Kitobni o'qish: «Русский офицерский корпус в годы Гражданской войны. Противостояние командных кадров. 1917–1922 гг.»

© Ганин А.В., 2019

© «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

Введение

С момента создания Петром Великим в начале XVIII в. русской регулярной армии офицерский корпус играл ключевую роль в ее развитии, ведь без квалифицированного командного состава невозможно строить эффективную и боеспособную армию, а также управлять ею. С течением времени росла профессионализация офицерства, среди которого выделились узкие специалисты в различных отраслях военного дела.

Офицерская карьера в традиционном обществе, разделенном сословными перегородками, являлась одним из очевидных путей повышения своего социального статуса и получения образования за казенный счет. Она позволяла приобщиться к привилегированной корпорации. В 1856–1917 гг. формально первый офицерский чин давал его обладателю права личного дворянства, потомственное дворянство можно было получить при производстве в полковники, а также при награждении некоторыми орденами.

Первая мировая война привела к тому, что офицерский корпус в результате семикратного увеличения утратил черты узкой замкнутой корпорации, свою относительную сословную и мировоззренческую монолитность, пополнился выходцами из «четвертого сословия» и стал во многом соответствовать составу населения империи. Появившиеся в сравнительно короткие сроки десятки тысяч прапорщиков военного времени производили на современников неизгладимое впечатление. Не случайно известный деятель революционной эпохи Б.В. Савинков на суде летом 1924 г. на вопрос о том, составляли ли офицеры большинство в организованном им подпольном антибольшевистском Союзе защиты Родины и свободы, ответил: «В то время все были офицеры»¹. Савинков явно имел в виду не конкретную организацию, а само русское образованное общество.

В революционный период противоречия в офицерской среде лишь усугубились, что, очевидно, увеличило глубину раскола офицерства в Гражданскую войну. В те годы вопросы управления вооруженными силами стояли особенно остро, поскольку старая Россия ушла в небытие, а на ее руинах возникло множество государственных образований, которые стали формировать собственные армии. Разумеется, все эти армии нуждались в офицерах. Основным источником комплектования большей части этих армий командным составом являлись многочисленные офицеры старой русской армии, разъехавшиеся после демобилизации практически по всем уголкам бывшей империи. Конечно, в Гражданскую войну в различных ее лагерях готовились и новые командные кадры. В некоторых национальных государствах (Польша, Финляндия) использовались и альтернативные источники пополнения офицерского состава.

Как бы то ни было, русский офицерский корпус сыграл исключительную роль в событиях Гражданской войны в России. Какова была эта роль, какой вклад внесли офицеры в создание и укрепление противоборствующих армий, как разделилось офицерство между сторонами Гражданской войны, каким был качественный состав командных кадров сторон и почему офицеры белых и национальных армий в большинстве своем не смогли создать эффективные вооруженные силы, которые бы достигли победы над Красной армией? Вопросы, на которые необходимо дать ответ в контексте проблемы участия офицерства в Гражданской войне, неисчерпаемы.

Эти вопросы вот уже столетие интересуют исследователей, однако в силу различных причин, и прежде всего политико-идеологических, обобщающего архивного исследования роли офицерства в событиях Гражданской войны на всех ее сторонах до сих пор не появилось. Разумеется, все издания в рамках краткого историографического обзора упомянуть невозможно, поэтому проследим основные векторы изучения темы и их изменения за минувшее со времен Гражданской войны столетие.

В советское время отдельные исследователи имели возможность ограниченно изучать дореволюционный командный состав русской армии². Но проблема участия офицеров в Гражданской войне в основном оставалась табуирована. Практически весь советский период под запретом оставалось изучение белых и национальных армий. Документы и издания антибольшевистского лагеря хранились в закрытых архивах и спецхранах, доступ к которым могли получить лишь избранные, приближенные к власти и лояльные коммунистическому режиму исследователи.

Цензурные запреты и догматизм выхолостили и сделали невозможным даже полноценное изучение командного состава Красной армии в советской историографии. После единичных работ 1920-х гг., имевших скорее практический характер³, начался длительный период замалчивания этой проблематики. В сталинскую эпоху бывшие офицеры старой армии, в том числе служившие как военные специалисты в Красной армии, рассматривались если не исключительно как враги, то, по крайней мере, как «классово чуждые». Изучение этой группы командного состава было немыслимо. Длительное время прямо или косвенно запрещалось писать о репрессированных военспецах безотносительно того, были ли они репрессированы в Гражданскую войну или в 1930-х гг. Нельзя было изучать и многочисленных перебежчиков, пусть даже до бегства из Советской России добросовестно служивших большевикам. Некоторые послабления произошли в период десталинизации, прежде всего в связи с кампанией по реабилитации жертв политических репрессий.

После 1953 г. если и выходили отдельные публикации, то участие бывших офицеров в Гражданской войне освещалось в них отрывочно, с многочисленными оговорками, купюрами и умолчаниями. Простор для творчества по-прежнему оставался незначительным. Достаточно отметить, что вплоть до конца 1980-х гг. не допускались положительные оценки и считалось нежелательным упоминание созидательной деятельности председателя Реввоенсовета республики Л.Д. Троцкого, теснейшим образом связанного с военспецами. Это ограничение автоматически отсекало возможность изучать целый пласт важнейших проблем в рамках данной темы (прежде всего вопросы взаимодействия военспецов и комиссаров), фактически выхолащивало ее и делало любые попытки исследования заранее обреченными на неудачу. Разумеется, нельзя было писать ни о красном терроре периода Гражданской войны в отношении бывших офицеров, ни о многочисленных изменах военспецов и их мотивации, ни об ошибках в военной политике РКП(б), замалчивались и репрессии 1920—1950-х гг. Признание получил лишь биографический подход в отношении сравнительно узкого круга разрешенных персоналий военных специалистов⁴.

Но постепенно тема завоевывала свое право на существование даже в условиях идеологического диктата в СССР. Историографическим событием стало издание в 1970-х гг. сборников документов «Директивы главного командования Красной армии» и «Директивы командования фронтов Красной армии». В четвертый, справочный, том последнего издания вошли как статистические и справочные данные о составе Красной армии, так и списки командиров, начальников штабов, членов РВС и комиссаров практически всех ее фронтов, армий и дивизий с указанием дат пребывания их в тех или иных должностях⁵. К сожалению, часть опубликованных данных оказалась неточной, а представленная информация о каждом конкретном человеке была очень краткой.

Справочный том сборника документов «Директивы командования фронтов Красной армии» был использован при подготовке основного советского справочника по периоду Гражданской войны – энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР», вышедшей двумя изданиями в 1980-х гг. (1983 и 1987)⁶. Вполне естественно часть ошибок и неточностей «по наследству» попала и в энциклопедию. Издание содержало списочные сведения обо всех командующих советскими фронтами, армиями, дивизиями, списки начальников штабов и членов РВС. Однако персональных биографических статей удостоились лишь некоторые, наиболее видные представители командного состава РККА. Выборка была нерепрезентативной и обусловленной исключительно соображениями соответствия той или иной биографии идеологическим установкам периода составления энциклопедии. В этой работе отсутствовала даже специальная статья о председателе РВСР и создателе Красной армии Л.Д. Троцком, что частично компенсировалось ругательной статьей «Троцкисты». Впрочем, Троцкий был скорее политиком, хотя вполне может быть отнесен и к представителям советской военной элиты. Отсутствуют в энциклопедии персональные статьи о многих видных военспецах, в том числе фронтового уровня. Отсутствие статей о начальниках армейских штабов является общим местом. Сведения о военспецах не всегда точны, содержат немало пропусков и ошибок, часть из которых обусловлена цензурными ограничениями, хотя, казалось бы, второе издание энциклопедии вышло в самый разгар перестройки. Так, например, вообще не упоминалось о репрессиях 1930-х гг., в том числе и в биографических статьях о репрессированных (не исключая даже тех, о ком эти данные были давно известны, как, например, о М.Н. Тухачевском).

Противоборство советских органов госбезопасности с белым подпольем, отдельные аспекты вовлечения военспецов в антисоветскую деятельность получили отражение в ведомственной чекистской историографии советского периода⁷.

Лишь в поздней советской и в современной российской историографии, а также в исследованиях, выходящих в ближнем зарубежье, в Прибалтийских государствах, Польше и Финляндии, проблематика роли офицерства старой русской армии в событиях революции и Гражданской войны начала разрабатываться более активно. Одним из основоположников изучения этого вопроса можно считать советского и российского военного историка А.Г. Кавтарадзе. Вплотную изучением участия военспецов в Гражданской войне он занялся примерно с середины 1960-х гг., уволившись из рядов Вооруженных сил. Однако вплоть до конца 1980-х гг. имел возможность публиковать лишь небольшие заметки по избранной теме. Только в 1988 г. увидело свет его фундаментальное монографическое исследование⁸, ставшее первой и последней крупной работой по данной проблематике, изданной в советский период.

В основу монографии А.Г. Кавтарадзе был положен большой массив документов центральных советских архивов. Но вследствие цензурных ограничений многие сюжеты не могли войти в книгу, а то, что вошло, было призвано создать идеалистическую картину верной службы бывших офицеров новой власти. Хронологические рамки исследования охватывали период 1917–1920 гг. Написание такой книги в советских условиях было связано с серьезными трудностями. Вне поля зрения автора остались значительные комплексы архивных и опубликованных материалов. Не было возможности полноценно знакомиться с источниками из антибольшевистского лагеря, не говоря о зарубежных архивах. Автор не мог упоминать о репрессиях и изменах военспецов, о роли Л.Д. Троцкого в привлечении офицерства на службу. За рамками работы оказались и вопросы непосредственной службы военспецов и ее результатов. Основное внимание автора было сосредоточено на вопросах политики партии по привлечению военспецов на службу, и лишь кратко говорилось о пребывании военспецов в армии.

В беседах с автором этих строк Александр Георгиевич неоднократно говорил о невозможности по цензурным причинам включить в работу те или иные материалы. Но сам выход книги стал настоящим научным прорывом. Интересна и аргументация, при помощи которой удалось добиться выпуска книги. А.Г. Кавтарадзе сумел убедить партийное начальство в необходимости издания в связи с тем, что сборники «Директивы главного командования Красной армии» и «Директивы командования фронтов Красной армии», а также энциклопедия «Гражданская война и военная интервенция в СССР» содержали данные о военспецах, которые не всегда отличались полнотой и достоверностью. Таким образом, речь шла о совершенствовании того, что уже разрешено ранее, а не о принципиально новой проблематике, как было на самом деле. И хотя некоторые неточности этой работы обнаруживаются уже в наши дни, тем не менее труд А.Г. Кавтарадзе сохраняет свое научное значение и сегодня.

В последний год существования СССР увидел свет и содержательный сборник биографических очерков о высших военных руководителях Советской России, составители которого поставили своей задачей восполнить пробелы упомянутой выше энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР»⁹.

Наряду с отечественными авторами изучением командного состава Красной армии и Вооруженных сил СССР занимались и зарубежные исследователи. Следует выделить монографию британского ученого Дж. Эриксона «Высшее советское командование. Военно-политическая история, 1918–1941», которая в период холодной войны оставалась единственным западным исследованием по данному вопросу. Книга впервые вышла в 1962 г. и выдержала три издания¹⁰. Хотя автор книги старался быть объективным, ориентация на западную аудиторию и отсутствие возможности постоянно работать в тогда еще советских архивах снижают значение этой монографии для российского читателя, к тому же с момента ее первого издания прошло уже почти полвека. В постсоветский период появилось уже основанное на архивных материалах исследование Р. Риза, в сжатом виде охватывавшее всю историю советского офицерского корпуса¹¹. Следует учитывать, что западноевропейский и североамериканский читатель не склонен интересоваться деталями российской военной истории, в связи с чем авторы такого рода работ не всегда стремятся к глубокой проработке изучаемых вопросов, а лишь отмечают те или иные тенденции развития отечественного офицерского корпуса и популяризируют его историю.

Сколько-нибудь взвешенного подхода к оценке белых офицеров в советской историографии не сложилось. В различные периоды наблюдались тенденции то к неоправданному уничижению противников большевиков, практически карикатурному изображению их в качестве недалеких представителей реакционной военщины и запрету на изучение этой темы, то отдельные попытки представить противника весьма серьезным, сверхподготовленным, прекрасно снабженным из-за рубежа, что объективно повышало значение победы РККА¹². Как отмечал известный советский военачальник А.И. Тодорский в рецензии на воспоминания бывшего генерала М.Д. Бонч-Бруевича, «не следует наших врагов изображать людьми безвольными, невежественными, глупыми. Если бы они были таковыми, то стоило ли так затягивать борьбу с ними, да и велика ли честь Красной армии разгромить таких противников?»¹³.

С открытием доступа к архивным фондам по истории Белого движения в конце 1980-х – начале 1990-х гг., ослаблением, а затем и отменой партийного идеологического диктата в СССР, а после его распада и в России стало возможным непредвзятое изучение истории антибольшевистского лагеря. В печати стали появляться первые упоминания об офицерстве белых армий. Появились пока еще краткие сведения о расколе офицеров, в том числе о расколотых семьях¹⁴. В постсоветский период наблюдался колоссальный всплеск интереса к запретному прежде исследованию истории Белого движения. Разумеется, деятельность офицерства белых армий также стала предметом изучения.

Знаковыми для постсоветского времени стали многочисленные биографические справочники по офицерству эпохи Гражданской войны, подготовленные С.В. Волковым¹⁵, а также его обобщающая монография «Трагедия русского офицерства»¹⁶, где впервые предпринималась попытка осмыслить роль офицерского корпуса в событиях революции и Гражданской войны. Справочные работы Волкова, несмотря на критические замечания специалистов¹⁷, неточности и неполноту данных, являются серьезным подспорьем для исследователей истории Гражданской войны, а книга «Трагедия русского офицерства» оказала существенное влияние на целое поколение исследователей, заинтересовав их этой проблематикой. При этом «Трагедия русского офицерства» была написана С.В. Волковым в 1990-х гг. практически без привлечения архивных документов, в основном на базе мемуарных работ ветеранов Белого движения, опубликованных в эмиграции. Односторонность и тенденциозность источниковой базы этой работы, наряду с идеологическими предпочтениями автора, привели к отходу от принципа научной объективности и искажениям в освещении ряда аспектов темы. Другая книга С.В. Волкова, «Русский офицерский корпус»¹⁸, посвященная дореволюционному офицерству, носит научно-популярный характер и почти всецело основана на опубликованных материалах.

В постсоветский период вышли и другие монографические исследования, с разных сторон рассматривающие проблематику участия офицерства антибольшевистских армий в Гражданской войне. К таковым можно отнести работы Р.М. Абинякина, Е.В. Волкова, Р.Г. Гагкуева, А.В. Ганина, В.И. Голдина, А.А. Каревского, Н.С. Кирмеля, М.А. Ковальчука, А.В. Посадского, Д.Г. Симонова, А.В. Смолина, В.Ж. Цветкова и других авторов¹⁹. Большой интерес вызывает изучение биографий офицеров – участников Белого движения. Это труды о лидерах Белого движения, видных белых военачальниках и даже отдельные жизнеописания простых офицеров²⁰.

Тем не менее эта тема далека от того, чтобы считаться изученной. Так, обобщающие монографические исследования появились только по офицерскому корпусу белых армий Юга и Востока России, а также по офицерам ряда национальных армий. Сложности связаны с тем, что документы по этой проблематике отложились в самых разных архивах России и зарубежья и ознакомление с ними требует значительных усилий. В частности, с документами зарубежных архивов по этой тематике активно работали лишь отдельные специалисты, а уровень вышедших работ сильно различается.

Большое информационное значение имеют фундаментальные справочные издания, увидевшие свет в постсоветский период (включая переиздание совершенно секретных книг учета бывших белых офицеров, составлявшихся советскими органами госбезопасности)²¹. Ценнейшим электронным справочником, содержащим сведения о репрессированных офицерах, является подготовленная обществом «Мемориал» масштабная база данных о жертвах политического террора в СССР²².

Можно отметить и специализированные периодические издания по истории Белого движения – издававшийся в Москве исторический альманах «Белая гвардия» и продолжающий выходить в Екатеринбурге альманах «Белая армия.

Белое дело», на страницах которых увидело свет большое количество интересных публикаций по рассматриваемой теме.

Широкий общественный интерес к уточнению биографий и судеб русского офицерства (в том числе архивные изыскания и систематизация общедоступных материалов потомками офицеров, генеалогами и краеведами) наряду с развитием информационных систем и поисковых возможностей в 2010-х гг. привел к революционным изменениям в отношении сбора справочных данных об офицерах. Общественными площадками по размещению таких материалов стали сайты «Русская армия в Великой войне» (grwar.ru) и «Офицеры Русской императорской армии» (ria1914.info). Несмотря на неточности, обусловленные тем, что сбор данных, как правило, осуществляют непрофессиональные историки, значение этих сайтов для изучения роли офицерства в событиях первой четверти XX в. трудно переоценить.

О том, что устойчивый интерес к теме существует, свидетельствуют появляющиеся периодически популярные сочинения об офицерах в Гражданскую войну, в том числе ретранслирующие или обобщающие сведения из глобальной сети (увы, не всегда достоверные)²³.

Самостоятельным направлением исследований в постсоветский период стало изучение различных аспектов вовлечения офицерства в события Первой мировой войны и революционные процессы 1917 г.²⁴

После 1991 г. история Красной армии эпохи Гражданской войны практически не привлекала внимания исследователей, перестав быть популярным научным направлением. Эти сюжеты ошибочно считались изученными еще в советский период, а историков больше интересовала тематика Белого движения. Подобный перекос в изучении темы сохраняется до сих пор. Фактически за четверть века в России почти не осталось специалистов по истории Красной армии периода 1918–1922 гг., исчезли научные школы по этому направлению, а новых не возникло. Не сложилось и квалифицированного экспертного сообщества, способного адекватно оценить уровень представляемых общественности трудов, из-за чего ориентиры качества научной продукции оказались утрачены, а историография темы понесла существенный ущерб (к примеру, некоторые серьезные научные журналы регулярно публикуют дилетантские наукообразные сочинения по этой тематике). Такая ситуация привела к появлению в рамках этой темы, наряду с отдельными качественными исследованиями, публикаций, фальсифицирующих события прошлого, многочисленных компиляций, в которых пересказываются труды специалистов и заимствуются их данные. В связи с широким распространением этого явления в самых разных сферах исторического знания появился даже специальный термин – имитационная историография²⁵. Этим термином можно обозначить труды, подражающие некоторым чертам исторического исследования, но не производящие нового научного знания. В результате сегодня история Красной армии периода 1918–1922 гг. может обоснованно считаться забытой и практически неизвестной, а в какой-то мере даже искаженной. Между тем общественный интерес к этой теме присутствует, а возможности для ее изучения по сравнению с советским периодом несоизмеримо расширились.

Отметим ряд важных исследований, затрагивающих проблематику эволюции командного состава РККА в период Гражданской войны. Новаторским стал цикл статей орловского исследователя Р.М. Абинякина, посвященных положению бывших офицеров в Советской России и СССР в 1920-х гг.²⁶ Вопросы подготовки и развития командного состава РККА плодотворно изучает саратовский историк А.А. Симонов²⁷.

Значительный интерес представляет монография петербургского историка К.Б. Назаренко о военных моряках, охватывающая целый ряд аспектов советского военного строительства, в том числе вопрос об участии флотских офицеров в Гражданской войне²⁸. Он же проанализировал статистические данные о расколе морского офицерства²⁹ (впрочем, утверждения о том, что свыше 80 % бывших морских офицеров оказались в Гражданскую войну в Красном флоте, вызвали определенные сомнения специалистов и требуют проверки, а попытка на основе литературы разобраться в тех же вопросах применительно к сухопутным офицерам привела К.Б. Назаренко к ряду ошибочных суждений и воспроизведению устаревших данных)³⁰.

Монографии А.А. Здановича и Н.С. Кирмеля освещают вопросы взаимодействия военных специалистов и чекистов, разведывательную и контрразведывательную деятельность противоборствующих сторон в годы Гражданской войны³¹.

Функционированию советских спецслужб, взаимодействию партийных деятелей с командованием Красной армии посвящены работы С.С. Войтикова. Несмотря на склонность этого автора к конспирологическим построениям, определенное отхождение от принципа научной объективности, некорректное обращение с документами и слабое владение фактическим материалом, приведшие к большому количеству ошибок и искажений³², он ввел в научный оборот ряд интересных исторических источников³³.

Еще одна актуальная проблема – репрессии в отношении офицеров в период Гражданской войны, по-прежнему оставаясь малоизученной, привлекает интерес ряда авторов³⁴.

Широкое распространение в постсоветский период получили биографические исследования в отношении бывших офицеров, ставших военспецами³⁵.

Для понимания эволюции командного состава РККА значимы работы, посвященные советской военной элите более позднего периода – 1920—1940-х гг. Нельзя не отметить изданную в России монографию украинского историка Я.Ю. Тинченко «Голгофа русского офицерства в СССР»³⁶. В этой работе впервые в историографии вводились в научный оборот некоторые материалы прежде неизвестного даже специалистам дела «Всесоюзной военно-офицерской контрреволюционной организации», так называемого дела «Весна», хранящиеся в основном в Киеве, в Ведомственном архиве Службы безопасности Украины. Несмотря на ряд неточностей, обусловленных слабым знакомством автора с документами российских архивов, книга содержит значительное количество интересных сведений из личных дел репрессированных в начале 1930-х гг. офицеров. В России аналогичные архивно-следственные дела по репрессированным офицерам в большинстве случаев недоступны для изучения либо доступ к ним затруднен.

Заметный вклад в изучение проблемы внесли новаторские работы орловского исследователя С.Т. Минакова о М.Н. Тухачевском и советской военной элите 1920— 1930-х гг.³⁷ С.Т. Минаков рассматривает военную элиту в социокультурном контексте через призму отдельных биографий, поступков, персональных особенностей и внутрикорпоративных межличностных связей (системы служебных и внеслужебных взаимоотношений представителей элиты он называет элитарными комплексами). К сожалению, источниковая база не всегда позволяет реализовать подобный подход, что обусловило значительное количество допущений и предположений, не всегда соответствующих реальному развитию событий³⁸. Крайне ненадежным источником для характеристики процессов внутри военной элиты СССР представляются и свидетельства отдельных деятелей русской военной эмиграции, на которые опирался автор (в частности, дневник генерала А.А. фон Лампе). Ученики С.Т. Минакова подготовили серию схожих диссертационных работ, основу которых составили материалы дневника фон Лампе³⁹.

Изучение военной элиты 1930-х гг. невозможно без обращения к проблематике массовых политических репрессий в СССР в отношении командного состава РККА⁴⁰. Фундаментальная двухтомная монография московского военного историка А.А. Смирнова содержит ценные размышления об особенностях русского офицерского корпуса и командного состава Красной армии⁴¹. Существенный интерес представляют также работы Н.С. Черушева, изучавшего труднодоступные документы архива Главной военной прокуратуры в отношении репрессированных командиров РККА⁴². Особо следует отметить подготовленные этим автором документальные и справочные издания⁴³. Вместе с тем изучение комсостава РККА до 1930-х гг. в работах Н.С. Черушева не основывается на репрезентативной источниковой базе⁴⁴.

В постсоветский период в странах Восточной Европы начался настоящий бум изучения и переосмысления национальной военной истории, в особенности тех ее сюжетов, которые прежде исследовать запрещалось или же было затруднительно. Украина наряду с государствами Прибалтики на сегодняшний день является заметным лидером в изучении этой тематики на постсоветском пространстве.

Военно-политические аспекты периода 1917–1922 гг. на Украине можно отнести к числу интереснейших и до сих пор малоизученных исторических вопросов. В советский период эта тематика находилась, по существу, под запретом. В постсоветское время в силу местонахождения архивной источниковой базы (применительно к украинским вооруженным формированиям – прежде всего в архивах Украины и Польши, в меньшей степени – в архивах России), языковых барьеров, политических катаклизмов была и продолжает оставаться почти исключительно прерогативой украинских исследователей, стремящихся отыскать в непродолжительном периоде 1917–1922 гг. историческое обоснование прав этих государств на независимость и проанализировать их опыт государственного строительства. Иногда это приводит к серьезным искажениям. Например, участников национального движения из числа бывших офицеров русской армии иногда представляют в качестве идейных националистов и борцов за свободу своей малой (в границах Российской империи) Родины чуть ли не с дореволюционных времен⁴⁵. С таким же успехом можно утверждать, что военспецы, служившие в РККА, в массе являлись сторонниками большевистских идей еще до 1917 г., что, конечно, не имеет ничего общего с действительностью.

При этом необходимо отметить ряд серьезных исследований, справочников, документальных публикаций, в которых были впервые введены в научный оборот важные архивные материалы по истории вооруженных сил национальных государств, образовавшихся на окраинах Российской империи⁴⁶. Как и в России, популярностью пользуются биографические исследования⁴⁷. Некоторые работы содержат детальные жизнеописания офицеров, в основе которых служебные документы из архивов разных стран.

Выдающаяся по своему качеству и объему работа была проделана польскими историками⁴⁸. Думается, причина как в широком интересе польского общества к проблемам национальной военной истории, несомненной государственной поддержке исследований, так и в глубоких традициях польской военной историографии. Сопоставимыми с польской историографией результатами могут похвастаться финские⁴⁹, прибалтийские⁵⁰ и украинские исследователи. Менее изучена роль бывших офицеров в Закавказье⁵¹.

К сожалению, в работах об офицерстве периода 1917–1922 гг. редко преодолевается традиционная для историографии разобщенность исследований противоборствующих лагерей Гражданской войны, приводящая к изолированному изучению истории Красной, белых и национальных армий. Именно из принципа органической, неразрывной взаимосвязи всех сторон того конфликта исходит автор этих строк, исследуя участие офицерства в Гражданской войне (прежде всего применительно к офицерам Генерального штаба). Такой подход позволяет изучить роль офицерства в происходивших тогда событиях в динамике, зафиксировать многочисленные перемещения командных кадров между сторонами конфликта, понять мотивы поведения офицерства и сравнить эффективность его использования противниками. Результатом этого подхода стала серия монографических исследований, биографический справочник, а также большой цикл статей⁵². В этих работах был впервые обобщен документальный материал по данной проблематике, собранный в архивах России и зарубежья.

В целом, несмотря на наличие обширной литературы по отдельным аспектам темы, комплексного исследования вопроса, дающего на основе архивных данных целостную обобщающую картину участия офицерства в Гражданской войне, пока не создано. Большинство авторов ограничиваются в своих исследованиях либо одним из противоборствующих лагерей, либо небольшим участком фронта, либо отдельными персоналиями. Отрицательным явлением последнего времени, несмотря на существенно упростившиеся поисковые возможности, стало сознательное игнорирование рядом авторов работ коллег и предшественников, что обедняет исследования, ведет к неправомерным заимствованиям и «открытиям» уже известного. Некоторые исследователи, находясь в плену собственных идеологических пристрастий и считая себя идейными наследниками красных, белых или защитников тех или иных национальных государств периода 1917–1922 гг., как бы «довоевывают» Гражданскую войну. Следствием этого являются отход от принципа научной объективности, существенный разнобой в оценках и выводах, значительные упрощения, произвольные трактовки, а порой и откровенное непонимание логики событий и мотивов их участников.

Источниковой базой предлагаемого вниманию читателей исследования стали, прежде всего, разнообразные архивные материалы, отложившиеся в 23 архивах России, Украины, Грузии, Армении, Азербайджана, Латвии, Польши, Франции и США, а также многочисленные опубликованные документы.

Источники по истории офицерства в период Гражданской войны чрезвычайно обширны. Основные комплексы документов по этой проблематике хранятся в фондах РГВА, ГА РФ, РГАСПИ, РГВИА, Гуверовского и Бахметевского архивов.

Материалы РГВИА содержат документацию о службе офицеров в русской армии в основном до 1918 г., в том числе послужные списки и аттестации офицеров, списки по старшинству в чинах, краткие записки о службе, различные приказы, докладные записки, служебную переписку и иную документацию, отражающую деятельность офицерского корпуса в мирное и военное время, а также документы личного происхождения.

В РГВА отложились документы РККА межвоенного периода, трофейные документы белых армий, захваченные частями РККА в Гражданскую войну либо поступившие в архив уже после Второй мировой войны в составе Русского заграничного исторического архива (так называемого Пражского архива). РГВА хранит обширные массивы документации о служебном положении офицеров в Гражданскую войну, охватывающие практически все стороны их деятельности в рассматриваемый период: приказы, рапорты, доклады, докладные записки, отчеты, журналы военных действий, переписка различных советских и антисоветских военных учреждений и штабов. Наиболее масштабна коллекция трофейных документов антибольшевистских сил Востока России. Делопроизводство белых армий Юга и Северо-Запада России представлено в целом слабее. Однако обширные архивы этих армий имеются в Гуверовском и Бахметевском архивах в США, куда они были переданы участниками Белого движения.

В фондах РГАСПИ хранятся партийная документация о службе военспецов, переписка видных партийных деятелей, в том числе касающаяся бывших офицеров, а также материалы по истории Гражданской войны, собиравшиеся в советский период в различных архивах СССР и освещающие деятельность бывших офицеров в 1917–1922 гг.

В архивах органов госбезопасности (а в ряде случаев в государственных архивах) хранятся архивно-следственные дела бывших офицеров, оказавшихся репрессированными. Эти документы чрезвычайно важны для изучения роли офицерства в событиях Гражданской войны, поскольку в показаниях фигурантов дел нередко содержатся подробные и сравнительно объективные описания их жизни и деятельности в тот период. На Украине и в Прибалтийских государствах рассекречены и доступны для изучения архивные коллекции органов госбезопасности, в том числе в отношении периода массовых репрессий. Крайне информативны документы Ведомственного архива Службы безопасности Украины, в котором доступны для изучения архивно-следственные дела арестованных бывших офицеров, прежде всего за период начала 1930-х гг. К сожалению, в России доступ исследователей к таким документам до сих пор затруднен.

Документы личного происхождения широко представлены в собраниях ГА РФ и ДРЗ, Гуверовского и Бахметевского архивов. В этой группе заметно преобладают документы участников борьбы с большевиками, которые в эмиграции могли писать неподцензурные воспоминания. Несмотря на определенный субъективизм этого вида источников, значение свидетельств из мемуаров и дневников участников событий трудно переоценить.

Большое значение имеют частные архивы потомков офицеров, которые только начинают вводиться в научный оборот. Разумеется, документы об участии офицерства в событиях 1917–1922 гг. отложились и во множестве других архивов, например региональных и ведомственных. Эти документы введены в научный оборот достаточно слабо. Нельзя не отметить, что немалая часть документов по этой теме, к сожалению, утрачена.

Наконец, ценнейшим источником являются опубликованные воспоминания и дневники участников событий.

Совокупность изученных документальных материалов позволяет разносторонне реконструировать участие офицерства в Гражданской войне, в том числе исследовать особенности службы офицеров в различных армиях и лагерях, проанализировать взаимодействие офицерства с политической элитой, понять характер вовлечения офицеров в братоубийственный конфликт.

Все даты, относящиеся к истории России до февраля 1918 г., приведены по старому стилю.

Выражаю глубокую признательность всем, кто помогал мне при подготовке этой книги, и прежде всего моим друзьям и коллегам к. и. н. Ф.А. Гущину и к. и. н. А.А. Симонову.

Глава 1
Накануне Гражданской войны

К началу Гражданской войны русский офицерский корпус состоял из двух категорий офицерства: кадровых офицеров и офицеров военного времени.

Кадровое офицерство было замкнутой привилегированной кастой. Это были люди, целиком посвятившие себя военной службе, военные профессионалы, носители военных традиций, знаний, дисциплины, нередко происходившие из офицерских династий, где поколение за поколением представители рода избирали своей профессией военную службу. Часть кадровых офицеров обладала высшим военным образованием, как общим, так и специальным (артиллерийским, инженерным и т. д.). В кадровом офицерстве был силен корпоративный дух. Многие кадровые офицеры были выходцами из дворян. Однако на рубеже XIX–XX вв. как в русской, так и в других европейских армиях шел процесс расширения социальной базы офицерской корпорации, в которую все активнее проникали представители других сословий. Так, например, генерал от инфантерии М.В. Алексеев был сыном солдата, выслужившего офицерский чин. Генерал от инфантерии Л.Г. Корнилов был сыном казака, дослужившегося до младших офицерских чинов. Генерал-лейтенант А.И. Деникин был сыном крепостного крестьянина, отданного в рекруты и дослужившегося до офицерских чинов. Советский главком бывший полковник И.И. Вацетис родился в семье батрака.

К началу XX в. отношение русского образованного общества к военной элите в частности и к офицерству в целом было неоднозначным. Престиж и непререкаемый авторитет офицеров остались в прошлом. Офицерство имело мало точек соприкосновения с представителями гражданской интеллигенции. В среде последней все шире распространялись взгляды на то, что военную службу выбирают люди недалекие или неудачники. Офицеры, в свою очередь, презрительно относились к штатским. Дискредитации армии способствовали неудачи в Русско-японской войне и активное использование гражданскими властями войск в борьбе с массовыми беспорядками периода первой русской революции 1905–1907 гг. Высокообразованных офицеров в армии явно не хватало, жившие опытом прежних войн офицеры и генералы были ответственны за тяжелые потери и неудачи Русско-японской войны⁵³. Все это способствовало формированию негативных стереотипов восприятия офицерства в обществе.

Русско-японская война стала важной школой для среднего командного состава русской армии. После войны предпринимались шаги по реформированию армии и усовершенствованию подготовки офицеров. Принятые меры привели к тому, что возросла и популярность офицеров в обществе.

На весну 1914 г. русский офицерский корпус насчитывал около 44 тысяч человек⁵⁴. Процент выходцев из дворян в офицерском корпусе постепенно сокращался. Накануне Первой мировой войны дворяне составляли 53,6 % офицерского корпуса, почетные граждане – 13,6 %, выходцы из духовенства – 3,6 %, из купечества – 3,5 %, из податных сословий – 25,7 %. По чинам – генералов было 2–2,5 %, штаб-офицеров – 14–17 %, обер-офицеров – 80,5— 84 %. В обер-офицерских чинах служили по 25–30 лет, в должностях командиров рот – более 10 лет.

Пополнение и убыль ежегодно составляли от 2,5 до 3,5 тысяч человек. По национальному составу на 1912 г. в офицерском корпусе 86 % составляли русские, украинцы и белорусы. В состав офицерского корпуса не допускались иудеи. Среди генералитета было традиционно много представителей немецких родов. По различным подсчетам, каждый шестой из полных генералов в 1912 г. был немцем. На весну 1914 г. в армии было 1574 генерала.

По данным на начало 1908 г., на одного офицера приходилось в среднем 24 нижних чина. В пехоте соотношение достигало одного офицера на 50 нижних чинов. По родам оружия на 1908 г. среди строевых было 23 414 пехотных офицеров, 5431 кавалерийский, 6193 артиллериста, 2039 офицеров инженерных и железнодорожных войск. В высших штабах служили 7478 человек. На девять строевых обер-офицеров приходился один нестроевой, среди штаб-офицеров соотношение составляло уже 1,5 к 1, а среди генералов даже 0,7 к 1. Чем выше были чины, тем больше офицеров в этих чинах занимали нестроевые должности⁵⁵. В общей сложности на 1908 г. нестроевые офицеры составляли около 19 тысяч человек против 25,5 тысячи строевых. Иными словами, почти половина офицерского корпуса несла небоевую работу. Кроме того, многие строевые офицеры также были заняты решением хозяйственных вопросов.

Производство в офицеры осуществлялось при выпуске из училищ или за отличия. Кадровое офицерство не было однородным. Преобладали выпускники военных училищ. Поступление в них, в отличие от юнкерских, предполагало окончание кадетского корпуса. Тем не менее в результате увеличения требований к юнкерским училищам и их перевода на трехгодичный курс в 1910 г. разница в образовании почти нивелировалась. Однако осталась существенной разница в воспитании, поскольку семь лет кадетского корпуса основательно формировали характер будущего офицера и его мировоззрение. Традиционно училищное образование отличалось оторванностью от практики, схоластичностью, вниманием к излишним деталям при малом количестве полевых занятий. Подготовка офицера тем не менее стоила государству очень дорого – свыше 5000 руб. в ценах 1908 г.

Для ускорения карьеры необходимо было окончить военную академию. Быстрее армейских офицеров по службе продвигались офицеры гвардии. Так, чина полковника офицер гвардейской кавалерии достигал, по данным на 1908 г., уже через 19,7 года службы, тогда как офицер армейской кавалерии – лишь через 26,6. Наибольший разрыв существовал в артиллерии, где гвардеец становился полковником в среднем через 19,8 года службы, а его армейский товарищ по профессии – через 29 лет. То есть разрыв превышал десятилетие.

Важную роль играл вопрос омоложения командных кадров. На 1914 г. среди командиров корпусов около 10 % составляли лица старше 60 лет. Среди командиров полков было 27,7 % офицеров старше 50 лет. По данным на 1912 г., 37,1 % офицеров находились в возрасте до 30 лет, 32,2 % – от 30 до 40 лет, 21,4 % – от 40 до 50 лет, 8,7 % – от 50 до 60 лет и 0,5 % – старше 60 лет. Среди генералитета лиц до 30 лет не было, в возрасте от 30 до 40 лет находились 0,7 % генералов, от 40 до 50 лет – 18,4 % генералов, от 50 до 60 лет – 66,9 % генералов и 13,9 % были старше 60 лет. Большинство штаб-офицеров (51,3 %) пребывали в возрасте 40–50 лет, между 50 и 60 годами находились 37,2 % штаб-офицеров.

По образовательному уровню накануне Первой мировой войны академии окончили 6,7 % офицеров, военные училища – 48,2 %, юнкерские училища – 43 % и гражданские учебные заведения – 2,1 %. Определенный антагонизм существовал между офицерами гвардии и армии.

Интересным был вопрос постоянства службы офицеров в своих частях. Так, в 1907 г. перевелись в другие части 3793 офицера, или двенадцатая часть офицерского корпуса⁵⁶. Кроме того, последовало около 2000 назначений. Всего же, таким образом, перемещались порядка 6000 человек, или седьмая часть офицерского корпуса.

Вопрос о профессиональной квалификации и качествах офицерского корпуса представляется достаточно важным. Оценки современников на этот счет критичны даже в отношении кадровых офицеров. Так, генерал В.Е. Флуг в эмиграции отмечал, что офицерский состав русской армии мирного времени «был дисциплинирован, достаточно предан служебному долгу, в бою самоотвержен, умел безропотно умирать, но в массе… не обладал, по крайней мере в главном роде войск – пехоте, качествами, присущими воину по призванию: авторитетом, инициативой, предприимчивостью, неукротимой волей к победе. Его храбрость имела вообще определенно пассивный характер… Даже взаимная выручка не находилась на должной высоте. Активные воинские качества встречались чаще у молодежи – младших офицеров, начальников команд разведчиков и проч[их], между которыми герои были нередки, реже те же качества можно было встретить между ротными к[оманди]рами и в виде исключения в арм[ейских] пех[отных] полках… Состав последних… был, безусловно, неудовлетворителен. Поддерживать строгую дисциплину в условиях военного времени офицеры, в массе, по недостатку авторитета не умели…»⁵⁷. Генерал В.В. Чернавин в эмиграции в связи с высказываниями Флуга даже провел анкетирование по вопросу о качествах офицерского корпуса русской армии. Мнения разделились, причем некоторые сочли себя оскорбленными такой нелестной оценкой.

Материальное положение офицерства было следующим. Годовое жалованье генералов на 1 июня 1907 г. составляло 2100 руб., генерал-лейтенантов – 1800 руб., генерал-майоров – 1500 руб., полковников – 1200 руб., подполковников – 1080 руб., капитанов – 900 руб., штабс-капитанов – 780 руб.⁵⁸ Даже годовое жалованье штабс-капитанов примерно вдвое превышало годовой оклад учителей начальных школ. Помимо этого офицерам полагались дополнительные выплаты и пособия, прежде всего столовые и квартирные. Практиковались и иные выплаты. Так, на обзаведение лошадью со всей сбруей в конце XIX – начале XX в. выдавалось 300 руб. Некоторые офицеры получали средства на прислугу в размере 10 руб. в месяц⁵⁹. Питаться месяц, ни в чем себе не отказывая, можно было в пределах 55–60 руб. (завтрак в 1912 г. мог стоить 50 коп.⁶⁰).

Традиционную сложность представлял квартирный вопрос. П.А. Режепо отмечал в 1908 г., что он при сложившемся положении вещей разрешится через 100 лет⁶¹. Комната в Петербурге обходилась в 30 руб. в месяц. В других местах снять комнату можно было за 25 руб. Пуд пшеничной муки стоил 2,5 руб., мешок картофеля – 1 руб., фунт мяса – 10–12 коп., бутылка водки – 30 коп., бутылка коньяка – 1,5 руб., пара ботинок – 5–8 руб., пара яловых сапог – 7 руб. Месячная зарплата квалифицированного рабочего составляла в среднем 90 руб. (средний заработок – 32 руб.⁶²), служащего – 85,5 руб. В войну цены несколько изменились. Дюжина лезвий для бритвы «Жилетт» стоила в 1915 г. около 2 руб. Пара простых сапог в 1916-м – 5 руб., шапка – 1 руб. 40 коп.

Б.М. Шапошников вспоминал, что молодым офицером получал 67 руб. жалованья, 9 руб. квартирных и по 30 коп. в сутки на караулы. Тратил он на обеды и ужины в месяц 12 руб., на квартиру 15 руб., на чай, сахар, табак, стирку – 10 руб., на обмундирование – 10 руб., на вычеты в батальон – 10–15 руб., на жалованье денщику – 3 руб., после чего оставалось 11–16 руб., а с прибавкой летних лагерных денег – до 20 руб.⁶³ По его воспоминаниям, жизнь была достаточно скромной.

Кадровые офицеры вследствие стабильности власти были традиционно чужды политической жизни, не знали и не понимали значения партийной борьбы и идеологии, воспитывались на идеалах приверженности императору. Корпоративный дух офицерства служил определенной гарантией лояльности командного состава верховной власти. Выходцы из непривилегированных слоев общества, сумевшие посредством военной службы улучшить свое положение в обществе, дорожили офицерским статусом. Среди кадровых офицеров особняком стояли офицеры гвардии, позиционировавшие себя как элиту офицерской корпорации, а также представители новой технократической элиты – генштабисты.

Политические катаклизмы начала XX в. привели к тому, что в политику стали втягиваться и отдельные офицеры. Среди них оказались сторонники конституционной монархии, республиканского строя и даже социалистических течений. В годы первой русской революции некоторые офицеры участвовали в беспорядках, вступали в подпольные политические организации. В 1905 г. был создан нелегальный Офицерский союз, просуществовавший до 1908 г. Широко известен яркий пример офицера-революционера – лейтенанта П.П. Шмидта. В большевистскую партию в первые годы XX в. вступили штабс-капитаны Б.В. Легран, Я.Ф. Фабрициус, поручик Р.И. Берзин, прапорщики А.Э. Дауман, К.Я. Зедин, Н.В. Крыленко, Д.И. Курский, А.Ф. Мясников, И.П. Павлуновский и др.⁶⁴ Популярность у офицерства стали завоевывать эсеры. Тем не менее даже после этих событий речь шла о незначительной части оппозиционного властям офицерства. Причем эта часть воспринималась корпорацией в качестве отщепенцев.

Кадровыми офицерами были крупнейшие деятели контрреволюционного лагеря Гражданской войны (например, генералы Е.К. Миллер, Н.Н. Юденич, адмирал А.В. Колчак) и многие видные военные работники Советской России (бывший генерал М.Д. Бонч-Бруевич, бывшие полковники И.И. Вацетис, С.С. Каменев и Б.М. Шапошников, бывший подпоручик М.Н. Тухачевский).

Российская империя не имела подготовленного запаса командных кадров на случай большой войны. В стране сохранялось традиционное общество с относительно немногочисленным слоем людей, обладавших хотя бы средним образованием, что обусловило сложности с подготовкой квалифицированных командных кадров в военное время.

Генерал А.А. Брусилов свидетельствовал, что «в общем состав кадровых офицеров армии был недурен и знал свое дело достаточно хорошо, что и доказал на деле, но значительный процент начальствующих лиц всех степеней оказался, как и нужно было ожидать, во многих отношениях слабым, и уже во время войны пришлось их за ошибки спешно сменять и заменять теми, которые на деле выказали лучшие боевые способности»⁶⁵. Генерал А.И. Деникин справедливо писал: «Характерными чертами нашего старшего генералитета являлись недостаток дисциплины в области соподчиненных отношений или слишком явная подчас рознь. Качества эти давали себя знать во время войны в особенности»⁶⁶. Фактически речь шла о том, что в системе управления русской армией не соблюдался принцип единства действий. Это наблюдение будущего вождя Белого движения оказалось справедливым и в отношении других поколений генералитета, не исключая и тех, кто получил генеральские чины уже в годы Гражданской войны в рядах белых. В конечном счете эта особенность стала одной из причин неудачи Белого движения.

Современники и исследователи признают высокий уровень подготовки командиров рот русской пехоты накануне Первой мировой войны, достаточно низкий уровень подготовки командиров батальонов (исключая гвардию), хорошую тактическую выучку командиров полков, удовлетворительный уровень начальников пехотных дивизий и командиров корпусов и неудовлетворительную подготовленность командующих армиями и фронтами⁶⁷.

Первая мировая война привела к революционным изменениям в облике русского офицерского корпуса. Кадровое офицерство в начале войны понесло тяжелые потери. Потребности армии покрывались масштабным ускоренным производством офицеров военного времени (в чине прапорщика).

Осенью 1914 г. был введен ускоренный четырехмесячный курс подготовки офицеров пехоты и кавалерии и восьмимесячный – для подготовки офицеров артиллерии и инженерных войск. Значительные потери, которые понесло кадровое офицерство в начальный период войны, привели к тому, что стало практиковаться массовое производство в офицерский чин по образованию, а также за боевые отличия. Кроме того, с октября 1914 г. стали создаваться школы подготовки прапорщиков с трехмесячным курсом обучения. Всего было создано 53 таких школы (в том числе 13 временных на один курс).

Эта группа офицеров представляла собой принципиально иную среду. Социальная база прапорщиков военного времени была крайне разнородной и демократичной. Существенно различались квалификация, уровень подготовки и даже возраст этих людей. Многие из них не связывали свою жизнь с военной службой. Более того, возрастное ограничение в 1915 г. достигло 43 лет. Офицером военного времени мог стать не нюхавший пороха выпускник университета или, например, участвовавший во многих кампаниях простой необразованный казак, выслуживший унтер-офицерское звание, а затем за боевое отличие произведенный в офицеры. Не случайно в годы войны получило распространение сатирическое стихотворение: «Раньше был я дворником, звали все Володею, а теперь я прапорщик – ваше благородие!» Отметим, что значительная часть офицеров военного времени к началу Гражданской войны не имела никакого боевого опыта.

Между кадровыми офицерами и офицерами военного времени существовало определенное отчуждение. В то же время, несмотря на определенную социальную близость солдатской массе, прапорщики, в особенности произведенные из унтер-офицеров, нередко стремились дистанцироваться от прежних товарищей и даже увлекались рукоприкладством по отношению к нижним чинам⁶⁸. Впрочем, в боевой обстановке такое поведение могло плохо кончиться для самих новоиспеченных офицеров.

Фактически эта категория офицеров представляла собой срез всего русского общества и в большей степени отражала не офицерское мировоззрение, а мировоззрение тех слоев населения, из которых такие офицеры происходили. По материалам новейших исследований установлено, что свыше половины офицеров военного времени в начале войны были выходцами из крестьян, мещан и почетных граждан⁶⁹. Эти выкладки в целом подтверждаются и исследованиями социального состава офицеров периода Гражданской войны (в частности, выходцы из крестьян составляли 42,6 % в выборке бывших белых офицеров, подвергшихся репрессиям на Среднем Урале в 1919–1924 гг.⁷⁰).

Офицеры военного времени были гораздо хуже подготовлены к управлению войсками, чем кадровые офицеры, их сложнее отнести к военным профессионалам. Качество будущих офицеров падало от набора к набору. Очевидно, что офицерам для успешного выполнения должностных обязанностей требовалось иметь хотя бы среднее образование (не говоря о военном). Однако часто не было и этого. По данным А.Г. Кавтарадзе, свыше половины офицеров военного времени не имели даже общего среднего образования⁷¹. В итоге уже в 1916 г. пришлось вводить проверку грамотности свежеиспеченных офицеров диктантом и умственного развития посредством написания автобиографии. Нечего и говорить, что непривычные к умственной деятельности, полуграмотные офицеры, ничем не отличавшиеся от нижних чинов, не пользовались каким-либо авторитетом.

Постепенно прапорщики приобретали боевой опыт. Они же несли и колоссальные потери. Как отмечал впоследствии А.А. Свечин, «прапорщики отнюдь не представляли собою какой-то серой, малоценной, второсортной массы;

наоборот, среди этой молодежи было удивительно много сильных, красочных личностей, готовых к большим усилиям и полному самопожертвованию при наличии сколько-нибудь толкового руководства, малейшего внимания и элементарной справедливости к ним»⁷².

Потребности фронта диктовали последующие изменения в подготовке офицеров. Так, низкая убыль кавалеристов и казаков привела к тому, что курс подготовки прапорщиков в казачьих и кавалерийских училищах был увеличен до года. В 1916 г. курс школ прапорщиков увеличили до четырехмесячного. Кроме того, был осуществлен призыв в армию студентов. В частности, со студенческой скамьи в армию попал будущий видный деятель ВКП(б) А.А. Жданов, ставший прапорщиком.

Офицеры военного времени были в целом ближе к нижним чинам, являлись выходцами из народа. Вполне естественно, в этой среде встречалось множество сторонников народнических взглядов, приверженцев левых политических течений (например, первый советский Верховный главнокомандующий Н.В. Крыленко, а также С.Г. Лазо, М.К. Тер-Арутюнянц, И.Ф. Федько, Н.А. Щорс и др.)⁷³. И конечно, такие офицеры приняли как Февральскую, так и Октябрьскую революции и активно поддержали большевиков. Не случайно еще в декабре 1915 г. генерал от инфантерии А.А. Адлерберг по итогам инспектирования запасных частей писал: «Большинство прапорщиков состоит из крайне нежелательных для офицерской среды элементов. Между ними были из чернорабочих, слесарей, каменщиков, полотеров и буфетчиков»⁷⁴. Император подчеркнул эти строки, отметив: «На это надо обратить серьезное внимание»⁷⁵.

Генерал В.А. Слюсаренко вспоминал, что «офицеры военного времени, поступавшие после [19]15 года, в общем были неудовлетворительными, мало дисциплинированными и неподготовленными к военному делу»⁷⁶. Характерно восприятие этих групп офицерства населением. Капитан И.С. Ильин записал в дневнике 21 июня 1918 г.: «Я видел еще по фейерверкерам и юнкерам, что именно наиболее сознательная часть народа так и смотрит: кадровый офицер – это одно, а всех этих прапорщиков из учителей да из школ в грош не ставили и даже как будто стыдились, что такие появились офицеры – ни рыба ни мясо»⁷⁷.

Несмотря на то что кадровые офицеры в массе своей традиционно находились вне политики, к 1916–1917 гг. в элитах империи накопилось серьезное недовольство неспособным эффективно управлять воюющей державой императором и его окружением. Империя с трудом справлялась с напряжением, вызванным войной, тыл разъедали острейшие проблемы, которые практически невозможно было решить в рамках устоявшейся системы управления, в 1916 – начале 1917 г. наблюдался очевидный политический кризис⁷⁸. Императорская семья стала объектом дискредитирующих слухов, которым верили даже представители военного руководства страны⁷⁹. «Распутинщина» лишь усугубила циркулировавшие слухи. В силу политической наивности офицерства и традиционной чувствительности фронта к любым, даже косвенным, проявлениям неустойчивости тыла (тем более к слухам о прямой измене в высших эшелонах власти), все, даже самые нелепые, слухи воспринимались офицерством (в том числе высшим генералитетом) очень болезненно и с огромной тревогой. К началу 1917 г. в части военно-политической элиты страны наблюдался определенный консенсус по вопросу о том, что император в силу своих личных качеств, родственных связей, окружения препятствует успешному завершению войны. Альтернативой дискредитированным чиновникам считались представители «общественных сил» в лице думских деятелей. Именно их допуск к власти и устранение вредных элементов воспринимались армейским руководством как качественное изменение ситуации в государственном управлении и способ оздоровить монархию. Устранение же признававшегося вредным влияния императрицы на Николая II было возможно только при смене самого монарха. Неудивительно, что ряд представителей высшего командного состава оказался причастен к событиям Февральской революции.

Революционные события февраля – марта 1917 г. сопровождались массовыми убийствами офицеров Балтийского флота, погибали офицеры и в Петрограде. Уже в начале марта 1917 г. стала очевидна антиофицерская направленность происходивших в стране процессов. Убийства офицеров, побои, унижения, падение дисциплины и выход солдат из подчинения – все это не могло не вызывать тревогу. На совещании с представителями Временного правительства и Петросовета 4 мая 1917 г. генерал М.В. Алексеев заявил, что армия утратила дисциплину, «офицерство угнетено, а между тем именно офицеры ведут массу в бой»⁸⁰. Ему вторил генерал А.А. Брусилов, назвавший офицеров париями революции и отметивший, что обретенная свобода должна касаться не только одних солдат⁸¹. Деятели Временного правительства тогда заверили генералитет в том, что приложат все усилия для укрепления армии и недопущения дальнейшего развала. Однако последующие события показали, что политики выпустили вооруженную силу из-под контроля и процессы развала стали необратимыми.

После Февральской революции произошли перемены в комплектовании офицерского состава. В марте 1917 г. был снят запрет на производство в офицеры иудеев. В конечном счете право на производство в офицеры получил любой солдат, пробывший на фронте более четырех месяцев. К осени 1917 г. уже был достигнут сверхкомплект офицеров, в связи с чем прием в школы прапорщиков прекратился.

На осень 1917 г. на фронте должности ротных командиров занимали почти исключительно офицеры военного времени, на уровне батальонных командиров еще присутствовали кадровые офицеры. Генералы и штаб-офицеры в меньшей степени подверглись социальным изменениям военного времени.

Что касается чинопроизводства, то в 1917 г. многие прапорщики уже достигли чинов поручика и штабс-капитана. Однако массовое производство в офицеры продолжалось до осени 1917 г. Свыше половины офицеров обладали лишь менее чем полугодичным опытом пребывания на фронте. Причем, поскольку речь шла о 1917 г., боевого опыта в большинстве своем у них не было. Немало было офицеров, обладавших лишь низшим образованием и едва грамотных. Очевидно, большинство офицеров к этому времени уже составляли выходцы из крестьян.

Революционные перемены привели в движение огромные массы людей. Шел процесс политизации офицерства, часть которого втягивалась в политическую борьбу. Отношение к выборным организациям в армии со стороны офицерства было неоднозначным. Некоторые офицеры восприняли происходящее как шанс сделать карьеру. Кто-то шел по пути заигрывания с солдатами.

Стали возникать различные офицерские организации. Офицеры появились в армейских комитетах самого разного уровня, а также в Советах. Для части офицеров участие в выборных организациях стало прологом последующего вступления в Красную армию. Некоторые представители кадрового офицерства примкнули к большевикам. В частности, полковник М.С. Свечников, подполковники Г.Д. Базилевич, Н.Г. Крапивянский, капитан Г.В. Зиновьев, штабс-капитан А.Н. Луцкий, штабс-ротмистр А.И. Геккер и др. Все это свидетельствовало о неоднородности офицерства, в том числе кадрового. Присоединились к большевикам и офицеры военного времени. В частности, капитан А.Е. Скачко, штабс-капитан А.И. Седякин, подпоручик И.П. Уборевич, прапорщики И.Н. Дубовой, П.Е. Княгницкий, К.А. Нейман, С.Д. Павлов, В.К. Путна, Н.А. Руднев, С.Е. Сакс, Р.Ф. Сиверс, И.Ф. Федько, Г.Д. Хаханьян и др.

К лету 1917 г. в офицерских кругах стало наблюдаться разочарование политикой Временного правительства, которое не доверяло офицерству и не защищало его от солдатского произвола. Происходившие деструктивные процессы в армии и в стране вызывали неприятие и тревогу у многих офицеров. Слабость Временного правительства, его неспособность провести в жизнь даже собственные решения (например, в отношении арестов лидеров большевиков после их неудавшейся попытки захватить власть в июле 1917 г.) свидетельствовали о том, что в воюющей стране нет эффективной твердой власти. Существовавшие в начале года надежды на то, что устранение «темных сил», группировавшихся вокруг трона, и установление «демократических» порядков повысят обороноспособность страны, оказались иллюзиями. Некоторые генералы, наблюдая политическое бессилие Временного правительства, сожалели о том, что способствовали отречению Николая II и приходу к власти деструктивных элементов⁸². Нарастали тревожные ощущения близкого краха страны и охваченной разложением армии. Тревога сменялась возмущением, а возмущение служило стимулом для решительных действий, к которым боевое офицерство склонно по природе своей деятельности. Все больше сторонников находила идея военной диктатуры как единственного выхода из критической для страны ситуации.

Наиболее популярным военным деятелем середины 1917 г. был Верховный главнокомандующий генерал Л.Г. Корнилов – храбрый и талантливый офицер, но плохой политик. Именно Корнилов воспринимался всеми политическими деятелями того времени как лидер правых. После июльского выступления большевиков в Петрограде маятник качнулся в противоположную сторону – была предпринята попытка правого переворота. До сих пор остаются неизвестными скрытые пружины выступления Корнилова против Временного правительства в конце августа 1917 г. Многое в тех событиях выглядит неоднозначно – и роль А.Ф. Керенского, так или иначе причастного к этому выступлению, и роль гражданских деятелей правого направления, и роль офицерства в Ставке и Петрограде, а также степень осведомленности самого Корнилова о планах его окружения.

Как бы то ни было, выступление Корнилова как попытка спасти страну от надвигавшейся анархии провалилось. После этого временный реванш взял Керенский, арестовавший корниловцев и заменивший военное руководство. Но разложение и развал русской армии лишь прогрессировали, положение офицерства ухудшилось, противоречия в его среде усугублялись, прогрессировала и апатия. Страхи Советов депутатов и левых партий в отношении угрозы контрреволюции в какой-то степени оправдывались, в армии начало возрастать влияние большевиков. В сложившихся условиях Временное правительство оказалось дискредитировано, вызывая ненависть со всех сторон. Хаос в стране нарастал. В результате захват власти большевиками в Петрограде в октябре 1917 г. прошел практически беспрепятственно.

Тем не менее лишь у единичных представителей военной элиты к осени 1917 г. сложилось убеждение в том, что необходим выход страны из войны. Поэтому большевистский Декрет о мире, последовавшие перемирие и мирные переговоры были восприняты представителями военной элиты не как вынужденная необходимость, а как исполнение новой властью распоряжений германского Генштаба. Своим долгом многие государственно мыслящие люди посчитали борьбу с большевиками, воспринимавшимися как германские агенты, узурпаторы власти и разрушители страны. Неизбежным стало возникновение очагов сопротивления новой власти в крупных городах и в казачьих областях. Одним из центров притяжения антибольшевистски настроенных офицеров стала Донская область.

Последующие события привели к невиданному прежде расколу русского общества. Вторая русская Смута в полной мере продемонстрировала отсутствие какого-либо корпоративного единства офицеров старой русской армии. Обусловлено это было в том числе и разнородностью офицерства. Русский офицерский корпус подошел к Гражданской войне как крайне неравноценная группа командиров в отношении квалификации и имеющегося опыта. Основную его массу составляли слабо подготовленные и часто не имевшие боевого и служебного опыта, а также должной служебной мотивации офицеры военного времени. Наиболее ценной частью офицерства для строительства армий Гражданской войны являлись кадровые офицеры, а также технические специалисты с дефицитной квалификацией – генштабисты, артиллеристы, инженеры, летчики, а также те офицеры военного времени, которые приобрели боевой опыт. В условиях кадрового дефицита квалифицированных офицеров в Гражданскую войну возрастала роль унтер-офицерского состава.

Гражданская война стала одним из сложнейших жизненных испытаний для офицеров, находившихся на острие противостояния. В условиях взаимного ожесточения сторон и эскалации вооруженного конфликта от их выбора в немалой степени зависел исход борьбы, дальнейший путь развития России и новых независимых государств, возникших на руинах Российской империи. Как и все население бывшей империи, офицерство тоже оказалось расколотым между красными, белыми и сторонниками национальных государств. На конкретных примерах расколотых офицерских семей отчетливо виден братоубийственный характер Гражданской войны. У раскола офицерства были социальные причины, усугублявшиеся политическим и мировоззренческим разделением. В то же время немалая часть офицеров предпочла уклониться от вовлечения в братоубийство и заняла нейтральную позицию, а некоторые приняли участие в «зеленом» движении, сражаясь против всех. Даже спустя столетие после революционных событий не утихают острые споры, а порой и спекуляции по поводу того, с кем же оказалось тогда русское офицерство.

Глава 2
Раскол офицерства: грани статистики

По новейшим оценкам специалистов, к октябрю 1917 г. в русской армии насчитывалось от 307 до 320 тысяч офицеров, среди которых до 260 тысяч составляли офицеры военного времени. Многие из них впервые взяли в руки оружие лишь в годы Первой мировой войны⁸³. В пехотных полках действующей армии к ноябрю 1917 г. из-за высоких потерь оставалось лишь 4 % кадровых офицеров⁸⁴. Для сравнения, среди офицеров морского ведомства кадровые составляли около 60 %⁸⁵. Кадровый офицерский состав в основном сохранили и казачьи войска.

Офицерская масса встретила большевистский переворот довольно пассивно. В центрах страны, а также в центрах военных округов в тот период концентрировались десятки тысяч офицеров (в Москве – по разным оценкам, около 50 тысяч, в Киеве – 20–40 тысяч, в Харькове – 12 тысяч, в Ростове-на-Дону и Херсоне – по 15 тысяч, в Пскове, Минске, Екатеринодаре и Симферополе – по 10 тысяч, в Полтаве и Житомире – по 5 тысяч офицеров, более 17 тысяч офицеров числились в гарнизонах Казанского военного округа⁸⁶), однако они не поддержали ни новую власть, ни ее противников. В условиях преобладания офицеров военного времени с низкой служебной мотивацией это неудивительно. Важно отметить, что офицерство в немалой степени оказалось сосредоточено в городах, контролировавшихся советской властью. Непосредственно в послеоктябрьский период (с октября 1917 по февраль 1918 г.) против большевиков по всей бывшей Российской империи выступили только несколько тысяч офицеров⁸⁷.

Немногочисленным на первых порах оказался и контингент офицеров в Красной армии. В результате комплектования по добровольческому принципу в первой половине 1918 г. Красная армия пополнилась незначительным количеством бывших офицеров. Увеличение набора произошло только после перехода к принудительным мобилизациям. К сентябрю 1918 г. мобилизация дала лишь 4237 военных специалистов. По другим данным, призывы по декретам от 29 июля, 2 и 29 августа и 3 сентября дали РККА к 7 октября 1918 г. 9901 бывшего офицера, 15 695 бывших унтер-офицеров, 303 врача, 2446 фармацевтов и фельдшеров, 481 бывшего чиновника⁸⁸.

Отдельные категории бывших офицеров практически не были представлены в Красной армии. Прежде всего, речь идет о сохранившем за годы Первой мировой войны свой кадровый состав казачьем офицерстве, которое почти целиком перешло на сторону антибольшевистских сил. Тем более что казачьи области находились на окраинах, где советская власть была слабее, чем в центре, и откуда началось активное сопротивление большевикам по всей России.

Численность военспецов существенно возросла лишь к концу 1918 г., так как только 23 ноября 1918 г. Реввоенсовет республики издал приказ № 275 о призыве с 25 ноября по 15 декабря всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до 60 лет, что дало новой армии свыше 50 тысяч военспецов, а также 9000 лиц административно-хозяйственного состава⁸⁹.

В данных о численности бывших офицеров и военных чиновников в Красной армии есть существенные разночтения. По официальным отчетам Всероссийского главного штаба (сведения о командном составе и лицах административно-хозяйственной службы Красной армии за 1918–1919 гг. и с 1 января по 15 июня 1920 г.), в 1918 г. в РККА было зачислено 23,9 тысячи офицеров и чиновников, в 1919 г. – 80 тысяч и в 1920 г. – 18,4 тысячи⁹⁰. Итого 122,3 тысячи человек.

По подсчетам на основании документов учета бывших белых офицеров советскими органами госбезопасности, военные чиновники составляли от пятой части до трети от общего числа зарегистрированных⁹¹. В Гражданскую войну встречается и иное соотношение офицеров и чиновников. Так, по данным о составе антибольшевистских формирований Северо-Запада России в конце 1918 г., количество чиновников было в 7–8 раз меньше количества офицеров. Соответственно, в зависимости от методики подсчета, из 122,3 тысячи офицеров и чиновников могло быть 97— 107 тысяч бывших офицеров. Но, возможно, в эту статистику включены и унтер-офицеры.

По другим данным, с марта 1918 по 15 июня 1920 г. на укомплектование комсостава было направлено 154 923 человека, в том числе 22 869 красных командиров (краскомов)⁹². Остальные – 132 054 человека – представляли собой бывших офицеров, военных чиновников и унтер-офицеров (до 22 тысяч человек). За вычетом унтер-офицеров остается около 110 тысяч бывших офицеров и чиновников. Следовательно, только бывших офицеров могло быть порядка 88–98 тысяч человек. К концу Гражданской войны в РККА служили и свыше 14 тысяч бывших белых офицеров, сведения о них, видимо, включались и в приведенные выше показатели. С учетом того, что мобилизации в Советской России охватили практически всех бывших офицеров, а непризванными оказались немногие, такая цифра представляется вполне реалистичной.

По окончании широкомасштабной Гражданской войны в 1921 г. из РККА были уволены 8415 бывших белых офицеров, около 4 тысяч переведены в Народный комиссариат труда с последующим увольнением как перемещенные в гражданское ведомство, уволены 2710 бывших офицеров военного времени, признанных малоценными, и еще 271 бывший офицер. Итого как минимум 15 396 бывших офицеров⁹³. Происходили и другие увольнения, но на данный момент нет сведений о том, какую часть из них составляли бывшие офицеры. По оценке Р.М. Абинякина, на службе оставались до 32 544 бывших офицеров⁹⁴.

Очевидно, что на стороне красных оказалось весьма значительное количество офицеров. Часть была призвана по декретам, часть кустарно мобилизована. О многочисленности военспецов свидетельствуют собранные исследователями персональные данные по нескольким компактным группам внутри офицерского корпуса.

Так, в Красной армии оказались примерно 2500 бывших генералов и штаб-офицеров (то есть полковников и подполковников). Автором этих строк составлена и на протяжении многих лет совершенствуется база данных по специалистам Генерального штаба (выпускникам и слушателям Николаевской военной академии), принимавшим участие в Гражданской войне в России 1917–1922 гг. Удалось установить, что в Гражданской войне так или иначе участвовали не менее 2837 выпускников и слушателей академии, включая ускоренные курсы периода 1916–1919 гг. Через ряды Красной армии прошли не менее 1579 выпускников академии, через ряды белых армий Юга России – 1082, через белые армии Востока России – 641, через украинские армии – 426 офицеров⁹⁵. Как же разделился Генштаб в процентных величинах? Точные расчеты осложняет то обстоятельство, что немало генштабистов успели послужить в нескольких противоборствующих лагерях. Чтобы преодолеть это затруднение, автором был проведен подсчет по местам службы офицеров. При таком подсчете на РККА приходится 39,8 % всех мест службы генштабистов, на Южный фронт белых – 27,2 %, на Восточный фронт белых – 16,1 %, на украинские армии – 10,7 %, на Северо-Западный фронт белых – 0,8 %, на Северный фронт белых – 0,7 %, на прочие белые армии, белое подполье вне РККА и бои с большевиками вне антибольшевистских фронтов – 1,6 %, на прочие (кроме украинских) национальные армии – 3,1 %.

Суммарно белые фронты составляли 46,4 % мест службы генштабистов, превосходя соответствующий показатель в 39,8 % у красных. Таким образом, через ряды белых армий прошло несколько больше «академиков», чем через Красную армию. Свою роль в этом сыграло наличие у белых старой академии, осуществившей в 1919 г. ускоренный выпуск слушателей, хотя часть из них позднее и оказалась у красных. Это превосходство не принесло белым победы, тем более что оно было невелико. При этом РККА существенно превосходила по кадрам Генштаба любой из антибольшевистских фронтов. Даже Южный фронт белых насчитывал в своих рядах в полтора раза меньше выпускников академии, чем Красная армия. Отсутствие должной координации и противоречия между антибольшевистскими фронтами и армиями лишили противников новой власти возможности воспользоваться преимуществом в кадрах Генштаба (60,2 % мест службы при сложении данных по белым и национальным армиям) и стали одним из факторов, приведших противников большевиков к поражению.

Национальные армии составляли 13,8 % мест службы «академиков». Этот высокий показатель достигнут за счет гетманской армии П.П. Скоропадского, которая считалась украинской национальной лишь формально и приняла в свои ряды сотни выпускников академии. За вычетом этих данных процент выпускников академии в национальных формированиях остается крайне незначительным.

Помимо генштабистов известны персональные данные о размежевании 219 доживших до начала Гражданской войны авиаторов – георгиевских кавалеров Первой мировой: 89 из них служили в белых армиях (в том числе 14 позднее сдались РККА и служили в ней, один остался в России, но скрывался под чужой фамилией), 65 – в РККА (в том числе из РККА 7 перешли в белые и 2 – в национальные армии, а также 1 – к «зеленым»), 3 – в национальных армиях и 10 уклонились от участия в Гражданской войне. Судьбы 52 летчиков не установлены⁹⁶. С учетом перебежчиков в РККА успели послужить 79 человек (36,1 %), в белых армиях – 96 (43,8 %), в национальных – 5 (2,3 %) и 1 (0,5 %) у «зеленых». При расчете по местам службы красный военно-воздушный флот составил 43,6 %, белый – 53 %, ВВС национальных армий – 2,8 %. Следует принимать во внимание и то, что перейти на сторону противника летчикам было объективно проще, чем представителям других военных специальностей.

Известны данные и о службе 61 кавалера ордена Св. Георгия 2-й и 3-й степени – в основном представителей высшего командного состава. Из них через РККА прошли только 7 человек (14,6 % мест службы), через белые армии – 32 (66,7 %, в том числе один перешел в национальную армию), через национальные армии – 9 (18,75 %, в том числе четверо перешли к белым), 16 уклонились от службы, и выбор еще двоих неизвестен⁹⁷. Можно вывести определенную закономерность: чем выше был должностной и образовательный статус офицеров, тем больше их могло оказаться у противников большевиков.

Существуют данные об офицерах флота, которые заметно выпадают из общей тенденции размежевания офицерства, что вызывает определенные сомнения. По подсчетам историка флота К.Б. Назаренко, к марту 1921 г. в Красном флоте оказались 6559 бывших офицеров из 8060 имевшихся в русском флоте на 1 января 1918 г., или 82,2 %⁹⁸, что экстраполируется К.Б. Назаренко и на период Гражданской войны⁹⁹. Разумеется, цифры не могут быть статичны применительно к Гражданской войне. Вопрос о допустимости экстраполяции этих цифр на 1918–1920 гг. остается открытым, поскольку имеются указания и на иные данные. Так, в антибольшевистских силах Востока России (второго по значимости антибольшевистского фронта) в 1918 г. служили около 160 флотских офицеров и около 200 армейских офицеров служили по флотским специальностям¹⁰⁰. Позднее колчаковское командование организовало собственную подготовку кадров, произвело в офицеры некоторое количество гардемаринов, а также смогло привлечь ряд офицеров из-за рубежа. Пиковым значением стали данные на сентябрь 1919 г., когда на Востоке России числились 1259 флотских офицеров всех категорий, в том числе 500–600 собственно морских офицеров¹⁰¹. В отношении северного антибольшевистского фронта существуют поименные сведения о 263 офицерах флота и морского ведомства, служивших там. На Северо-Западе России у белых оказались не менее 249 офицеров флота и морского ведомства¹⁰². Что касается Юга России, то известно, что в Бизерту в феврале 1921 г. в составе флота прибыли 648 офицеров¹⁰³. В белой Каспийской флотилии служили 80 офицеров¹⁰⁴. Очевидно, в период 1918–1920 гг. численность офицеров на той или иной стороне постоянно менялась. К примеру, современник и участник событий офицер украинского флота С.А. Шрамченко утверждал в эмиграции, что через ряды военно-морского флота Украины прошло более 50 % офицеров русского флота¹⁰⁵. Конечно, это является значительным преувеличением, хотя бы по той причине, что на Черноморском флоте, который, очевидно, только и мог перейти на сторону Украины, половины морских офицеров попросту не было (по данным на 1 сентября 1917 г., на Черноморском флоте служили 2270 офицеров, причем не менее 82 стали жертвами самосудов в конце 1917 – начале 1918 г.)¹⁰⁶. Тем не менее указание на значительное количество украинских морских офицеров все же дает основания считать, что немалая часть офицеров-черноморцев в 1918 г. какое-то время могла служить или числиться на службе независимой Украины. Суммируя данные по антибольшевистским фронтам, можно сделать вывод, что через ряды белых армий прошли не менее 1840 флотских офицеров, включая произведенных в офицеры в Гражданскую войну. Еще некоторое количество прошло через ряды национальных армий. Численность офицеров флота, оказавшихся в эмиграции, исследователи оценивают в 2000–2500 человек¹⁰⁷. Очевидно, какое-то количество флотских офицеров, участвовавших в борьбе с красными, осталось на Родине. Известна статистика по судьбам выпускников Морского корпуса 1911 г., согласно которой большинство выпускников оказалось в антибольшевистском лагере. По этим данным, к октябрю 1917 г. в строю оставались 103 выпускника, из которых в Гражданскую войну на белом Юге служили 45 человек, на Востоке – 11, на Северо-Западе и Севере – по 6, в белом подполье в Петрограде состояли еще трое, а в Красном флоте служили, если считать тех, кто не дезертировал, только 12 человек. Еще 12 человек, предположительно, в Гражданской войне не участвовали. Существуют подсчеты по выпускникам 1910–1914 гг., среди которых к 1929 г. в эмиграции находились 223 человека, а в СССР – 90 выпускников¹⁰⁸. Хочется надеяться, что создание под руководством К.Б. Назаренко масштабной базы данных по офицерам флота Первой мировой и Гражданской войн (сайт офицерыфлота. рф), как и другие исследования, позволит окончательно прояснить вопрос о расколе морских офицеров.

Помимо тех офицеров, кто оказался вовлечен во внутреннее противостояние, были и уклонившиеся от Гражданской войны. Их количество также было значительным (только на Юге России таких были десятки тысяч). Изучать их положение в те годы сложнее ввиду дефицита источников и разрозненности данных. Тем не менее для них годы Гражданской войны также оказались непростым испытанием. Ведь если речь не шла о несении военной службы, приходилось изыскивать иные пути и способы выживания в чрезвычайных условиях, скрываться от мобилизаций, пытаться избежать репрессий за неявку на регистрации. При этом велики были шансы попасть под репрессии той или иной стороны.

На чьей же стороне оказалось русское офицерство? У историков нет единого ответа. Причины кроются как в отсутствии достаточной документальной базы для расчетов в связи с многочисленностью офицерства, так и в идеологических пристрастиях.

По подсчетам А.Г. Кавтарадзе, которые до сих пор считались наиболее достоверными, с учетом пленных белых офицеров общая численность военспецов к концу Гражданской войны оценивается в 75–78 тысяч человек, или около 30 % офицерского корпуса на осень 1917 г., в том числе свыше 65 тысяч офицеров военного времени¹⁰⁹. По мнению С.В. Волкова, сюда должны быть включены и военные чиновники¹¹⁰. С.В. Волков занижает численность военспецов, завышая данные об офицерах белых армий, но его рассуждения содержат противоречие, поскольку он указывает, что в РККА могли служить не более 68 тысяч офицеров, или что их было даже примерно 50 тысяч (включая в 75 тысяч 24 тысячи врачей и военных чиновников), или же что только бывших офицеров в РККА насчитывалось 55–58 тысяч¹¹¹.

А.Г. Кавтарадзе предположил, что в антибольшевистских армиях могли служить 40 % офицеров, а остающиеся 30 % уклонились от участия в войне или погибли¹¹². По оценке С.В. Волкова, следующего за А.Г. Кавтарадзе, но пытающегося оспаривать его данные, за период Гражданской войны погибли 85–90 тысяч офицеров, тогда как уклонились от участия в Гражданской войне 28–30 тысяч, или 10 % (по предположению С.В. Волкова, две трети из них были репрессированы), в национальные армии перешли до 15 тысяч, или 5–6 % (в действительности значительно больше), а в Белом движении участвовали порядка 170 тысяч (проверка расчетов С.В. Волкова по его же материалам дает около 160 тысяч), или 62 % офицеров. Красной армии он отводит лишь 55–58 тысяч (по минимальной оценке – 50 тысяч) офицеров, или 19–20 %, из которых до 10 тысяч погибли. Около 70 тысяч офицеров, по его мнению, эмигрировали, 85–90 тысяч погибли, а 110 тысяч остались в Советской России¹¹³.

Эти подсчеты вызывают обоснованные сомнения и вопросы. Прежде всего, к настоящему времени нет каких-либо документальных подтверждений того, что в белых армиях могли служить 160 тысяч офицеров. Неясно, как могло оказаться, что у белых, контролировавших малонаселенные окраины, служило примерно втрое больше офицеров, чем у красных, контролировавших густонаселенный центр страны. Очевидно, что мобилизации у красных были организованы значительно лучше, чем у белых, что напрямую отразилось на численности противоборствующих армий. Непонятно и то, почему красные, по версии С.В. Волкова, мобилизовали такое незначительное в сравнении с белыми количество офицеров. Подсчеты С.В. Волкова не учитывали переходы офицеров из армии в армию. Кроме того, они, очевидно, включали и лиц, произведенных в офицеры уже в рядах белых армий (при этом прямой советский аналог – красные командиры, прошедшие подготовку после 1917 г., – в советскую статистику не включался).

Как же разделилось все офицерство? Ответить на этот важнейший вопрос помогают сравнительно точные данные по ряду фронтов и армий. Так, в Сибирской армии к 1 октября 1918 г. служили 10 754 офицера¹¹⁴. На март – апр ель 1919 г. в ударных колчаковских армиях, Западной и Сибирской, числились всего 5949 офицеров¹¹⁵. На Восточном фронте белых к 1 июля 1919 г., по официальным данным, служили около 30 тысяч офицеров¹¹⁶, на Северо-Западном фронте белых – не менее 1200 офицеров¹¹⁷. Есть данные о том, что к августу 1920 г. в Эстонии находились около 6000 русских офицеров¹¹⁸. На Севере России к февралю 1920 г. числились лишь 1500 белых офицеров¹¹⁹. Поименно известны около 2400 офицеров, служивших у белых на Севере за весь период Гражданской войны, включая произведенных в офицерские чины белыми (в том числе и по окончании боевых действий)¹²⁰.

В различных украинских армиях в 1919–1922 гг. насчитывалось до 3888 офицеров, а ранее, при гетмане П.П. Скоропадском в 1918 г., служили около 7000 офицеров¹²¹. Всего через украинские армии могли пройти до 12 тысяч бывших офицеров русской армии. В польской армии к марту 1920 г. состояли 6204 офицера бывшей русской армии¹²². Финский офицерский корпус на 1919 г. составлял около 880 человек¹²³, бывших русских офицеров служило около 250. Офицерский корпус литовской армии к 1 июля 1920 г. насчитывал 957 человек, бывших русских офицеров в нем могло быть не менее 440¹²⁴. Общая численность латвийского офицерского корпуса к 1920 г. составляла более 1800 человек¹²⁵. В эстонской армии на ноябрь 1918 г. служили около 2000 офицеров. К сожалению, нет точных данных об офицерском корпусе армий закавказских государств. Оценочно в армянской армии служили около 1500 офицеров¹²⁶, в азербайджанской – до 1000, в грузинской – несколько тысяч. Таким образом, в национальных армиях оказались не менее 27 тысяч офицеров.

Наибольшую сложность представляет определение численности офицеров на Южном фронте белых. Есть данные о том, что к середине 1918 г. офицеры составляли 68,7 % численности Добровольческой армии¹²⁷. Если исходить из того, что численность армии в июне 1918 г. (перед 2-м Кубанским походом) достигала примерно 9000 человек, офицеров должно было быть менее 6200 человек.

Упоминания о том, что во второй половине 1918 г. в Добровольческой армии могли находиться 20 тысяч офицеров, содержатся в переписке белого подполья¹²⁸. По официальным данным, к 5 (18) июля 1919 г. во ВСЮР генерала А.И. Деникина из 244 890 солдат и офицеров, включая и нестроевых, было только 16 765 офицеров¹²⁹. К сентябрю 1920 г. в Русской армии на довольствии, по утверждению генерала А.С. Лукомского, числились 50 тысяч офицеров¹³⁰.

На сегодня это максимальное документированное количество (пусть и в мемуарном свидетельстве чрезвычайно осведомленного генерала) офицеров у белых. Но сведения о боевом составе, имевшиеся в штабе армии, дают намного меньшие цифры. Так, боевой состав ВСЮР к 1 (14) июля 1920 г. включал только 8114 офицеров, а к 1 (14) сентября 1920 г. в боевом составе Русской армии числились лишь 6699 офицеров¹³¹. Таким образом, если в армии действительно числились порядка 50 тысяч офицеров, то свыше 86 % из них находились в тылу.

Приведенные данные стыкуются со статистикой офицеров, оказавшихся в эмиграции. На февраль 1922 г. в составе врангелевской армии числились 11 802 офицера¹³². В Королевстве сербов, хорватов и словенцев и в Болгарии к 1 марта 1922 г. находились 7595 офицеров¹³³. По данным ГПУ, в Болгарии к лету 1922 г. насчитывалось до 15 тысяч офицеров, 75 % из них (11 250 человек) эвакуировались из Крыма и 24 % (3600 человек) оказались за рубежом в результате прочих эвакуаций белых¹³⁴. В 1, 2, 3 и 4-м отделах РОВС в начале его существования (включая воинские части, группы, офицерские общества и союзы) состояли до 25 293 офицеров, причем в это число входили ветераны всех белых фронтов, оказавшиеся в эмиграции на территории Европы¹³⁵.

По некоторым данным, на июнь 1920 г. в Советской России оказалось около 75 тысяч бывших белых офицеров¹³⁶. В СССР к концу 1923 г., по данным ОГПУ, проживали 35–50 тысяч бывших белых офицеров¹³⁷. На особом учете ОГПУ к 1 сентября 1924 г. состояли 50 900 бывших белых офицеров и чиновников¹³⁸. Остается открытым вопрос о потерях офицеров белых армий (как в боях, так и в результате репрессий при попадании в плен), а также о численности произведенных в офицеры непосредственно в белых армиях.

С учетом потерь, плена, ротации кадров и многочисленных переходов офицеров из лагеря в лагерь через Красную армию могли пройти около 100 тысяч бывших офицеров, что подтверждают приведенные выше архивные данные. Не менее 27 тысяч прошли через национальные армии. Через белые армии (включая произведенных в белых армиях) могли пройти от 110 до 130 тысяч офицеров (в том числе 70–90 тысяч через белые армии Юга России, порядка 30 тысяч через Восточный антибольшевистский фронт и не более 10 тысяч через прочие фронты).

Немалая часть офицеров перетекала из одного лагеря в другой пленными и перебежчиками, поэтому приведенные показатели неизбежно будут накладываться друг на друга. Неизвестна и численность офицеров-уклонистов. Таким образом, окончательный ответ на вопрос, сколько офицеров оказалось у красных, а сколько – у их противников, остается задачей будущих исследований.

Глава 3
Мотивы поступления в противоборствующие армии

Негативное восприятие большевиков объединило многих офицеров. В среде патриотически настроенного офицерства был распространен взгляд на представителей этой партии как на врагов России, предателей, прямых наймитов Германии, стремившихся к поражению собственной страны в мировой войне и заключивших в 1918 г. позорный сепаратный мир с врагом, предав союзников России по Антанте. Такое восприятие служило одной из причин перехода офицеров на сторону антибольшевистских сил.

Почему же офицеры, которым большевистский режим был во многом враждебен, поступали в Красную армию добровольно еще до перехода к мобилизациям летом – осенью 1918 г.?

Активное выражение собственной гражданской позиции – удел меньшинства в любом обществе. Не стало исключением и русское офицерство. Громадное большинство офицеров представляло собой инертную массу, которая по выработанной за годы службы привычке слепо исполняла приказы сверху и продолжала оставаться на своих местах и после Октябрьского переворота. Поскольку большевики взяли под контроль центр страны, где располагались все органы центрального военного управления, а также прифронтовую полосу нескольких фронтов и Ставку, значительная часть офицерства таким путем, как бы по инерции, перешла из учреждений старой армии в те же, но видоизмененные органы новой, Красной армии. Например, большинство работников Ставки остались на своих местах после смены власти. В этом смысле период перехода от структур старой армии к Красной армии может быть назван инерционным. Многие попавшие таким путем в новую армию считали, что служат своей стране безотносительно правящего режима. Например, генерал-майор А.А. Балтийский прямо заявлял о себе и своих единомышленниках: «И я, и многие офицеры, шедшие по тому же пути, служили царю, потому что считали его первым из слуг отечества, но он не сумел разрешить стоявших перед Россией задач и отрекся. Нашлась группа лиц, вышедших из Государственной думы, которая взяла на себя задачу продолжать работу управления Россией. Что ж! Мы пошли с ними, помогая им как только могли и работая не для них, а для пользы Родины. Но они тоже не справились с задачей, привели Россию в состояние полной разрухи и были отброшены. На их место встали большевики. Мы приняли их как правительство нашей Родины и также по мере сил стремились помочь им в их работе. В политику мы в то время не вмешивались и действовали по признаку преемственности власти»¹³⁹. Подобная позиция едва ли может быть названа гражданской, но она была достаточно распространена.

Многие не желали быть втянутыми в братоубийственную войну и заняли нейтральную позицию. Свой идейно-политический и жизненный выбор офицерам приходилось делать, исходя из представлений о долге, чести, на основе своего личного опыта по 1917 г., а также из тех конкретных обстоятельств, в которых эти люди оказывались. Сделанный в неясной обстановке выбор, как правило, влиял на всю их будущую жизнь. Тем более что противоборствующие стороны быстро перешли к проведению в жизнь лозунга «Кто не с нами – тот против нас!» и к репрессиям в отношении тех, кто не сразу к ним присоединился или служил у противника. Для белых военспецы стали ренегатами, предавшими офицерскую корпорацию и недостойными даже именоваться офицерами. В восприятии красных белые офицеры являлись идейным костяком противоположного лагеря и подлежали истреблению.

Генерал-майор М.В. Фастыковский позднее свидетельствовал о том, как принимал непростое решение, к кому примкнуть в начале 1919 г.: «Оставаться в стороне от Гражданской войны, как делал до этого я, становилось уже невозможным. Надо становиться либо на одну сторону, либо на другую, и лучше, конечно, продумать все и прочувствовать, чтобы принять участие в борьбе на той стороне, которую укажет продуманное решение, а то иначе может захлестнуть слепой случай. И я задумался.

Разум говорил за то, что неминуемым победителем в борьбе должны быть большевики, ибо за ними вся толща народных масс, тогда как на стороне белых может быть лишь имущественная верхушка крестьян да значительная часть интеллигенции… Много-много доводов возникало у меня в мозгу в пользу того, что красная сторона – великан, а белая – лилипут. Исход борьбы при таких условиях был совершенно ясным.

Но чувства и привычки, выработавшиеся за время последних 20-ти лет моей жизни, подсказывали другое: на стороне белых была масса моих сослуживцев по старой армии (в ту пору я в моем представлении сильно приуменьшал численность офицеров, находившихся в Красной армии, не знал истинного положения дел), среди которых много людей близких мне, с которыми я в прошлом привык считать себя единомышленником, так как в этом прошлом никогда не возникало таких вопросов, которые выдвинуты революцией сейчас. Какой-то голос задавал вопрос: неужели тебе не будет жаль разить этих людей, если ты станешь на сторону красных?

Но по мере обдумывания и взвешивания чаша весов все больше и больше клонилась в пользу красных. Возникли и такие вопросы: а как ты будешь чувствовать себя, если, став на сторону белых, тебе придется разить борющихся на стороне красных твоих двоюродных братьев-рабочих, тоже Фастыковских?

Результатом этих обдумываний было решение стать на сторону красных… Но все же нельзя сказать, чтобы червяк, могущий подтачивать и ставить под сомнение правильность принятого решения, был во мне окончательно вытравлен»¹⁴⁰. Генерал М.В. Фастыковский делал свой выбор уже тогда, когда картина событий начала проясняться. Однако в начале 1918 г. все было куда запутаннее.

О том, как непросто давался выбор в пользу большевиков, свидетельствуют страницы дневника крупного военного ученого, бывшего генерал-лейтенанта А.Е. Снесарева. Он проживал в семье сестры на своей малой Родине в Острогожске Воронежской губернии и был приглашен в Москву М.Д. Бонч-Бруевичем в апреле 1918 г. Бывший генерал согласился приехать, видимо, чтобы узнать обстановку. По приезде стало ясно, что отказаться от службы в РККА не получится. 7 мая 1918 г. Снесарев в связи с полученным распоряжением ехать в Царицын записал: «На душе неважно, втюхался в историю, несомненно… хорошие решения приходят при хорошей обстановке, а у меня что-то в машине “сошло с шурупов”»¹⁴¹. Пытаясь избежать вовлечения в братоубийственную войну, Снесарев в мае 1918 г. обратился с письмом к военруку ВВС М.Д. Бонч-Бруевичу, однако ожидаемого результата это письмо не принесло¹⁴². Невозможным для себя он считал и отъезд за рубеж. 14 марта 1918 г. Снесарев писал брату по поводу идеи последнего бежать за границу: «Но с кем же страна останется и что с нею будет?»¹⁴³ В связи с отъездом в Царицын 22 мая в дневнике Снесарева появилась запись: «Тоска страшная, так и сосет. Правильно ли я делаю, на верный ли я стал путь? Я полон сомнений и хожу из угла в угол; мысли нервны и кружатся бестолковым ходом. Ехать не хочется»¹⁴⁴. Как офицер-государственник, по взглядам Снесарев был близок руководителям белых армий и при ином стечении обстоятельств мог оказаться в рядах противников большевиков. Тем более что он дружил с генералом Л.Г. Корниловым (последний заочно стал крестным сыновей Снесарева).

Нередко по разные стороны баррикад оказывались даже близкие родственники. Служивший на белом Юге генерал П.С. Махров вспоминал о волнующем моменте получения на фронте летом 1919 г. весточки от своего родного брата Н.С. Махрова (тоже генерала), оказавшегося в Красной армии: «Мне доложили, что меня хочет видеть по личному делу какой-то военный врач. Я приказал просить. Ко мне вошел небольшого роста тщедушный блондин с симпатичным лицом, с маленькими светлыми усиками и спокойными глазами. Он представился мне, назвав себя военным врачом, несколько дней тому назад попавшим в плен в нашу армию и поступившим на службу в армию генерала Врангеля. Я пригласил его сесть, ожидая, что он мне расскажет о своем личном деле. Он начал вполголоса:

– Я привез Вам привет от Вашего брата Николая Семеновича. Он просил передать Вам, что он душой всегда с Вами, что он очень страдает, не имея возможности перейти на сторону белых.

Я прервал доктора, спросив его:

– Так где же мой брат?

– Он командует бригадой в 28-й стрелковой дивизии, которая действует на севере под Царицыном против армии генерала Врангеля. В одном из последних боев я предупредил Николая Семеновича, что решил перейти на сторону белых. Вот он и дал мне поручение передать Вам и Вашему брату Василию Семеновичу свой привет и сказать, что он сам перейти не может, так как его жена Наталья Даниловна и дочь Тамара объявлены заложницами. Мы с Николаем Семеновичем большие друзья. Несчастный он человек! Им пользуются как военным “спецом”, и к нему приставлен комиссар, который следит за каждым его шагом.

Меня эта весть очень взволновала. Я вспомнил, как 26 июля мне сказал старик, сидевший на берегу Волги у маленькой церковки: “Брат на брата пошел… Светопреставление!” В данное время нас с Николаем разделяло пространство в 50 верст. Мы всем сердцем любили друг друга, но судьбой вынуждены идти один против другого, как враги.

Я поблагодарил доктора, спросил, не могу ли быть чем-нибудь ему полезным. Он, в свою очередь, поблагодарил меня и сказал, что ни в чем уже не нуждается. Я крепко пожал ему руку, и мы расстались. Я остался один в вагоне. В голове моей, как бурные потоки, неслись мысли. Я вспоминал наше детство, когда мы с братом беззаботно жили вместе с родителями в казенном имении Старый Борисов. Как мы веселились, играя в рощах, где пел многоголосый хор птиц, как мы ловили рыбу в Березине. Мне вспоминались сцены из нашей школьной жизни в соседнем городе Борисове, куда мы ходили в уездное училище, а потом учеба в Минском реальном училище, военном училище, совместная служба в 119-м пехотном Коломенском полку, одновременное прохождение курса в академии Генерального штаба и разлука. Мой брат, женившись, уехал в 1913 году в Хабаровск, а я – в Севастополь. А дальше война 1914 года и наша последняя встреча во время августовских боев на Венденской позиции под Ригой. Только теперь, в августовских боях под Царицыном, после двухлетней разлуки, я получил через доктора весточку от Николая. И не думал я, что этот привет будет последним»¹⁴⁵.

Сложность заключалась в отсутствии выбора для порядочного человека. Как отмечал подполковник К.З. Ахаткин, «я не могу при всей подходящей обстановке в начале революции делать карьеру на этой революции»¹⁴⁶. Старый режим обанкротился и дискредитировал сам себя, как в лице императорской власти («проклятого царизма»), так и в лице Временного правительства, лишь усугубившего ситуацию в стране. Новая власть казалась и вовсе антигосударственной.

Сильное влияние на выбор офицеров оказывали внешние проявления новых порядков – упразднение чинов, оскорбительное для кадровых военных требование снять заслуженные многолетней службой, потом и кровью погоны, изъятия оружия, в том числе наградного. С большевизмом ассоциировались и солдатские банды, поэтому идти в Красную армию многие опасались. Подтверждалось это различными эксцессами, убийствами офицеров, началом красного антиофицерского террора. Эксцессы также ассоциировались с большевиками, которые далеко не всегда имели к ним отношение.

Лишь меньшая часть офицерства по идейным причинам, осознанно, пошла на сотрудничество с большевиками. Но такие люди были. К примеру, после июльских событий 1917 г. с военной организацией Петербургского комитета РСДРП(б) начал сотрудничать генерал-лейтенант Н.М. Потапов, связанный с большевиками М.С. Кедровым и руководителем так называемой военки – военной организации большевиков – Н.И. Подвойским¹⁴⁷. По свидетельству Кедрова, генерал Потапов еще при Керенском «оказывал большевикам ценные услуги»¹⁴⁸.

Идеи народовластия, торжества социальной справедливости тогда опьяняли массы. Так, генерал Е.З. Барсуков вспоминал, что вместе с генералом Н.Н. Стоговым в ноябре 1917 г. «мы пришли к заключению, что должны быть на своей Родине и честно служить русскому народу, к которому мы принадлежали, и тому правительству, какое русский народ изберет»¹⁴⁹. О том, что «нужно идти с народом», говорил тогда же сослуживцам по штабу Юго-Западного фронта и полковник Н.Н. Петин¹⁵⁰.

Уже в 1920 г. Петин в радиограмме своему однокашнику по академии генералу П.С. Махрову, оказавшемуся у белых, сообщал о своем переходе на сторону советской власти: «Я принимаю за личное для себя оскорбление Ваше предположение, что я могу служить на высоком ответственном посту в Красной армии не по совести, а по каким-либо другим соображениям. Поверьте, что если бы я после тяжелых переживаний не прозрел, то находился бы либо на Вашей стороне, либо в тюрьме или концентрационном лагере… Я решил, что ничто не может оторвать меня от народа, и отправился с оставшимися сотрудниками и имуществом штаба фронта в страшную для нас в то время, но вместе с сим родную Советскую Россию. Может быть, Вы по-прежнему думаете, что в России все военспецы работают по принуждению под страхом расстрела, но такое заблуждение допустимо лишь рядовому офицерству, которое, насколько мне известно, Вы держите в полной слепоте, для Вас же, занимающего столь ответственную должность, как должность начальника штаба армии, и пользующегося всеми средствами разведки как агентурной, так и при посредстве иностранной прессы, должна была давно уже открыться картина истинного положения страны, и я только удивлялся, как Вы, более других возмущавшийся в дни первой революции бесправием рабочего класса, до сего времени стоите в рядах злейших врагов народа»¹⁵¹. В то же время абсолютное меньшинство военспецов вступило в большевистскую партию.

Среди старших офицеров, продолжавших служить на прежних местах при новой власти, было распространено заблуждение, что, оставшись на старых должностях, можно сохранить контроль над армией в новых условиях и не отдать ее в руки большевиков либо же в рядах Красной армии проводить государственническую линию. В этой связи достаточно любопытны показания бывшего генерал-майора С.Г. Лукирского, данные во время следствия по делу «Весна» в январе 1931 г.: «Наступившая Октябрьская революция внесла некоторую неожиданность и резко поставила перед нами вопрос, что делать: броситься в политическую авантюру, не имевшую под собой почвы, или удержать армию от развала, как орудие целостности страны. Принято было решение идти временно с большевиками. Момент был очень острый, опасный; решение должно было быть безотлагательным, и мы остановились на решении: армию сохранить во что бы то ни стало…»¹⁵² По свидетельству генерал-майора П.П. Петрова, служившего в 1918 г. в чине полковника в штабе 1-й армии бывшего Северного фронта, «все мы тогда плохо знали или закрывали глаза на то, что делалось на юге, и считали, что в интересах русского дела надо держать в своих руках, хотя бы и в стеснительных условиях, военный аппарат. Вспышки Гражданской войны нас непосредственно не касались…»¹⁵³. Генерал С.И. Одинцов в беседе с антибольшевистски настроенным товарищем по прежней службе рассуждал аналогичным образом: «Нужно защищать интересы России… нельзя быть праздным зрителем! Нужно действовать, я через Троцкого и устроился в разграничительную делегацию, как военный эксперт для защиты интересов России»¹⁵⁴. В действительности подобные надежды оказались иллюзорными.

Не оправдались и надежды на непрочность и непопулярность большевиков, которых из-за этого поддерживали лишь для того, чтобы они свергли деструктивное Временное правительство, после чего были бы сменены какой-то другой, более приемлемой для офицерства властью. Генерал от кавалерии А.А. Брусилов писал о мотивах своего поступления на службу в РККА: «Я, как с малых лет военный, за эти годы (1917–1920 гг. – А. Г.) страдая развалом армии, надеялся опять восстановить ее на началах строгой дисциплины, пользуясь красноармейскими формированиями. Я не допускал мысли, что большевизм еще долго продержится.

В этом я ошибся, но я ли один?..»¹⁵⁵ Однако Брусилов и те, кто мыслил так же, не ошиблись в том, что большевики довольно быстро смогли на новых началах восстановить армию и наладить строгую дисциплину. Эти меры не могли не импонировать офицерам, увидевшим в новом режиме сильную власть, способную справиться с анархией в стране.

По мере укрепления советской власти она находила поддержку у сторонников твердой руки, каких было немало среди офицерства. Интересное объяснение привел бывший капитан И.В. Высоцкий, отметивший, что перешел на сторону советской власти «не в силу понимания советской системы, а в силу уверенности в жесткости этой власти, в отличие от мягкотелости Керенского, а также и вследствие призыва офицеров на службу в Красной армии»¹⁵⁶. Бывший полковник С.Д. Харламов свидетельствовал: «Мне представлялось, что “все погибло”.

С началом же проявления твердой руки пролетарского управления, с началом создания своей новой Кр[асной] армии (где и мне, грешному, будет отведено хоть какое-нибудь место), я увидел, что Октябрьская революция не только разрушает, но она и создает что-то, причем это что-то имеет свои политические плюсы. Тут уже пробудилась и патриотическая нотка – хорошо сделал, что пошел служить, что никуда не дезертировал»¹⁵⁷. Не случайно к Красной армии добровольно примкнули и прежде консервативно настроенные представители старой военной элиты, жаждавшие твердой власти и имевшие репутацию крайне правых. Например, бывшие генералы М.Д. Бонч-Бруевич, А.А. Самойло и др.¹⁵⁸

Отметим еще ряд причин, по которым офицеры добровольно выбирали службу в Красной армии в 1918 г. Демобилизация старой армии в феврале 1918 г. привела к тому, что офицерам пришлось искать средства для дальнейшего существования – кто-то устраивался на гражданскую службу, некоторые были даже вынуждены заниматься тяжелым физическим трудом. При этом для многих офицеров, прежде всего кадровых, военная служба была единственным занятием, вне армии и в отрыве от любимого дела эти люди себя не представляли. Среди таких офицеров получила распространение психология «ландскнехтов», готовых служить любой власти, нуждающейся в их услугах, по сути, торговать своим ремеслом¹⁵⁹. Для них подходящим вариантом была служба как в Красной армии, так и в любых других армиях Гражданской войны. Тем более что в новой армии они были не одиноки – там оказались тысячи их прежних сослуживцев. Однако подобная психология позволяла с легкостью менять лагеря и армии на противоположные, что хорошо известно из примеров Гражданской войны. При этом часть военспецов пыталась уклониться от активного участия в Гражданской войне, стараясь оставаться на тыловых должностях.

В Красную армию активно шли карьеристы. Тесно связан с большевиками был бывший генерал-майор М.Д. Бонч-Бруевич, родной брат которого занимал пост управляющего делами СНК и был вхож в ближний круг советского лидера В.И. Ленина¹⁶⁰. Но в идейном большевизме генерала Бонч-Бруевича можно усомниться. До 1917 г. Бонч-Бруевич придерживался крайне правых взглядов¹⁶¹. После этого с ним произошла резкая перемена. В 1917 г. он стал членом исполнительного комитета Псковского Совета рабочих и солдатских депутатов, где проводил многие часы¹⁶². Позднее поддержал большевиков. В своих воспоминаниях Бонч-Бруевич писал: «Скорее инстинктом, чем разумом, я тянулся к большевикам, видя в них единственную силу, способную спасти Россию от развала и полного уничтожения. Нутром я верил Ленину…»¹⁶³ Однако не все разделяли подобную идиллию. В связи с радикальной сменой Бонч-Бруевичем своих взглядов звучали, что такие, как он, «предадут брата родного… и довольно дешево» (мнение бывшего полковника А.Н. Ковалевского, изложенное в дневнике военного ученого, бывшего генерал-лейтенанта А.Е. Снесар ева)¹⁶⁴.

Поступление в новую армию давало возможность продвинуться по службе и тем, кто по каким-то причинам не мог на это рассчитывать в старой армии. Существует немало свидетельств, что в РККА добровольно шли люди, обиженные при старом режиме, не сумевшие прежде в полной мере самореализоваться. Например, таким путем в РККА попал генерал-майор В.А. Ольдерогге, который во время Русско-японской войны в чине подполковника служил правителем канцелярии дорожного отдела управления военных сообщений штаба Маньчжурских армий и получал взятки (по свидетельству генерала С.А. Щепихина, за поставку гнилых шпал¹⁶⁵, по документам расследования – за выдачу нарядов на вагоны для коммерческих грузов¹⁶⁶), а когда афера раскрылась, был переведен в январе 1916 г. из Генерального штаба в строй¹⁶⁷. В 1918 г. этот офицер добровольно поступил на службу в РККА, где, конечно, смог служить и по Генеральному штабу, причем его служба была достаточно успешной. Однокашник генерала А.И. Деникина по юнкерскому училищу и Николаевской академии Генерального штаба (выпуск 1899 г.) генерал-майор П.П. Сытин к началу Первой мировой войны оказался последним по старшинству из своего академического выпуска. Лишь в 1917 г. он получил генеральский чин¹⁶⁸. Возможно, именно карьерные неудачи побудили его пойти на службу в новую армию, где он сумел хорошо себя проявить.

Как отмечал очевидец, весной 1918 г. в Москве тысячи бывших офицеров и военных чиновников оказались не у дел. «В одиночку или небольшими группами они ходили по городу голодные, холодные и грязные, часто не имели пристанища, в котором можно было приткнуться и как-то легализоваться»¹⁶⁹. На этом фоне немаловажным стимулом поступления в Красную армию было получение жалованья и продовольственного пайка, позволявшего выжить офицерам и их семьям в условиях хаоса и разрухи. Наконец, поступление в новую армию могло защитить от произвола бандитской стихии на местах, от которой в 1917–1918 гг. погибли сотни офицеров.

В феврале 1918 г., в разгар демобилизации старой армии, немцы начали масштабное наступление на Восточном фронте. По патриотическим соображениям, для защиты своей страны от обнаглевшего от безнаказанности безжалостного врага, целый ряд офицеров добровольно пошли в новую армию. По этой причине, например, в Красной армии оказались генерал-лейтенанты Д.П. Парский и Е.А. Искрицкий, видный военный ученый генерал-майор А.А. Свечин, полковник С.С. Каменев и др. Старое офицерство приняло самое активное участие в отражении немецкого наступления и в защите Петрограда. На всех основных направлениях возглавляли оборону подступов к столице исключительно бывшие офицеры Генерального штаба. Они же осуществляли верховное руководство и координацию действий советских отрядов из Петрограда. Руководил обороной Петрограда Бонч-Бруевич, его ближайшим помощником был генерал-квартирмейстер Ставки бывший генерал-майор Н.А. Сулейман, участвовали в работе генералы-генштабисты С.Г. Лукирский, Н.И. Раттэль, А.С. Гришинский, М.М. Загю (всего с Бонч-Бруевичем из Ставки в Могилеве в Петроград в феврале 1918 г. приехали 12 бывших офицеров Генштаба¹⁷⁰), на псковском направлении держались отряды бывшего полковника И.Г. Пехливанова, финляндский район обороняли отряды под командованием бывшего генерал-лейтенанта Д.Н. Надежного, в районе Нарвы и Ямбурга сражались войска бывшего генерал-лейтенанта Д.П. Парского, в районе Дно – бывшего генерал-лейтенанта Ф.А. Подгурского. Под руководством известного военного инженера бывшего инженер-генерала К.И. Величко спешно подготавливались к обороне ближние подступы к столице.

«Наступление немцев на Псков и Нарву толкнуло меня предложить свои услуги советской власти», – сообщал в своих показаниях по делу «Весна» А.А. Свечин¹⁷¹. К 1 марта 1918 г. в Петрограде 28 бывших генералов и полковников, занимавших в старой армии должности командиров полков и выше, изъявили желание участвовать в обороне города¹⁷². Группа офицеров в конце 1917 – начале 1918 г. участвовала в качестве экспертов в мирных переговорах с представителями центральных держав в Брест-Литовске. Идея продолжения борьбы с немцами стимулировала и противников большевиков. Патриотические мотивы, очевидно, присутствовали и у тех военспецов, которые позднее сражались с войсками интервентов, например на Севере России. Но при всем многообразии причин добровольного поступления офицеров в РККА абсолютное большинство военспецов попало в Красную армию по мобилизации.

Противостоявшая большевикам сторона, прежде всего лидеры зародившегося на Юге России Белого движения, не выглядела особенно привлекательно, хотя и боролась за интересы офицерской корпорации. Генерал Л.Г. Корнилов ассоциировался с неудачным выступлением против Временного правительства в августе 1917 г., имея в своих руках рычаги управления армией. Это не прибавляло веры в успех его нового начинания, когда Добровольческую армию приходилось создавать с нуля. К тому же генералы Алексеев и Корнилов принимали самое деятельное участие в свержении монархии, что не добавляло им популярности среди офицеров-монархистов.

Тем не менее офицерство сыграло важнейшую роль в истории Белого движения, выступило в качестве его движущей силы. Само это движение было создано и возглавлялось кадровыми офицерами, выражало их мировоззрение и идеалы, было бы невозможно без участия офицерства.

В белые армии, в которых в основном сохранялись нормы старой императорской армии, шли те, кто уверенно продвигался по служебной лестнице до 1917 г. и имел для этого достаточные знания и навыки работы. Более того, служба в антибольшевистских формированиях для значительной части бывших офицеров Русской императорской армии, при их традиционной системе мировоззрения, носила в гораздо большей степени идейный характер, чем служба в РККА, и вдобавок не являлась принудительной. Иными словами, в антибольшевистских армиях, в отличие от РККА, для офицерства существовали более приемлемые условия.

Причины добровольного поступления офицеров в белые армии с теми или иными особенностями характерны для всех белых армий и фронтов. К белым шли патриотически настроенные офицеры, которые ощущали резкое неприятие разложения армии, идеологии и пропаганды пораженчества, пропаганды классовой и сословной розни, которую вели большевики. Для многих большевики ассоциировались с германским шпионажем и олицетворяли внешнего врага. Приход их к власти в стране казался предвестником окончательной гибели государства.

В белые армии попадали и офицеры, проживавшие на окраинах страны, контролировавшихся антибольшевистскими правительствами. Формировавшиеся для распыления антибольшевистских сил при поддержке Германии армии монархической и прогерманской ориентации (Южная и Астраханская армии) привлекали приверженцев соответствующих течений.

Другой причиной было стремление блюсти верность союзникам России по Первой мировой войне, продолжать войну с немцами до победного конца, восстановить Восточный фронт и территориальную целостность страны. Полковник Б.А. Штейфон так описывал свои переживания рубежа 1917–1918 гг. и причины перехода к борьбе с большевиками: «В душе горело незамирающее чувство национальной обиды. Чувство и рассудок не могли примириться с создавшимся положением и подсказывали, что надо что-то делать. О Добровольческой армии я ничего не знал. Мысль лихорадочно работала в одном и том же направлении: почему анархическая солдатская масса осилила элементы порядка? Почему зверь победил человека? Трудно, да и невозможно было в те дни разобраться в причинах русской трагедии. Ясно стало только одно: зверь победил потому, что действовал скопом, а человек – разрозненно. Следовательно, необходимо было прежде всего или создать какую-то организацию, или, если таковая уже имелась в Харькове, – вступить в ее состав…

Лик революции всегда отвратителен. Российская революция, вызвавшая высокие лозунги, принесла прежде всего полное забвение права и полную переоценку решительно всех духовных ценностей. Никогда, даже в самые черные дни опричнины или биро[но]вщины, насилие и произвол не владели нашей несчастной Родиной так, как в эпоху революции. Ужасы Свеаборга, Кронштадта, Севастополя, бесчисленные насилия над офицерами на фронте, воспоминания о собственных тяжелых переживаниях, все это обостряло мою гордость и упрочивало сознание, что невозможно, недопустимо покоряться тому циничному злу, какое совершалось именем революции. Что позорно ожидать с покорностью и с непротивлением своей очереди, когда явятся людо-звери и уничтожат меня, как беспомощного слепого щенка.

Подобные настроения диктовали и программу действий: мне представлялось необходимым организовать самозащиту, доказать морально приниженному, запуганному офицерству, что мы можем быть силою, если объединимся, если наша воля пожелает отвечать на насилие насилием. Ибо слова, убеждения, все воздействие подлинной культуры не производили никакого впечатления на большевиков. Сила, грубая физическая сила являлась фактором единственно убедительным для них»¹⁷³.

Путь к белым с фронтов Первой мировой или из центра Советской России был сопряжен с колоссальным риском, что, разумеется, влияло на сокращение потока желающих попасть в антибольшевистские формирования, так как само по себе воплощение решения присоединиться к ним требовало большого личного мужества. В конце 1917 – начале 1918 г. офицеры были, пожалуй, самой бесправной категорией населения рухнувшей империи, их можно было безнаказанно ограбить и убить при одобрении и попустительстве возвращавшейся с фронта разложившейся солдатской массы. Сохранились десятки потрясающих воображение свидетельств о том, как офицеры пробирались в Добровольческую армию. Чтобы не быть казненными просто за офицерские погоны, они переодевались рядовыми, беженцами, гражданскими, прятались в эшелонах, пробирались к месту назначения окольными путями, избегая железных дорог¹⁷⁴. Множество офицеров при этом были бессудно убиты. Постепенно красные ужесточали пропуск пассажиров на Юг, в результате чего поступление офицеров в Добровольческую армию этим путем сошло на нет.

Измученные произволом офицеры были рады укрыться в Добровольческой армии. Уже упоминавшийся Б.А. Штейфон впоследствии отметил, что, оказавшись в Добрармии, «впервые после революции… как офицер, дышал свободно, где все было мне близко и понятно. Где я мог бы заняться привычным мне делом и перестать быть конспиратором»¹⁷⁵.

Разумеется, на выбор в пользу белых влиял и корпоративизм офицерства – стремление защитить права офицеров, объединиться перед угрозой террора и преследований офицерства по всей стране.