Kitobni o'qish: «Половина меня»

Глава 1. Женщина, которой не должно быть

Дождь начался ещё до рассвета и к девяти утра превратился в ровный, тяжёлый шум, под который город казался почти ненастоящим.

Вода стекала по высоким окнам музейной мастерской, размывала очертания соседних домов и превращала голые ветви деревьев в чёрные линии на сером стекле. Внутри было тепло, но пахло холоднее, растворителем, старым деревом, пылью, воском и лаком. Этот запах въелся в стены настолько глубоко, что, казалось, существовал здесь раньше сотрудников, экспонатов и самого здания.

Анастасия Воронцова стояла у мольберта и смотрела на портрет, стараясь не торопиться.

Перед ней была женщина лет двадцати пяти — тридцати, написанная маслом на холсте. Тёмное платье, высокий воротник, гладко убранные волосы. Лицо почти исчезло под слоем старого лака, потемневшего от времени. В некоторых местах красочный слой осыпался, обнажая грунт. По левому краю холста шла длинная вертикальная трещина, а возле подбородка виднелась старая утрата — небольшой участок, где живопись была повреждена настолько, что первоначальный цвет уже невозможно было восстановить полностью.

Но глаза сохранились.

Не идеально. Один был затронут мелкой сеткой кракелюра, второй потемнел от загрязнений. И всё же в них оставалось достаточно, чтобы не считать лицо безвозвратно разрушенным.

Анастасия смешала на палитре охру, немного умбры и каплю красного. Развела состав тонким слоем лака, затем коснулась кистью участка рядом с виском.

Она не писала заново. В этом и состояла разница между реставрацией и исправлением.

Реставратор не должен был делать картину красивее, чем она когда-то была. Не должен был закрывать следы времени, выдавать позднее вмешательство за руку первоначального художника или додумывать то, чего уже не существовало. Его задача была скромнее и сложнее ‒ остановить разрушение, вернуть изображению читаемость и оставить зрителю возможность увидеть не современную фантазию, а то, что сохранилось от оригинала.

Анастасия работала маленькими, почти незаметными движениями. Кисть едва касалась поверхности.

В её профессии особенно опасными были не крупные ошибки, а самоуверенность. Один лишний мазок, один неверный оттенок, один слишком плотный слой — и исправление превращалось в новое повреждение.

— Ты опять разговариваешь с ней? ‒ Анастасия не вздрогнула. Она узнала голос ещё до того, как Кира Серебрякова вошла в мастерскую.

— Я не разговариваю, — сказала она, продолжая смотреть на холст. — Я думаю.

— Вслух?

— Иногда это помогает.

— Тебе помогает. А она, возможно, уже устала тебя слушать.

Кира остановилась у двери, стряхнула с зонта воду и поставила его в металлическую подставку. Она была высокой, рыжей и постоянно выглядела так, словно вышла из дома на пять минут, а потом случайно прожила целый день. Волосы выбились из резинки, на рукаве пальто темнело мокрое пятно, а в руке она держала два бумажных стакана. Один поставила рядом с Анастасией.

— Американо, — сказала Кира. — Без сахара. Корица внутри.

— Спасибо.

— Можешь хотя бы сделать вид, что удивлена?

— Я удивлена.

— У тебя лицо не изменилось.

— Я экономлю мимику, ‒ Кира усмехнулась и подошла к мольберту. На секунду её выражение стало серьёзным.

— Удалось что-нибудь понять о ней?

— О портрете — да. О женщине — нет.

— Кто она?

— Пока неизвестно. На обороте нет подписи. Есть только инвентарный номер частной коллекции и следы старой наклейки. Её сняли до того, как картину передали нам.

— А заказчик?

Анастасия поставила кисть в растворитель и взяла другую, более тонкую.

— Алексей Савельев, ‒ Кира чуть замедлила движение руки. Это длилось меньше секунды, но Анастасия заметила.

— Ты его знаешь?

— Лично — нет, ‒ ответ прозвучал слишком быстро. Девушка, очевидно, сама это поняла, потому что сразу добавила. — Мы пересекались по рабочей переписке. Его галерея участвовала в одной выставке два года назад. Он тогда ещё не занимался реставрацией у нас, только запрашивал информацию по нескольким работам.

— И какое у тебя впечатление?

— От человека или от его галереи?

— От человека, ‒ Кира пожала плечами.

— Он вежливый. Пунктуальный. Богатый. Эти качества иногда встречаются вместе, но не всегда.

— Ты говоришь так, будто он тебе не понравился.

— Я не сказала, что он мне не понравился.

— Ты сказала «богатый» таким тоном, будто это диагноз.

— Это не диагноз. Это обстоятельство, которое часто влияет на поведение, ‒ Настя снова посмотрела на портрет.

На холсте женщина смотрела чуть в сторону, словно кто-то стоял рядом с художником и привлекал её внимание. Лицо было спокойным, но не безмятежным. В нём присутствовало ожидание — не сильное, не театральное, а почти незаметное. Так смотрят люди, которые привыкли ждать плохих новостей и научились не показывать, что ждут.

— Ты задержалась вчера, — сказала Кира.

— На час.

— До половины двенадцатого.

— Значит, на полтора.

— Настя.

— Что? ‒ Кира посмотрела на неё, потом на портрет, потом снова на неё.

— Тебе не кажется, что ты слишком много времени проводишь здесь?

— Музей оплачивает мои часы.

— Музей оплачивает восемь часов. Всё остальное ты даришь ему бесплатно.

Анастасия не ответила.

Она знала, к чему шёл этот разговор. Кира всегда начинала с работы, потом переходила к кофе, сну, курению и в конце упоминала мать. Иногда в обратном порядке.

— Мать звонила, — сказала Кира. Кисть в руке Анастасии остановилась.

— Когда?

— Вчера вечером. Три раза.

— Что хотела?

— Не сказала. Спросила, во сколько ты закончишь. Потом спросила, не знаю ли я, где ты была днём.

— Я была в музее.

— Я это знаю.

— Тогда почему спрашиваешь?

— Потому что она спрашивала меня. ‒ Анастасия медленно положила кисть на край палитры.

Под ногтями у неё остались следы пигмента. Она давно перестала пытаться полностью отмывать их перед уходом. Иногда ей казалось, что эти цветные пятна лучше всяких колец показывают, чем она занимается и где проводит жизнь.

— Я позвоню ей вечером.

— Она просила приехать.

— Я не могу сегодня.

— Она сказала, что у неё закончились лекарства, ‒ Воронцова закрыла глаза.

— У неё закончился алкоголь, — тихо сказала она. Кира ничего не ответила.

Это была одна из причин, по которым Анастасия ценила её больше всего: Кира умела не соглашаться с ней, но не заставляла произносить очевидное повторно.

Мать пила почти десять лет. Сначала после смерти мужа — только по вечерам. Потом для сна. Потом утром, чтобы перестать дрожать. Дальше всё смешалось: таблетки, клиники, обещания, несколько месяцев относительного спокойствия и очередное возвращение к прежнему.

Настя много раз пыталась установить границы. Не привозить деньги. Не приезжать ночью. Не покупать алкоголь, даже если мать обещала, что это «последняя бутылка». Не отвечать на звонки после десяти. Каждый раз она выдерживала несколько дней.

Потом мать падала в ванной, звонила соседка, врачи говорили о давлении, а Анастасия снова ехала через весь город с пакетом лекарств и выражением лица человека, который не имеет права устать.

— Ты не обязана приезжать каждый раз, когда она звонит, — сказала Кира.

— Обязана.

— Почему?

— Потому что она моя мать.

— Это родство, а не приговор, ‒ Анастасия посмотрела на неё.

— Ты так говоришь, потому что не знаешь, каково это — оставить человека одного.

— Я знаю, каково это — годами оставлять рядом с собой человека, который разрушает тебя.

— Это не одно и то же.

— Конечно, не одно. Но ты всё равно постепенно исчезаешь.

В мастерской снова стало тихо. За окном дождь усилился. Вода ударила по стеклу с таким звуком, будто кто-то бросил горсть мелких камней.

Анастасия снова взяла кисть.

— Я закончу через час.

— Ты это уже говорила.

— Сейчас правда.

— А потом поедешь к матери?

— Да.

— А если она будет пьяна?

— Тогда отвезу её в клинику.

— А если откажется?

— Тогда вызову скорую.

— А если накричит? ‒ Настя провела тончайшую линию вдоль повреждённого участка.

— Тогда выслушаю, ‒ Кира устало выдохнула.

— Ты не обязана быть крепче всех.

— Я не крепче.

— Тогда почему ведёшь себя так, будто тебе ничего не нужно? ‒ Анастасия не ответила, потому что ответ был слишком простым.

Ей было нужно, чтобы кто-нибудь однажды сам понял, что делать. Чтобы не пришлось объяснять, просить, удерживать, звонить, напоминать и проверять. Чтобы кто-то другой хотя бы ненадолго взял ответственность на себя.

Но в её жизни люди уходили, умирали, пили, ошибались и лгали. А ответственность оставалась у неё.

Кира взяла пустой стакан из-под воды.

— Я буду внизу. Если тебе что-то понадобится, позвони.

— Хорошо.

— Настя.

— Что?

— Не оставайся здесь до ночи.

— Хорошо.

Кира посмотрела на неё с выражением человека, который понимает, обещание ничего не значит, но всё равно хочет в него поверить. Потом вышла.

Анастасия дождалась, пока её шаги исчезнут в коридоре, и только после этого снова посмотрела на портрет.

— Не обращай внимания, — сказала она женщине на холсте. — Она драматизирует.

Лицо, конечно, не изменилось.

Анастасия знала, почему картины иногда кажутся живыми. Глаз пытается достроить утраченное, мозг ищет направление взгляда, выражение, намерение. Чем дольше смотришь, тем больше видишь не в изображении, а в себе. Она продолжила работу.

Через сорок минут реставрационный слой был нанесён. Теперь картине требовалось время для просушки. На стенде рядом с мольбертом лежал журнал наблюдений. Анастасия записала дату, состав раствора, состояние поверхности и участок, на котором работала. Она никогда не доверяла памяти.

Память оставляла слишком много пробелов. Особенно там, где человеку было больно.

Закончив, Анастасия закрыла банки, промыла кисти, убрала палитру в шкаф и накрыла картину защитной тканью. Затем выключила локальную лампу и вышла в коридор, музей вечером менялся.

Днём в нём были шаги посетителей, голоса экскурсоводов, звонки телефонов и движение воздуха от открывающихся дверей. После закрытия всё это исчезало. Оставались высокие потолки, деревянные полы, запах пыли и приглушённое гудение вентиляции.

Картины висели на своих местах, но при слабом освещении выглядели иначе. Некоторые становились глубже, другие — тяжелее. На знакомых лицах появлялись тени, которых не было днём. Настя не верила в призраков.

Она верила в старые лаки, неравномерную влажность, температурные перепады и человеческую склонность приписывать смысл тому, что не может ответить.

У служебного выхода она надела пальто и проверила телефон. Три пропущенных от матери. Она задержала палец над экраном, но не перезвонила сразу. Вышла под навес, закурила и только потом набрала номер.

Мать ответила после первого гудка.

— Наконец-то, ‒ голос был хриплым, раздражённым и немного замедленным. Анастасия прикрыла глаза.

— Я была на работе.

— Ты всегда на работе.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто хотела услышать голос дочери.

— Ты звонила три раза.

— Значит, хотела услышать сильнее.

— Ты выпила? ‒ на другом конце повисла короткая тишина.

— Я выпила лекарство.

— Какое?

— Не начинай.

— Мам.

— Ты думаешь, я не понимаю, что ты обо мне думаешь? Думаешь, я не знаю, что ты приезжаешь только потому, что боишься найти меня мёртвой? ‒ Анастасия молчала. — Ты даже разговариваешь со мной так, будто я уже умерла, — продолжила мать. — Очень удобно. Можно не злиться. Можно не признавать, что ты тоже виновата.

— В чём?

— В том, что не спасла его, ‒ сигарета дотлела слишком быстро. Анастасия стряхнула пепел в урну.

— Мы не будем сейчас об этом говорить.

— Конечно. Ты вообще никогда не хочешь об этом говорить.

— Я приеду завтра.

— Завтра ты будешь занята.

— После работы.

— После работы ты устанешь.

— Мам.

— Ты вся в отца.

Эти слова она слышала сотни раз. Иногда мать произносила их как обвинение, иногда — как констатацию, иногда почти с тоской.

— Я не он, — сказала Воронцова младшая.

— Нет. Ты хуже, ‒ Анастасия почувствовала, как внутри поднимается знакомое напряжение. Не злость даже. Ожидание удара.

— Я перезвоню позже.

— Ты никогда не перезваниваешь.

— Мам.

— Он тоже всё обещал. Что всё объяснит. Что всё исправит. Что правда выйдет наружу.

— Папа был невиновен.

— Невиновность не помогла ему.

— Хватит!

— Ты нашла его, Настя, ‒ Анастасия прикрыла глаза.

В памяти осталось не лицо отца. Не его голос, не руки, не одежда. Осталась верёвка, тёмный дверной проём и звук, который она потом много лет слышала во сне.

— Я помню, — сказала она.

— Тогда не говори, что всё прошло.

— Я не говорю.

— Ты ведёшь себя так, будто можешь всё починить. Его нельзя было починить. Меня нельзя починить. Себя ты тоже не починишь, ‒ Анастасия нервно выдохнула.

— Я приеду завтра.

— Не приезжай, если собираешься смотреть на меня с жалостью.

— Я не смотрю на тебя с жалостью.

— Ты смотришь на меня так, как смотрят на повреждённую вещь.

После этих слов мать сама закончила разговор. Настя ещё несколько секунд держала телефон у уха, слушая короткие гудки. Потом убрала его в карман. Дождь стал мельче. Она докурила, затушила сигарету и пошла домой.

Квартира находилась на четвёртом этаже старого дома, где стены в подъезде давно нуждались в ремонте, а почтовые ящики закрывались только на словах.

Анастасия жила одна.

Две комнаты, маленькая кухня, узкий коридор и слишком много картин. Часть работ она продавала через знакомого владельца багетной мастерской. Небольшие городские пейзажи, спокойные виды, изображения старых улиц — то, что можно было повесить над диваном и не думать о художнике. Другие картины она не показывала никому.

Они стояли у стены в спальне, закрытые тканью. На них были тёмные воды, пустые дороги, деревья, застрявшие в тумане, и человеческие фигуры, слишком маленькие для пространства вокруг. Эти работы не предназначались для продажи. В них не было ничего, что она хотела бы объяснять.

Анастасия сняла пальто, положила ключи на полку и прошла на кухню. В холодильнике обнаружилась половина сыра, яблоко и бутылка вина. Она открыла бутылку, налила немного в стакан и включила телевизор. Звук был нужен не для просмотра — только чтобы квартира не казалась полностью пустой. Она пыталась есть, но не чувствовала вкуса. Мысли снова возвращались к портрету. К тому, как женщина смотрела чуть в сторону. К тому, что на повреждённом участке нельзя было восстановить первоначальный цвет.

Люди часто думали, что хорошая реставрация возвращает вещи в прежнее состояние. На самом деле это было невозможно. Следы времени оставались. Иногда они становились частью произведения, и задача заключалась не в том, чтобы скрыть их, а в том, чтобы они перестали мешать видеть целое.

Девушка отпила вина. С людьми всё было сложнее.

Она легла около полуночи, но долго не могла уснуть. За окном дождь стучал по подоконнику. В темноте перед глазами возникало лицо женщины с портрета, затем лицо отца, потом мать, стоящая в прихожей с пустым взглядом, под утро ей приснился музей.

Во сне она стояла перед картиной и пыталась закрыть трещину на холсте, но каждый новый слой только увеличивал повреждение. Тогда она подняла взгляд — и увидела, что на месте лица женщины осталась белая пустота, а утром её разбудил телефон.

— Настя, ты где? ‒ голос Киры звучал бодро и слишком громко.

— Дома.

— Это плохо. Ты должна быть в музее, ‒ девушка посмотрела на часы. Восемь двадцать.

— Почему?

— У нас гость.

— Какой?

— Савельев. Он приехал лично, ‒ Воронцова села на кровати.

— Сейчас?

— Он здесь уже минут сорок.

— Почему ты не позвонила раньше?

— Я думала, ты в дороге.

— Что ему нужно?

— Посмотреть реставрацию. И поговорить с тобой.

— Мы не договаривались.

— Он тоже так сказал. Что не любит договариваться с тем, что всё равно произойдёт.

— Очень смешно.

— Я не шучу. Настя, он уже успел поговорить с администратором, охраной и заведующей фондом.

— Зачем? ‒ Кира замолчала.

— Он спрашивал, кто занимается портретом.

— Это нормально.

— Сначала — да. Потом спрашивал, давно ли ты работаешь, живёшь ли одна и есть ли у тебя семья, ‒ Настя встала.

— И что ты ответила?

— Что это не его дело.

— Спасибо.

— Я серьёзно. Будь осторожна.

— Кира, я еду в музей. Это заказчик, а не преступник.

— Я не сказала, что он преступник.

— Тогда что?

— Он слишком хорошо умеет выглядеть человеком, которому можно доверять.

— Ты его уже видела?

— Да.

— И?

— Приезжай, сама увидишь, ‒ Анастасия закончила разговор, быстро умылась и оделась. Волосы собрала в хвост, лицо оставила без макияжа. Она не собиралась нравиться Алексею Савельеву.

В музее она появилась через сорок минут.

На первом этаже было людно, школьная группа переходила из одного зала в другой, у кассы спорили о льготных билетах, а охранник пытался одновременно отвечать на телефон и следить за входом.

Кира стояла у лестницы. Увидев Анастасию, выпрямилась.

— Он в мастерской.

— Ты его туда пустила?

— Вместе со мной.

— Он один?

— Нет. Сейчас один.

— Тогда пойдём.

— Ты можешь сначала выпить кофе.

— Не могу.

— Можешь хотя бы не выглядеть так, будто собираешься его допрашивать?

— Не обещаю, ‒ Серебрякова внимательно посмотрела на неё.

— Он не похож на человека, которого легко допрашивать.

— Мне не нужно, чтобы было легко, ‒ они поднялись на второй этаж. Перед дверью мастерской Кира остановилась.

— Он знает правила?

— Я объяснила, что нельзя прикасаться к инструментам и подходить к картине без разрешения.

— И?

— Сказал, что умеет слушать.

— Это ещё хуже, ‒ Воронцова открыла дверь.

Алексей стоял у окна и смотрел на дождь. В одной руке он держал бумажный стакан с кофе, другую спрятал в карман пальто.

Он был выше, чем Анастасия ожидала. Тёмные волосы, спокойное лицо, прямые плечи. Не показной, не демонстративный. Его одежда выглядела простой, но была подобрана слишком точно, чтобы быть случайной. Услышав дверь, он повернулся.

Первым Анастасия заметила не внешность, а взгляд. Он смотрел внимательно. Не бесцеремонно, но слишком сосредоточенно для человека, который видел её впервые. Так смотрят на картину, когда пытаются понять, что в ней скрыто под верхним слоем.

— Вы Анастасия Воронцова? — спросил он.

— Да.

— Алексей Савельев.

— Я знаю, ‒ он едва заметно улыбнулся.

— Тогда мне не придётся представляться дважды, ‒ Кира осталась у двери.

— Я оставлю вас, ‒ Настя посмотрела на неё.

— Не нужно.

— Я буду в соседнем кабинете.

— Хорошо, ‒ Серебрякова вышла, но дверь не закрыла до конца. Алексей поставил кофе на подоконник.

— Я не хотел приходить без предупреждения.

— Но пришли.

— Да.

— Почему? ‒ он посмотрел на накрытый холст.

— Хотел увидеть, в каком состоянии портрет.

— Его состояние за ночь не изменилось.

— Моё тоже, ‒ ответ был произнесён спокойно, без попытки превратить его в шутку. Анастасия не сразу поняла, как реагировать. Она сняла пальто и повесила его на спинку стула.

— Вы могли позвонить.

— Мог.

— Но не позвонили.

— Я плохо отношусь к телефонным разговорам.

— А к неожиданным визитам хорошо?

— Только если они не нарушают чужой работы.

— Пока вы уже нарушили.

— Тогда я могу уйти, ‒ Савельев сказал это без раздражения. Просто констатировал возможность. Анастасия посмотрела на него внимательнее.

Люди обычно не предлагали уйти так быстро. Они начинали объяснять, почему имеют право остаться, ссылались на деньги, договоры, положение и занятость. Алексей не стал ничего доказывать.

— Останьтесь, — сказала она. — Но не подходите к мольберту.

— Конечно, ‒ он снял пальто и повесил его на старый стул в углу. Делал это аккуратно, будто находился не в чужой мастерской, а в комнате, где привык соблюдать порядок. Затем сел. Не на ближайший стул, а в дальний угол, где на его лицо падала только часть света. Настя заметила это, но не придала значения.

Она сняла защитную ткань с мольберта.

— Я пока не могу показать результат полностью. Поверхность должна просохнуть.

— Я понимаю.

— Вы разбираетесь в реставрации?

— Нет. Разбираюсь в том, что можно потерять.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Она включила лампу и проверила поверхность через увеличительное стекло. Работа выглядела ровно. Цветовые вставки почти не отличались от окружающего слоя, но для окончательной оценки требовалось естественное освещение и время. Алексей молчал.

Это было непривычно. Большинство заказчиков задавали вопросы каждые тридцать секунд. Хотели знать, почему работа занимает так много времени, почему нельзя заменить повреждённый фрагмент, почему в смете указаны исследования, которые не видны на готовом полотне. Он ‒ просто сидел и смотрел.

— Вы часто наблюдаете за работой людей, которых нанимаете? — спросила девушка.

— Нет.

— Тогда почему сейчас?

— Потому что этот портрет важен для меня, ‒ он перевёл взгляд на холст. — Его собрал мой отец. Это последняя работа из его личной коллекции, которая оставалась в плохом состоянии.

— Почему вы не реставрировали её раньше?

— Я долго не хотел к ней прикасаться.

— К картине?

— К воспоминанию, ‒ Анастасия промолчала.

Она понимала, что он пытался сказать. Иногда вещь сохраняли не потому, что ценили её состояние, а потому что боялись узнать, что осталось от человека, которому она принадлежала.

— Ваш отец был коллекционером?

— Да.

— И вы продолжили его дело?

— Отчасти. У меня галерея.

— Я слышала.

— Хорошо или плохо?

— Никак. Я не была у вас.

— Можете прийти.

— Я работаю в музее.

— Тогда приходите не по работе.

— Я не обещаю.

— Я тоже не люблю обещать то, чего не знаю, ‒ он снова посмотрел на неё, на этот раз дольше. Анастасия отвела глаза первой и сделала вид, что проверяет край холста.

— На обороте есть следы снятой наклейки. Вы знаете, откуда портрет поступил?

— Из дома отца.

— Не из галереи?

— Нет.

— Значит, его не выставляли?

— Не при мне.

— Кто-нибудь говорил, кто изображён?

— В семье её называли просто «портретом из западной комнаты».

— Это не имя.

— У нас редко называли вещи по именам.

— Людей тоже? ‒ вопрос вырвался сам.

Алексей впервые изменился в лице. Совсем немного, взгляд стал внимательнее, губы сжались.

— Особенно людей, — сказал он, Настя не стала продолжать.

Она слишком хорошо знала, как легко профессиональный интерес превращается во вторжение. У каждой старой вещи были обстоятельства, о которых владелец не хотел рассказывать. Иногда заказчик приносил предмет, требовал бережного отношения и одновременно запрещал задавать вопросы, без которых невозможно было работать.

Она вернулась к столу.

— Я закончу примерно через неделю.

— Точный срок?

— Зависит от высыхания слоёв. Потом нужен будет защитный лак. Если поверхность поведёт себя нормально, можно будет передавать работу.

— Я не тороплюсь.

— Вчера в письме вы просили ускорить процесс.

— Вчера я не видел вас.

— А сегодня передумали?

— Сегодня понял, что спешить некуда, ‒ девушка остановилась, в его словах не было ничего особенного. Но он произнёс их так, словно речь шла не только о картине.

— Вы всегда говорите загадками? — спросила она.

— Только когда прямой ответ будет неполным.

— Тогда лучше говорить прямо.

— Постараюсь, ‒ за дверью послышались шаги. Кира прошла по коридору, но не вошла. Алексей взял со стола оставленный кофе.

— Вам принести ещё один?

— Нет.

— Вы пьёте его без сахара?

— Да.

— С корицей? ‒ Анастасия подняла взгляд.

— Откуда вы знаете? ‒ он даже не смутился.

— Вы просили такой кофе утром у сотрудницы кафе на первом этаже.

— Вы это слышали?

— Да.

— Вы следили за тем, что я пью?

— Нет. Просто запомнил.

— Зачем?

— Не знаю, ‒ ответ был слишком спокойным, чтобы назвать его убедительным.

Анастасия не любила, когда её запоминали без причины, это казалось не заботой, а наблюдением.

— Здесь нельзя находиться посторонним без сопровождения, — сказала она.

— Я знаю.

— И вы не должны прикасаться к материалам, фотографировать или заходить сюда без согласования.

— Я ничего не фотографировал.

— Я не спрашивала.

— Но подумали, ‒ впервые в его голосе появилась едва заметная улыбка, Настя не улыбнулась.

— Я привыкла проверять.

— Это хорошая привычка.

— Не всегда.

— Иногда она спасает.

— Иногда мешает жить.

— Вы говорите о работе?

— О чём-то другом, ‒ их взгляды встретились.

На несколько секунд Анастасия забыла о портрете, кистях и непрерывном шуме дождя. Ей показалось, что в его лице есть что-то знакомое. Не черты — скорее выражение. Усталость человека, который слишком долго живёт с одним и тем же вопросом, она видела такую усталость у себя. Это было неприятно, потому что чужую боль легче переносить, пока не узнаёшь в ней собственную.

Алексей встал.

— Я не буду вам мешать.

— Вы можете приходить, если договоритесь через администрацию.

— Каждый день?

— Не обязательно.

— Но можно?

— Можно.

— Тогда я приду завтра.

— В десять утра у меня будет работа с микроскопом. Вы не сможете сидеть рядом с мольбертом.

— Я сяду там же.

— Вы будете молчать?

— Если потребуется, ‒ он надел пальто. У двери остановился и повернулся к ней.

— Анастасия, ‒ она нахмурилась. И всё же он сделал паузу — короткую, почти незаметную, но достаточную, чтобы Анастасия её запомнила.

— До завтра, — сказал он.

— До завтра.

Он вышел, а Кира появилась почти сразу.

— Ну?

— Что «ну»?

— Как тебе?

— Он умеет отвечать на вопросы.

— Это не ответ.

— Он заказчик.

— Настя.

— Что ты хочешь услышать? ‒ Серебрякова закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Он спрашивал о тебе ещё до того, как ты пришла.

— Что именно?

— Где ты ещё работаешь. Как давно. Кто ещё занимается портретом. Живёшь ли ты одна.

— Это ты ему сказала?

— Нет.

— Администратор?

— Не знаю.

— А ты сама что сказала?

— Что он задаёт слишком много вопросов.

— Это всё?

— Всё, что он должен был знать.

Анастасия посмотрела на закрытый портрет.

— Ты его боишься?

— Нет.

— Тогда почему так говоришь?

— Потому что я не хочу, чтобы ты снова спутала внимание с близостью.

— Снова? ‒ Кира отвела взгляд.

— Неважно.

— Важно.

— Я имею в виду вообще, ты всегда пытаешься понять, что человеку нужно, прежде чем спросить, что нужно тебе.

— Он мне ничего не предлагает.

— Пока, ‒ Настя провела пальцем по краю деревянного стола, проверяя, не осталось ли на нём капель растворителя.

— Он просто хочет увидеть картину.

— Он смотрел не только на картину.

— Может быть, я тоже смотрела не только на него.

Кира замолчала, Воронцова сама удивилась своим словам ‒ они прозвучали слишком честно. Она ведь почти ничего не знала об Алексее Савельеве. Только фамилию, профессию, возраст примерно за тридцать и то, что его отец собирал картины, но уже запомнила его голос, это было неразумно.

— Позвони матери, — сказала Кира.

— Позвоню.

— Сегодня.

— Сегодня.

— И не оставайся здесь ночью, ‒ Анастасия посмотрела на неё.

— Я попробую.

— Вот это уже честнее, ‒ Кира взяла со стола журнал наблюдений.

— Ты внесла данные?

— Да.

— Тогда поезжай домой, пока ещё есть шанс, что ты доберёшься до матери до того, как она позвонит соседям.

— Это угроза?

— Это статистика.

Они вышли из мастерской вместе. Остаток дня Анастасия работала, но несколько раз замечала, что смотрит на дверь. Алексей не возвращался. Она не ждала его, говорила себе, что просто следит за расписанием, однако каждый звук шагов в коридоре заставлял её поднимать голову.

Вечером Кира позвонила.

— Ну что? — спросила она.

— Что именно?

— Ты думаешь о нём? ‒ Воронцова молчала.

— Настя.

— Немного, он странный.

— В каком смысле?

— У него слишком спокойный голос.

— И это проблема?

— Не знаю.

— Он тебе понравился? ‒ Настя посмотрела в окно. Дождь закончился, на стекле остались длинные дорожки воды, а между облаками показался узкий участок чистого неба.

— Я его не знаю, — сказала она.

— Это не ответ.

— Тогда да. Немного понравился.

Кира ничего не сказала.

— Скажи что-нибудь, — попросила девушка.

— Не знаю, что.

— Ты обычно знаешь.

— Обычно ты не говоришь, что тебе кто-то понравился, ‒ Анастасия села на край стола, в комнате было тихо. Из соседнего зала доносился далёкий шум уборочной машины.

— Он смотрит так, будто понимает больше, чем говорит.

— Это может быть умение.

— А может быть расчёт.

— Может.

— Ты не помогаешь.

— Я пытаюсь не решать за тебя, ‒ Настя усмехнулась.

— С каких пор?

— С сегодняшнего утра.

— Хорошая попытка, ‒ обменявшись ещё парой фраз, они быстро попрощались. Девушка ещё долго стояла у окна. Потом спустилась в служебное помещение, забрала пальто и вышла из музея, на улице стало холоднее. Она закурила, хотя утром обещала себе не делать этого до конца недели. Сигарета была не удовольствием, а короткой паузой между одним решением и следующим. Перед глазами снова возник Алексей: то, как он повесил пальто, то, как сел в тёмном углу, то, как сказал, что не любит обещать то, чего не знает. Она не понимала, почему его слова задерживались в памяти.

Возможно, потому что сама слишком давно жила обещаниями — матери, которые она не могла выполнить; отца, который не смог выполнить свои; собственными обещаниями не сломаться, не злиться, не требовать и не ждать.

Телефон завибрировал, сообщение от неизвестного номера. Анастасия открыла его не сразу.

«Спасибо, что разрешили мне остаться. Я буду завтра в десять. Если передумаете — скажите».

Она перечитала сообщение. Формулировка была вежливой, почти безличной. А затем заметила, что он написал не «если передумаете», а «если вы не хотите, чтобы я приходил», в этом была разница.

Анастасия заблокировала экран, убрала телефон в карман и пошла домой. Она не знала, что Алексей Савельев уже много недель собирал сведения о ней.

Он знал, где она работает, когда обычно приходит, какие дни проводит в мастерской дольше обычного. Знал, что она покупает кофе без сахара и добавляет корицу. Знал, что часть собственных картин продаёт, а часть хранит у себя. Знал, что по средам после работы ездит к матери, хотя почти всегда сначала говорит, что не поедет.

Он собирал эти сведения не из любопытства, сначала они были нужны ему для плана, потом — для того, чтобы понимать, где она находится, а теперь он сам не мог определить, какая причина осталась главной.

В своей квартире Алексей включил свет только в кабинете. На стенах висели картины, доставшиеся ему от отца. Несколько из них он действительно любил, к другим не испытывал ничего, кроме усталости.

На столе лежала папка.

В ней были документы из старого дела, вырезки из газет, копии писем и один лист с фамилией Воронцова. Алексей раскрыл его, но не стал перечитывать.

Он достал телефон и открыл фотографию портрета, сделанную до передачи в музей. Женщина на холсте смотрела в сторону, словно пыталась увидеть человека, который находился за пределами картины, Алексей выключил экран.

— Всё должно было быть проще, — сказал он в пустой комнате.

Ответа не последовало. Он налил себе виски, но не выпил, долго стоял у окна и смотрел на мокрый город. Завтра он снова придёт в музей, сядет в углу мастерской, будет молчать. Позволит Анастасии думать, что она сама решает, как близко его подпускать. И пока ещё никто из них не знал, что самым опасным в этом замысле окажется не ложь, с которой Алексей вошёл в её жизнь. Самым опасным окажется то, что рядом с ней он впервые начал хотеть, чтобы она увидела его настоящего.

Глава 2. Человек, который умел слушать

В десять утра Настя услышала в коридоре незнакомый мужской голос и ещё до стука поняла, кто пришёл.

Она как раз закрепляла держатель лампы. Винт заедал, свет падал под неправильным углом, а на столе лежало заключение по холсту из фондов, которое следовало сдать ещё вчера. За окном дворник пытался согнать воду к ливневой решётке. Метла скребла по асфальту с таким упорством, словно от этого зависело наступление зимы. Постучали дважды.

— Войдите, ‒ Алексей остановился на пороге с двумя бумажными стаканами.

— Я вовремя? ‒ Анастасия перевела взгляд на часы.

— Минута в минуту, ‒ он чуть приподнял стаканы.

— Один вам, ‒ она не взяла кофе сразу.

— Вы всегда приносите людям то, чего они не просили? ‒ улыбка на его лице задержалась, но стала осторожнее.

— Иногда.

— Почему?

— Мне казалось, это обычный знак вежливости.

— Он обычный, когда вы спрашиваете, что человек хочет, ‒ Алексей опустил руку.

Анастасия сама услышала, как резко прозвучали её слова. В другую минуту она, вероятно, смягчила бы их шуткой. Но с утра позвонила мать, потом заведующая фондами, потом снова мать. На столе лежал неоплаченный счёт из клиники. Лампа не закреплялась. И теперь в дверях стоял человек, которому уже было известно, какой кофе она пьёт.

Он посмотрел на стакан, будто впервые заметил его у себя в руке.

— Вы будете кофе?

Простой вопрос, без обиды, без снисходительного терпения. Воронцова немного расслабила плечи.

— Буду. Спасибо.

— Где его можно поставить?

— В комнате сотрудников. Здесь с напитками нельзя, ‒ Алексей перевёл взгляд на подоконник, где вчера оставлял свой стакан.

— Мне не сказали.

— Я тоже не сказала. Значит, теперь оба знаем, ‒ она сняла рабочие перчатки и вышла вместе с ним в коридор.

Комната сотрудников находилась через две двери. Там стояли круглый стол с потёртым краем, микроволновка и холодильник, на котором магнитом был закреплён список дней рождения. Из всех предметов только новый электрический чайник выглядел так, словно его приобрели в этом десятилетии, Алексей поставил кофе на стол.

— Садитесь, — сказала Анастасия. — Пять минут у меня есть.

— Вы говорите так, будто выдаёте пропуск.

— Примерно так и есть, ‒ он сел напротив.

Вблизи она заметила на его правой руке небольшой старый шрам — белую полоску у основания большого пальца. Алексей держал стакан обеими руками, хотя кофе, судя по отсутствию пара, уже не был особенно горячим.

— Портрет изменился со вчерашнего дня? — спросил он.

— Нет.

— А сегодня изменится?

— Сегодня я работаю с другим холстом, ‒ он поднял глаза.

— Вы не предупреждали.

— В договоре нет условия, что я занимаюсь только вашим заказом.

— Я не это имел в виду.

— Знаю.

Анастасия сделала глоток. Кофе был крепким, чуть горьковатым. Корица пахла сильнее, чем она любила, но говорить об этом не хотелось.

— Если вы приехали исключительно посмотреть на свою картину, я могу позвать вас через несколько дней, ‒ Алексей провёл пальцем по краю картонной крышки.

— А если мне интересно посмотреть, как вы работаете вообще?

— Тогда вам, скорее всего, будет скучно.

— Я рискну.

— Не обещайте раньше времени. Большая часть реставрации плохо выглядит со стороны. Долго ничего не происходит, потом мы делаем фотографию того, что не произошло.

Он засмеялся не вежливо, не потому что решил поддержать разговор. Коротко и неожиданно, как будто она застала его врасплох, Анастасия посмотрела на него поверх стакана. Вчера он показался ей человеком, который заранее выбирает выражение лица. Сейчас, пока смеялся, стал немного моложе.

— Хорошо, — сказала она. — Но до одиннадцати. Потом у нас внутренний просмотр.

— До одиннадцати, — согласился Алексей.

Когда они вернулись в мастерскую, он остановился возле стула.

— Здесь можно?

— Да. Только не двигайте его ближе к столу.

— Не буду, ‒ она включила лампу, снова повернула непослушный винт, держатель съехал, Алексей чуть подался вперёд.

— Помочь? ‒ Анастасия уже приготовилась отказаться, но посмотрела на свои руки, на лампу, потом на него.

— Подержите здесь. Только сам кронштейн. За стол не беритесь.

Он подошёл, удержал металлическую стойку, пока она затягивала крепление.

— Всё, спасибо.

— Пожалуйста, ‒ он вернулся на место. Настя надела перчатки и склонилась над рабочим столом.

Первые несколько минут чужое присутствие мешало. Она слишком отчётливо слышала, как Алексей устраивается на стуле, как шуршит рукав его свитера, как он один раз прочищает горло. Ей казалось, что он следит за каждым движением. Потом работа постепенно заняла привычное пространство в голове.

Под увеличением поверхность холста превращалась в неровный ландшафт: выступы краски, тонкие разрывы, участки поздней записи. Анастасия отмечала их на схеме и сверяла с фотографиями. Здесь не требовалось угадывать чужие намерения. Достаточно было быть внимательной и не торопиться. Через некоторое время Алексей спросил:

— Почему вы оставили этот участок?

— Какой? ‒ он показал, не приближая руку к столу.

— Вот здесь. Цвет отличается.

— Это позднее вмешательство. Сначала нужно понять, как оно связано с нижним слоем и можно ли его безопасно удалить.

— А если нельзя?

— Оставим.

— Даже если оно портит картину? ‒ Анастасия выпрямилась.

— Если удаление повредит авторскую живопись — да, ‒ он некоторое время смотрел на холст.

— Мне казалось, задача — вернуть первоначальный вид.

— Иногда это невозможно.

— И вы с этим соглашаетесь?

— Не сразу, — сказала она. — Но картина не обязана соответствовать моим желаниям, ‒ Алексей ничего не ответил.

В одиннадцать без пяти он поднялся, Анастасия заметила движение краем глаза.

— Уже уходите?

— Вы сказали — до одиннадцати, ‒ она посмотрела на часы, обычно посетителям приходилось напоминать.

— Да. Спасибо, ‒ он надел пальто, проверил, не забыл ли телефон.

— Можно написать вам насчёт следующего визита?

— Через администрацию.

— Хорошо, ‒ у двери Алексей обернулся.

— И кофе я сначала спрошу, ‒ на этот раз Настя улыбнулась, совсем немного, но он заметил.

В тот вечер она поехала к матери.

В подъезде пахло жареным луком, влажной штукатуркой и кошками. На втором этаже кто-то оставил детскую коляску так, что пришлось протискиваться боком. Анастасия задела сумкой облупленную стену и, прежде чем достать ключи, несколько секунд постояла перед дверью. Из квартиры доносился телевизор. Она прислушалась к голосам, будто могла по ним определить, каким будет вечер.

Мать сидела на кухне в старом шерстяном кардигане. Перед ней стояла чашка. На блюдце лежал надкушенный кусок хлеба.

— Пришла всё-таки.

— Я говорила, что приду, ‒ девушка поставила пакет на стол, начала выкладывать продукты.

Яйца. Творог. Яблоки. Хлеб. Упаковка чая. Мать следила за её руками.

— Денег не принесла?

— Я оплатила коммунальные и внесла за консультацию.

— Я не спрашивала, что ты оплатила.

— Наличными не дам.

Мать отвернулась к окну. Воронцова убрала творог в холодильник. Внутри стояла кастрюля с потемневшим супом. На полке лежал открытый пакет молока, срок годности которого закончился неделю назад.

— Это нужно выбросить.

— Не трогай. Нормальное молоко.

— Оно кислое.

— Ты попробовала? ‒ Настя закрыла холодильник.

— Нет.

— Тогда откуда знаешь? ‒ женщина промолчала.

Спор мог занять пять минут или весь вечер. Молоко, деньги, таблетки, закрытое окно, слишком громкий телевизор — предмет не имел значения.

— Ты к врачу завтра пойдёшь? — спросила Анастасия.

— Посмотрю.

— Запись на половину одиннадцатого.

— Я помню.

— Я могу заказать машину.

— Не надо обращаться со мной как с ребёнком, ‒ Анастасия достала из шкафа чистую чашку. Раньше она начала бы уговаривать. Объяснила бы, что врач хороший, что в прошлый раз стало легче, что нельзя всё бросать. Потом мать обиделась бы, а она осталась ещё на два часа — извиняться за то, чего не говорила, сегодня сил на это не было.

— Хорошо. Если решишь ехать, позвони до девяти, ‒ мать посмотрела на неё с недоверием.

— Вот так?

— Как?

— Тебе уже всё равно?

Анастасия включила чайник. Пальцы на ручке показались ей чужими ‒ сухая кожа, тонкие красные полосы у суставов. Нужно было купить крем, но она вспоминала об этом только здесь, когда становилось нечем занять руки.

— Мне не всё равно, — сказала она. — Я просто не могу пойти вместо тебя.

Мать усмехнулась.

— Очень удобно.

Анастасия поставила чашку обратно, чай ей расхотелось, но она всё же осталась. Разогрела ужин, поменяла перегоревшую лампочку в коридоре, нашла квитанцию, которую мать считала потерянной. Когда собралась уходить, та стояла возле кухонного стола и разглаживала ладонью клеёнку.

— Ты завтра позвонишь?

— Позвоню.

— Не забудь.

— Не забуду.

На лестнице Анастасия открыла банковское приложение и проверила остаток, потом написала знакомому владельцу багетной мастерской:

«Пейзаж с мостом ещё у тебя? Если покупатель вернётся, соглашайся на его цену».

Ответ пришёл, когда она вышла на улицу.

«Слишком дёшево, Настя».

Она набрала:

«Знаю».

Стерла.

Написала:

«Мне сейчас нужно».

Через три дня Алексей пришёл снова, на этот раз его визит стоял в расписании. Анастасия заранее попросила администратора проводить его в комнату сотрудников, в мастерской работала вытяжка, и посетителям там пока было нечего делать. Он сидел у окна без пальто, просматривая небольшой музейный буклет.

— Вы рано, — сказала она.

— На четыре минуты.

— У вас часы спешат?

— Нет. Я пришёл пешком и неправильно рассчитал дорогу, ‒ она почему-то обрадовалась этому ответу. Не самому факту, а маленькой неточности. Возможности представить, как он идёт по улице и тоже ошибается во времени.

— Кофе? — спросил Алексей.

— Сегодня чай, ‒ он кивнул и поднялся.

— Какой?

— Любой чёрный.

— Сахар?

— Нет.

Пока он стоял у чайника, Анастасия посмотрела на раскрытый буклет. На странице с планом второго этажа были нарисованы стрелки.

— Заблудились?

— Искал зал графики.

— Он закрыт до пятницы.

— Теперь знаю.

— Там объявление, ‒ Савельев обернулся.

— Маленькое?

— На двери.

— Я смотрел выше, ‒ она тихо рассмеялась. Он поставил перед ней чашку, сел напротив.

— Что?

— Ничего. Представила, как вы торжественно осматриваете карниз, пока перед вами написано «входа нет».

— Примерно так и было.

Они пили чай, и впервые разговор не требовал постоянной осторожности. Алексей рассказал о галерее — не о владельцах дорогих коллекций и не о знаменитых именах, а о протекающем окне в запаснике, о художнике, который привёз работу на выставку на два дня позже открытия, и о сотруднице, способной определить плохую развеску ещё из коридора.

— По звуку? — спросила Анастасия.

— Я тоже уточнял. Она сказала по выражению моего лица, ‒ Анастасия улыбнулась.

— Хороший сотрудник.

— Незаменимый. К сожалению, она это знает.

— Все хорошие сотрудники знают. Просто не всем хватает наглости пользоваться.

— А вам?

— Мне не хватает зарплаты, ‒ он засмеялся, а она вдруг поймала себя на том, что ей нравится его смешить. Не нравиться ему вообще — это было бы слишком большим и неприятным признанием. Именно смешить. Находить в его собранности место, которое отзывается без подготовки. В мастерской он снова сел на прежний стул. Анастасия работала, а Алексей некоторое время листал каталог. Потом достал очки, она подняла голову.

— Вы носите очки?

— Для чтения.

— Почему-то не представляла.

— Мне снять?

— Уже поздно. Я всё видела, ‒ он посмотрел на неё поверх оправы.

— Я правильно понимаю, что теперь вы будете использовать это против меня?

— При необходимости.

В тот день он задержался почти на два часа, когда уходил, спросил.

— Вы сами пишете? ‒ Анастасия слишком резко закрыла журнал.

— Иногда.

— Извините. Это личное?

— Нет. Просто я не очень люблю об этом говорить.

— Тогда не будем, ‒ она ожидала следующего вопроса. Про выставки, продажи, любимую технику, но Алексей убрал каталог в сумку и начал надевать пальто.

— Почему вы спросили? — всё-таки сказала она, ‒ Савельев обернулся.

— У вас другой взгляд, когда вы говорите о цвете. Не только рабочий.

Анастасия отвела глаза к столу. Комплимент был странным, не тем, который легко принять или отшутиться.

— Это ничего не значит.

— Хорошо, ‒‒ он не стал убеждать её в обратном.

После его ухода она несколько минут перебирала чистые кисти, хотя все они уже стояли на местах. К концу первой недели Анастасия начала различать его шаги, её раздражало, что это произошло так быстро.

В музей приходили десятки людей. Сотрудники поднимались по лестнице, экскурсоводы проходили через служебный коридор, охранник таскал коробки с печатными материалами. И всё же, когда за дверью раздавалась неторопливая поступь Алексея, она почему-то сразу понимала, что это он, а приходил он не каждый день.

В среду отменил встречу, в галерее задерживали разгрузку. В пятницу Анастасия сама попросила перенести визит — ей нужно было закончить работу без зрителей.

Он ответил:

«Хорошо. Напишите, когда будет удобно».

Она перечитала сообщение дважды, выискивая обиду, но не нашла. Потом весь день ловила себя на том, что мысленно объясняет ему, чем занимается. Вот здесь пришлось остановиться, потому что поверхность оказалась чувствительнее, чем предполагали. Вот этот участок на фотографии выглядел хуже, чем в действительности. А заведующая фондами снова назвала укрепление красочного слоя «небольшой подклейкой», и Анастасия едва не высказала всё, что об этом думала. Она никому не написала, но вечером, когда пришла домой, достала из-за шкафа небольшой холст. Последние месяцы собственная живопись сводилась к тому, что можно было быстро закончить и продать. Вид на старую улицу. Пруд в городском парке. Осенние деревья возле железнодорожного моста, но на этом холсте была кухня.

Не её нынешняя — другая, придуманная из отдельных воспоминаний. Жёлтая стена, открытая форточка, полоска света на столешнице. Она начала картину летом и бросила, когда понадобились деньги на очередное лечение матери, Анастасия поставила холст на стул и долго смотрела, потом выдавила на палитру белила.

К часу ночи у неё затекла шея, на полу лежали два испачканных бумажных полотенца, а окно на картине стало светлее. Ничего особенно важного не произошло. Она не почувствовала себя другим человеком, не решила начать новую жизнь. Просто впервые за долгое время не проверяла телефон почти три часа.

На следующей неделе Алексей заметил краску у неё на запястье. Не рабочий след — яркий синий мазок, который она пропустила, когда мыла руки.

— Новая картина? — спросил он. Анастасия машинально потёрла кожу.

— Почему сразу новая?

— Здесь такой краски нет, ‒ он кивнул на стол. Она посмотрела на палитру, потом на него.

— Вы начинаете слишком много замечать.

— Сказать, что мне показалось?

— Не надо, ‒ он улыбнулся.

В комнате сотрудников было жарко. Кто-то снова выставил батарею на полную мощность, и Анастасия открыла форточку. С улицы потянуло мокрой листвой и выхлопными газами.

— Кухня, — сказала она, не оборачиваясь.

— Что?

— Я пишу кухню.

— Свою?

— Нет.

— А чью? ‒ она закрыла форточку, оставив узкую щель.

— Пока не решила, ‒ Алексей не засмеялся.

— Можно посмотреть, когда закончите?

— Не знаю.

— Хорошо, ‒ он произнёс это привычно спокойно, но она вдруг спросила.

— Вас не раздражает?

— Что?

— Когда я не отвечаю нормально, ‒ Алексей задумался. Не сделал вид, что задумался, — действительно некоторое время молчал.

— Иногда мне хочется получить ответ быстрее, — сказал он. — Но это не значит, что вы обязаны его дать.

Анастасия посмотрела на него внимательнее, она привыкла к людям, которые называли её молчание холодностью. Кира шутила, что из неё нужно вытаскивать слова плоскогубцами. Мать говорила, что она стала бесчувственной. Даже знакомый из багетной мастерской иногда спрашивал: «Настя, ты можешь просто сказать, что тебе нравится?»

Алексей, казалось, умел оставлять вопрос рядом с ней и не требовать немедленно с ним разобраться, от этого хотелось отвечать и именно поэтому она настораживалась.

— Вы всегда такой терпеливый? ‒ он опустил глаза на свою чашку.

— Нет.

— А сейчас?

— Сейчас стараюсь.

О смерти своего отца он заговорил не в мастерской. Они вышли из музея почти одновременно. Анастасия задержалась возле гардероба, разыскивая перчатку, и увидела Алексея у лестницы, он разговаривал по телефону.

— Нет, сегодня не получится… Я помню… В понедельник отправлю, ‒ заметив её, он закончил разговор.

— Потеряли что-то?

— Перчатку, ‒ он посмотрел на её левую руку.

— Вот эту?

Перчатка была зажата под ремнём сумки, Настя вытащила её и несколько секунд молча рассматривала.

— Никому.

— Даже под давлением?

— Особенно под давлением.

На улице стоял редкий для последних дней ясный вечер. Над крышами оставалась узкая розовая полоса. В лужах отражались уже зажжённые окна.

— Вам куда? — спросил Алексей.

— К остановке.

— Мне в ту же сторону.

Она не стала уточнять, правда ли это. Некоторое время они шли молча, Анастасия застегнула пальто до горла. У булочной пахло горячим тестом; за стеклом продавщица перекладывала булочки металлическими щипцами.

— Хотите? — спросил Алексей.

— Что?

— Что-нибудь оттуда. Вы посмотрели так, будто весь день не ели.

— Я ела.

— Что? ‒ она задумалась, а он улыбнулся.

— Понятно.

— Не нужно за мной следить, ‒ улыбка исчезла.

— Извините.

Анастасия уже хотела сказать, что не это имела в виду, но он остановился возле входа.

— Я сам голодный. Куплю себе. Если захотите — выберете. Внутри она взяла булочку с сыром. Они ели на ходу, обжигая пальцы через бумажные пакеты. Анастасия чувствовала себя нелепо и почему-то хорошо. Взрослая женщина, почти тридцать лет, идёт по улице с заказчиком и пытается не уронить на пальто крошки.

— Мой отец всегда покупал здесь хлеб, — сказал Алексей, она посмотрела на вывеску.

— Эта булочная так давно работает?

— Здесь раньше была другая. Но запах примерно тот же.

— Вы жили рядом?

— Несколько кварталов отсюда, ‒ он смял пустой пакет, но не выбросил, урны поблизости не было.

— Он тоже умел выбирать картины? — спросила Анастасия.

— По-своему.

— То есть?

— Мог неделями торговаться за вещь, которую все считали незначительной. А потом купить первую попавшуюся работу, потому что художнику нужно было заплатить за отопление мастерской.

— И обе оказывались хорошими?

— Нет. Иногда вторая была ужасной, ‒ она рассмеялась.

— Вы её сохранили?

— Да.

— Почему? ‒ Алексей посмотрел вперёд.

— Уже не могу спросить, что он в ней увидел, ‒ Анастасия замедлила шаг. Они дошли до перекрёстка и остановились на красный.

— Давно? — тихо спросила она.

— Одиннадцать лет… ‒ машины проезжали перед ними, подсвечивая мокрый асфальт.

— Мне было двадцать. Я учился в институте, ‒ он говорил ровно. Слишком ровно для слов, после которых обычно требуется пауза.

— Вам сказали сразу?

— Позвонили. Я не успел приехать.

Загорелся зелёный. Они перешли улицу вместе с небольшой толпой.

— Мне сказали, что сердечный приступ, — добавил он. — Я долго думал, что если бы был дома…

Он не закончил.

Анастасия знала продолжение. Оно могло быть любым, заметил бы, вызвал бы, успел бы. От перестановки слов ничего не менялось.

— Вы не могли знать, — сказала она. Алексей повернул к ней голову.

— Да, ‒ но по его лицу было видно, этот ответ он слышал много раз и ни разу не принял. У остановки стоял её автобус, Анастасия могла побежать, водитель ещё не закрыл двери, но осталась на месте.

— Следующий через десять минут, — сказала она зачем-то, Алексей посмотрел на автобус, потом на неё.

— Я подожду с вами.

Они стояли под стеклянным навесом. На противоположной стороне дороги женщина пыталась удержать за руку ребёнка, который наступал в каждую лужу, из маленького киоска доносилась музыка.

— У меня есть его пальто, — сказал Алексей.

— Отца?

— Да. Я ни разу его не надел. Не могу выбросить и не могу носить.

— Не обязательно с ним что-то делать, ‒ он посмотрел на неё, Анастасия пожала плечами.

— Может просто висеть, ‒ впервые за весь разговор его лицо немного смягчилось.

— Может, — согласился он.

Когда подъехал следующий автобус, она уже не хотела уезжать, это испугало её сильнее, чем всё, что он успел сказать. Кира заметила перемену раньше, чем Анастасия была готова признать, что перемена вообще существует.

— Ты вчера улыбалась телефону, — сказала она в понедельник. Анастасия подняла голову от заключения.

— Нет.

— Я видела.

— Там была смешная фотография.

— Его?

— Собаки.

— У него есть собака?

— У сотрудницы галереи. Она легла на упаковочную бумагу и не дала готовить отправку, Кира прислонилась к косяку.

— Понятно.

— Что именно?

— Он уже присылает тебе собак, ‒ Анастасия снова посмотрела в документ.

— Это не стадия отношений.

— Зря. Очень показательная стадия.

Несколько секунд Кира молчала, потом подошла ближе.

— Ты с ним куда-нибудь ходила?

— Мы дошли до остановки.

— Настя.

— Купили булочки, ‒ Кира села на край свободного стула.

— И как? ‒ Настя положила ручку.

— Я не знаю.

— Тебе с ним хорошо?

Она хотела ответить уклончиво. Сказать, что они почти незнакомы, что он просто наблюдает за работой, что нельзя делать выводы из нескольких разговоров.

Вместо этого сказала:

— Иногда я забываю, что нужно следить за тем, что говорю, ‒ Кира отвернулась к окну.

— Это может быть хорошим.

— Ты так произнесла, будто есть продолжение.

— Оно есть.

— Я слушаю, ‒ Серебрякова провела ладонью по колену.

— Только не рассказывай ему сразу всё.

— Я и не собиралась.

— Ты иногда рассказываешь не словами, ‒ Анастасия нахмурилась.

— Что это значит?

— Что, когда тебе человек становится нужен, ты начинаешь подстраиваться раньше, чем сама замечаешь, ‒ она хотела возразить, потом вспомнила, как утром посмотрела расписание приёмов и обрадовалась свободному часу ровно тогда, когда должен был приехать Алексей.

— Я могу сама решить, — сказала она.

— Конечно.

Слишком быстро, Анастасия посмотрела на подругу, но Кира уже поднялась.

— Я зашла напомнить про завтрашнее совещание. В девять, не опаздывай.

— Не опоздаю, ‒ когда дверь закрылась, Анастасия ещё некоторое время смотрела на ручку, ей стало неприятно, но она не могла бы точно объяснить почему. На ужин Алексей пригласил её в конце второй недели. Не в мастерской — написал вечером, когда она уже была дома.

«В субботу вы свободны?

Хочу пригласить вас поужинать».

Анастасия сидела на кухне с мокрыми после мытья волосами. Перед ней лежал хлеб, который она собиралась намазать сыром. Телефон загорелся возле тарелки. Она прочитала сообщение, положила хлеб. Прочитала ещё раз.

Первой мыслью было: отказаться.

Второй — спросить, зачем.

Она даже набрала это слово, посмотрела на него и стёрла. На столе лежал рабочий ежедневник. В субботу действительно не было ничего, кроме стирки и обещания заехать к матери.

Анастасия написала:

«В субботу не получится.

В следующую пятницу?»

Отправила раньше, чем успела передумать.

Ответ пришёл почти сразу.

«В пятницу.

Вам будет удобно после семи?»

Она почувствовала облегчение.

Нелепое, почти детское, он не начал выяснять, почему она занята. Не предложил перенести её дела. Не заставил доказывать, что отказ от одного вечера не означает отказа от него.

«После семи».

До пятницы оставалось восемь дней. В среду позвонила соседка матери.

Анастасия в этот момент проводила промежуточную фиксацию состояния холста. Телефон вибрировал в ящике стола, она едва не пропустила вызов.

— Настенька, ты можешь приехать? Она дверь открыла и сидит на полу. Говорит, голова закружилась.

Анастасия сняла перчатки.

— Она в сознании?

— Да. Ругается.

— Я сейчас вызову помощь. Вы можете побыть рядом?

Она говорила спокойно, пока записывала адрес. Потом позвонила в экстренную службу, ответила на вопросы, набрала мать, та не взяла трубку. Алексей стоял возле двери. Пришёл несколько минут назад и ждал, пока она закончит.

— Нужно ехать? — спросил он.

Анастасия кивнула.

Она начала убирать инструменты, но положила пинцет не в тот лоток. Вернула. Потянулась к лампе и задела локтем журнал, Алексей поднял его с пола.

— Я могу отвезти.

— Не надо.

— Хорошо, ‒ он положил журнал на чистый край стола. Анастасия закрыла шкаф, проверила замок. Потом проверила снова.

— Где моя сумка?

— На стуле, ‒ она посмотрела туда, словно стул передвинули без её ведома, Алексей не подходил.

— Я вызову такси, — сказала она.

— Хорошо, ‒ пальцы не попадали по экрану.

Она злилась на них, на себя, на необходимость каждый раз проходить через одно и то же. Врач мог приехать раньше неё. Мать могла уже стоять и ругать соседку за панику. Всё могло оказаться обычным, привычным эпизодом, после которого она останется виноватой за лишний вызов. А могло не оказаться.

— Можете отвезти? — спросила Анастасия, не поднимая головы.

— Да, ‒ в машине он не пытался разговаривать, только спросил адрес и убавил отопление, когда она расстегнула пальто.

Анастасия смотрела на дорогу. На светофорах ей хотелось сказать водителю соседней машины, что он стоит слишком медленно. Хотелось позвонить матери ещё раз. Хотелось, чтобы телефон вообще перестал существовать.

— У вас кто-то заболел? — спросил Алексей, когда они остановились в длинной очереди перед перекрёстком.

— Мать.

— С ней кто-нибудь есть?

— Соседка. Врачей вызвали, ‒ он кивнул.

— Мы скоро приедем.

У дома уже стояла машина. Анастасия выбралась так быстро, что ремень сумки зацепился за ручку двери.

— Я подожду здесь, — сказал Алексей. Она посмотрела на него.

— Не нужно.

— Тогда напишите, если понадобится уехать, ‒ он не стал подниматься следом. Позже она несколько раз вспоминала именно это. К моменту её появления мать уже сидела на диване, говорила раздражённо, от помощи отказывалась, уверяла, что соседка всё преувеличила. Анастасия поговорила с медицинским работником, выслушала рекомендации и подписала то, что требовалось.

Когда посторонние ушли, мать спросила.

— Довольна? ‒ Анастасия стояла в прихожей с сумкой на плече.

— Чем?

— Устроила представление.

— Мне позвонили, что ты на полу.

— Я присела.

— Хорошо.

— Не говори со мной этим голосом, ‒ Настя медленно сняла сумку. Ей хотелось сесть, просто сесть куда-нибудь, где не нужно будет следить за выражением лица.

— Тебе принести воды?

— Мне ничего от тебя не нужно, ‒ она всё же поставила стакан на столик, Мать смотрела на него, пока Анастасия снимала пальто.

— Ты к кому-то торопишься?

— Нет.

— Тогда почему всё время на телефон смотришь?

— Проверяю время.

— Врёшь, ‒ Анастасия убрала телефон в сумку.

— Я останусь на час. Потом поеду домой, ‒ мать лишь усмехнулась.

— Очень щедро.

Она осталась почти на два, когда вышла из подъезда, уже стемнело. Машины Алексея не было. Анастасия почувствовала одновременно благодарность и необъяснимое разочарование.

Написала:

«Всё обошлось. Спасибо, что привезли».

Он ответил через несколько минут:

«Рад, что помощь успела. Вы дома?»

«Ещё нет».

«Хотите немного пройтись? Я неподалёку».

Она посмотрела на окна материнской квартиры, потом написала:

«Хочу».

Они встретились у сквера, Алексей подошёл со стороны маленького продуктового магазина. В руках ничего не нёс. Анастасия почему-то была рада, что он не купил ей чай, воду, шоколад или ещё что-нибудь, что следовало бы принимать с благодарностью.

— Я не очень хорошая компания, — предупредила она.

— Не обязательно быть хорошей компанией.

Они пошли по дорожке между мокрыми скамейками. В сквере пахло землёй. Под фонарём белела свежая спиленная ветка. На детской площадке скрипели пустые качели. Анастасия долго молчала, потом сказала.

— Она пьёт.

Алексей не повернулся к ней всем корпусом, не остановился. Продолжал идти рядом, это помогло.

— Давно?

— После смерти отца. Сначала я думала, что пройдёт. Потом — что нужно подобрать лечение. Потом — что дело во мне. Я неправильно говорю, слишком редко приезжаю, недостаточно зарабатываю, ‒ она усмехнулась. — На последнем варианте я задержалась надолго.

— И сейчас так думаете? ‒ Анастасия посмотрела под ноги.

— Иногда. Обычно около трёх ночи, ‒ он молчал.

— У меня уже есть список того, чего не надо делать, — продолжила она. — Не спорить, когда она выпила. Не давать денег. Не проверять каждое слово. Не обещать того, чего не смогу выполнить. Я даже ходила к психологу.

— Почему перестали?

— Сначала не было денег. Потом стало неудобно возвращаться после того, как я опять сделала всё наоборот, ‒ Алексей некоторое время смотрел вперёд.

— Вам там ставили оценки? ‒ она неожиданно рассмеялась, смех вышел коротким и неприятно дрожащим.

— Нет.

— Тогда, наверное, можно вернуться.

— Вы сейчас очень разумный.

— Со стороны проще, ‒ Анастасия кивнула.

Они прошли мимо закрытого киоска с мороженым. На двери ещё оставалась выцветшая летняя реклама.

— Вы знали моего отца? — спросила она вдруг, Алексей замедлил шаг.

— Нет. Лично — нет.

— Фамилию слышали?

— Да, ‒ она посмотрела на него.

Обычно люди начинали объяснять, что не помнят подробностей, что давно было, что газеты часто пишут неправду. Иногда ей казалось, они боялись заразиться неловкостью от одного упоминания.

— Его потом оправдали, — сказала Анастасия.

— Я знаю, ‒ она отвела взгляд.

— Это почти никто не запомнил.

За деревьями проехал трамвай. Стёкла дрожали в старых рамах, Настя остановилась у ограды.

— Когда его обвиняли, со мной перестала здороваться женщина, у которой я с детства покупала хлеб. Представляете? Не судья, не следователь. Продавщица. Я вошла, а она стала раскладывать батоны. Хотя до этого всегда спрашивала, как дела в институте. Алексей стоял рядом неподвижно.

— Я понимаю, как глупо это звучит.

— Не глупо.

— Люди делали вещи и похуже. Но я почему-то запомнила батоны, ‒ она сжала пальцы на холодном металле ограды. — А потом его не стало. И все начали говорить тише. Как будто теперь можно быть добрее, потому что он уже никому не ответит. ‒ слова давались легче, чем она ожидала и от этого становилось страшно.

Ей хотелось остановиться, вернуть разговор к работе, спросить что-нибудь о галерее. Но Алексей не помогал ей уйти и не тянул дальше. Просто оставался рядом.

— Я нашла его, — сказала она, Савельев повернул голову, Анастасия смотрела на тёмную дорожку по другую сторону ограды. — Мать думала, что он у себя работает. Я пришла из института. У меня была какая-то ерунда с зачётом, я хотела пожаловаться. Даже не пожаловаться — рассказать так, чтобы он посмеялся, ‒ она замолчала.

Перед глазами стояла дверная ручка. Слишком ясная, с потёртой латунью возле замочной скважины. Анастасия убрала руки с ограды и спрятала их в карманы.

— Не нужно, — быстро сказала она, хотя Алексей ещё ничего не произнёс. — Не говорите, что понимаете.

— Не буду.

— И что всё прошло.

— Не прошло, ‒ она наконец посмотрела на него.

Он был бледен, смотрел внимательно, но в его лице не было той мягкой жалости, которой она всегда боялась.

— Я иногда думаю, что должна была раньше открыть дверь. Алексей закрыл глаза на короткое мгновение, потом сказал.

— Вы не могли знать.

— Все так говорят.

— Наверное, ‒ он не стал делать вид, что нашёл слова, которых никто не произносил. Анастасия почувствовала, что сейчас заплачет, и отвернулась. Одна слеза скатилась по щеке, потом другая. Она сердито вытерла лицо ладонью.

— Чёрт, ‒ Алексей достал из кармана упаковку бумажных платков и протянул ей.

— Можно просто постоять, ‒ она взяла платок.

Они простояли у ограды несколько минут. По дорожке прошла женщина с собакой. Пёс остановился возле ботинка Алексея, обнюхал его и был недовольно оттащен дальше. Анастасия вдруг рассмеялась сквозь остатки слёз.

— Извините.

— За что?

— За всё это, ‒ Алексей покачал головой, а она не знала, что ответить.

— Вас проводить до остановки или вы хотите ещё пройтись? ‒ и это оказался единственный вопрос, на который она сейчас могла ответить.

— До остановки.

На следующий день ей стало стыдно. Не за слёзы — с этим она ещё могла бы смириться. За подробности. За дверную ручку. За продавщицу. За то, что всё это теперь существовало в памяти другого человека.

Утром Анастасия несколько раз открывала переписку.

Хотела написать:

«Вчера был тяжёлый день».

Потом:

«Надеюсь, я не поставила вас в неудобное положение».

Оба сообщения звучали так, будто она просила сделать вид, что разговора не было, в итоге ничего не отправила. Алексей приехал в согласованное время, поздоровался как обычно. Спросил, можно ли поставить сумку возле стула. Не посмотрел на неё тем особенным взглядом, которым люди смотрят на человека после признания. Анастасия показала ему фотографии промежуточного этапа работы, он слушал.

Она говорила слишком подробно. Объясняла состав материалов, последовательность операций, возможные сроки. Ей было необходимо убедиться, что между ними всё ещё может существовать обычный разговор, Алексей не перебивал. Только когда она в третий раз вернулась к условиям просушки, сказал.

— Я понял. Раньше следующей недели забирать нельзя, ‒ Анастасия замолчала.

— Простите.

— Вы уже извинялись вчера.

— Сегодня за другое.

— Тогда принято.

Она посмотрела на него и неожиданно улыбнулась, напряжение отступило не полностью, но стало переносимым. Позднее они пили чай. Алексей рассказывал о перепутанных подписях к работам на одной из первых выставок в его галерее. Анастасия спорила с ним о том, заметили ли посетители ошибку, она смеялась. И только когда вернулась к себе, поняла, что за весь разговор он ни разу не напомнил о вчерашнем. Ей не пришлось расплачиваться откровенностью за внимание.

В пятницу она собиралась на ужин почти час. Сначала надела чёрные брюки и привычный свитер. Посмотрела на себя и поняла, что выглядит так, словно идёт обсуждать условия хранения экспонатов.

Переоделась.

Тёмно-синее платье давно висело в шкафу. Простое, с неглубоким вырезом и рукавами до локтя. Когда-то она купила его без повода, потом несколько раз собиралась надеть и каждый раз находила причину отказаться.

Анастасия разгладила ткань на бёдрах.

Платье сидело немного свободнее, чем она помнила. Она подкрасила ресницы, стёрла след туши под глазом, потом долго искала вторую серёжку. Нашла в коробке с пуговицами.

За десять минут до выхода позвонила мать, Анастасия посмотрела на экран.

Ответила.

— Ты где?

— Дома. Собираюсь выходить.

— Куда? ‒ она села на край кровати.

— На ужин.

— К Кире?

— Нет, ‒ мать молчала.

— С мужчиной? — спросила наконец, Настя провела ладонью по покрывалу.

— Да.

— Понятно.

В голосе не было ничего, кроме этого слова. Но Анастасия уже приготовилась объяснять: кто он, почему пригласил, почему она согласилась, почему это не означает, что мать останется одна навсегда. Она успела вдохнуть, потом сказала.

— Я позвоню завтра утром.

— Если вспомнишь.

— Вспомню, ‒ разговор закончился.

Анастасия ещё несколько секунд сидела с телефоном в руке. Потом положила его в сумку, проверила ключи и вышла.

Ресторан оказался небольшим. Не тихим до неловкости, за соседними столами разговаривали, звенела посуда, официантка смеялась у стойки. Свет был тёплым, но достаточно ярким, чтобы не щуриться над меню, Алексей ждал возле входа, увидев её, выпрямился. Он не сказал сразу ничего, и Анастасия успела пожалеть о платье.

— Что? — спросила она.

— Вы очень хорошо выглядите.

Обычные слова, но он произнёс их без той лёгкости, с которой привык отвечать в мастерской.

— Спасибо.

Они сели у стены, не у окна. Анастасия была этому рада, ей не хотелось весь вечер видеть своё отражение поверх его лица.

— Вы здесь бывали? — спросила она.

— Несколько раз.

— Проверяли заранее?

— Да, ‒ она подняла брови.

— Почему?

— Хотел, чтобы было удобно разговаривать, ‒ в этом ответе не было загадки, и ей стало легче.

Она сама выбрала еду, от вина отказалась, заказала минеральную воду, Алексей не стал убеждать, что один бокал не повредит. Первые десять минут они разговаривали так, будто ещё находились в музее. О готовности работы. О расписании. О предстоящей выставке. Потом Анастасия положила меню на край стола и сказала.

— У меня ощущение, что сейчас нам принесут акт выполненных работ, ‒ Алексей посмотрел на неё и тихо засмеялся.

— Я тоже думал, как перестать спрашивать про музей.

— Можно спросить что-нибудь другое.

— Например? ‒ она задумалась.

— Что вы делаете, когда не работаете?

— Читаю.

— Это подозрительно правильный ответ.

— Хожу пешком.

— Ещё хуже.

— Иногда смотрю плохие фильмы и не выключаю, потому что уже потратил на них сорок минут, ‒ Анастасия кивнула.

— Вот теперь верю, ‒ разговор сдвинулся.

Она узнала, что он не умеет готовить ничего сложнее нескольких привычных блюд, терпеть не может телефонные уведомления и однажды купил дорогой проигрыватель, а потом три месяца не мог выбрать к нему колонки.

Он узнал, что Анастасия плохо ориентируется в новых районах, не любит сладкие завтраки и в детстве хотела стать не художником, а водителем трамвая.

— Почему трамвая?

— У них были отдельная кабина и маршрут. Никто не мог подойти и попросить свернуть к магазину, ‒ Алексей улыбнулся, но потом долго смотрел на неё.

— Что?

— Ничего. Представил.

— Мне было семь. Не ищите глубокий смысл.

— Постараюсь.

Она рассказывала про институт, про преподавателя, который мог двадцать минут ругать студентов за неправильно поставленные стулья, а потом забывал, зачем пришёл. Алексей — про первую неудачную покупку для галереи и про то, как боялся признаться сотрудникам, что ошибся.

— Признались?

— Пришлось.

— И что?

— Они уже знали.

— Полезный опыт.

— Очень дорогой, ‒ Настя смеялась чаще, чем ожидала. Телефон в сумке один раз завибрировал. Она посмотрела — рекламное сообщение. Убрала. Алексей заметил движение, но не спросил. Когда принесли чай, разговор снова коснулся семьи.

— Вы говорили, отец водил вас в музеи, — сказал он, Анастасия провела пальцем по краю блюдца.

— Да.

— Вам нравилось?

— Не всегда, ‒ он удивился.

— Правда?

— Конечно. Иногда я хотела мороженое, а не голландскую живопись, ‒ парень улыбнулся.

— И что он делал?

— Покупал мороженое. Не сразу. Сначала пытался заинтересовать какой-нибудь картиной, ‒ она посмотрела на чашку. — У него иногда получалось.

За соседним столом отодвинули стул. Кто-то громко попросил счёт. Анастасия вдруг вспомнила отца не таким, каким видела последние десять лет. Не усталым, не раздражённым, не бледным за закрытой дверью. Вспомнила, как он наклонился к ней в музейном зале и спросил, почему на натюрморте лимон очищен только наполовину. Она тогда ответила: художник устал. Отец рассмеялся так громко, что на них обернулись.

— Что? — тихо спросил Алексей, девушка покачала головой.

— Хорошее вспомнила.

Он не попросил рассказать и через минуту она рассказала сама. Они вышли из ресторана раньше, чем она опасалась. Не было полуночи, пустых улиц и ощущения, что вечер обязательно должен закончиться чем-то важным. Город ещё жил обычной жизнью. У магазина разгружали ящики. Двое подростков стояли возле банкомата. На другой стороне улицы женщина уговаривала ребёнка застегнуть куртку.

— Вас отвезти? — спросил Алексей.

— Я бы прошлась.

— Можно с вами? ‒ она кивнула.

До её дома было минут двадцать. По дороге они спорили о книге, которую оба читали. Алексей считал героя трусом, Анастасия — человеком, который слишком поздно понял последствия собственных решений.

— Это может быть одно и то же, — сказал он.

— Может. Но не всегда, ‒ он посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на дорогу. У подъезда Анастасия остановилась. В освещённых окнах третьего этажа двигалась чья-то тень. Из открытой форточки пахло жареной рыбой. Над дверью тихо гудела лампа. Всё было слишком обыкновенно для того, как сильно она вдруг почувствовала собственное сердцебиение.

— Спасибо за вечер, — сказала она.

— Вам спасибо, ‒ он стоял достаточно близко, чтобы ей пришлось чуть поднять голову.

Анастасия подумала, что сейчас он её поцелует. Не знала, хочет ли этого. Точнее, знала, но желание немедленно обросло вопросами, к которым она не была готова. Алексей посмотрел на её руку.

— Можно? ‒ она не сразу поняла, потом протянула ладонь. Он взял её легко, не переплетая пальцы. Его рука была тёплой, Анастасия почувствовала прикосновение почему-то не только в пальцах — в локте, плече, где-то под рёбрами, ей не хотелось отнимать руку. Это оказалось достаточно большим событием.

— Я хочу увидеть вас ещё, — сказал Алексей.

Без улыбки. Она посмотрела ему в лицо.

— Мы увидимся в музее.

— Я не про музей.

Анастасия опустила глаза, на ступеньке лежал жёлтый лист, прилипший к бетону.

— Я поняла, ‒ он ждал. Она могла сейчас отшутиться. Сказать, что занята. Попросить время, хотя никто не требовал ответа немедленно. — Я тоже.

Алексей медленно выдохнул, потом отпустил её руку.

— Спокойной ночи, Анастасия.

— Настя, — сказала она, он замер. Она сама не ожидала, что произнесёт это. — Можно Настя.

В его лице что-то изменилось — слишком быстро, чтобы она успела понять.

— Спокойной ночи, Настя.

Она открыла дверь подъезда. На лестнице достала ключи, хотя до квартиры оставалось ещё четыре этажа. Поднялась медленно. Один раз остановилась между площадками и посмотрела на свою ладонь.

Дома было тихо.

Анастасия включила свет на кухне, поставила чайник, потом поняла, что пить не хочет, и выключила. Подошла к картине, которую начала дописывать. Жёлтая стена, стол, открытая форточка, теперь ей казалось, что в комнате слишком темно. Она не стала сразу брать кисть. Просто села напротив.

Телефон загорелся через несколько минут.

«Вы дома?»

Анастасия написала.

«Да».

Помедлила. Добавила.

«И мне тоже понравился вечер».

Ответа пришлось ждать чуть дольше.

«Я рад».

Она улыбнулась экрану, уже не пытаясь этого скрывать.

Алексей сидел в машине в двух кварталах от её дома. Двигатель был выключен. В салоне постепенно становилось холодно, но он не замечал. На экране оставалась её фраза.

«И мне тоже понравился вечер».

Он перечитал её ещё раз, потом заблокировал телефон. На соседнем сиденье лежала папка с документами галереи. Под ней — тонкий блокнот в тёмной обложке.

Алексей достал его.

Несколько страниц были исписаны короткими заметками. Даты. Время. Названия мест. Сведения, которые ещё месяц назад казались необходимыми и безличными. На одном развороте он увидел запись:

«Не любит говорить о собственных работах».

Сегодня она рассказала ему о незаконченной картине. Сама. Не потому, что он правильно задал вопрос. Не потому, что подвёл разговор к нужной теме. В какой-то момент просто сказала: «Я, кажется, поняла, что хочу сделать со светом». Алексей провёл ладонью по лицу. Вспомнил её рассказ о трамвае. Как она смеялась над собой. Как поправляла серьгу, когда нервничала. Как возле подъезда произнесла: «Я тоже».

В блокноте не было ничего, что помогало бы ему справиться с этим. Он перевернул страницу. На следующей стоял заголовок, который он написал ещё до первого посещения музея.

«Воронцова».

Под ним — несколько пунктов. Добиться личного общения. Войти в доверие. Сделать так, чтобы ждала.

Алексей долго смотрел на последнюю строчку. Потом закрыл блокнот. Он мог перестать приходить.

Не завтра. Сейчас.

Написать, что изменились обстоятельства, передать получение картины сотруднику, прекратить разговоры, которые уже перестали быть частью холодного расчёта. Она бы расстроилась, возможно, решила бы, что ошиблась.

Но пока ещё это было бы несравнимо с тем, что случится, если она узнает всё. Телефон снова загорелся.

«До понедельника».

Алексей взял его, пальцы замёрзли, и он не сразу попал по нужным буквам.

«До понедельника, Настя».

Отправил. Только после этого завёл двигатель.

По дороге домой несколько раз хотелось развернуться, вернуться к её подъезду и позвонить. Он даже представлял, как скажет: «Мне нужно с тобой поговорить».

Дальше слов не находилось.

В квартире он не стал включать верхний свет. Положил ключи на стол, снял пальто. Блокнот оставил в сумке. В кабинете, в нижнем ящике, хранились копии старых материалов. Алексей вытащил папку, открыл на странице с фамилией её отца. Обычно ему хватало нескольких абзацев, чтобы вспомнить, зачем он всё начал. Сегодня он прочитал страницу до конца. Потом вернулся к началу. Слова оставались теми же. Только между ними теперь стояла женщина в синем платье, которая держала его за руку и разрешила называть себя Настей.

Алексей закрыл папку.

Телефон лежал рядом экраном вверх. Он снова открыл переписку, посмотрел на её последнее сообщение. В понедельник она будет ждать. Он уже добился того, чего хотел. И впервые не смог придумать себе оправдания.

Глава 3. Дом, где жили призраки

К концу следующей недели портрет был готов. Не окончательно — в работе реставратора слово «готово» почти всегда требовало уточнения. Поверхность уже просохла, утраты были восполнены, цветовые вставки зафиксированы, но защитный лак ещё должен был вылежаться. Картину нельзя было сразу накрывать плотным материалом и перевозить без специальной упаковки.

Анастасия несколько раз проверила состояние поверхности при боковом освещении, сравнила результат с фотографиями до начала работы и внесла последние записи в журнал. На экране компьютера рядом с фотографиями стояли две даты.

До.

После.

Разница была заметной, но не такой, как ожидал бы человек, далёкий от реставрации. Женщина на холсте не стала моложе. Не исчезли трещины, не вернулась первоначальная глубина тёмного платья, не засияли прежние краски. Просто лицо снова можно было рассмотреть.

На нём появились оттенки, которых раньше не было видно: лёгкая тень под нижней губой, почти незаметная краснота у век, тонкая линия возле виска. Изображение перестало распадаться на потемневшие участки и отдельные повреждения. Теперь оно снова воспринималось целиком. Анастасия долго смотрела на портрет. Ей всегда было трудно заканчивать работу.

Пока вещь оставалась в мастерской, существовала причина не думать о том, что будет дальше. Можно было проверять поверхность, переписывать заключение, искать ещё один участок, требующий внимания. После передачи всё возвращалось владельцу, а вместе с этим исчезала и её власть над результатом. Она поправила защитную ткань, затем снова сняла её.

Женщина на холсте смотрела чуть в сторону. Взгляд был спокойным, но не безразличным. Теперь, когда лицо стало яснее, в нём проявилось нечто ещё — не печаль даже, а усталое внимание человека, привыкшего слушать то, о чём другие предпочитали молчать. Анастасия отвернулась, ей не нравилось, когда работа начинала казаться личной. В дверь постучали.

— Войдите, ‒ Алексей вошёл без пальто. В одной руке у него была папка, в другой — небольшой футляр с перчатками.

— Я не помешал?

— Вы пришли в согласованное время.

— Значит, сегодня можно.

— Сегодня можно посмотреть на картину. Не трогать.

— Я помню.

Он поставил папку на край стола, надел перчатки и подошёл к мольберту. Анастасия не отошла. Она осталась рядом, наблюдая за его лицом.

За последние дни она успела привыкнуть к его присутствию настолько, что начала замечать не только очевидное. Он всегда сначала смотрел на картину, потом на неё. Если был чем-то расстроен, почти не двигал правой рукой. Когда читал документы, слегка хмурился, даже если текст не требовал напряжения. Старался не пользоваться телефоном в её присутствии, но иногда всё же проверял экран и сразу убирал его обратно. Сегодня он выглядел уставшим.

— Ну? — спросила Анастасия.

Алексей не ответил сразу. Он подошёл ближе, но остановился за обозначенной линией. Несколько секунд изучал лицо женщины на холсте.

— Она изменилась.

— Изменилось то, как вы её видите.

— Нет. Раньше она будто исчезала.

— Она не исчезала. Поверхность была загрязнена и повреждена.

— Для человека, который смотрит, это одно и то же.

Анастасия не стала спорить. Он смотрел на портрет так, словно пытался вспомнить не изображение, а комнату, в которой видел его впервые.

— Теперь она похожа на себя, — сказал он.

— Вы никогда её такой не видели.

— Нет.

— Тогда откуда знаете? ‒ Алексей перевёл взгляд на Анастасию.

— Иногда человек узнаёт не лицо.

Она почувствовала, как внутри возникает знакомая осторожность, он умел говорить красиво. Не вычурно, не очевидно, но так, что обычная фраза оставалась в памяти дольше, чем должна была.

— Поверхность стала стабильной, — сказала Анастасия. — Сейчас я оформлю акт. Если вы хотите забрать картину сегодня, потребуется специальная упаковка и транспорт с подходящими креплениями.

— Я не тороплюсь.

— Вы говорили это раньше.

— Теперь действительно не тороплюсь.

— Почему?

Он снова посмотрел на портрет.

— Я хочу показать его вам на месте.

— На месте?

— В доме моего отца.

Анастасия закрыла журнал.

— Вы говорили, что у вас отдельная квартира и галерея.

— Есть и дом. Семейный. Он находится в старой части города. Первый этаж сейчас используется под выставочное пространство, остальные комнаты почти не трогали.

— И портрет будет там?

— В комнате, где он находился раньше.

— Вы хотите, чтобы я проверила, правильно ли его повесили?

— Я хочу, чтобы вы его увидели, ‒ Анастасия посмотрела на него.

— Я вижу его здесь каждый день.

— Здесь он принадлежит музею.

Фраза прозвучала негромко, но в ней было что-то окончательное. Он хотел забрать картину. Это было естественно. Портрет принадлежал ему, а она с самого начала знала, что однажды работа закончится и её отвезут в другое место. Но сейчас мысль о том, что женщина на холсте исчезнет из мастерской, показалась ей неприятной. Она не стала искать этому объяснение.

— Когда вы хотите забрать его?

— Сегодня вечером.

— После шести он будет готов к упаковке.

— Я приеду.

— И транспорт?

— Всё будет.

— Если вы говорите о переносе самостоятельно, то…

— Я не буду делать ничего самостоятельно, — перебил он. — Обещаю.

Слово повисло между ними, Анастасия подняла на него взгляд. Он заметил, что она отреагировала, и едва заметно напрягся.

— Хорошо, — сказала она. — После шести.

Он кивнул, но уходить не спешил.

— Что?

— Ничего.

— Тогда почему вы смотрите?

— Пытаюсь понять, довольны ли вы результатом.

— Результатом работы?

— Да, ‒ Настя взглянула на картину.

— Я довольна тем, что удалось сохранить.

— Это не то же самое, что быть довольной.

— В реставрации редко получают именно то, чего хотели.

— А в жизни?

Она почувствовала раздражение.

— Мы пришли посмотреть на картину.

— Вы правы, ‒ он взял папку, но не открыл её.

— Я не хотел переводить разговор.

— Но перевели.

— Иногда я делаю это, не замечая.

— Это плохая привычка.

— Знаю, ‒ он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.

На секунду Алексей выглядел не человеком, который привык получать ответы, а тем, кто боится услышать следующий вопрос. Анастасия заметила это и тут же пожалела, что заметила.

— До вечера, — сказал он.

— До вечера, ‒ он вышел.

Анастасия осталась рядом с портретом и несколько минут не двигалась. На столе лежала его папка. Тёмная, без надписей. Он забыл её или оставил намеренно — понять было невозможно, она не стала открывать. Через минуту Алексей вернулся.

— Простите, ‒ он забрал папку.

— Вы действительно забыли?

— Да.

— А если бы я открыла?

— Вы бы не открыли.

Сказано было спокойно. Не как уверенность в её порядочности, а как уверенность человека, который уже собрал о ней достаточно сведений, чтобы делать выводы. Анастасия почувствовала неприятный холод в груди.

— Не будьте так уверены.

— Хорошо.

И на этот раз вышел без улыбки. В шесть часов приехал специальный транспорт. Работник музея вместе с водителем закрепили портрет в защитном коробе. Анастасия несколько раз проверила крепления сама, хотя прекрасно видела, что всё сделано правильно. Она не любила передавать работу в чужие руки.

На улице уже темнело. Дождь закончился, но воздух оставался влажным, тяжёлым. На асфальте отражались жёлтые окна домов. Алексей стоял у машины и разговаривал по телефону. Увидев Анастасию, он закончил разговор.

— Всё готово?

— Да.

— Вы поедете с нами? ‒ она поправила ремень сумки.

— Вы хотели показать мне картину.

— Если у вас есть время.

У Анастасии было время. Она могла вернуться домой, позвонить матери, приготовить что-нибудь простое, проверить почту и лечь спать раньше полуночи. Это был знакомый, разумный порядок.

— Поеду, ‒ Алексей открыл перед ней дверь машины.

— Я могу вызвать вам отдельное такси.

— Не нужно, ‒ он сел за руль. Портрет повезли следом, несколько минут они ехали молча.

Город за окном постепенно менялся. Исчезали яркие вывески, становилось меньше машин, старые дома теснее прижимались друг к другу. На перекрёстках горели одинаковые красные сигналы, а на тротуарах люди торопились домой, пряча лица от холодного ветра.

— Долго ехать? — спросила Анастасия.

— Около двадцати минут.

— Я думала, дом за городом.

— Раньше город заканчивался сразу за этим районом.

Он повернул налево, и машина въехала на узкую улицу, зажатую между высокими кирпичными домами.

— Вы выросли там?

— Частично.

— А где жили потом?

— В квартире, ‒ девушка недоверчиво посмотрела на него.

— Это не квартира вашей семьи?

— Нет. Квартира принадлежала мне. Дом оставался закрытым после смерти отца.

— Почему? ‒ Алексей пожал плечами.

— Слишком много комнат. Слишком много вещей. Слишком мало причин туда возвращаться.

— Но теперь причина появилась, ‒ он посмотрел на дорогу.

— Теперь появилась.

В его голосе не было ни раздражения, ни торжества. Только усталость. Через несколько минут они остановились у высокой ограды. За ней виднелся двухэтажный дом с мансардой и тёмными окнами. Фасад требовал ремонта, но не выглядел заброшенным. По стенам шли тонкие трещины, железные водостоки потемнели, а деревянные ставни были закрыты почти на всех окнах. Ворота открылись автоматически.

— Здесь кто-нибудь живёт? — спросила Анастасия.

— Нет.

— Совсем?

— Иногда приезжает смотритель. Проверяет отопление, окна, сигнализацию.

— А галерея?

— В первом этаже. Она работает три дня в неделю.

— Я не знала, что это ваш дом.

— Вы не спрашивали.

— Вы много чего не говорите.

Алексей остановил машину у крыльца. Он не ответил. Сотрудники аккуратно внесли короб в дом через боковую дверь. Внутри было прохладно. Пахло старым деревом, воском и сухой штукатуркой. Из глубины здания доносилось равномерное тиканье часов. Анастасия ступила в холл и остановилась. На стенах висели картины, но не в музейном порядке: некоторые были развешены слишком близко, другие стояли у стены, прислонённые к деревянным панелям.

В доме не было ощущения богатства, к которому она привыкла по книгам и фильмам. Скорее, он напоминал место, где слишком долго откладывали решение, что оставить, а что выбросить.

— Ваша галерея на первом этаже? — спросила она.

— Да.

— А здесь?

— Здесь раньше жили.

— Кто?

— Отец. До него — его родители, ‒ Алексей снял пальто.

— Можно я покажу комнату?

— Конечно.

Сотрудники подождали, пока он откроет дверь в широкий коридор. Короб с портретом понесли следом. Они поднялись на второй этаж. В конце коридора находилась комната с двумя высокими окнами. На стенах остались более светлые прямоугольники от картин, которые давно сняли. В центре стоял камин, давно не использовавшийся, а рядом — старое кресло с потёртыми подлокотниками. Алексей остановился у дальней стены.

— Здесь.

На стене уже были установлены крепления. Работники осторожно вынули портрет из короба и закрепили его. Анастасия стояла в стороне, пока они проверяли раму и расстояние от пола. Когда они ушли, Савельев закрыл дверь.

В комнате остались только они.

Женщина на холсте снова оказалась в окружении старого дома. Естественный свет уже почти исчез, и лицо освещала только настенная лампа. Тени легли глубже, чем в музее, но изображение стало более цельным. Теперь было понятно, что портрет действительно создавался для этой комнаты.

— Здесь лучше, — сказала Анастасия.

— Я знал.

— Не обязательно было знать. Комната соответствует времени портрета.

— Отец говорил то же самое.

— Ваш отец разбирался в живописи?

— Он разбирался в том, что хотел сохранить.

Анастасия подошла ближе. Теперь она видела картину не как объект реставрации. Вокруг неё были стены, мебель, старый камин. Можно было представить, что портрет всегда находился здесь, что люди проходили мимо него десятилетиями, не замечая, как темнеет лак и исчезают детали.

— Кто она? — спросила Анастасия.

— Женщина из семьи.

— Вы знаете её имя?

— Да.

Он назвал имя, но Анастасия не стала удерживать его в памяти. Для него оно имело значение, для неё пока было лишь подписью, которой не было на холсте.

— Она жила в этом доме?

— В этой комнате.

— Откуда вы знаете?

— Остались письма. Дневник. Несколько записей в семейных документах.

— Вы читали их?

— Все.

— Почему тогда вам кажется, что вы её знали? ‒ Алексей перевёл взгляд на портрет.

— Потому что она оставляла очень подробные записи.

— Это всё равно не человек.

— Я знаю.

— Но иногда легче любить того, кто давно умер. Он не может разочаровать.

Алексей перевёл взгляд на неё.

— Вы говорите о ней или о своём отце?

Вопрос был задан тихо. Но Анастасия почувствовала, как он коснулся места, к которому она не хотела подпускать даже себя.

— Я не знаю.

— Тогда не буду настаивать.

— Вы не всегда так делаете.

— Нет.

— Почему сейчас?

— Потому что вы устали.

— Вы снова решили за меня.

— Вы можете сказать, что я ошибаюсь.

— Вы ошибаетесь.

— Хорошо.

Он принял это слишком легко. Настя посмотрела на него. Ей хотелось, чтобы он спорил. Чтобы настоял, чтобы попытался убедить её в обратном. Но он просто отошёл к окну.

За стеклом темнел сад. Ветви старых деревьев сливались в одну неподвижную массу. На мокрой дорожке отражался свет от крыльца.

— Вы часто здесь бываете? — спросила она.

— После смерти отца почти не приезжал.

— Тогда почему оставили всё как есть?

— Сначала не мог разобрать вещи. Потом привык к тому, что дом стоит закрытым.

— Это похоже на вас, ‒ он обернулся.

— В каком смысле?

— Вы сохраняете то, к чему не можете прикоснуться, ‒ Алексей некоторое время молчал.

— Возможно.

— А потом приглашаете туда людей, которых почти не знаете.

— Вас я знаю.

— Нет.

— Я знаю достаточно.

В его голосе впервые за весь вечер появилась жёсткость. Анастасия медленно повернулась к нему.

— Откуда? ‒ он отвёл взгляд.

— Из ваших рассказов.

— Я рассказывала вам не так много.

— Достаточно, чтобы понять, что вы не любите, когда вам лгут.

Последнее слово прозвучало слишком отчётливо, Анастасия почувствовала, как в комнате меняется воздух.

— Вы хотите что-то сказать?

— Нет.

— Тогда не говорите со мной так, будто знаете, о чём я думаю.

— Я не знаю.

— Но пытаетесь, ‒ Алексей провёл рукой по лицу.

— Простите.

— Вы часто извиняетесь, когда разговор подходит к чему-то важному, ‒ он посмотрел на неё.

— Вы тоже.

На этот раз она не нашла ответа. Он предложил чай, Настя согласилась, хотя не хотела задерживаться. На первом этаже кухня оказалась неожиданно простой. Белая плитка, старый деревянный стол, металлическая мойка, закрытые шкафы. В углу стоял холодильник, который гудел слишком громко. Алексей достал две чашки.

— Здесь сохранилась посуда? — спросила Анастасия.

— Часть.

— А остальное?

— Раздали, продали, выбросили.

— Ваш отец сам этим занимался?

— Нет.

— Вы?

— Пытался.

— И не смог?

— Не всё, ‒ он поставил чайник.

— У вас есть братья или сёстры?

— Нет.

— А у вас?

— Тоже.

Он сказал это так, будто за коротким ответом стояло больше, чем хотелось бы объяснять, Анастасия села за стол. На стене напротив висела старая фотография. Молодой мужчина стоял возле автомобиля, положив руку на плечо мальчика лет десяти. Мужчина смотрел в объектив серьёзно, мальчик — в сторону, будто хотел уйти из кадра.

— Это ваш отец?

— Да.

— Вы были похожи.

— Мне часто так говорили.

— Вам это нравилось? ‒ Алексей достал чайные ложки.

— В детстве — да. После его смерти — не всегда.

— Почему? ‒ он мягко положил ложку рядом с её чашкой.

— Когда человек умирает, все начинают искать его черты в тебе. Будто ты обязан продолжить его правильно. Даже если он сам не был уверен, что делает правильно.

— Ваш отец был таким?

— Неуверенным?

— Живым, ‒ Алексей посмотрел на неё.

— Да.

Чайник щёлкнул.

Он разлил воду по чашкам, поставил на стол сахарницу, но сам сахар не добавил. В течение нескольких минут они говорили о незначительном: о доме, о дороге, о том, что в старых зданиях всегда слишком громко ходят часы. Потом в прихожей зазвонил телефон.

— Извините. Я отвечу.

Он вышел из кухни, оставив дверь открытой, Анастасия сидела за столом и смотрела на фотографию. Потом заметила на соседнем стуле папку.

Та самая, которую Алексей забыл утром в музее? Нет. Эта была толще, с потёртыми уголками. На верхнем листе виднелась фамилия.

Воронцов.

Анастасия не сразу поняла, что именно прочитала. Она встала.

Папка лежала открытой. Первый документ был газетной вырезкой, наклеенной на лист. Заголовок частично стёрся от времени, но фамилия была видна.

«…обвинение адвоката Воронцова в подделке документов…»

Ниже — фотография отца. Анастасия почувствовала, как пальцы похолодели. Она не читала дальше.

— Что это?

Алексей стоял в дверях. Телефон был опущен, разговор закончен.

— Я увидела фамилию.

— Я знаю.

— Почему у вас это? ‒ он не подошёл к папке.

— Потому что это часть дела, которое я изучаю.

— Какого дела?

— Дела моего отца.

Анастасия посмотрела на фотографию. На снимке отец выглядел моложе, чем она его помнила. Воротник рубашки чуть съехал, волосы растрепались от ветра. Он стоял возле здания суда и смотрел мимо фотографа, словно уже знал, что этот снимок появится в газетах.

— Что ваш отец имел к моему? ‒ Алексей молчал.

— Я спросила.

— Твой отец занимался делами моего отца, ‒ она медленно подняла голову.

Он впервые назвал её на «ты» не в момент близости и не у дверей её дома. Это прозвучало не интимно. Скорее, как ошибка, которую он больше не успел скрыть.

— Какими делами?

— Финансовыми. Компания, которой владел мой отец, работала с произведениями искусства. Через неё проходили сделки и деньги клиентов. У него был партнёр — Виктор Ланской.

Имя было знакомым, Анастасия вспомнила документы, которые иногда видела у отца. Фамилия встречалась в письмах, но никогда не задерживалась в памяти.

— Ланской был адвокатом?

— Партнёром. Он занимался внутренними финансовыми вопросами. Мой отец отвечал за галерею и внешние сделки. Твой отец представлял его интересы.

— Почему я ничего об этом не знала?

— Тебе было девятнадцать, когда всё началось.

— Я жила с ним.

— Люди не рассказывают детям всё, что происходит на работе.

— Я была не ребёнком.

— Но он, вероятно, хотел тебя защитить.

— Не говорите за него, ‒ Алексей кивнул.

— Хорошо.

Анастасия снова посмотрела на вырезку.

— Здесь написано, что его обвиняли в подделке документов.

— Да.

— Его оправдали.

— Посмертно.

— Я знаю.

— Но не знаешь всего, ‒ она резко подняла взгляд.

— Тогда рассказывайте.

Алексей отошёл к окну кухни.

— Мой отец умер за несколько месяцев до того, как против твоего возбудили дело.

— Как умер?

— Сначала сказали, что сердечный приступ. Потом появилась версия об аварии. В материалах остались противоречия, но официально это признали несчастным случаем.

— И вы решили, что виноват мой отец?

— Не сразу.

— Кто решил? ‒ он долго смотрел на тёмное окно.

— Я.

— Почему?

— Потому что после смерти отца исчезли документы. Часть переписки. Несколько финансовых отчётов. Потом у твоего отца появились бумаги, которые связывали его с махинациями. Он отрицал, что подделывал их. Мой отец уже не мог ответить. А Ланской утверждал, что Воронцов использовал ситуацию, чтобы избавиться от него и забрать контроль над активами.

— И вы поверили Ланскому?

— Мне было двадцать.

— Это не ответ.

— Да. Я поверил ему.

Анастасия почувствовала, как внутри поднимается злость. Не только на Алексея. На всё сразу: на отца, который ничего не объяснил; на мать, которая годами повторяла только обрывки; на людей, превративших чужую смерть в набор удобных версий.

— Вы знали, кто я, когда пришли в музей? ‒ Алексей не ответил.

Это было достаточно.

— Вы знали.

— Да.

— Вы выбрали портрет специально?

— Да.

— Вы организовали реставрацию через музей?

— Да.

— Вы заранее знали, что я буду работать с ним?

— Я сделал так, чтобы его передали именно тебе.

Анастасия отступила от стола. В комнате было тепло, но ей стало холодно.

— Зачем? ‒ Алексей повернулся к ней.

— Сначала я хотел использовать тебя.

— Не «сначала». Скажи нормально, ‒ он сжал челюсть.

— Я хотел войти в твою жизнь.

— Зачем?

— Чтобы ты доверяла мне.

— Зачем?!

— Чтобы потом ты поняла, что всё это было частью плана.

Анастасия смотрела на него, не моргая. Слова не сразу превращались в смысл. Они проходили через неё отдельными осколками: «использовать», «доверяла», «план».

— Какого плана?

— Я хотел, чтобы ты почувствовала зависимость от меня. Чтобы поверила, что наконец встретила человека, который тебя понимает. Потом собирался рассказать, кто я и зачем пришёл.

— И что потом?

— Уничтожить тебя, ‒ он произнёс это почти шёпотом, но она услышала.

— Как?

— Не физически.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Я хотел, чтобы ты испытала то же чувство, что и я. Чтобы человек, которому ты доверяешь, оказался причиной всего, от чего ты пыталась бежать, ‒ Анастасия коротко рассмеялась. Смех прозвучал пусто.

— Ты считаешь, что я отвечаю за своего отца?

— Тогда считал.

— А сейчас? ‒ Савельев опустил взгляд.

— Сейчас знаю, что нет.

— Когда ты это понял?

— Не сразу.

— До или после того, как принёс мне кофе?

— До.

Ей показалось, что пол под ногами стал мягким.

— Значит, всё это было после того, как ты уже знал, что мой отец не виноват?

— Не во всём.

— Что это значит?

— Я знал, что дело сложнее, чем мне рассказывали. Но всё ещё считал, что он должен был сказать правду. Что он оставил моего отца одного. Что если бы он действовал иначе, тот мог бы остаться жив.

— Ты сам слышишь, что говоришь?

— Да.

— Нет. Ты слышишь только себя.

Алексей сделал шаг к ней, но она отступила. Он сразу остановился.

— Я пришёл к тебе с готовым обвинением. Знал, где ты работаешь, как живёшь, что происходит с твоей матерью. Я изучил всё, что мог найти. И думал, что достаточно знать факты, чтобы понимать человека.

— Ты ничего обо мне не понимал.

— Да.

— Ты знал, что я одна. Знал, что уязвима. Знал, что мне трудно отказаться от помощи. И всё равно пришёл.

— Да.

— Не пытайся сделать из этого красивую трагедию.

— Я не пытаюсь.

— Пытаешься. Каждый раз, когда говоришь, что влюбился. Каждый раз, когда смотришь на меня так, будто твои чувства отменяют то, что ты сделал, ‒ Алексей побледнел.

— Не отменяют.

— Тогда что ты от меня хочешь? ‒ он не ответил сразу.

— Ничего, что ты не можешь дать.

— Ты уже взял достаточно.

Эта фраза ударила сильнее, чем она ожидала, и Алексей отвёл взгляд. На стене кухни висели часы, их стрелка двигалась с едва слышным щелчком.

— Портрет был поводом, — сказала Анастасия. — Кофе тоже?

— В начале — да. Потом я начал делать это, потому что хотел, чтобы ты улыбалась утром.

— Как удобно.

— Я не говорю, что это меня оправдывает.

— Ты должен был сказать мне раньше. До первого ужина. До того, как взял меня за руку.

— Да.

— До того, как я позволила назвать себя Настей, ‒ он закрыл глаза.

— Да.

Она отвернулась к двери. Пальцы дрожали, но она заставила себя достать телефон из сумки. Экран не включался. Она нажала кнопку ещё раз.

— Что ты делаешь? — спросил Алексей.

— Ухожу.

— Я отвезу.

— Нет.

— Здесь поздно.

— Я вызову машину.

— Ты не обязана… — она резко повернулась.

— Не говори мне, что я не обязана. Ты слишком много решал за меня.

Он замолчал. Анастасия открыла приложение такси. Пальцы скользили по экрану. Адрес она назвала неправильно, удалила, ввела снова. Алексей стоял у окна и не подходил.

Это было единственное, что он сейчас сделал правильно.

— Машина через семь минут, — сказала она.

— Хорошо.

— Отдай мне копию статьи.

— Зачем?

— Потому что там фамилия моего отца.

— Я отдам всё.

— Не всё. Только то, что касается моего отца.

— Ты уверена? ‒ она посмотрела на папку.

— Нет. Но это не имеет значения.

Алексей взял несколько листов и аккуратно отделил их от остальных. Руки у него дрожали, он старался скрыть это, но Анастасия заметила. Ей хотелось, чтобы он выглядел виноватым. Разрушенным. Таким же, как она.

Но его боль не приносила удовлетворения, в этом было самое страшное.

Машина подъехала к воротам. Анастасия надела пальто, у выхода она остановилась.

За дверью был коридор, где ещё недавно ей казалось интересным всё: старый паркет, портреты, часы, запах воска. Теперь дом выглядел просто домом — большим, чужим и полным вещей, о которых она не знала.

— Я не хотел, чтобы ты узнала так, — сказал Алексей. — Я хотел сказать сам.

— Когда? ‒ он молчал. — Вот именно. ‒ Анастасия открыла дверь, холодный воздух ударил в лицо.

— Не ищи меня, — сказала она. ‒ И не вздумай приезжать к матери.

— Я не знал её адреса.

— Теперь же знаешь.

— Не приеду.

— Не пиши, ‒ Алексей посмотрел на неё.

— Если ты будешь в опасности…

— Если я буду в опасности, я сама решу, кому звонить, ‒ он кивнул.

Анастасия вышла на крыльцо. Водитель ждал у машины и делал вид, что не смотрит на них. Она села на заднее сиденье, назвала адрес и закрыла дверь.

Дом остался за спиной, но лицо Алексея ещё несколько минут отражалось в боковом стекле.

Мать в тот вечер не была дома, на кухонном столе лежала записка, написанная неровным почерком:

«Ушла к Тамаре. Не приезжай ночью. Я сама позвоню».

Анастасия прочитала её дважды, потом поставила сумку на пол и села на стул. В квартире было тихо. Телевизор не работал. В коридоре не горел свет. Из ванной капала вода — медленно, с одинаковыми промежутками.

Она достала из сумки бумаги, которые дал Алексей, на первой странице была фотография отца. На второй — статья о деле. На третьей — короткая заметка о смерти Петра Савельева.

«Владелец частной галереи погиб в результате внезапного ухудшения здоровья. По предварительной версии, причиной стал сердечный приступ».

Ниже упоминалась компания, её финансовые проблемы и имя Виктора Ланского. Анастасия положила листы на стол, ей казалось, что она держит не документы, а чужую версию собственной жизни.

Отец говорил, что всё объяснит. Мать говорила, что он ничего не объяснил. Алексей считал его виновным. Теперь у неё было три голоса, и ни один не давал ответа.

Телефон завибрировал, сообщение от Киры:

«Ты дома?»

Анастасия посмотрела на экран, она хотела написать:

«Да, у матери. Мне нужно поговорить».

Потом открыла фотографии, сделанные в музее. На одной из них женщина с портрета смотрела в сторону. Раньше Анастасия воспринимала этот взгляд как выражение печали, теперь в нём ей почудилось другое. Не предупреждение. Не тайна. Просто человек, который не может вмешаться, даже если видит, что рядом происходит что-то плохое.

Анастасия заблокировала телефон. Кире она не ответила.

Она прибралась в квартире и уехала к себе, дома прошла в спальню, достала из шкафа дорожную сумку и положила туда несколько вещей. Свитер. Джинсы. Туалетные принадлежности. Зарядку. Рабочий блокнот.

Потом остановилась, куда ехать, она не знала.

В городском приложении первым попался ночной поезд к морю. Через сорок минут он отправлялся с центрального вокзала.

Анастасия открыла расписание.

На побережье она не была много лет. В детстве отец однажды возил её туда в конце августа. Они жили в маленьком доме возле станции, утром покупали горячие пирожки, а вечером он учил её различать цвет воды в пасмурную погоду.

Тогда она спросила, почему море не бывает одного цвета.

Отец ответил: «Потому что оно никогда не стоит на месте». Анастасия закрыла приложение, через минуту снова открыла и купила билет.

Мать могла позвонить. Кира могла приехать. Алексей мог нарушить обещание и начать искать её, но ближайшие несколько часов ей необходимо было находиться там, где никто не знал, что она должна думать. Она взяла сумку и вышла из квартиры.

На лестнице было темно. Лампочка между этажами перегорела, и Анастасия спускалась, держась за холодные перила, уже у подъезда она достала телефон, сообщений от Алексея не было. Это должно было облегчить её, почему-то не облегчило.

Поезд уходил через тридцать две минуты. А в её руках лежала папка с прошлым, которое всю жизнь принадлежало отцу, затем стало частью мести Алексея и теперь впервые оказалось у неё самой.

Глава 4. Долг мёртвого адвоката

У моря пахло мокрым камнем и водорослями.

Анастасия почувствовала этот запах ещё на привокзальной площади, когда вышла из-под навеса и остановилась возле ряда закрытых киосков. Было начало седьмого. Небо только светлело, за низкими домами тянулась бледная полоса, а на стоянке дремал в машине единственный таксист.

Она почти не спала, в вагоне было душно. На верхней полке кто-то беспокойно переворачивался, за перегородкой плакал ребёнок, проводница дважды проходила по коридору с металлическим чайником. Анастасия лежала лицом к стене и слушала колёса. Каждый раз, когда поезд замедлялся, она брала телефон. Сообщений от Алексея не было. Она сама попросила его не писать — он выполнял её просьбу. Разумная часть сознания понимала это и даже испытывала облегчение, другая всё время искала в молчании дополнительный смысл. Как быстро он согласился. Как легко позволил ей уйти. Неужели уже всё?

Анастасия злилась на себя за эти мысли. Ещё несколько часов назад ей казалось, что рядом с ним невозможно оставаться ни минуты. Теперь она лежала в темноте и ждала доказательства того, что её уход что-то изменил.

Утром, когда в окне появились первые дачные участки, она выключила уведомления. На привокзальной площади было холоднее, чем она ожидала. Анастасия застегнула пальто, подняла воротник и подошла к такси.

— Гостиница нужна? — спросил водитель, опуская стекло.

— Небольшая. Где-нибудь недалеко от набережной.

— Бронь есть? — она покачала головой. Водитель посмотрел на её сумку, потом на лицо.

— Сейчас не сезон. Найдём.

Он не стал спрашивать, откуда она приехала и надолго ли. За это Анастасия сразу почувствовала к нему благодарность.

Гостевой дом стоял на тихой улице в трёх кварталах от моря. Хозяйка открыла не сразу. На ней был длинный кардиган поверх домашнего платья, волосы заколоты пластмассовым зажимом.

— Рано вы, — сказала она без раздражения.

— Простите. Можно заселиться сейчас? Я оплачу дополнительные сутки, если нужно. Женщина посмотрела на неё внимательнее.

— Сначала заходите. На улице задубеете.

В прихожей пахло постиранным бельём и кофе. Где-то за стеной негромко работало радио. Анастасия заполнила карточку, расплатилась и получила ключ с деревянным брелоком.

— Второй этаж, направо. Завтрак с восьми до десяти. Чайник в коридоре. Если захотите поесть раньше, стучите.

— Спасибо.

— Горячую воду немного пропустите. По утрам не сразу идёт.

Комната оказалась маленькой. Кровать, шкаф, стол возле окна, два светлых полотенца на стуле. На подоконнике стоял горшок с растением, которое слишком долго тянулось к свету и теперь держалось за деревянную палочку. Анастасия положила сумку на пол, сняла пальто, села на кровать, не расстилая покрывала.

Тишина была непривычной. Не квартирной, в которой за стеной кашляет сосед и наверху переставляют стулья, а чужой, ничем не обязанной ей тишиной. Она достала телефон.

От Киры было четыре пропущенных и несколько сообщений.

«Настя, ответь».

«Ты у матери?»

«Я не понимаю, что случилось».

Последнее пришло сорок минут назад.

«Просто скажи, что с тобой всё нормально».

Анастасия открыла переписку.

«Я в безопасности.

Уехала на несколько дней.

Мне нужно побыть одной».

Кира ответила сразу.

«Где ты?»

Анастасия смотрела на вопрос. Раньше она написала бы название города, адрес, номер комнаты. Потом успокоила бы Киру, объяснила, почему не предупредила, и извинилась за то, что заставила волноваться.

Сейчас сил хватило на другое.

«Позже скажу.

Пожалуйста, никому не сообщай обо мне ничего

без моего разрешения».

Появились три точки. Исчезли. Потом пришло сообщение.

«Это из-за Савельева?»

Анастасия положила телефон экраном вниз. Ответ был очевиден, но она не хотела, чтобы Кира немедленно позвонила, начала задавать вопросы, ругать его, утешать её. Не хотела слышать ни «я предупреждала», ни «может быть, всё не так».

Через минуту она всё же взяла телефон снова.

«Да. Я пока не могу об этом говорить.

На работе оформлю отгулы.

Маме позвоню сама».

После этого написала заведующей отделом, сухое сообщение далось легче. Два дня за ранее отработанное время. Все материалы убраны, журнал на столе, срочные вопросы можно прислать письменно.

Затем позвонила матери, та ответила сонным голосом.

— Что случилось?

— Ничего срочного. Я уехала на несколько дней.

— Куда?

— К морю, ‒ на том конце замолчали.

— С кем?

— Одна.

— Очень интересно.

— Продукты я оставила. За квартиру заплатила. Если станет плохо, вызывай помощь, не жди меня.

— Ты уже всё предусмотрела.

— Не всё.

— А если мне просто захочется с тобой поговорить?

Этот вопрос был произнесён почти спокойно, и оттого ответить оказалось труднее.

— Звони вечером. Я возьму трубку, ‒ мать несколько секунд молчала.

— Ты плакала? ‒ Анастасия посмотрела на свои руки.

— Я не спала в поезде.

— Понятно.

Они попрощались без ссоры, но почему-то именно после этого разговора Анастасия заплакала. Не громко. Не так, чтобы стало легче. Просто сидела на краю чужой кровати, прижав пальцы к глазам, и никак не могла остановить слёзы. В первый день она почти не выходила, спала урывками, просыпалась от шагов в коридоре, снова засыпала. Один раз хозяйка постучала и спросила, не нужно ли чего-нибудь. Анастасия сказала, что всё хорошо.

Через несколько минут за дверью тихо звякнула посуда. На стуле в коридоре стояли чашка чая и тарелка с двумя бутербродами. Она долго смотрела на них. Потом занесла в комнату и съела всё, хотя не чувствовала голода.

К вечеру разболелась голова. Настя открыла окно, постояла возле него, слушая далёкий шум воды. Море отсюда не было видно. Только крыши, голые ветви и узкий проход между домами. Она достала папку. Бумаги помялись в дороге. На газетной вырезке остался след от сгиба — ровно через лицо отца.

Анастасия расправила лист ладонью. Вчера эти документы казались ей доказательством чужого предательства. Теперь, в тишине комнаты, стало ясно, что сами по себе они почти ничего не объясняют.

Статья об обвинении. Короткая заметка о снятии обвинения после смерти. Сообщение о Петре Савельеве. Разные даты, разные авторы, несколько повторяющихся фамилий. Она взяла рабочий блокнот и открыла чистую страницу. Сначала написала:

«Что я знаю».

Долго смотрела на заголовок, потом зачеркнула последнее слово и заменила его:

«Что подтверждено».

Отец работал адвокатом. Пётр Савельев был его клиентом. Отец был обвинён в подделке документа. Обвинение не устояло. Пётр Савельев умер раньше отца. Алексей знал, кто она, до знакомства.

На этом список закончился. Ниже Анастасия написала:

«Что мне сказали».

И только здесь появились исчезнувшие отчёты, финансовые нарушения, Ланской, чужие мотивы. Разница между двумя списками оказалась неприятно большой. Она перелистнула газетную заметку. О сердечном приступе было написано, как о предварительной версии. Про аварию, которую упоминал Алексей, в переданных ей материалах не было ничего, Анастасия обвела это место. Не потому, что решила поймать его на новой лжи, она больше не хотела принимать чужую уверенность за установленный факт.

На второй день она дошла до моря.

Ветер дул вдоль набережной, загоняя под воротник мелкие солёные брызги. Летние кафе стояли закрытыми, пластиковые стулья были сложены за стеклом. На одном из спусков мужчина в яркой куртке фотографировал чаек.

Анастасия миновала его и села на низкий каменный парапет. Море было серо-зелёным. Ближе к берегу вода казалась мутной, дальше темнела, а у горизонта почти сливалась с небом. Никакого особенного ответа в этом не было. Она приехала сюда, потому что помнила, как отец однажды держал её за руку на похожей набережной. Но память не могла объяснить, что произошло потом.

Отец не был человеком, который только водил её в музеи, покупал пирожки и смеялся над детскими ответами. У него существовала работа, куда она не имела доступа. Были решения, о которых он не рассказывал. Были страхи, которые он приносил домой и прятал за раздражением. От этого он не становился менее любимым, но переставал быть простым.

Анастасия сунула руки глубже в карманы.

С Алексеем всё было иначе. Здесь она знала достаточно, чтобы уйти. И всё равно помнила, как он держал лампу. Как не поднялся следом в квартиру матери. Как оставил её рассказ о смерти отца там, где она сама его закончила.

Эти воспоминания никуда не исчезли после признания. Именно поэтому ей было так больно. Если бы всё оказалось грубой игрой, можно было бы ненавидеть его целиком. Но ей достался человек, который поступал бережно внутри заранее придуманной жестокости.

Она не знала, что с этим делать. Телефон лежал в кармане, она не доставала его почти час.

К вечеру третьего дня она купила обратный билет.

Не потому, что простила. Заканчивались отгулы, дома оставались незаконченные работы, а жизнь, от которой она уехала, не собиралась останавливаться без неё.

Она сообщила Кире время прибытия, а подруга сразу предложила встретить.

«Не нужно. Я возьму такси».

Ответ пришёл через минуту.

«Хотя бы позвони, когда доедешь».

«Позвоню».

Перед сном Анастасия открыла переписку с Алексеем, последним оставалось сообщение, отправленное до поездки в дом. Ничего нового.

Она набрала сообщение.

«Я вернусь завтра. Пока не приходи в музей и не пытайся встретиться со мной. Если решу поговорить, напишу сама».

Прочитала. Отправила.

Ответ появился через несколько минут.

«Понял. Не приду».

Она положила телефон на тумбочку, на этот раз молчание после сообщения не показалось ей пустотой. Это была граница, которую она обозначила сама.

В музей Анастасия пришла на следующий день после возвращения.

В служебном коридоре пахло свежей краской, пока её не было, наконец покрасили участок стены возле лестницы. На подоконнике стояла забытая кружка с засохшим чайным пакетиком.

Всё выглядело до обидного обычно.

Она повесила пальто, проверила шкаф с материалами, включила компьютер. На столе лежала записка от коллеги:

«По холсту из фондов ничего не трогали. Звонили из багетной мастерской. В журнале всё отметила».

Анастасия прочитала её дважды, отсутствовать оказалось возможно и мир не рухнул, через десять минут пришла Серебрякова, остановилась у двери.

— Можно? ‒ Настя кивнула.

Кира вошла без привычного кофе. В руках держала связку ключей и всё время перекладывала её из ладони в ладонь.

— Как ты?

— Работать могу.

— Я не это спросила, ‒ Анастасия села за стол.

— Плохо, ‒ Кира опустила глаза.

— Он звонил мне.

Пальцы Анастасии остановились на клавиатуре.

— Когда?

— В тот вечер, когда ты уехала. Один раз. Спросил, выходила ли ты на связь.

— Что ты сказала?

— Что сама тебе позвоню.

— Ты сказала ему, где я?

— Я не знала, где ты.

Ответ был точным, почему-то это задело сильнее, чем простое «нет».

— А если бы знала?

Кира посмотрела на неё.

— Настя.

— Я спрашиваю.

Она сжала ключи.

— Я бы сначала спросила тебя.

Анастасия кивнула, Ей хотелось поверить. Пока этого было достаточно. Кира подошла ближе, но не села.

— Расскажешь?

Девушка некоторое время смотрела на погасший экран, потом сказала.

— Он знал, кто я. С самого начала, ‒ Кира не перебила. — Его отец был клиентом моего. Он считает, что папа причастен к его смерти.

— Настя…

— Не надо пока ничего говорить, ‒ Кира закрыла рот. — Он пришёл не за реставрацией. То есть картина настоящая, заказ настоящий. Но выбрал он меня заранее. ‒ подруга медленно села, теперь она перестала крутить ключи.

— Он тебе сам сказал?

— После того, как я нашла документы.

В коридоре проехала тележка. Задребезжали стёкла в шкафу.

— Что ты собираешься делать? — спросила Кира.

— Работать. Потом разберу бумаги отца.

— Ты же говорила, что мать всё убрала.

— Значит, спрошу, куда.

— Ты уверена, что сейчас нужно в это лезть? ‒ Анастасия подняла голову.

— Нет. Но больше не хочу знать о собственной семье только то, что другие сочли нужным рассказать, ‒ Кира отвела взгляд к окну.

— Я могу помочь.

— Если понадобится, я скажу, ‒ подруга кивнула, не обиделась. По крайней мере, не показала. Уже у двери она остановилась.

— Я рада, что ты вернулась, ‒ Анастасия посмотрела на неё.

— Я тоже.

И впервые за несколько дней это не было попыткой кого-то успокоить.

Ланской пришёл после двух, Настя узнала о нём от администратора.

— К вам посетитель. Говорит, вопрос по частному заказу. Виктор Ланской.

Она держала в руках лист с результатами исследования и не сразу положила его на стол.

— Он записан?

— Нет. Я сказала, что без согласования нельзя. Он попросил передать фамилию.

Анастасия посмотрела на часы. Имя стояло в её блокноте, на странице «Что мне сказали», теперь оно появилось в музее.

— Пусть подождёт в переговорной. Я спущусь.

— Вы его знаете?

— Нет, ‒ администратор замялась.

— Тогда, может, предложить написать?

— Я поговорю. Только, пожалуйста, никого не направляйте к нему без меня.

Она завершила звонок и несколько секунд сидела неподвижно, потом взяла телефон.

Открыла переписку с Кирой.

«В переговорной посетитель — Виктор Ланской.

Без записи. Я спущусь минут на десять».

«Я подойду?»

«Пока не нужно.

Если задержусь, позвони».

Анастасия убрала телефон в карман и вышла. В переговорной было прохладно. Батарея под окном едва грела. На длинном столе стоял графин, рядом — перевёрнутые стаканы. Ланской сидел так, чтобы видеть дверь. Он поднялся, когда Анастасия вошла.

Мужчина лет пятидесяти с небольшим. Тёмный костюм, пальто аккуратно сложено на соседнем стуле. Ничего выразительно опасного: ни тяжёлого взгляда, ни демонстративной медлительности. На правом манжете виднелась маленькая складка, которую он машинально разгладил.

— Анастасия Викторовна?

— Да.

— Благодарю, что нашли время, ‒ она не протянула руку и осталась у ближайшего к двери стула.

— Мне сказали, вопрос о частном заказе.

— Так проще было объяснить цель визита.

— То есть вопрос не о заказе, ‒ Ланской посмотрел на неё внимательнее.

— О вашем отце, ‒ Воронцова села.

— Слушаю.

— Я работал с ним много лет назад.

— В каком качестве?

— У нас были общие деловые интересы.

— Он представлял вас?

— Иногда, ‒ Ланской взял стакан, но воду наливать не стал. — Понимаю, что моё появление неожиданно. ‒ Анастасия молчала, он поставил стакан обратно. — Савельев передал вам документы.

Она почувствовала, как напряглись мышцы шеи.

— Это вопрос?

— Я хотел бы знать, какие именно.

— Зачем?

— В старых материалах много частной информации. Финансовой, личной. Некоторые бумаги не должны были оказаться у него.

— Тогда обсудите это с ним.

— Обсуждал. Боюсь, сейчас он не способен оценивать происходящее спокойно.

Анастасия посмотрела на его руки. Ногти коротко подстрижены. На одном пальце — след от недавно снятого кольца.

— Вы пришли сообщить мне, что Алексей неуравновешен?

— Я пришёл попросить вас не участвовать в том, чего вы не понимаете, ‒ она откинулась на спинку стула.

— Вы не знаете, что я понимаю.

Впервые на его лице появилось раздражение, небольшое, он быстро убрал его.

— Ваш отец тоже считал, что достаточно внимательно прочитать документы, чтобы контролировать последствия, ‒ Настя не пошевелилась.

— Что это значит?

— Что профессиональная аккуратность не всегда помогает в жизни.

За дверью послышались шаги. Кто-то прошёл мимо, разговаривая по телефону, Ланской дождался, пока голоса стихнут.

— У Виктора могли остаться рабочие копии. Переписка. Личные блокноты.

— После десяти лет вы решили о них спросить?

— После десяти лет ваш знакомый решил вернуться к этому делу.

— И вы подумали, что я помогу вам найти бумаги.

— Я подумал, что вам не нужны новые неприятности, ‒ она смотрела на него не отводя глаз.

— Назовите конкретно, какие документы вы ищете.

— Если они у вас есть, вы поймёте.

— Нет, ‒ он слегка приподнял брови.

— Что — нет?

— Я не буду угадывать, а потом рассказывать вам о найденном.

Ланской помолчал, потом взял со стула пальто.

— Вам стоило бы быть осторожнее, ‒ Анастасия поднялась.

— С чем? ‒ он посмотрел на неё почти устало.

— С людьми, которых вы впускаете в свою жизнь. Иногда последствия касаются не только вас.

Она не ответила, Ланской подошёл к двери, но не открыл её сразу.

— Как здоровье вашей матери? ‒ Воронцова почувствовала холод под лопатками.

— Откуда вы знаете мою мать?

— Мы знакомы давно.

— Когда вы с ней разговаривали? ‒ он поправил воротник пальто.

— Передайте ей привет.

— Вы не ответили.

Ланской посмотрел на неё, теперь в его лице не было ни вежливости, ни раздражения. Только внимательное ожидание: поняла ли она. Анастасия открыла дверь сама. В коридоре сидела администратор, перебирая буклеты.

— Проводите, пожалуйста, посетителя к выходу, ‒ Ланской чуть склонил голову.

— Всего доброго, Анастасия Викторовна.

Она дождалась, пока он отойдёт, и только потом заметила, что всё это время держит телефон в кармане так крепко, что край чехла врезался в ладонь.

Сначала она позвонила матери. Не Алексею. Не Кире. Мать ответила раздражённо.

— Ты на часы смотрела?

— К тебе никто не приходил?

— Кто должен был?

— Мужчина по фамилии Ланской, ‒ на другом конце стало тихо, Анастасия села на стул у стены.

— Мам?

— С чего ты вспомнила?

— Он был у меня на работе.

— Что ему нужно? ‒ в голосе матери исчезла сонная вязкость.

— Бумаги папы.

— У тебя ничего нет.

— Я не это спрашиваю. Он приходил? ‒ мать помолчала.

— Нет.

— Звонил?

Ещё одна пауза.

— На прошлой неделе. Спрашивал, не собираемся ли мы продавать квартиру, ‒ Анастасия прижала пальцы к переносице.

— Почему ты мне не сказала?

— А что я должна была сказать? Человек спросил. Я ответила, что не собираемся.

— Больше с ним не разговаривай. Если придёт, не открывай.

— Ты меня пугаешь, ‒ девушка посмотрела на дверь переговорной.

— Я сама пока не понимаю, что происходит. Поэтому и прошу, ‒ мать тяжело вздохнула.

— Хорошо.

— Ты дома одна?

— Да.

— Я перезвоню через полчаса.

Закончив разговор, Анастасия написала соседке матери. Не объясняла всего, только попросила, если та будет дома, ненадолго заглянуть и не впускать незнакомых людей, потом открыла блокнот и записала время визита, фразы, которые запомнила, вопрос о здоровье матери.

Чем дольше писала, тем меньше доверяла собственной первой реакции. Ланской не произнёс ни одного прямого обещания причинить вред. Со стороны разговор мог показаться неприятным, но вполне деловым. И всё же он пришёл не за ответом. Он пришёл показать, что знает, где она работает, с кем встречается и кому звонит, когда ей страшно. Анастасия достала телефон, на этот раз набрала Алексея.

Он ответил не сразу.

— Да? ‒ в его голосе было столько осторожности, что она на секунду забыла, зачем звонит.

— У меня был Ланской, ‒ на том конце что-то глухо стукнуло.

— Ты где?

— В музее.

— Он ещё там?

— Ушёл.

— Что он сказал?

— Спросил про бумаги отца. И про мать, ‒ Алексей выдохнул.

— Я приеду.

— Подожди, ‒ он замолчал, Анастасия смотрела на запись в блокноте.

— Мне нужно понять, что происходит. Если приедешь, говори только то, что можешь подтвердить. Не то, что думаешь.

— Хорошо.

— И ещё. Это не значит, что, между нами, всё решено, ‒ пауза была короткой.

— Я понимаю.

— Ты раньше тоже так говорил, ‒ он ничего не ответил, Настя закрыла глаза. — Через сколько сможешь?

— Минут через тридцать.

— Я предупрежу администратора. В мастерскую не поднимайся. Поговорим в переговорной.

— Хорошо.

Она закончила вызов, через несколько секунд подошла Кира.

— Что случилось? ‒ Анастасия подняла голову.

— Он интересовался папиными бумагами. И знает про мать больше, чем мне хотелось бы, ‒ Кира побледнела.

— Он угрожал?

— Так, чтобы это можно было пересказать одним предложением, — нет, ‒ подруга села рядом.

— Нужно вызвать охрану.

— Он уже ушёл.

— Всё равно.

— Мне нужна запись с камер. Не копия на телефон. Чтобы её просто сохранили и не стёрли по графику.

— Я поговорю с начальником смены, ‒ Серебрякова поднялась.

— Настя…

— Что? ‒ она сжала губы.

— Не оставайся сегодня одна допоздна.

— Не останусь.

Алексей приехал через двадцать восемь минут. Анастасия заметила, что он остановился у двери и не вошёл, пока она не кивнула. На нём было то же тёмное пальто. Волосы влажные, на воротнике несколько капель. Видимо, от машины шёл быстро.

— Садись, — сказала она, он сел напротив. Не рядом. Она раскрыла блокнот и пересказала разговор, Алексей слушал, не перебивая. Только когда она повторила вопрос о матери, его рука сжалась на краю стола.

— Он звонил ей ещё на прошлой неделе, — добавила Анастасия. — Спрашивал про квартиру. — Алексей поднял глаза.

— Ты с ней говорила?

— Да. Сейчас к ней зайдёт соседка, — он кивнул. Анастасия перевернула страницу. — Теперь ты. Почему он думает, что у нас есть какие-то бумаги?

— Потому что твой отец делал копии.

— Откуда знаешь?

— Видел его запросы в материалах компании. Там есть ссылки на приложения, которых в папках нет.

— Ты видел оригиналы запросов? — Алексей помедлил.

— Часть — да. Часть — копии, — она записала.

— Кто дал тебе материалы?

— Сначала Ланской, после смерти отца. Позже я получал другие документы через архив и юриста, — Анастасия подняла голову.

— Значит, первую версию ты узнал от человека, который теперь приходит ко мне за бумагами.

— Да, — он произнёс это без попытки смягчить.

— И ты до сих пор не знаешь, что из его рассказа правда, — Алексей посмотрел на стол.

— Не всё.

— Ты сказал, что твоего отца считали погибшим в аварии. В статье, которую дал мне, написано про сердце, — он закрыл глаза, будто ждал именно этого вопроса.

— Про аварию мне рассказывал Ланской. Что отцу стало плохо за рулём. Я долго повторял это как один установленный эпизод. Но в бумагах, которые у меня есть, такая последовательность не подтверждается.

— Почему ты не сказал этого сразу?

— Потому что привык считать, что знаю, — девушка положила ручку в блокнот.

— А в тот вечер говорил так, будто я должна поверить тебе после всего остального, — Алексей кивнул.

— Да.

Она откинулась на спинку стула, ни одно его согласие не делало разговор легче. Иногда ей хотелось, чтобы он начал оправдываться: тогда можно было бы разозлиться, закончить встречу и уйти, но он сидел перед ней и не оставлял удобного выхода.

— Что подтверждено? — спросила она.

— Что Пётр умер. Что перед этим в компании возникли серьёзные финансовые проблемы. Что твой отец работал с его документами и пытался получить часть отчётности. Что против Воронцова потом использовали один из этих документов.

— А что Ланской убил твоего отца? — Алексей долго молчал.

— Я этого не могу доказать, — Анастасия смотрела на него.

— Тогда больше не говори об этом как о факте.

— Не буду.

За дверью кто-то остановился, потом пошёл дальше, она снова взяла ручку.

— Кто такой Соколов? — Алексей поднял глаза.

— Почему спрашиваешь?

— Его фамилия есть на одном из листов.

— Он работал с частью старых материалов. Я связывался с ним.

— Когда?

— В последние недели.

— Он знает о твоём знакомстве со мной? — Алексей провёл ладонью по краю стола.

— Знает, что мы общаемся. Не знает, как это началось, — Анастасия коротко усмехнулась.

— Удобное уточнение, — он принял и это.

— Я расскажу.

— Не ради того, чтобы я тебя похвалила.

— Я понимаю, — она посмотрела на него с усталостью.

— Не говори пока, что понимаешь. Просто сделай.

Они не составляли план спасения, никто не обещал закончить всё завтра. Анастасия попросила контакты Соколова и юриста, через которого Алексей получал документы. Сказала, что хочет сама решить, с кем разговаривать. Потом они отдельно записали, какие бумаги есть у каждого и откуда они появились. К концу разговора в блокноте было больше вопросов, чем ответов. Но впервые эти вопросы не принадлежали только Алексею. Кира принесла воду. Поставила стаканы на стол, посмотрела на них обоих.

— Запись сохранят, — сказала она. — Начальник смены попросил, чтобы ты коротко описала визит. Для внутреннего журнала.

— Напишу.

— И директору я сообщила. Без подробностей про документы, — Анастасия кивнула.

— Спасибо, — Кира задержалась у двери.

— Я буду внизу ещё час.

Когда она ушла, Алексей сказал.

— Можно отвезти тебя домой? — Анастасия закрыла блокнот.

— Сегодня я поеду сама, — он опустил взгляд, потом кивнул.

— Хорошо.

Она впервые заметила, как много усилий стоит ему это короткое слово и впервые не почувствовала обязанности облегчить ему задачу. К вечеру начался дождь, не ливень — мелкая холодная взвесь, от которой темнели плечи пальто и быстро сырели волосы.

Анастасия закончила раньше обычного. Убрала материалы, проверила шкафы, передала начальнику охраны краткую запись о визите. На первом этаже ещё оставались сотрудники. У кассы считали выручку, уборщица переставляла стулья.

Алексей уехал около часа назад, она сама видела из окна, как его машина выехала со стоянки. Мать по телефону сказала, что всё спокойно. Соседка принесла ей суп и теперь сидела на кухне — жаловалась на сына и не собиралась уходить.

Анастасия заказала такси, в приложении появилась белая машина. Четыре минуты. Она надела пальто и вышла через служебную дверь.

На крыльце пришлось остановиться: ремень сумки перекрутился под воротником. Пока она поправляла его, у края двора медленно проехал тёмный автомобиль. Анастасия заметила его без особого интереса, водитель притормозил возле ворот, потом машина сдала назад и дверь со стороны пассажира открылась.

— Воронцова? — она подняла голову, к ней шёл мужчина в короткой куртке. Лица в тусклом свете было почти не видно.

— Вы кто?

— Нужно поговорить. Насчёт документов, — Настя не спустилась со ступенек.

— Представьтесь, — мужчина посмотрел на служебную дверь у неё за спиной.

— Не здесь. Садитесь, проедем немного.

— Нет, — он остановился у нижней ступени.

На вид — обычный человек. Небритый подбородок, мокрые волосы, грязь на шве ботинка. От него пахло сигаретами.

— Вам объяснили, что вопрос срочный, — Анастасия крепче взяла телефон.

— Кто объяснил? — он не ответил.

И она вдруг поняла, что разговор уже закончился. Он не собирался ни называть имя, ни убеждать. Просто ждал, когда она подчинится. Анастасия сделала шаг назад.

— Отойдите от входа, — мужчина поднялся на первую ступень. — Не надо усложнять.

Она повернулась к двери и нажала кнопку звонка, он успел схватить её за предплечье. Не сильно — сначала, будто хотел только остановить, Анастасия дёрнула руку, но пальцы сжались крепче.

— Уберите руку.

— Тише, — это слово она запомнила потом лучше всего. Не угрозу, не лицо. То, как он сказал «тише», будто право определять громкость её голоса тоже принадлежало ему. Анастасия упёрлась ладонью в холодный металл двери и закричала.

— Откройте! — мужчина резко потянул её вниз.

Сумка соскользнула с плеча, ремень зацепился за локоть, на секунду она потеряла равновесие, потом в двери щёлкнул замок. Охранник открыл её так резко, что край ударил мужчину в плечо.

— Что происходит? — тот отпустил руку, позади хлопнула автомобильная дверь.

— Мы разговаривали, — сказал мужчина, Анастасия шагнула внутрь, а охранник встал поперёк проёма.

— Ещё шаг назад, — из-за его плеча показалась Кира, она посмотрела на Анастасию, потом на двор. — Я вызываю полицию.

Мужчина выругался и спустился со ступенек, тёмная машина уже двигалась, нн успел сесть, когда она поравнялась с крыльцом.

Всё заняло несколько секунд.

Анастасия стояла возле турникета и держала руку прижатой к груди. Пальцы всё ещё ощущали чужую хватку.

— Настя, — сказала Кира, она не ответила, смотрела на мокрый след, который оставила её обувь на полу. — Настя, посмотри на меня. — Анастасия подняла глаза. Подруга была бледна, но говорила чётко. — Ты здесь. Он ушёл. Мы уже вызвали помощь.

Только после этого Анастасия поняла, что продолжает тянуться к закрытой двери, будто всё ещё нужно удерживать её собственным телом. Позже ей задавали вопросы. Во сколько вышла? Что сказал мужчина? Показал ли что-нибудь? Был ли знаком?

Анастасия отвечала, пока не услышала собственный голос со стороны — ровный, почти без выражения. Кира сидела рядом. Не перебивала, только один раз напомнила про дневной визит Ланского. Анастасия поправила.

— Я не могу утверждать, что этот мужчина пришёл от него. Но он тоже говорил о документах, — сотрудник, который записывал её объяснение, поднял голову.

— Это важно. Так и укажем.

Начальник охраны сообщил, что обе записи сохранили: дневную из холла и вечернюю со двора, номер машины был виден не полностью. Человек, сидевший за рулём, почти всё время оставался вне удачного угла. Ничего не разрешилось сразу. Никто не произнёс фамилию Ланского с уверенной улыбкой. Никто не сказал, что к утру его привезут и всё закончится. Анастасии предложили осмотреть руку, под рукавом уже проступали красные следы.

Она смотрела на них с удивлением. Боль появилась только сейчас — тупая, неприятная, усиливающаяся, когда она поворачивала кисть.

— Зафиксировать нужно, — тихо сказала Кира, Настя кивнула.

Алексею она позвонила сама, когда всё уже было записано, когда смогла рассказать без пауз посреди фразы. Он долго молчал, выслушав её.

— Ты сейчас где?

— Внутри музея. Со мной Кира и охрана.

— Тебе нужна медицинская помощь?

— Руку посмотрят. Ничего серьёзного, кажется.

Слово «кажется» она добавила намеренно. Сегодня ей особенно не хотелось выдавать предположение за знание.

— Я могу приехать? — спросил Алексей, Анастасия посмотрела на мокрые окна.

В отражении было видно её лицо: бледное, усталое, совершенно незнакомое. Она хотела сказать «нет» не потому, что не нуждалась в нём. Потому, что нуждалась слишком сильно и боялась, как быстро страх отменит всё остальное. Кира стояла у стойки охраны и разговаривала с начальником смены. Рядом лежала её сумка. Выбор был. Анастасия не оставалась одна.

— Можешь, — сказала она. — Но я поеду с Кирой.

— Хорошо, — он приехал, когда они уже собирались выходить, не вбежал.

Остановился возле стеклянной двери, пропустил вышедшего сотрудника, потом подошёл к ним. Первым делом посмотрел на её руку, Анастасия опустила рукав. Он заметил движение и отвёл взгляд.

— Что тебе нужно сейчас? — спросил Алексей, она не ожидала этого вопроса.

Приготовилась к другому: «почему ты вышла одна», «я же предлагал», «теперь ты поедешь ко мне», но он ждал, Воронцова сглотнула.

— Чтобы ты прислал все документы, которые у тебя есть по папе. Не выборку. И написал, откуда каждый.

— Пришлю.

— Не ночью. Завтра.

— Завтра, — Кира накинула сумку на плечо.

— Машина у бокового входа. Нас проводят, — Алексей кивнул, он держал ключи так крепко, что побелели суставы.

Анастасия заметила и это, раньше она спросила бы, всё ли с ним в порядке, сегодня не спросила. Во дворе стало тише. Дождь почти закончился, вода капала с края навеса. Охранник пошёл впереди, проверил пространство возле машины и остался у ворот, Кира открыла автомобиль.

— Я включу печку.

Анастасия задержалась под навесом, Алексей стоял рядом, не касаясь её. Свет фонаря ложился на одну сторону его лица. Другая оставалась в тени. Она вдруг вспомнила первый день в мастерской. Стул в углу. Чашку кофе. Как много она тогда не знала.

— Я рада, что ты спросил, прежде чем приехать, — сказала она, Алексей посмотрел на неё.

— Я услышал тебя, — Анастасия помолчала.

— Сегодня — да, — он не попытался получить больше. В машине Кира уже направляла тёплый воздух на лобовое стекло, Анастасия сделала шаг к двери.

— Настя, — она обернулась, Алексей с трудом разжал пальцы на ключах. — Я не должен был втягивать тебя в это. — она посмотрела на него устало.

— В историю моего отца я была втянута раньше тебя, — он опустил голову. — Но в твою месть — да. Не должен был. — Анастасия села в машину, Кира ничего не спросила, только убавила музыку, которой девушка до этого даже не заметила.

Они поехали не к Алексею и не к матери, Кира предложила остаться у неё на ночь.

— Без разговоров, если не хочешь, — сказала она. — У меня чистое бельё и очень плохой суп, — Анастасия повернула к ней голову.

— Насколько плохой?

— Ты будешь спрашивать состав, но я не отвечу, — впервые за весь вечер она почти улыбнулась.

Дорога заняла двадцать минут. Кира не пыталась заполнять молчание. На одном из светофоров положила на соседнее сиденье упаковку бумажных платков. Не подала в руку, не посмотрела с жалостью, просто оставила рядом.

В квартире было тепло. На сушилке в гостиной висели полотенца, возле дивана лежала открытая книга. На кухне действительно стояла кастрюля с супом. Анастасия умылась, переоделась в чужую футболку и села за стол. Рука болела сильнее, Кира поставила перед ней тарелку.

— Я сейчас постелю.

— Подожди, — подруга остановилась. — Посиди немного. — девушка села напротив, они ели молча.

Суп оказался обычным. Слишком много моркови, слишком мало соли, Анастасия съела почти всю тарелку, потом взяла телефон и позвонила матери. Не рассказала о вечернем происшествии, пока не смогла. Спросила, дома ли соседка, закрыта ли дверь, не звонил ли кто-нибудь ещё. Мать раздражённо ответила, что не маленькая.

— Знаю, — и не стала спорить.

Когда разговор закончился, она открыла блокнот. На странице оставались утренние вопросы, дневные записи, несколько исправлений. Кира посмотрела на раскрытые листы.

— Ты сейчас ещё будешь работать?

— Нет, — Анастасия перевернула страницу, написала дату, ниже — время вечернего происшествия, пока помнила точно. Потом остановилась и добавила отдельной строкой: «Бумаги отца. Спросить мать, что она сохранила».

Кира некоторое время смотрела на её руку с ручкой.

— Можно завтра, — сказала она, Настя медленно кивнула, всё ещё смотря в блокнот.

— Можно.

В спальне подруги тихо щёлкнул выключатель. За окном проехала машина, полоска света скользнула по потолку, страх не прошёл. Алексей не стал от этого невиновным. Смерть отца не приблизилась к объяснению. Но между всем этим наконец появилась последовательность: что произошло, что известно, что нужно проверить. Анастасия положила блокнот рядом с телефоном. И впервые за несколько дней не открыла переписку с Алексеем перед сном.

Глава 5. Чужая среди своих

Утро в квартире Киры началось с запаха пережаренного хлеба и звука воды в трубах. Настя проснулась на диване, не сразу поняв, где находится. Несколько секунд она смотрела в потолок, на тонкую трещину возле люстры, и пыталась восстановить последние события по порядку.

Музей. Дождь. Мужчина у служебного входа. Чужая рука на её предплечье. Слово «тише». Потом дверь, охранник, Кира, вопросы, записи.

Она медленно пошевелила рукой. Рукав чужой футболки поднялся, и на коже показались красноватые следы. Синяк ещё не успел проявиться полностью, но пальцы отзывались тупой болью. Кира появилась из кухни с двумя чашками.

— Не двигай резко.

— Я уже двигаю.

— Тогда хотя бы делай это осознанно.

Она поставила чашку на низкий столик и села на край кресла. На ней были спортивные брюки, длинный свитер и шерстяные носки разного цвета. Рыжие волосы она собрала на затылке, но несколько прядей выбились и торчали в разные стороны.

— Сколько времени?

— Половина девятого, — Анастасия закрыла глаза.

— Я должна была позвонить матери.

— Позвонишь после врача.

— Мне не нужно к врачу.

— Это решит врач.

— У меня просто синяк.

— У тебя следы от пальцев. И ты вчера минут пять говорила, что ничего не болит, а потом не смогла повернуть ручку двери. Анастасия посмотрела на закрытую дверь гостиной.

— Я говорила?

— Да.

— Много?

— Достаточно, чтобы я поняла: ты пытаешься убедить не меня, а себя.

Кира всегда говорила это спокойно, без обвинения. Оттого спорить с ней было труднее, Анастасия села, подтянув к себе ноги. На столе лежала её сумка. Рядом — телефон, зарядка, стакан воды и сложенная вчетверо бумажная салфетка. На салфетке Кира записала адрес травмпункта и время работы.

— Ты вообще спала? — спросила Анастасия.

— Немного.

— Сколько?

— Не начинай.

— Кира.

— Около трёх часов.

— Почему? — Кира посмотрела на неё так, будто вопрос был лишним.

— Потому что ты сидела на кухне до двух и переписывала объяснение для охраны. — девушка отвела взгляд.

Она помнила стол, лампу, белый лист и собственный почерк, который постепенно становился всё мельче. Помнила, что трижды переписывала одно предложение.

«Мужчина схватил меня за руку». Слишком просто.

«Неизвестный мужчина применил ко мне физическую силу». Слишком официально.

В итоге она написала оба варианта, а потом долго смотрела на них, будто от формулировки зависело, произошло ли всё на самом деле.

— Полиция звонила? — спросила она.

— Да. Сегодня утром. Уточнили, поедешь ли ты на осмотр и готова ли дать подробное объяснение.

— Я уже дала.

— Вчерашнее было предварительным, — Анастасия взяла чашку. Кофе оказался чёрным и горьким.

— Ты им сказала про Ланского? — Кира не сразу ответила.

— Сказала, что перед нападением он приходил в музей и спрашивал о документах.

— А про то, что мужчина тоже говорил о документах?

— Это ты сказала.

— Я не называла Ланского.

— Я не говорила, что называла, — Анастасия посмотрела на неё.

Кира выдержала взгляд, но пальцы на её колене дрогнули, совсем немного.

— В объяснении есть фраза о возможной связи между дневным визитом и вечерним нападением, — сказала Кира. — Это предположение, а не утверждение.

— Кто её написал?

— Я помогала оформить текст.

— Почему?

— Потому что ты была в таком состоянии, что могла пропустить важное.

— Я сама могу писать.

— Я знаю.

— Тогда почему ты это делала?

— Потому что была рядом, — ответ звучал убедительно.

Слишком убедительно.

Анастасия отпила кофе и почувствовала, как горечь остаётся на языке.

— Вчера ты сказала, что была в коридоре, когда услышала шум.

— Да.

— А охранник сказал, что ты пришла из фондохранилища, — Кира чуть выпрямилась.

— Я шла оттуда.

— Ты была в фондах?

— Да.

— Зачем?

— Проверяла поступление.

— В половине седьмого вечера?

— В конце месяца у нас инвентаризация, — это тоже было возможно.

Кира действительно занималась фондовой работой, а музейные документы часто задерживали сотрудников до позднего вечера. Но Анастасия знала её достаточно давно, чтобы замечать, когда объяснение готовят заранее.

— Ты могла просто сказать, что была в фондах, — сказала она.

— Я и сказала.

— После того как я спросила, — Кира поднялась.

— Поедем в травмпункт.

— Сначала я позвоню матери.

— Звони, — Анастасия набрала номер. Мать ответила после третьего гудка.

— Что случилось?

— Ничего. Я у Киры.

— Почему?

— Вчера поздно закончила в музее, — мать помолчала.

— Ты опять врёшь.

— Я не хочу пугать тебя.

— Значит, есть чем.

— Я в порядке. Просто останусь у Киры до вечера.

— А этот мужчина? — вопрос прозвучал так неожиданно, что Анастасия не сразу поняла, о ком мать говорит.

— Какой?

— Который приходил, — в комнате стало тихо. Кира, стоявшая у окна, медленно повернула голову.

— Кто приходил? — спросила Анастасия.

— Вчера. После твоего звонка.

— К тебе?

— Нет, к соседке. Она сказала, что какой-то мужчина спрашивал, где ты живёшь, — Анастасия сжала телефон.

— Как он выглядел?

— Я не видела. Соседка видела. Высокий, в тёмной куртке. Она сказала, что он назвал твою фамилию, — Кира подошла ближе.

— Мам, не открывай никому дверь. Если кто-то придёт, сразу звони в службу помощи. И соседке тоже.

— Я не маленькая.

— Я знаю.

— Ты говоришь со мной так, будто я ничего не понимаю.

— Я говорю с тобой так, потому что хочу знать, что ты в безопасности, — на другом конце снова повисла пауза.

— Ты вернёшься домой?

— Сегодня.

— Обещаешь?

Анастасия посмотрела на Киру, та отвернулась.

— Обещаю.

Они попрощались, Настя положила телефон на стол.

— Почему ты мне вчера не сказала, что Ланской интересовался квартирой? — Серебрякова не ответила сразу.

— Я не знала, что он интересовался.

— Мама сказала, что мужчина приходил к соседке.

— Она могла перепутать.

— Моя мать много чего путает. Но она не забывает людей, которых боится, — Кира опустилась на стул.

— Настя, я не знаю, был ли это Ланской.

— Но ты сразу подумала о нём.

— Потому что мы говорили о нём вчера.

— Мы говорили о том, что он приходил в музей.

— Да.

— Ты его знаешь? — вопрос прозвучал тихо. Кира посмотрела на неё.

— В каком смысле?

— В любом.

— Я видела его несколько раз.

— Где?

— На выставках. На переговорах.

— Ты говорила, что лично не знакома с Алексеем.

— Я не говорила, что не знакома с Ланским.

— Я спрашиваю не о Ланском, — Кира замолчала, её взгляд скользнул к телефону, лежавшему на подлокотнике кресла, экран загорелся.

На нём высветилось имя: «Алёша», девушка быстро перевернула телефон, Анастасия успела увидеть только имя. В комнате словно стало меньше воздуха.

— Он тебе звонил? — спросила она.

— Да.

— Почему ты не сказала?

— Он звонил вчера.

— До или после нападения?

— После.

— Зачем?

— Хотел узнать, что с тобой.

— Почему позвонил тебе?

— Я была рядом.

— Он мог позвонить мне.

— Ты не брала трубку.

— Я была с охраной.

— Поэтому он позвонил мне, — Анастасия смотрела на перевёрнутый телефон.

— Ты называешь его Алёшей? — Кира провела ладонью по волосам.

— Это старое.

— Насколько старое?

— До того, как ты его узнала.

— Вы были близко знакомы?

— Мы работали над одним проектом.

— Ты сказала, что вы только переписывались.

— Я сказала, что лично не общалась с ним в последние годы.

— Нет. В первый день ты сказала: «Лично — нет».

— Я не хотела сразу объяснять всё.

— Почему? — Кира открыла рот, но не произнесла ни слова.

Анастасия почувствовала, как вчерашняя тревога сменяется другим чувством. Оно было не таким острым, как страх, но тяжелее. Недоверие не приходило одним ударом. Оно возникало из мелочей — из пауз, неудачных формулировок, слишком быстрых ответов.

— Поедем в травмпункт, — сказала Кира.

— Да.

— Потом в музей.

— Я думала, ты хотела, чтобы я взяла выходной.

— Хотела.

— Но теперь нужно проверить записи, — Кира кивнула.

— Нужно.

Она подняла телефон. Экран снова погас.

В травмпункте пахло антисептиком и влажными куртками. Людей было немного. Мужчина с перевязанным запястьем сидел возле стены, пожилая женщина спорила с регистратором из-за очереди, ребёнок в красной шапке держал пакет со льдом у щеки. Анастасия заполнила документы, назвала дату рождения, адрес и причину обращения.

«Ушиб мягких тканей предплечья после захвата рукой». Она прочитала фразу дважды, прежде чем подписать. Врач осмотрел руку, проверил движение пальцев, чувствительность и силу. Назначил холод в первые часы, покой и повторное обращение, если появятся усиливающаяся боль, онемение или отёк.

— Перелома нет, — сказал он. — Но следы зафиксируем.

— Мне понадобится справка.

— Вызываете полицию?

— Объяснение уже принято.

— Тогда справку всё равно возьмите. Она пригодится, если дело продолжат проверять, — Слово «если» неприятно задело.

— Его будут проверять? — врач пожал плечами.

— Это уже не ко мне, — она вышла с бумажным заключением в сумке, подруга ждала у окна.

— Всё нормально? — спросила она.

— Врач сказал, что перелома нет.

— Я слышала.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хотела, чтобы ты сама сказала, — они спустились по лестнице, на улице Кира достала сигареты, но не закурила.

— Ты бросаешь? — спросила Анастасия.

— Временно.

— Сколько длится временно?

— С марта, — Анастасия посмотрела на неё.

— Не смотри так. У меня сложный процесс.

— Я молчу.

— У тебя лицо говорит громче, чем большинство людей.

Они сели в машину Киры, некоторое время ехали молча.

Анастасия смотрела на город за окном. Он казался чужим после ночи в квартире подруги. Те же улицы, те же магазины, те же мокрые остановки — но всё выглядело чуть резче, как изображение после неправильной настройки.

Телефон завибрировал, сообщение от Алексея.

«Я отправил тебе документы на почту и продублировал курьером в музей.

В сопроводительном файле указал происхождение каждого материала.

Если чего-то не хватает, напиши. Я не буду приезжать без твоего согласия».

Анастасия прочитала его дважды, Кира заметила взгляд на экране.

— Он?

— Да.

— Что пишет?

— Что прислал документы.

— В таком состоянии ты будешь разбирать его бумаги?

— Не сегодня.

— Тогда зачем он их прислал?

— Потому что я попросила.

— Ты попросила его приехать.

— Вчера.

— А сегодня уже нет.

— Я знаю, — Кира сжала руль.

— Он умеет появляться именно тогда, когда человеку плохо.

— Вчера он не появлялся сам. Я позвонила.

— Это не меняет результата.

— Меняет.

— Чем?

— Тем, что решение было моим, — Серебрякова замолчала.

На следующем светофоре она резко затормозила, хотя впереди ещё оставалось достаточно места.

— Прости, — сказала она. — Я просто не хочу, чтобы ты снова перепутала его заботу с безопасностью.

— А ты не хочешь, чтобы я сама решила, безопасен ли он?

— Я хочу, чтобы ты не принимала решений, когда тебя трясёт после нападения.

— Тогда я вообще не смогу принимать решения. Меня трясёт уже десять лет.

Кира посмотрела на неё, ни одна из них не стала извиняться.

В музее всё выглядело так, будто вчерашнего вечера не было. У входа стояли посетители. В гардеробе принимали пальто. По лестнице поднималась школьная группа, и экскурсовод просила детей не отставать. Анастасия задержалась у дверей.

— Я не понимаю, как люди могут просто приходить сюда сегодня, — сказала она.

— Они не знают, что произошло.

— Значит, всё ещё хуже.

— Или лучше. Не знаю.

Кира прошла впереди. В служебном коридоре их встретил начальник охраны. Он держал папку с распечатками и выглядел так, словно всю ночь пытался не заснуть.

— Доброе утро, Анастасия Викторовна.

— Здравствуйте.

— Записи сохранены. Я сделал копии на отдельный носитель. Оригиналы не трогали.

— Спасибо.

— Полиция запросила доступ. Я передам после официального письма.

— Можно мне посмотреть? — он взглянул на Киру.

— Только в присутствии ответственного сотрудника.

— Я буду присутствовать, — сказала Кира.

Анастасия ничего не ответила, начальник охраны заметил это, но промолчал.

Они прошли в небольшую комнату рядом с постом охраны. На стене висели мониторы. На одном отображался вход, на другом — служебный двор, на третьем — лестница.

Запись включили с момента, когда Анастасия вышла из музея.

Она увидела себя на экране: пальто, сумка, телефон в руке. Небольшая фигура под навесом. Через несколько секунд в кадре появилась тёмная машина.

— Увеличить нельзя? — спросила она.

— Можно, но качество ограниченное.

Автомобиль остановился у ворот. Мужчина вышел. Камера захватила его сбоку, но лицо оставалось в тени. Анастасия смотрела на собственную фигуру и ощущала странное раздражение. На видео она выглядела спокойной, будто у неё ещё был выбор.

— Стоп, — сказала Кира, начальник охраны остановил запись.

— Что?

— Верните на несколько секунд. — он перемотал.

Мужчина вышел из машины и прежде, чем направиться к крыльцу, посмотрел не на дверь и не на Анастасию, на камеру.

— Он знал, где она, — сказала Кира, Анастасия почувствовала неприятный холод в животе. — Или заметил её.

— Он посмотрел прямо в объектив.

— Это не доказывает, что он знал о камере.

— Здесь камера на виду, — начальник охраны кивнул.

— Она действительно заметная.

Кира попросила включить звук. Запись была без аудио. На другом мониторе шёл холл. Кира появилась в кадре за несколько секунд до того, как охранник открыл дверь. Она вышла из коридора, быстро пересекла холл и оказалась рядом с входом. Анастасия посмотрела на время.

— Ты была не в фондах, — Кира не отвела взгляд от монитора.

— Я сначала была в фондах, потом пошла к посту охраны.

— Зачем?

— Хотела проверить, почему у камеры на боковом входе пропадает изображение.

— И почему?

— Кабель снова барахлил.

— Ты знала, что камера не работает?

— Я знала, что она иногда отключается, — на экране машина отъезжала от ворот. Анастасия смотрела на Киру.

— Вчера ты сказала, что услышала шум и вышла из коридора.

— Я услышала звонок двери, когда шла от охраны.

— Это не одно и то же.

— Настя, я была там. Я видела, что произошло.

— Я знаю.

— Тогда почему ты допрашиваешь меня? — Анастасия посмотрела на экран.

— Потому что хочу понимать, что происходило вокруг меня. Не только то, что ты решила рассказать, — начальник охраны выключил звук и отвёл взгляд, Кира побледнела.

— Я не хотела грузить тебя ещё и этим.

— А чем именно ты меня не хотела грузить?

— Тем, что нужно было проверить камеры, охрану, запасной выход, журнал посетителей. Ты была напугана.

— Ты могла сказать: «Я проверю записи». А не объяснять, откуда пришла, когда я не спрашивала, — Кира сжала губы.

— Хорошо. Я должна была сказать точнее.

— Да.

Они вышли из комнаты. В коридоре было пусто, только вентиляция гудела над потолком.

— Я не пытаюсь сделать тебя виноватой, — сказала Кира.

— Я тоже.

— Но ты смотришь на меня так, будто я уже что-то сделала.

— Я смотрю на тебя так, будто не понимаю, что ты от меня скрываешь, — Серебрякова отвела глаза.

— Я ничего не скрываю, — это было сказано слишком быстро, Настя остановилась.

— Тогда ты только что соврала.

Кира закрыла глаза, на секунду стала похожа на человека, который физически устал держать дверь закрытой.

— Мне нужно работать, — сказала Анастасия.

— Настя.

— Мне нужно зайти в мастерскую.

Кира не стала её удерживать, курьер приехал в одиннадцать. Коробка была небольшая, без логотипа, с подписью отправителя. Внутри лежала папка, флеш-накопитель и конверт с копиями документов. Девушка разложила всё на столе. К каждому материалу была прикреплена записка: «Копия из архива компании». «Получено через представителя наследников». «Скан из личного дела Петра Савельева». «Источник не установлен».

Последняя формулировка встречалась трижды.

Она открыла письмо, которое Алексей отправил вместе с материалами.

«Я не знаю, какие документы тебе уже показывал Ланской. В этом пакете нет оригиналов — только копии и цифровые файлы. Я не буду выдавать их за доказательства. Там есть материалы, которые подтверждают сам факт работы твоего отца с компанией, но не подтверждают его вину. Есть документы, которые указывают на несоответствия в отчётности. Их нужно проверять отдельно. Я понимаю, что ты не обязана доверять моим выводам. Поэтому написал не выводы, а происхождение каждого файла».

Анастасия перечитала письмо, он действительно сделал то, о чём она попросила. Это не означало, что ему можно доверять, но означало, что сегодня он не пытался заставить её принимать чужую версию за готовую правду.

В дверь постучали, рыжеволосая вошла с двумя папками.

— Внутренний журнал и копия посещений за последние три месяца.

— Спасибо.

— Ты будешь смотреть сейчас?

— Да.

— Я могу помочь.

— Не нужно, — Кира положила папки на стол.

— Анастасия.

— Что?

— Я не хочу, чтобы, между нами, всё разрушилось из-за того, что ты сейчас не знаешь, кому верить.

— Между нами уже есть то, чего я не знала.

— Это не значит, что всё было ложью, — Анастасия медленно подняла голову.

— Я где-то это уже слышала, — Кира отступила на шаг.

— Я не сравниваю себя с ним.

— Тогда не говори его словами.

В лице Киры мелькнуло что-то похожее на боль, но Воронцова не могла сейчас утешить её. Она открыла журнал посещений, за последние три месяца в музей приходили подрядчики, художники, представители коллекционеров, сотрудники архивов и частные посетители. Фамилии располагались в алфавитном порядке, рядом стояли даты, время входа и фамилия сотрудника, который оформлял доступ.

На второй странице августа Анастасия увидела знакомое имя: «А. Савельев». Дата стояла за два месяца до того, как портрет официально поступил в мастерскую, она нахмурилась.

— Что он здесь делал? — Кира подошла ближе.

— Посещал фондохранилище.

— По чьему запросу? — девушка посмотрела на строку.

— Его запрос был оформлен через галерею.

— Почему в журнале нет основания?

— Возможно, оно в отделе договоров.

— Кто оформлял доступ?

Рядом с фамилией стояла подпись: «К. Серебрякова». Анастасия подняла взгляд, Кира не двигалась.

— Ты?

— Да.

— Ты говорила, что в последний раз видела его на выставке два года назад.

— Я не говорила, что не оформляла ему доступ.

— Ты сказала, что лично не знакома.

— Я имела в виду, что мы не общались близко.

— Вы разговаривали в тот день?

— Несколько минут.

— О чём?

— Он хотел посмотреть несколько работ из коллекции, прежде чем заключать договор.

— Почему я ничего об этом не знала?

— Потому что тебя тогда не было в музее.

— Но портрет уже был здесь?

— Да, — Анастасия посмотрела на дату.

— Тогда он увидел его до того, как его официально передали мне.

— Я не знаю, видел ли он именно его.

— Он был в запасниках.

— Там было несколько работ.

— Кира, — подруга замолчала, Настя открыла следующий лист. Под журналом лежала копия внутренней записки:

«В связи с запросом владельца частной коллекции необходимо провести предварительную оценку состояния портрета из западного фонда. Рекомендуемый специалист — А. Воронцова». Дата стояла на три дня раньше визита Алексея, внизу была подпись Киры. Анастасия почувствовала, как внутри всё медленно отдаляется от привычных мест.

— Что это?

— Предварительная записка.

— Я вижу.

— Он хотел понять, можно ли реставрировать портрет.

— И ты предложила меня?

— Да.

— Почему? — Кира посмотрела на документ.

— Потому что ты лучший специалист по этому типу живописи в музее.

— Это ответ для директора. Не для меня.

— А какой ответ тебе нужен?

— Правдивый.

Кира села, впервые за всё утро она выглядела не раздражённой, не испуганной и не защищающейся. Просто очень уставшей.

— Он спросил, кто может работать с картиной. Я назвала тебя.

— Он спрашивал обо мне?

— О специалисте.

— Кира.

— Да, спрашивал, — Анастасия положила лист на стол.

— Что именно?

— Как давно ты работаешь. Какие проекты вела. Есть ли у тебя опыт с частными заказами.

— И что ты сказала?

— Правду.

— Всю? — девушка посмотрела ей в глаза.

— Нет, — в комнате стало тихо.

— Что именно ты не сказала?

— Про мать.

Анастасия ждала продолжения, Кира провела большим пальцем по краю связки ключей.

— Не сказала сразу.

— Сразу?

— Он спросил потом.

— А ты ответила.

— Да.

Анастасия откинулась на спинку стула, всё было почти бытовым. Слишком обычным. Человек задаёт вопросы, сотрудник отвечает. Заказчик выбирает реставратора. Документы проходят через отдел. Только в этой обычности уже находился весь её нынешний кошмар.

— Ты знала, зачем ему нужна была именно я?

— Он сказал, что фамилия Воронцова встречается в старых материалах, связанных с коллекцией.

— Он назвал имя моего отца? — Кира не ответила. — Назвал?

— Да.

— И ты всё равно помогла ему найти меня.

— Я не знала, что он собирается делать.

— Но знала, что он ищет не просто специалиста.

— Я думала, он хочет восстановить портрет и понять историю семьи.

— А когда поняла? — Серебрякова закрыла глаза.

— Когда он уже начал приходить.

— В первый день?

— Да.

— Почему ничего не сказала?

— Потому что он попросил не вмешиваться, — Анастасия почувствовала, как в груди поднимается холод.

— И ты послушалась?

— Я ошиблась.

— Это не ответ.

— Я испугалась, что, если расскажу тебе сразу, ты всё равно, не поверишь, мне. Ты уже была заинтересована им.

— Ты могла дать мне выбор.

— Я знаю.

— Ты могла сказать, что он спрашивал о моей семье.

— Знаю.

— Ты могла хотя бы не делать вид, что впервые его видишь.

Кира опустила голову, её телефон снова завибрировал. На этот раз она не перевернула его, но на экране было сообщение от того же имени.

«Нужно поговорить. Сегодня. Не по телефону».

Анастасия успела прочитать только первую строку, девушка быстро забрала телефон.

— Это он? — спросила Анастасия.

— Да.

— Почему он пишет тебе?

— Потому что ему нужно что-то узнать.

— Что?

— Я не знаю.

— Ты только что сказала, что он собирается поговорить.

— Это не значит, что я знаю, о чём, — Настя поднялась.

— Ты пойдёшь к нему?

— Нет.

— Ты уже встречалась с ним после нападения?

— Нет.

— А до? — Кира молчала, но ответ и так был очевиден.

— Сколько раз?

— Настя…

— Сколько раз?

— Два.

— Где?

— В кофейне. Один раз в галерее.

— До того, как он познакомился со мной?

— Да.

— После? — Кира отвела взгляд.

— Один раз, — Анастасия почувствовала, как пальцы сами сжимаются.

— Когда?

— В день, когда ты уехала.

— Он позвонил тебе после моего ухода?

— Да.

— Ты ему сказала, что я уехала?

— Нет.

— Откуда он знал?

— Не знаю.

— Кира.

— Я не знаю!

Она сказала это с такой отчаянной усталостью, что на мгновение Анастасия захотела поверить, но желание поверить уже не казалось добротой. Оно выглядело новым способом не задавать следующий вопрос. На столе между ними лежали бумаги. Копия записки. Журнал посетителей. Письмо Алексея. Телефон Киры. Четыре предмета, которые ещё недавно не имели для Анастасии ничего общего. Теперь каждый указывал в одну сторону.

— Я не буду сейчас обвинять тебя в том, чего не могу доказать, — сказала она. Кира подняла взгляд.

— Спасибо.

— Это не благодарность.

— Я поняла.

— Но с этого момента ты не передаёшь никому информацию обо мне без моего согласия. Ни где я, ни с кем говорю, ни какие документы смотрю.

— Хорошо.

— И, если Алексей спросит, где я, ты не отвечаешь.

— Хорошо.

— Если Ланской спросит — тоже, — Кира вздрогнула на его имени, это длилось меньше секунды. Но Анастасия заметила.

— Ты знаешь, что ему нужно? — спросила она.

— Нет.

— Ты боишься его? — Кира посмотрела на дверь.

— Да.

— Почему? — она не ответила, телефон снова завибрировал.

Кира не стала смотреть на экран. Анастасия собрала документы в отдельную стопку.

— Я хочу копию всех материалов по предварительному запросу на портрет.

— Я пришлю.

— Сегодня.

— Хорошо.

— И список людей, которые имели доступ к портрету до его передачи в мастерскую.

— Хорошо, — Кира медленно кивнула.

— Ты мне больше не доверяешь, — девушка посмотрела на неё.

— Я не знаю.

— Но ты хочешь, чтобы я осталась.

Это было правдой, Кира была её подругой много лет. Она знала, как Настя пьёт кофе, как молчит после тяжёлого звонка матери и как делает вид, что не устала. Она приезжала ночью, когда Анастасия не могла добраться до клиники. Она держала её за руку на похоронах отца, когда остальные люди говорили правильные слова и смотрели на часы. Нельзя было вычеркнуть всё это одним журналом. Но и сохранить прежнее доверие только потому, что между ними было много хорошего, тоже нельзя.

— Я хочу понять, что ты сделала, — сказала Анастасия. — И почему. — Кира отвернулась.

— Я не уверена, что тебе понравится ответ.

— Мне уже не нравится отсутствие ответа, — Кира поднялась.

— Я пришлю документы.

— Хорошо, — она дошла до двери.

— Настя, — но Анастасия даже не подняла головы.

— Я не хотела причинить тебе вред.

— Знаю, — Кира замерла.

— Ты правда знаешь?

— Я знаю, что намерение и результат — не одно и то же.

Подруга медленно вышла, дверь закрылась. Анастасия осталась в мастерской одна, она не приступила к работе. Сначала проверила электронную почту. В папке от Алексея находились сканы отчётов, письма, судебные документы и несколько фотографий. На одной из них был Пётр Савельев — тот самый мужчина, которого она видела на старой фотографии в доме. Рядом стоял Ланской, значительно моложе, с густыми тёмными волосами и открытым лицом. На обороте фотографии от руки было написано: «До того, как всё началось».

Анастасия увеличила изображение. На заднем плане виднелась часть стены с картиной. Она не сразу поняла, что именно видит. Тёмное платье, высокий воротник. Лицо женщины, почти скрытое бликом.

Портрет.

Она открыла сопроводительный файл. «Фото получено из архива семьи Савельевых. Дата неизвестна. Не использовать как подтверждение происхождения картины без дополнительной проверки».

Анастасия закрыла глаза, она думала, что портрет был просто предметом, который Алексей использовал как вход в её жизнь. Теперь выяснялось, что он действительно был связан с его семьёй, с домом, с историей отца и, возможно, с теми документами, которые искал Ланской. Но это не делало его намерения честнее.

Наоборот.

Чем больше находилось реальных связей, тем труднее было отделить правду от тщательно подготовленного обмана, она открыла журнал ещё раз. Строка с подписью Киры лежала перед ней. «Рекомендуемый специалист — А. Воронцова».

Анастасия провела пальцем по буквам.

Подпись была знакомой. Она видела её на десятках внутренних документов. Кира подписывала заявки, распоряжения, акты и письма. Но теперь обычные буквы выглядели иначе. Как след руки человека, который знал о ней больше, чем говорил. Телефон завибрировал.

Сообщение пришло с неизвестного номера.

«Не спрашивайте Киру о том,

что она обещала мне. Пока».

Анастасия перечитала его, не ответила. Сфотографировала экран. Потом переслала фотографию Соколову, номер которого Алексей указал в сопроводительном файле. Через несколько минут пришёл ответ.

«Не удаляйте сообщение. Сохраните исходные данные.

Я перезвоню через десять минут».

Анастасия положила телефон рядом с папкой. За дверью прошли посетители. Кто-то засмеялся в коридоре, потом звук удалился, растворившись в гуле музея. Она снова посмотрела на портрет женщины, которого больше не было в мастерской. На стене остался пустой прямоугольник — более светлый участок обоев, где долго висел мольберт. Анастасия заметила его только теперь, пустота тоже могла быть следом. Иногда предмет исчезал, а место, которое он занимал, ещё долго сохраняло его очертания. Она открыла новый лист в блокноте и написала: «Кира».

Ниже поставила дату, потом добавила: «Что она знала до моего знакомства с Алексеем?» Рука остановилась. Через несколько секунд появилась вторая строка: «Что она обещала Ланскому?» И третья: «Кому я сейчас могу задать этот вопрос?»

Анастасия посмотрела на последнюю запись, ответа не было. Но теперь она хотя бы не пыталась убедить себя, что его не существует.