогулку по Эльбе, я решительно заболел подобной идеей. Никому и ничего не говоря, поехал на пристань и узнал расписание, потом купил билет на пароход «Pillnitz» до Гамбурга с гидом и экскурсиями по городам. Я также узнал, что название пароходу дали в честь замка «Schloss Pillnitz», расположенным на берегу Эльбы, где находилась загородная резиденция правящей династии Веттинов. Итак, спустя сутки, начался путь от речного вокзала Дрездена в направлении Гамбурга. Там я решил пожить неопределенное время простой жизнью. Я мучился в творческих ломках. Мне хотелось устроиться на любую несложную работу, чтобы влиться в городской конгломерат, пообщаться с новыми людьми, вдохновиться новыми городскими образами, почувствовать запах большого города, проникнуться чужими проблемами и историями жизни, проще говоря, найти новую музу для следующей книги.

Поездка составила примерно пятьсот километров и полторы недели жизни. На пароходе действительно оказался гид с жестяным рупором, который то и дело громко объявлял название города и что-то интересное о нем. Как звали гида, не помню, он мне показался обычным человеком средних лет, никогда не составлявшим пассажирам компанию. Одет он был почти всегда в серый костюм, на голове его всегда находилась белая широкополая шляпа. Когда наш пароход проплывал или останавливался у речного вокзала, он появлялся, объявлял необходимую информацию, время стоянки, потом исчезал в своей каюте на третьем ярусе и больше о нем мы ничего не знали. Зато пассажиры попались то, что надо. Поначалу мне казалось, что народ на пароходе собрался слишком культурный, правильный, но это оказалось не так. Нужен был повод для раскрепощения, искра для большого бума. Странно, но никого такого, кто бы мог взорвать спокойствие бюргеров, среди пассажиров не оказалось, поэтому эту роль я взял на себя. В этот же вечер пути я стал знакомиться и узнавать о том, кто и куда едет, приглашал всех желающих на картежную партию «в дурака» после ужина в столовую парохода, обещал угостить спиртным напитком «за знакомство». Вечером, на удивление, к назначенному времени пришли все и привели с собой своих попутчиков. Вот оно немецкое общество! Собралось персон так тридцать или больше, но не меньше и это точно. Здесь были семейные мужчины и их жены, просто одинокие женщины и такие же мужчины, веселая молодежь. Я угощал шнапсом всех желающих на входе, на это денег хватало. Однако дозу «За знакомство!» принимали не все, из скромности, наверно. Через час пили все и помногу, даже те, кто отказывался в первый раз, но уже за свой счет, тут же курили, громко смеялись, играли в карты и много говорили, под музыку из патефона женщин кружили в середине и подбадривали аплодисментами. Первая ночь прошла не зря. На следующее утро мы, такие опухшие и заспанные, вновь встречались на палубе с теневой стороны, переходили на корму, потом за завтраком, обедом, ужином извинялись за свое «вчерашнее» поведение.

Остановка в Ризе оказалась к стати. Прогулка по твердой земле должна была привести мою мышечную массу в порядок. Гид несколько раз громко объявил о трех часах прогулки по старому городу. Пряничные дома, мостовые, дома зажиточных господ, церкви – все это стояло в тишине и молчании, будто памятники и нисколько не радовало глаз, тем более после роскошного Дрездена. Сосиски с хлебом и четыре чашки кофе в маленьком угловом кафе в итоге привели меня в чувство осязания места, и я стал приставать к хозяину, чтобы он мне рассказал какую-нибудь легенду города. В том, что город назвался от славянского слова – земляной разрез меня не удивило, поэтому хозяин кафе Йозеф не отделался от меня быстро. Допрос продолжался пока он не выдавил из себя древнюю легенду. Оказывается, давным-давно один великан, проходя мимо этих мест, устал и присел на берег отдохнуть. Снял сапоги и вытряхнул из них песок с камнями, в результате получился холм, на котором потом возникло поселение людей.

Стоянка в городе Торгау стала более яркой, хотя бы потому, что удалось пошататься по замку Хартенфельс. Название города тоже славянское и означает торг или торговлю. В Торгау на палубу нашего парохода зашли местные немецкие музыканты. Спасибо одному из пассажиров, очень веселый и пьяный в стельку бельгиец оплатил их проживание, питание и музыкальное сопровождение в пути. С этого момента начался неуправляемый праздник. Мы раскачивали пароход так, что волны Эльбы хлестали по берегам, заливая луга и подмывая обрывы. Под танцевальную музыку и пение йодля в столовой парохода народ пил, ел, танцевал, вел себя так, будто живет в последний раз. Я тоже пил и ел так много, что потерял контроль над временем суток и даже стал забывать имена пассажиров. В один из дней, простите, не помню по счету какой, пароход причалил в Виттенберге, пассажирам предоставлялась возможность погулять два часа по городу, прийти в себя. Музыканты закончили свой концерт и покинули наш пароход. На удивление капитана и его безмолвной команды на берег сошла вся наша разгульная компания и отправилась в ближайший ресторан отмечать день рождения одного пожилого бюргера немца Кнауфа, которого, до самого ресторана, мужчины несли на руках, хотя он и сам мог бы идти. На нас смотрели с удивлением, как жители городка, так и его гости, такие же, как мы путешественники по реке. Они шептались и показывали на нас. В их лицах сначала читалось изумление, а потом восторг, они махали вслед и чего-то кричали на своем многонациональном наречии, а что именно, было не разобрать. Да это и неважно. В ресторане мы привлекли внимание хозяев своим шумным поведением и повышенными требованиями к условиям проведения веселья. Тех немногочисленных посетителей, которые медленно облизывали свою посуду, сдуло словно ветром, а мы принялись подкидывать деда Кнауфа на руках семьдесят семь раз и свистеть. Потом посадили его на стул, поставленный на стол, и вставили в его руки большую кружку пива. Сами же сели на лавки за стол, пили местное пиво за его здоровье, пели песни и дружно качались в стороны. Это было незабываемо, спасибо Кнауфу, дружелюбный был старичок.

Дальше наше путешествие проходило мимо малых городов Германии. Вновь с верхней палубы мы слушали громогласный голос гида в белой шляпе. Рассказывал он много и интересно, но запомнилось мало. Как говорится, в одно ухо влетело, из другого вылетело. Проплывал мимо нас Дессау – столица небольшого княжества Анхальт; Акен город ничем особо не привлекателен, кроме того, что там родился и жил австрийский историк Теодор фон Зикель и находится Николайкирхе; тихий и безлюдный Шенебек, известный своим соляным источником. В Магдебурге на стоянку ушел целый день. Капитан был занят погрузкой провианта и топлива, команда шуршала по палубам, а нас, вездесущих пассажиров, культурно выпроводили погулять. Прекрасный город удивил меня архитектурой и наличием горожан. Я примкнул к группе зевак, вместе с которыми дошел до кафедрального собора Магдебурга и посетил церковь Святого Иоанна. Потом я откололся от группы и в одиночестве рассматривал монастырь Пресвятой Девы Марии, старую ратушу. На рыночной площади, устав от долгой ходьбы, решился пообедать в кафе. В ожидании стека из свинины с овощами я разглядывал через открытое окно прохожих, местных горожан и таких же туристов, как я, которые думали, что я местный, раз сижу в кафе. На ум стали приходить обрывки бессвязных образов, красивых и многообещающих идей. Не теряя времени, я достал блокнот с карандашом и ушел в себя настолько глубоко, что заботливый официант вернул меня на землю меня с третьей попытки, а может и с четвертой и то по причине остывшего блюда. После долгого творческого застоя это было долгожданное излияние на бумагу всего накопившегося в моей голове.

Только в пароходной прогулке по Эльбе я осознал свою слабость, признался в ней публично. Ох и люблю же я, друзья мои, поесть! В еде весь смысл жизни, это точно. Еда, как наркотик, чем вкуснее, тем сильнее ощущения. Есть надо досыта, так, будто ешь последний раз в жизни. Сытость, заметьте, приходит не сразу, что является скорее благом, чем недостатком, по этой самой причине можно еще некоторое время вносить в рот порции еды и продолжать ощущать еще какое-то время удовольствие от вкусов. А когда закончится праздник, выйдешь из стола обожравшись сытым обедом и тут начнется нечто, заслуживающее особого внимания. Сначала потеплеют ручки, щечки занемеют пониже глазок, ушки зачешутся. Утроба начнет о себе напоминать не сразу, а когда в животе забурчат продукты жизнедеятельности. В этот самый момент глазки заволакивает бессознательными образами, свет начинает раздражать, веки тяжелеют, звуки обрывками проскакивают между извилинами мозга, теряются, так и не доходя до ядра. Попытаешься глянуть вверх, так сил нет, насилу веки поднять, так белки холодит. Широко зевнешь, и давай то спиной к стене прислоняться, то в кресле усесться поудобнее, а с креслица да на кроватку носом вверх для того, чтобы не мешать вентилироваться дыхательной системе. Успокоился, и вновь повело куда-то в сторону. Сквозь дрему почувствуешь, как где-то далеко кто-то храпит, а окажется, что это сам я храплю. Очнешься, перевалишься на належанный годами бочек, свернешься в позу эмбриона и опять повело, потонуло, ушло все в тину. Опять зевается. Тем временем завертится мир вокруг своей оси, а у меня такое чувство, что кроватка моя прямо на оси стоит не шевельнется, отсюда возникает спокойствие такое, чувство безопасности, это способствует лучшему расслаблению, так сказать, замиранию в петле времени. Неописуемое ощущение полного равнодушия к окружающему миру отказывает в желании даже руку поднять. Какой-то странный гражданин просит разрешения присесть рядом со мной «entschuldigen Sie bitte», будто бы больше нет свободного места, но у меня нет желания для указания ему пойти вон. И даже пальцем не хочется двигать для выбора направления. Я молча смотрю ему в лицо одним глазом и мысленно говорю, мол, поймите – вы же мудрый, а если мудрый, значит умный, так примите решение сами, а мне ничего не надо говорить, не надо меня беспокоить. Раз, и мир пропал без вести, два и сознание вместе с миром вернулось. Зевается томно и протяжно с небольшими амплитудами изгибания туловища. Космическая энергия, мировой океан, все реки и озера вместе взятые вливаются в меня плотной струей, заполняя опустошенное пространство силами, обогащая увядшие рецепторы чувствами и обновленными желаниями. Провалившаяся еда опустошила среднюю часть тела, создала вакуум в желудке и теперь напоминает о себе легким приступом голода. «Ах, так хочется вновь ожить и опять чего-нибудь такого съесть». Надо резко встать и идти в столовую, что я и делаю.

Очнувшись от сна, я вновь услышал голос гида, который рассказывал о городах на Эльбе. Поспешил выйти на палубу, чтобы не упустить визуально убедиться в рассказанном. И вновь проплывает мимо нашего парохода саксонская крепость в городе Тангермюнде из красного кирпича и черепицы; замок-собор в Виттенберге или, как его называют, Лютерштадте родины богослова Мартина Лютера с его 95 тезисами против индульгенции. Мирно дремлющие Хитцакер и Дархау; заповедный парки в Блеккеде и множество рыбаков на берегах Хонсторф.

Дождь застал нас в герцогстве Лауэнбург, поэтому пили пиво под навесом и закусывали жареными колбасками в трактире. Погода испортилась надолго. Весь день моросил дождь, а после захода солнца река парила в густом тумане. Короткими гудками и световыми сигналами наш пароход предупреждал встречные судна о своем присутствии, таким образом мы пробирались по окраинам Гамбурга. От той веселой компании, которая была в начале нашего путешествия осталась половина, остальные сошли по пути в разных городках. Auf Wiedersehen!

Итак, мы причалили к пирсу речного вокзала города Гамбурга. Поблагодарив капитана и гида, попрощались и разбежались каждый в свою сторону, даже не сказав друг другу адреса жительства. Обо мне и говорить нечего. Я вышел на причал с одним небольшим чемоданом грязных вещей в одной руке и перевязанной бечевкой пачкой растрепанных бумаг в другой в направлении «куда глаза глядят». Вперед к новой творческой жизни, а она, как правило, начинается с гардероба, с вешалки, а вешалка с гардеробом есть в каждом театре.

7. Приземление

Эту короткую главу я назвал так, потому что речь в ней пойдет именно о моем приземлении в простую жизнь. Закончились праздничные дни, ушел пароход с капитаном и гидом в обратном направлении, остался стоять человек на пристани с растерянным видом. Как сложится моя судьба в новом свете неизвестно. Зачем я подвергаю себя такому испытанию, не знаю. Опуститься с небес на бренную землю и стать обычным смертным, не это ли по силам только богам. Нет, я не за этим прибыл сюда, я не бог, а просто самонадеянный глупец, отказавшийся от благополучия, от семьи, от друзей на собственной родине, где меня любят и ждут. Здесь, на чужбине мне никто не протянет руки помощи, здесь я неизвестен, я чужой. Одно радует – теплое время года. Начало лета, прекрасная пора для отдыха трудящегося народа, все торопятся закончить дела и махнуть к теплому морю, туда, где каждый день на вес золота, туда, где сбываются мечты миллионов. Для меня же это лето заключается в поиске путей к выживанию в этом пугающем, сером городе. Ну, что ж, вперед, на поиски приключений, к новым творческим достижениям, смело в жизнь!

Жить везде хорошо, если есть деньги и уважение. А если нет денег, то можешь оплатить личные потребности признанным титулом, заслугами признанными обществом. Но, денежные средства и уважение не всегда присутствуют в регионе местонахождения на этот момент. Подобный факт вынуждает спуститься с небес на землю, так сказать, приземлиться. Надо работать, трудиться, создавать благо для окружающих. Я не могу не уважать чужую работу, особенно, если вижу, как человек ее выполняет. Любая работа, которая выполняется с чувством ответственности, увлеченности или любовью заслуживает уважения. За подобное отношение к работе надо не только поощрять материально, но и говорить: «Большое спасибо! Dankeschön!». Неважно, кто скажет это слово, начальник или коллега, случайный прохожий или близкий человек. Это простое слово, которое ни к чему не обязывает, даже ожидаемого в ответ слова: «Пожалуйста! Bitte sehr!» – не дождешься, однако, в любом случае смысл благодарного слова попадет туда, куда надо, не сомневайтесь господа, из благодарного зерна вырастет положительное отношение к понятию работы. От сказавшего человека не убудет, а принявшего человека не наполнит. Да, не скрою, может немного унизит, опустит благодарившего до уровня работника, в этом заключается смысл человеческого гуманизма. Дать понять ближнему, что у тебя тоже есть слабости. Не это ли чувство мы испытываем в момент подачи милостыни нищему?

Будучи впервые в Гамбурге город с порога меня ошарашил количеством деловых людей. После уединения в Дрезденской гостинице и немногочисленного состава парохода я почувствовал себя дикарем в каменных джунглях. Мой немецкий вызывал удивление у горожан, с которыми приходилось общаться в магазинах, кафе, трактирах, гостиницах. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Проходя по старому городу, обратил внимание на трехэтажную гостиницу на спокойной улице и сразу вошел в нее.

– Добрый день! – Поприветствовал я, подходя к стойке.

– Добрый день! Вам нужна свободная комната. – Ответил мне портье, мужчина лет пятидесяти в элегантном сером костюме тройка. – Меня зовут Херман Зак, я портье отеля «Sonnenplatz». Вы правильно сделали, что выбрали наш отель. Здесь часто останавливаются многие знаменитости. По всему видно, что вы издалека. К нам надолго?

– Господин Херман я прибыл сегодня пароходом из Дрездена. Устал от недельного отдыха и заспиртованной печени.

– Понимаю, понимаю. Вам нужен покой. Вы пришли по адресу. У вас восточный диалект, вы из Пруссии? – Удивленно спросил Херман.

– Нет, я из России. Есть проблемы с русскими? – Отвечал я и ждал реакции от мужчины портье.

– О, нет! Все в порядке. Русские тоже гостили у нас. Необходимо зарегистрировать вас для полиции. Заполните бланк. Вам какой номер с видом на улицу или во двор, этаж имеет значение? На какой срок останавливаетесь? Вы шуметь будете? – Задавая ответы, портье нервничал, потом уставился на меня и принялся ждать от меня ответы.

Бланк я заполнял долго, вдумчиво, коряво вписывая иностранные слова в строки. Мои руки дрожали, качало от палубной жизни. Листок бумаги странным образом уползал под меня. Я не знал, как скоро у меня закончатся деньги. Это зависело от уровня жизни в городе, от необходимости найти временную работу или подработку, поэтому отвечать на все вопросы сразу не хотелось. В любом случае я рассчитывал оплатить счет не больше, чем на неделю вперед. Вопросы портье раздражали меня и одновременно приводили в чувство, отрезвляли после долгого запоя. Хотя отвечал я на вопросы нехотя, внутри я был благодарен ему. Он помогал дисциплинировать мое развалившееся внутреннее пространство, помогал складывать из кубиков бытия жизненно необходимый образ человека. Наконец, гостевой бланк заполнился: «Точка. Подпись. Дата. Все!»

– Господин Херман, меня устроит самый последний этаж. Третий этаж, значит, с видом на улицу. Я тихий. Срок – неделя, там будет видно. – Ответил я после длительного молчания.

– Пойдемте, я вас проведу. Горячая вода у нас подается в одно и то же время, кстати, сейчас, это самое время. Банная комната на первом этаже. Желаете с дороги помыться?

– Непременно сейчас. – Ответил я.

– Распоряжусь немедленно. Если вас не устроит комната, то у меня есть еще три ключа от других номеров. – Вежливый тон перекрывал мой восточный диалект затверделым западным «Р» и «Эсцет».

В первом номере сильно пахло горелым табаком, от запаха тошнило. Во втором не закрывался дверной замок. В итоге меня устроил только третий осмотренный номер по расположению и комфорту внутри. Обычная серая комната с окном на шумную улицу, размером три на четыре метра. Всю основную площадь заняла металлическая кованая кровать, деревянная тумбочка, стол, стул и, конечно, шкаф. После ухода господина Хермана Зака первым делом я переоделся в свободные одежды и отправился мыться в банную комнату. Это было восхитительно. Ведь последние полторы недели мыться приходилось в единственной маленькой душевой комнате на всем пароходе и то по расписанию очередности, не более пяти минут. Я свыкся со стесненными условиями и теперь расслаблялся в ванне с горячей водой. Потом отсыпался в номере два часа, пока не проголодался. К счастью, при отеле трактира не числилось, питаться я отправился в город. Я имею в виду «к счастью» в том смысле, при котором мне надо было устроиться на работу. На руках деньги еще оставались, но и они могли быстро испариться. Я отправил несколько телеграмм в торговые точки, где реализовывались мои книги. На второй день пришли ответы, что крупных денег не предвидится, только мелочь. Надо учиться экономить средства. Спустя неделю я окончательно протрезвел, пришел в свое нормальное состояние и стал свыкаться с городским ритмом. Из своих записей на пароходе у меня склеился небольшой рассказ, что само по себе уже неплохо, но для будущей книги нужно было вплести судьбы людей. Где их взять?

Когда не занят никаким трудом, а живешь в собственное удовольствие, кажется, что также живут все вокруг. Посмотришь на городскую суету, шатается народ по магазинам, роется по лавкам, передвигается по тротуарам, катается по мостовым кто куда. Складывается впечатление всеобщего выходного. Даже при встрече грузчика, представляешь, что он тоже переносит чужие вещи по собственному желанию, оскал на его лице похож на улыбку от радости движения. Продавцы тоже не могут не продавать, чтобы быть счастливыми, процесс торговли должен доставлять им удовольствие, что подтверждается покупкой. Да, во всем труде, должно быть удовольствие от самого труда, если его нет, труд превращается в работу.

Дорогие читатели никогда не осуждайте человека, занятого работой, вместо него можете оказаться вы. При всем кажущемся равновесии дел в личной жизни случайное стечение обстоятельств может легко разрушить иллюзию далеко идущих планов, тем самым заставить вас работать на благо другого человека, слушаться и подчиняться чужому мнению, самое неприятное – выполнять за него унизительную работу. Наградой за ущемление собственных интересов послужит денежный эквивалент – этакая подачка для продления существования биологического организма, надежды в завтрашний день. Некоторые склонны называть работу трудом. Господа, не надо обманывать себя тем, что этот вид деятельности называется трудом. Буквально так говорит только работодатель, он лукавит. Понятие труд и работа по смыслу разные слова. Трудимся мы на себя, а работаем на другого. Если притянуть за уши термин труд, то любой работодатель скажет, что человек трудится для обеспечения личного блага, но в итоге рассуждений окажется, что вы все равно работаете на благо того, кто сильнее. Художник, рисующий картину по своей воле, действительно трудится, писатель, пишущий рассказ из вымышленных героев тоже трудится, музыкант, подбирающий мелодию по собственному велению, трудится. С другой стороны, писатель, работает над историческим рассказом на благо настоящего государства, художник тоже работает, когда рисует портрет господина за вознаграждение, музыкант играет свои произведения, и в это время тоже работает.

8. Театральная жизнь

В первый же день поисков работы я зашел в театр «Thalia Theater», расположенный в центре города, недалеко от моей гостиницы. В это здание меня направил один человек, с которым я обедал накануне. Он работал обувщиком, много раз выполнял заказы для артистов, шил обувь для сценических образов, но имени его не запомнил. Как только я оказался в фойе театра, то сразу передо мной возникла женщина меленького роста, но весьма деловая. Вопрос. Ответ. Вопрос. Ответ. Общение с ней оказалось необыкновенно содержательным. «Театр основан в 1843 году Шарлем Морисом Шварценбергером и назван в честь музы Талии», так мне по пути пояснила администратор, женщина лет шестидесяти с именем Фрау Моника, которая представила меня господину Шварценбергу в качестве нового работника. Шарль Морис мне показался пожилым, довольно нудным человеком, он много говорил монотонным голосом всякую ерунду, жаловался на городские власти, на свою супругу, на зрителей, упоминал через слово господа бога, пока мое терпение не лопнуло, и я прервал его, чтобы спросить про вакансию. Моя наглость не повредила. Оказалось, действительно, в театр требовался помощник сцены.

– Условия такие: приходить на работу надо после трех дня и до двенадцати ночи; исполнять любые указания администратора по залу; жалование раз в неделю. Во-вторых не мешать артистам – это главная заповедь работника, в третьих – доверие – тот аванс, который оказан работнику от администрации. Не подведите мой театр, а я не подведу вас. Желаю удачи господин «А». – В заключении сказал господин директор и похлопал меня по плечу.

И я согласился начать работать со следующего дня. Итак, спустя неделю проживания в городе я съехал из «дорогой» гостиницы и снял комнату в рабочем квартале. Так, вкратце, началась моя новая жизнь в театре, а точнее, при театре. Работа помогла сформировать тему моей новой повести. Ночами и в свободное время я много трудился над жизненными сюжетами. Пока свежие события не забылись, я старался как можно лучше их описать. Я жил судьбами артистов и режиссера, помощников сцены и обслуживающего персонала театра. Я был в каждом из них, они были рядом со мной. Я питался эмоциями, переживаниями их личной жизни, присутствовал при каждом событии на сцене и за кулисами.

Неожиданно, мою жизнь посетила муза. Ей стала одна девушка-костюмерша. Она непредсказуемо появлялась из кладовок вся увешенная сценическими костюмами, шла торопливыми шажками мимо и улыбалась мне, от нее пахло духами и нафталином. Я останавливался при встрече с ней, здоровался. Она отвечала взаимностью, улыбалась и уходила за кулисы. Мы почти не общались. Я признавался самому себе, что почти влюбился в нее. Нет, не подумайте, что я навязывал ей свое знакомство или не давал проходу. Мне не этого надо. Да и тут еще существенная разница в годах. Убежденному холостяку, как я, эгоисту по жизни, нужно было только вдохновение, чтобы ходить на работу. Ее чувства в отношении меня интересовали в качестве сочувствия, сострадания. Я назвал ее Талией, хотя, на самом деле, звали ее Тилл.

О, Талия, дочь Зевса и Мнемосины – ты так прекрасна в образе комичного сюжета. Как ты мила, юна, показываешь то, что опыт это только ложь, а детская наивность это правда. В нас видя клоунов и шутовство, снимаешь маску знать, давая, что вовсе и не маска всех смешит, а сами над собой смеемся мы. Чего тут отрицать, мы все убожество, ты же совершенство, богиня Талия, хвала твоим талантам, браво, браво!

 Придешь в театр на премьеру мюзикла, чтобы забыться в чужой проблеме. Вроде бы так и есть, идет спектакль, артисты стараются подражать жизням героев близко к тексту. Проникаешься их страданиями и сам мучаешься, аж слеза наворачивается, а то вдруг смех проберет, и в таком ритме далее – туда-сюда раскачивают нервную систему, что под конец складывается впечатление, будто все это случилось со мной. В глубине обида, пустота и полное отупение. Предчувствуя подобный исход, неожиданно для себя встрепенешься, чего идешь на поводу у садистов, демонстративно встанешь посреди спектакля и громкими медленными шагами выйдешь в холл, а далее в буфет. В буфете тихо, зрителей нет, только одна услужливая буфетчица радостно закормит до смерти своими самодельными бутербродами. И коньяк. И кофе. И какао с чаем. Жалко их – зрителей, над ними издеваются, а они этого не понимают. Ну и ладно, все умрут от истощения чувств, а я останусь. Вон, уже одного выводят под локотки, поплохело, видать. Заботливая любовница и неизвестный третий, очевидно, лишний. Я сижу, даже не думаю вставать с места, так как, глядя на живой спектакль во мне зарождаются образы. Интуитивно достаю из внутреннего кармана пиджака блокнот и карандаш, чтобы записать спонтанные мысли.

   "Как известно актеры театра в спектакле играют одну роль, могут и больше, некоторые играют в разных спектаклях, но для этого есть другие актеры, которые также хотят реализовать свои способности перевоплощения на благо искусства и заработать гонорар. Несмотря на то, что каждый артист знает спектакль целиком и может сыграть любого персонажа, не каждый может достоверно превратиться в героя. Приходится соглашаться с этим, играть то, что получил от прозорливого режиссера. Режиссеру тоже тяжело. Он готов выйти на сцену и сыграть всех, но тогда получится театр одного актера. Такой спектакль будет интересен для деятелей культуры, но скушен для публичного просмотра. Актер играет только роль, а режиссер лишь исполняет роль от автора".

Тем временем доктора в белых халатиках, тычут нашатырь в бледный нос театрала. Слабоват оказался, а с виду сильный мужик. Нельзя же быть таким сентиментальным по отношению к чужому горю. Вот кого уважаю, так это молодежь. Не успел начаться спектакль, уже выскакивает покурить или в туалет. Привыкли они жить урывками, сливки снимать, глубоко не осознавать суть дела, а теперь в театре им не высидеть, развития событий нет, а выйти труба зовет. Таким нетерпеливым зрителям и расстроиться нет повода, а смеха не занимать. Нервы в порядке и на спектакле побывали, а сюжет и так понятен, можно кратко в театральной программке прочитать.

"Другое дело автор произведения. В его рассказах все роли исполняются по собственной воле писателя. Действия персонажей неразрывно связаны с реальным представлением положения в вымышленном пространстве автора. Каждый герой произведения является самим автором в какой-либо роли, при каких-нибудь обстоятельствах. От умения автора правдоподобно описать ситуацию с точки зрения среднестатистического читателя зависит признание его творчества и успех. Автор по жизни не может быть верующим человеком, фанатиком, душевнобольным или каким-нибудь нигилистом, так как это не позволяет ему трезво оценить ситуацию, психологические состояния участников, непредвзято описать случай".

Ослабший театрал пришел в себя и уже ведет своих подлокотных друзей в мою сторону в буфет. Мужчина, женщина и опять мужчина. Красивый любовный треугольник. Женщина, лет сорока пяти, хорошо одетая, плавная в движениях, с приятным открытым лицом, дорогой прической, но с поведением куртизанки, отталкивает мое внимание наигранной чувствительностью. Она старается угодить обоим кавалерам лет пятидесяти, много улыбается им, играет глазами и привлекает мужские взгляды на свои достоинства. Краем глаз она замечает мой внимательный взгляд, поворачивается в мою сторону и приглашает в свою компанию. Я вежливо отказываюсь, но не по причине избыточного общения, нет, просто мне интересно наблюдать и наслаждаться потоком собственных мыслей.

"Сознание автора всегда открыто для реалистичного описания случая. Субъективное участие каждого героя в череде эпизодов рассказа основываются относительно его личных качеств, жизненных предпочтений, социального и семейного воспитания, психологических и физических травм, а также мотиваций духовных или материальных ценностей. Чем глубже описан герой относительно случая, тем правдоподобнее и интереснее становится рассказ широкому кругу читателей. Наивысшая точка признания достигается в тот момент, когда после прочтения книг одного автора становится понятна личность каждого героя рассказа, хорошо узнаваем его характер, мечты, фантазии. Автор глубоко проникается чужим характером, принимает его в себя, словно актер входит в образ, и начинает жить на страницах полноценной жизнью. Зачастую герои рассказов становятся частью личности самого автора рассказа".

За стеной мыслительной волны не замечаю, как из буфета исчезают театралы, допиваю остывший кофе. Мое внимание привлекают шумные аплодисменты и выкрики «Браво» в зале. Все, надо вставать и идти в зал. Начинается мой выход, пора подметать сцену.

В этот прекрасный вечер в театре играли премьеру спектакля по мотивам произведения А.П. Чехова «Вишневый сад». Волнение среди актеров передавалось на обслуживающий персонал и на меня тоже. Реквизит таскали по сцене из угла в угол, чтобы удобнее было его выставлять на сцену во время спектакля. Сам не понимаю почему, но я все время был в напряжении от истеричных криков не только эмоциональных женщин, а и от мужской половины тоже. Из расспросов у Фрау Моники выяснилось, что на премьеру прибыли именитые особы из России. Ах, вот оно что! Никуда не спрячешься от этих суровых, серьезных земляков. Кто именно такие эти русские, никто толком сказать не смог. Во время антракта я был сильно занят, мне не удалось разведать россиян. Зато в конце спектакля я услышал фамилию Ракиных, теперь и меня взволновало событие. Я потерял контроль над собой, забыл про обязанности и помчался смотреть на них в зал. Ожидания не были обмануты, в ложе для почетных гостей стояли и аплодировали актерам сам князь Иван Владимирович, Елизавета Петровна, Павел Витальевич и она – Анна Ивановна. Мое сердце радостно и волнительно сжалось, застучало сильно-сильно, руки похолодели, хотелось крикнуть через весь зал, что я здесь, вот он я. Удержался, пересохло в горле. Я переборол свое волнение с помощью растирания щек и висков докрасна, чтобы вернуться в исходное состояние. Это было трудно, но результативно. Актеры кланялись уже в десятый раз, а зал никак не отпускал их. Наконец, аплодисменты стали жиже, и актеры смогли уйти за кулисы, шторы задвинусь и зрители пошли на выход. Я выскочил в фойе и быстро, опережая всех, направился к лестнице, по которой должны были спускаться Раковы. Вот, еще минутка и я вижу ее – Анну Ивановну, а она меня. Я сильно взволнован. Она смотрит на меня так, будто ждет этого давно, будто заранее знает то, что я здесь стою. Вот это женщина, какая выдержка чувств, воистину дворянская порода, не в пример мне.

– Как, это вы, господин «А»?! Я не верю своим глазам. – Я заметил, как в голосе Анны Ивановны тоже чувствуется неподдельное волнение.

– Да, он самый! Я безумно рад видеть вас! – Ответил я, сдерживая приступ накатившегося сердцебиения.

– Приятно видеть вас, господин «А».– Подошел Иван Владимирович и пожал мою руку.

– Здравствуйте, господин «А». Какое совпадение?! Я тоже сильно удивлен нашей встрече здесь в театре Гамбурга. – Павел Витальевич искренне был удивлен и одновременно рад нашей встрече.

– Дорогой мой, господин «А», какими судьбами в Гамбурге? – Удивленно спросила Елизавета Петровна и протянула руку для приветствия.

– Не стану таиться. Вы будете удивлены, но я тут сейчас работаю. – Ответил я и с достоинством поцеловал руку княжне.

– Вам нужны деньги, у вас возникли проблемы? Мы поможем, правда, же папа? – Анна Ивановна отошла от мужа и взяла отца под руку.

– Родненький вы наш, вы похудели, осунулись. Ну, голубчик, нельзя же так переутомляться. – С материнской заботливостью стала жалеть меня Елизавета Петровна. – Поедемте с нами.

– Да, любимый вы наш. Не стесняйтесь своего положения. – Поддержал Иван Владимирович. – Говорите все как есть.

– О, нет Анна Ивановна, огромное спасибо Иван Владимирович, вашей доброте нет предела Елизавета Петровна, Павел Витальевич не беспокойтесь за меня. Не надо денег и проблем у меня нет. Я тут постольку, поскольку пишу о жизни в театре, для чего и устроился. Мы люди творческие, понимаете, народ вольный. Для лучшего образа надо окунуться в мир героев, жить с ними, понимать их отношения. Я тружусь здесь до тех пор, пока пишу повесть.

– Какая жертва во имя искусства?! Скажите по секрету, а они все тут об этом знают? Они знают кто вы такой? – В полголоса спросила Елизавета Петровна.

– Увы, я скрываюсь. Никто не должен знать истинную цель моего нахождения, иначе пропадет доверие, люди начнут вести себя неестественно. – Также вполголоса ответил я.

– Я восхищаюсь вами, господин «А»! Вот это сила искусства! Мне натерпится первой прочесть ваш рассказ о театре. Мы ведь договорились? – Анна Ивановна смотрела в мои глаза тем самым знакомым взглядом, которому нельзя было отказать.

– Договорились. Тогда с вас, Анна Ивановна, расширенное резюме. – Тихо ответил я и поклонился ей.

– Господин «А», не желаете ли составить за ужином нам компанию. Приглашаем вас сегодня в ресторан. Я немедленно распоряжусь о кэбе лично для вас. – Предложил Павел Витальевич и остальные поддержали его замечательную идею.

– Спасибо! Для меня это не только честь, но и большое удовольствие побыть в вашей компании. – Сказал я, но не подумал, что у меня еще ряд обязанностей перед театром. – Но, мне надо закончить здесь дела, а через час я буду свободен.

– Ну, вот и отличненько! Через час у входа будет ждать кэб на ваше имя, который отвезет к нам. До встречи, господин «А». – На прощание сказал Павел Витальевич и улыбнулся.

– До встречи! – Отозвался я и остался на месте провожать взглядом дорогих мне друзей.

Анна Ивановна взяла под руку Павла Витальевича, а Елизавета Петровна своего мужа Ивана Владимировича и они пошли вниз по лестнице в гардероб. Перед ними кланялись незнакомые господа и дамы, пропуская вперед и приветствуя почтением, а я стоял и думал, хоть бы меня не засыпали вопросами коллеги по театру. Как только Ракины скрылись за углом лестницы, я посмотрел на время и поторопился исполнять свои должностные обязанности.

9. Беседы за ужином

Мне не терпелось побыстрее закончить дела, поэтому справлялся с ними быстро, с энтузиазмом, четко, весело, короче говоря, через час я был совершенно свободен. У меня с собой не было костюма для выхода в свет, и я обратился за помощью к Талии или Тилл. Девушка находилась на своем рабочем месте в костюмерной, занималась ремонтом одежды. Мое появление и просьба вызвали в ней смущение. Пришлось рассказать ей о своих планах на вечер и попросить фрак, брюки, белую блузу. Тилл не подвела. Она выдала мне все, что нужно, за это я ее поцеловал, простите, не смог удержаться.

В этом месте мне натерпится рассказать об Тилл, описать читателю девушку из Театра. Она не шла в сравнение с Анной Ивановной, в нее разрешалось влюбиться. Это совершенно другая девушка, более приземленная, материальная, выросшая среди простого быта и уличной грубости. Она не следила за словами, просто говорила то, что первое приходит на ум. Ее одежда всегда чиста, опрятна, безукоризненно ровно облегает тело. На вид ей было около тридцати лет. Небольшого роста, слегка полная фигура, русые прямые волосы спускались ниже плеч. В ее поведении каждый желающий может увидеть отражение своих желаний: хочешь жену, вот тебе жена, хочешь любовницу, получи такую, нужна мать, готова быть матерью, такая накормит и приголубит, но и свое не упустит. Расплата заключается во внимании к ней, как к женщине. Такой как Тилл нельзя отказывать, она не поймет и сочтет это за ссору. Вот вкратце словесный портрет девушки, которая ждала от меня отношений. Готов ли был я к ним, урезать свою свободу, стать вечным должником в обмен на любовь.

Мое общение с русскими не прошло незамеченным Фрау Моникой, ее всевидящие ока следили за происходящим, кончики ушей высовывались из волос для лучшего внимания слов, а ее сморщенный рот все пересказывал директору господину Шварценбергеру исходя из личного опыта жизни. К моей радости русского языка она не знала, поэтому понять, о чем я общался с Раковыми, не могла.

– Позвольте вас спросить, откуда вы знаете этих именитых господ из России? – Спросила меня Фрау Моника.

– Мы давно знакомы? – Предельно коротко ответил я, широко улыбаясь, и поспешил на выход.

– Подозрительно это все! Они давно знакомы… – Крикнула в спину Фрау Моника. – И перестаньте преследовать бедную девушку Тилл. Она невинная глупышка, а вы ей в дедушки годитесь.

На эти слова я не стал отвечать, постарался не принимать глубоко внутрь себя, ведь они касались не меня лично, а того рабочего сцены, роль которого я играю в этом театре. Я, наконец, оказался на улице. Перед центральным входом ждал кэб, который привез меня к самому дорогому ресторану Гамбурга «Wasserschloss Speicherstadt» с видом на Эльбу. На входе я заявился и оставил верхнюю одежду в гардеробе. Услужливый официант провел меня к столику и представил Ракиным, это представление вызвало улыбки и смех, а официант, наверное, не понял нашей реакции.

– Присаживайтесь, пожалуйста, господин «А»! – Первым сказал Павел Витальевич.

– Мы не дождались вас и уже поужинали. Просим не стесняться и наверстать упущенное время. Давайте же, ужинайте. – Предложила настойчиво Елизавета Петровна.

– Вы умеете уговаривать, Елизавета Петровна. – Ответил я и принялся поедать содержимое на тарелке.

– А вот теперь, когда вы закусили, давайте выпьем за искусство, за тех, кто не жалеет своих жизненных сил, чтобы делиться ими с человечеством. – Провозгласила тост Анна Ивановна и подняла бокал красного вина.

– Да, за искусство! – Подтвердил Иван Владимирович.

На пару минут я замолчал, потому что поедал и выпивал то, что было поставлено передо мной на тарелках и в фужерах. Не испытывая никакого стеснения, ел салаты и гарниры, жевал мясные блюда и закусывал овощами, в это время господа тихо общались между собой, обсуждая спектакль, зрителей театра, вспоминая их поименно, последние новости. За этим ужином мне казалось, что за гостеприимство небезгранично, что я должен как-то развлечь, скучающих Ракиных-Ананьиных, поэтому обдумывал очередную тему для беседы. Тема родилась сама собой. Случайно вспомнилось, как в конце спектакля сцену завалили цветами, корзинками с цветами. Анна Ивановна сказала про лично свое отрицательное отношению к цветам, которые вянут после того, как их срежут.

– Мне их жаль. Грустно смотреть на опадающие лепестки, поникшие бутоны, вялую листву. Как может вызвать радость завядшая трава?! – Анна Ивановна немного взгрустнула и посмотрела на мужа.

– Поэтому я всегда дарю тебе цветы в горшке. – Ответил Павел Витальевич и обнял жену за плечо.

Я отпил глоток вина и почувствовал сытость. В голове появились живые узоры из цветных образов, которые разветвлялись зелеными виноградниками, путались между собой, образуя в местах узлов новые ветви, на месте ветвей появлялись и распускались яркие цветы. Я пожалел, что под рукой не оказалось моего блокнота и карандаша, а то бы я успел все записать. Вместо этого я, сам того не осознавая, говорил и говорил, а меня слушали.

– Не люблю покупать и дарить магазинные цветы. Если точнее выразиться, цветы сами по себе мне нравятся, это красиво, радостно, но то, что продается в ледниковых цветочных магазинов – цветами не считаю. Я их называю просто – трупами цветов. Проходя мимо витрин, вижу прилично наформалиненные, залаченные, одетые в блестящую упаковку, яркие бутоны. Бесспорно, они привлекают внимание натуральными признаками жизни, схожими с природными: дрожат на ветру, пьют воду, шелестят листьями. Некоторые даже источают предсмертный аромат, но почему-то приятный только для человека, насекомые же пролетают мимо, животные вовсе не реагируют, они не понимают смысла человеческой радости и правильно делают. Такие цветочки, выставленные на показ зевакам в, так называемом, цветочном морге предназначены не для меня, а для продажи фанатичным некрофилам. Не считая сцен, где цветы вручают друзьям, коллегам, любимым людям, цветы возлагают на могилы, украшают праздники, можно только представить, что еще вытворяют с трупами цветов. Только лишь из известных способов мы знаем, как осыпают лепестками молодожен или, как подкрашивают в нереальные тона бутоны, чтобы угодить покупателю, или некоторые варят варение из розовых лепестков, или собирают нектар. В общем, кто на что горазд. Я не против цветов, которые растут на земле, в горшках, в клумбах, в огородах, везде, где можно расти. Мы все знаем, каждый цветок цветет в свое время в своей климатической местности. Только человеческая глупость заставляет отделять стебель от корней, чтобы перенести то, что оторвалось на далекое расстояние для созерцания быстрого увядания, для сравнения своей долготы жизни по сравнению с краткостью жизни цветка и испытывать при этом удовлетворение собственной живой силы, могущества над природой и временем. Такова человеческая натура и ничего с этим не поделаешь.

Наконец, я закончил и замолчал. Раковы-Ананьины смотрели на меня серьезным взглядом, но назвать такой взгляд осуждающим, я бы не стал. Скорее сочувствующий. Они переглянулись между собой. Иван Владимирович прекратил крутить чайную ложечку в руке и положил ее на скатерть.

– Простите за мои слова. Если вы считаете, что я переборщил, то сделайте, пожалуйста, скидку на алкоголь. – Вынужден был я извиниться за личные мысли.

– Да, ничего-ничего, голубчик. С ваших слов мы поняли, что жили до этого момента не в соответствии с законами природы. – Все еще задумчиво сказал Иван Владимирович. – Надо менять личные привычки.

– А как же национальные традиции? Если лично для себя можно отказаться, как вы назвали, от «Трупов цветов», то обществу в целом этого не объяснишь. Артистам, дорогим нам людям по-прежнему будут дарить срезанные цветы, и никак эту традицию не сломаешь. – Высказалась Елизавета Петровна.

Павел Витальевич может и хотел что-то сказать, но не был готов ясно сформулировать свою точку зрения, поэтому отказался от комментариев сожалением. Вместо него сказала Анна Ивановна.

– Вы, правы, господин «А», цветы это всего лишь растения, которым жить недолго. Одни растения мы употребляем в пищу, другие используем в обиходе. Есть растения, которым приписываем лечебные свойства, другие считаем избранными и вручаем их в качестве дара. Цветы, это только признанное в обществе исключение, выделенное из растительной массы для создания определенного настроения.

– Анна, ты слишком материально мыслишь, – возразила Елизавета Петровна. – Цветы всегда были и будут символом настоящего подарка. Если кому-то не нравятся цветы, это его личное дело. В общем, цветы нравятся многим, а большинство общества определяет нравственные принципы. Вы со мной согласитесь, господин «А»?

– Все наши беседы сходятся на элементарных ощущениях: нравится или не нравится. Одичалый мужчина-дикарь, воспитанный дикими джунглями, не знавший понятия красоты, первым делом преподнес девушке цветок лотоса. Это ли не пример чувства прекрасного, изначально заложенного в каждом человеке?!

В зал внесли зажженные свечи, стало намного светлее и праздничнее. Тишину прервали музыканты. Они взяли скрипичные инструменты и заиграли классику. От избытка света наше настроение улучшилось. По стечению иронии в ресторане появилась пожилая женщина с маленькими букетиками хорошо украшенных цветными ленточками садовых цветов, уложенных ярким шаром в плетеной кошелке. Говоря на французском языке, она предлагала купить их посетителям. Увидев ее, мы весело переглянулись и взорвались смехом. Наше поведение цветочница не поняла, постояв рядом с нами, она перешла к другому столику. От души, посмеявшись, мы успокоились.

– Господин «А», мы послезавтра отбываем домой, не желаете поехать с нами? – Спросила Анна Ивановна.

– Спасибо за заботу, увы, я вынужден отказаться. Находясь в глубине театральной жизни, как нельзя лучше понимаешь быт артистов и каждодневный труд всего театрального коллектива. Мне отведена маленькая роль в этом мире. Прячась под маской обыкновенного рабочего сцены, я имею возможность прикоснуться к великому искусству театра. Обещаю, это увлечение невечное, мне надо закончить свой новый рассказ.

Ужин закончился. Мы стали прощаться. Когда я подошел к Анне Ивановне, чтобы поцеловать ее руку, то она тайком вложила в мою руку маленькую записку, я спрятал ее незаметно в карман. С этой минуты мне стало беспокойно, у нее появились секреты от своей семьи и мужа. Этим доверием ко мне она втягивала меня в собственные интриги, подвергая меня быть втянутым в ссору. Окончательно распрощавшись, я покинул первым ресторан, дожидавшийся кэбмен, узнал меня и услужливо открыл дверь кэба. Я сказал адрес и отбыл в темноту, в свои рабочие трущобы.

На следующий день я вернул вещи Тилл в том виде, в котором брал, но совершенно забыл про оставленную записку в кармане фрака. Вспомнил о записке только на следующий день, в тот момент, когда увидел артиста в этом фраке, репетирующего на сцене. Сердце сжалось у меня при мысли, что вот он сейчас достанет записку из кармана и прилюдно прочитает ее и о моей тайне узнает весь театр. Я стоял, спрятавшись за портьеру, и следил за каждым движением артиста. Ну, зачем накачивать себя дурными мыслями, текст наверняка написан на русском, а здесь никто его не знает. Да и потом то, что написано, может быть написано неконкретно про кого или чего либо, а образно. Ничего такого страшного, если в записке указан адрес, инициалы, к кому обращаться за помощью. Я ждал, когда актер снимет с себя фрак, но сцену репетировали вновь и вновь, бесконечность меня стала утомлять. Я стал терять терпение и принялся в уме придумывать план изъятия одежды. Спасение пришло неожиданно. Вдруг, кто-то за спиной коснулся моей руки, в испуге я обернулся и увидел свою музу Талию. Лицо девушки светилось детской радостью.

– Почему ты радуешься? – Спросил я ее шепотом, чтобы не отвлекать актеров.

– Не это ли ищешь? – Сказала Тилл и показала сложенную бумажку между указательным и средним пальцами.

– О, радость моя! Ты просто умница! Как ты догадалась достать ее? – Я был восхищен Тилл.

– Это моя обязанность проверять карманы и состояние вещей. Эта записка тебе дороже, чем я? – Девушка напрашивалась на вознаграждение.

– Так нельзя сравнивать, человек всегда дороже любой вещи! Мы живем в мире, где слово может, как убить, так и оживить.

– Я понимаю, хорошо! – Ответила Тилл и повернулась уходить.

– Постой, Тилл! – Я взял ее за руку, и мы поцеловались.

Тилл ушла в темные проемы за сценой, я смотрел на нее до тех пор, пока она не пропала из виду, пока ее тихие шаги не умолкли. Теперь я остался один за кулисами. Давно не чувствовал такого одиночества. Как-то не по-мужски оставаться на месте и не броситься за влюбленной в меня девушкой. Наверно, она сейчас думает обо мне, ждет моего поступка. Но я стоял, как театральная мебель и никуда не бежал. В руке лежала записка, я раскрыл ее и прочитал: «Если успеете прибыть в начале осени, то будете нашим крестником». В миг, волна опасности и подозрений отхлынула, на душе стало легко и беззаботно. Зачем же было так тайно передавать записку, дело то не касается нас двоих, его узнают все. Будучи не подверженным, влиянию вероисповедания я спокойно мог принять правила любого религиозного течения. Только дело было не в религии, а в записке. Почему же тайно? Может это сюрприз для семьи и мужа. Димон Гуров или Павел Витальевич? Да, правильно, наверно суть тайны где-то здесь. Что ж, дела будущие, а сейчас я здесь и сейчас. Я сложил записку и спрятал в портмоне. Тилл, она ждет меня в костюмерной: «Я иду к тебе, Талия, дочь Зевса!»

10. Эпилог

В сентябре того же года, в котором прожил в Гамбурге три месяца, я прибыл в столицу России. Я торопился закончить свой рассказ об артистах театра и успеть в срок прибыть к Раковым-Ананьиным. Поэтому с собой была привезена толстенная пачка бумажных рукописей, в ней находилось больше черновиков, нуждающихся в проработке, чем натурального текста, требовалось много времени на проработку. Вы вспомните про бедную девушку, вдохновлявшую меня на творческие подвиги. С Тилл я попрощался легко и непринужденно, она не успела ко мне привыкнуть, а я к ней, получился легкий роман и только. На прощание я подарил ей один экземпляр своей книги о любви, на которой оставил дарственную надпись и автограф. Кстати, эту книгу я купил в книжной лавке города, так как своего экземпляра не нашлось. Таким образом, пришлось открыться только ей одной, кто я есть на самом деле. Этот факт не произвел на нее особого впечатления, в придачу книга была написана на русском, а она наш язык не знала, не удивлюсь, если эта книга вылетела из окна мне в след. Заработанных денег в театре Талии едва хватило на тур в родные края. Оказавшись в Москве, не теряя времени, я направился с визитом к Ракиным и оказался вовремя. Анна Ивановна была занята своими родами. Первым, кого я встретил в имении, оказался Павел Витальевич. Он находился в угнетенном, нервном состоянии. Мое прибытие подбодрило его, он предложил остаться пожить в гостевом домике, пока все закончится. Я естественно согласился, мои финансы были на мели, а репутация в апогее. Спешить нам было некуда, сидя в комнате, мы долго говорили обо всем на свете, стараясь скоротать время. Временами к нам присоединялся Иван Владимирович. В имении все это время проживал доктор Ставринский Федор Никанорович. С этим человеком найти общий язык было трудно, довольно трудно. Нет, не так! Даже не то чтобы трудно, не находилось точек соприкосновения. Я объясню. Врач вел себя так, будто кроме него никто во всем свете не имел права лечить знатных особ. Его возраст превосходил мой на десяток лет. Седой, поросшее месячной щетиной, но ухоженное лицо. Руки морщинистые и худые. Одетый во все черное, кроме белого ворота на шее, он очень походил на ворона. Одежда его пахла лекарствами и туалетной водой. При выдающейся осанке и высоте роста, ему не хотелось смотреть в лица собеседников, склонять голову или горбиться, поэтому он всегда говорил поверх голов, в пустоту, в безответную бездну человеческих судеб. Он никогда не улыбался и не шутил, но и не болтал ничего лишнего. Каждое слово, озвученное им, имело власть над нашим вниманием, каждая фраза касалась нашего личного здоровья, он властвовал нашими телами и, казалось, гордился за себя. В отличие от хозяев имения, я отказался обследоваться, не приведи меня еще чего, консультироваться у такого врача. Мне совершенно не хотелось знать свою судьбу наперед, пусть я буду счастлив здесь и сейчас, сию минуту, чем стану после общения с черным доктором неизлечимым больным и потеряю свой драгоценный покой.

На следующий день Анна Ивановна родила дочку. Нас всех доктор Ставринский ненадолго пустил к ней. Ребенок был закутан в пеленки, открытым оставалось одно маленькое личико, больше похожее на лицо игрушечной куклы, чем на человека. Какими же немощными мы рождаемся в этом мире, как много заботы требуется, чтобы вырасти, стать взрослыми, самостоятельными людьми. Анна Ивановна выглядела измученной и усталой, но легкая улыбка говорила о ее уважении к нам и смущении по поводу своего положения в постели. Мы, зашедшие в покои, стояли в ряд у подножия кровати, одетые в строгие одежды с сопричастными выражениями на лицах, не смея делать шаг, шуметь, даже дышать. Павел Витальевич подошел и поцеловал свою жену в лоб, доктор разрешил ему взять на руки сверток с ребенком и подержать на руках. Ребенок почувствовал перемену места или может быть отдаление от матери, тихонько пискнул, после этого Павел Витальевич вернул его на кровать к жене. Дочку назвали Натальей. Через полтора месяца меня пригласили на крестины дочери, где мне отвели роль крестного отца.

В конце осени я простился с Раковыми-Ананьиными и уехал в Ялту перезимовать. Здесь, в Крыму, было тепло и сухо, солнечные дни пригревали тело сквозь темные одежды, в воздухе пахло хвоей и сушеными листьями. Бархатный сезон потому и назывался, что здесь у Черного моря все одевали бархатные одежды, дамы – платья, накидки, господа – пиджаки и пальто. Я тоже пошил на заказ бархатный пиджак. Бархат успокаивал и согревал. Бархат давал возможность абстрагироваться от окружающего пространства, мысленно отвлечься от чужих мнений, прервать цепочки связей вещей и явлений, материализовать собственные мысли из множества воображаемых образов.

Чтобы закончить свой рассказ я нуждался в тишине и покое, поэтому поселился в пятистах метрах от берега моря, в частном подворье одного местного русского жителя Василия. Его жена Пелагея и трое взрослых детей мне не доставляли никаких неудобств, скорее я им, но через пару недель мы привыкли к присутствию друг друга. Все, в чем я нуждался, это было трехразовое питание, чистая постель, уборка комнаты, вода для ухода за телом. Василий и Пелагея мне обеспечивали комфорт за ту сумму денег, которую им платил еженедельно.

Я стал регулярно ходить на почту получать корреспонденцию и денежные переводы. Помимо творческой деятельности, столько же писал ответные письма. Да, опять письма, письма, письма. Я ненавижу писать письма, они вымывают мои творческие мысли. Сам не замечая того начинаю вкладывать в строки письма те эмоции, которые должны были бы стать частью одного из героев моих рассказов. Десятками еженедельно лично относил их молодому да раннему почтмейстеру по прозвищу Рустик и столько же получал. Писали письма все, кому не лень. Писали издательства, типографии, мои родные, магазины и книжные лавки, в том числе и Анна Ивановна. Ее письма были редкими, немногословными, но содержательными, из них всегда можно было провести логические связи, представить то, о чем было не сказано, но косвенно намекалось на конкретные эпизоды жизни. Однажды, в одном из таких писем пришла фотографическая черно-белая карточка, новинка современной алхимии, физики и магии. На фото были запечатлены Анна Ивановна, сидящая в кресле, Павел Витальевич, стоя у спинки кресла, держал правую руку жены и их дочь Наталья, сидящая на коленях у Анны Ивановны, на заднем фоне декоративная портьера с кистями придавала карточке торжественную театральную обстановку. На меня эта фотокарточка произвела сильное впечатление. Эта удивительная карточка, на которой словно памятники времени замерли образы, причастные к моему творчеству, участвующие в моей жизни, служившие долгие годы символом любви и уважения. Эту фотографию я разглядывал долго, потом заказал для нее рамку со стеклом и поставил на свой рабочий стол.

Вдали от родных и друзей, от городской суеты и политики я трудился над своим произведением, оттачивая его до совершенства. Наполнял жизнью мертвые листы бумаги, придавал им следственно-причинный смысл, вкладывал в них свои художественные фантазии. Раздавал частицы себя тем героям, которые жили в рассказах. Придавал героям своеобразные характеры и сплетал их судьбой. И когда я чувствовал, что моя творческая чаша опустошалась, когда мое воображение рассыпалось на бессмыслицу и бред, то я брал в руки черно-белую фотокарточку с тремя дорогими и хорошо знакомыми живыми людьми и говорил с ними о жизни.

Альберт Громов, «Любовь и уважение», 2017 год.