Kitobni o'qish: «52-й драгунский Нежинский полк. Русско-японская война»

© А. А. Карский, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Вводная информация

Полк сформирован как 52-й драгунский Нежинский 16 сентября 1896 года. Для этого по одному эскадрону было выделено от 3-го, 18-го, 24-го, 27-го, 30-го и 36-го драгунских полков. Полковой штандарт простой, без надписи, пожалован Высочайшей грамотой в том же году 5 октября. Полковой праздник – Покрова Пресвятой Богородицы,1 октября. Место постоянного расположения – город Елец Орловской губернии. Для полка на правом берегу реки Сосна был возведен военный городок – деревянная казарма, манеж и шесть, по числу эскадронов, конюшен.

Первым командиром полка был участник Русско-турецкой войны полковник Владислав Ксаверьевич Топчевский (1896–1899). Хорошую память по себе оставили и последующие командиры – полковники Яков Григорьевич Жилинский (1899–1900), Евгений Алексеевич Панчулидзев (1900–1903). Вместе с 51-м драгунским Черниговским Ее Императорского Высочества Великой княгини Елизаветы Феодоровны полком, расквартированным в Орле, 52-й драгунский Нежинский полк составлял 2-ю Отдельную кавалерийскую бригаду. Бригада эта входила в XVII армейский корпус Московского военного округа.

В ночь с 26 на 27 января 1904 года японские миноносцы атаковали русские военные корабли, стоявшие на внешнем рейде Порт-Артура. Броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич», а также крейсер 1-го ранга «Паллада» были серьезно повреждены. С рассветом подошли главные силы японцев и с дистанции 46 кабельтовых открыли убийственный огонь. В тот же день Тихоокеанская эскадра лишилась сразу двух наиболее современных кораблей, находившихся на рейде корейского Чемульпо – крейсера 1-го ранга «Варяг» и канонерской лодки «Кореец». 27 января манифест Николая II официально объявил войну. Первые ее недели запечатлелись в истории морскими сражениями, бомбардировками прибрежных русских крепостей, постановками мин и подрывами на них боевых кораблей. Воспользовавшись преимуществом на море, японцы десантировали крупные сухопутные силы в Корее и неуклонно продвигались в северном направлении. Затем они высадились и на Ляодунском полуострове и приступили к осаде Порт-Артура с суши.

Российская армия не успевала оперативно и эффективно реагировать на вызовы противника. Развертывание сухопутной Маньчжурской армии было завершено лишь к 15 марта. Она состояла из двух авангардов, Восточного и Южного, и общего резерва, который располагался в районе города Ляоян. На первом этапе войны основу армии составляли дивизии и отдельные полки из ближайших к месту события военных округов – Сибирского, Забайкальского, Приморского… Однако было ясно, что скоро грядут ожесточенные сражения и этих сил окажется недостаточно. Тогда 20 апреля была объявлена мобилизация трех губерний Киевского и трех губерний Московского военных округов. Масштаб переброски был ограничен пропускной способностью одноколейной Транссибирской магистрали, имевшей к тому же разрыв – озеро Байкал.

По мобилизационному плану из европейской части страны к отправке на Дальний Восток в первую очередь предназначались Х и XVII армейские корпуса, а затем еще четыре резервные дивизии. Х корпусу (Киевский военный округ, штаб в Харькове) армейская кавалерия не была придана. Так вот и получилось, что из всех драгунских полков Малороссии и Центральной России на театр военных действий отправились лишь два, составлявших 2-ую Отдельную кавалерийскую бригаду XVII армейского корпуса.

Примечание

В настоящей работе цитаты из ранее опубликованных источников (книг, журналов, газетных заметок и статей) набраны печатным шрифтом и отделены от авторского текста.

Набранные курсивом выделенные фрагменты (письма, донесения, приказы, записки из полевых книжек) представляют собой ранее не публиковавшиеся рукописные архивные материалы.

Часть I
1904 год

1. Отправка 2-й Отдельной кавалерийской бригады в Маньчжурию

Начальником бригады в 1904 году был генерал-майор Николай Петрович Степанов. Телеграмму о мобилизации он получил 25 апреля, причем из нее стало известно, что полки выступят в поход в июне. А до того, совсем скоро, в первых числах мая, состоится торжественный царский смотр. На подготовку оставалось совсем мало времени. Началось лихорадочное наведение лоска.

С начала мая к 2-й Отдельной кавалерийской бригаде было приковано повышенное общественное внимание. В губернский город Орел 6 мая для проведения смотра прибыл сам царь вместе со своим братом, Великим князем Михаилом Александровичем, тогда официально считавшимся наследником престола (до рождения Алексея Николаевича, Наследника Цесаревича, оставалось еще около трех месяцев). Событие это оказалось особенно знаменательным, поскольку именно 6 мая был день рождения Императора – ему исполнилось 36 лет. Улицы на всем пути следования кортежа, от вокзала до Петропавловского собора, были украшены государственными флагами, цветами, гирляндами зелени, коврами и щитами с вензелями Николая II. Особенно роскошно были декорированы Московские ворота и здание Городской думы.

Газета «Орловские Губернские Ведомости» через два дня, 8 мая (№ 66), так описывала прошедшее событие:

«На смотровом поле с 7-ми часов утра выстраивались прибывшие, вместе с обозами, в походной парадной форме, полки 2-ой отдельной кавалерийской бригады: 51 Черниговский Ее Императорского Высочества Великой Княгини Елизаветы Феодоровны и 52 Нежинский, фронтом к Елецкой платформе… Около 8 часов утра на смотровое поле прибыл верхом генерал-инспектор кавалерии, Великий Князь Николай Николаевич и объехал фронт полков, здороваясь с драгунами. В 8 часов от Елецкой платформы верхом на коне, в сопровождении штаба, показался Августейший командующий войсками Московского военного округа Великий Князь Сергей Александрович. Встреченный командиром бригады, генерал-майором Степановым, Его Высочество объехал фронт войск и здоровался с полками… В 8 часов 15 минут Императорский поезд тихо подошел к Елецкой платформе. Государь Император в сопровождении Государя Наследника вышел из вагона и был встречен и. д. Губернатора, К. А. Балясным, и вице-губернатором. Сев на коня, Его Величество шагом изволил отбыть на смотровое поле… Раздалось громовое ура; трубачи на правом фланге Черниговцев заиграли поход. Его Величество был встречен Августейшим командующим войсками и генерал-инспектором кавалерии. В сопровождении Государя Наследника, Великих Князей и свиты Государь Император начал объезд линии войск, здороваясь с полками. Протяжные звуки похода сменились народным гимном, штандарты склонились и могучее перекатное ура драгун приветствовало Державного Вождя».

Затем состоялось церемониальное прохождение драгун под марш Черниговского полка, сперва поэскадронно, развернутым строем, а второй раз – резервной колонной. При этом на правом фланге следовали командующий войсками округа Великий князь Сергей Александрович, генерал-инспектор кавалерии Великий князь Николай Николаевич и начальник XVII-го корпуса генерал от кавалерии барон А. А. фон Бильдерлинг. «Орловские Губернские Ведомости» продолжают описание:

«По окончании церемониального марша войска снова выстроились в одну линию. Государь Император, выехав на середину фронта и поблагодарив драгун за отличный смотр, изволил поздравить полки с походом и в самых милостивых выражениях высказал уверенность, что драгуны поддержат старую боевую славу своих полков. Затем Государь Император благословил полки иконами Св. Николая Чудотворца, писанными по эмали.

Нежинцы на смотре в Орле. 1904 г.

На оборотной стороне икон, на серебряной дощечке помещена надпись: “Благословение от Их Императорских Величеств 51-му драгунскому Черниговскому полку. Мая 6-го дня 1904 г.”. Такая же надпись помещена на иконе, подаренной Его Величеством 52-му Нежинскому полку. Громовым ура отвечали драгуны на напутственное приветствие своего Венценосного Вождя».

В следующем номере губернской газеты (№ 67 от 9 мая) дотошно описывались все подробности дальнейшего пребывания царя в Орле. В частности, Николай II слушал обедню в церкви Черниговского полка, при этом «Верую» и «Отче наш» были исполнены певчими и двумя эскадронами Черниговских и Нежинских драгун. Государь император выразил особенное одобрение этому общему пению. Затем царь проследовал в экипаже к 1-й классической гимназии, оттуда в кафедральный Петропавловский собор и, наконец, отправился на вокзал. Газета сообщала:

«Начиная от церкви Черниговского драгунского полка шпалерами по обеим сторонам пути выстроены были на лошадях оба полка, причем офицеры, присоединяясь к Царскому поезду, составляли как бы конвой Государя. У подъезда вокзала Его Величество, выйдя из экипажа, снова благодарил гг. офицеров за блестящий смотр и интересовался новой формой летнего обмундирования гг. офицеров, изготовленной ими для похода из рогожки коричневого цвета, не представляющей собой такой верной цели для неприятеля как белые кителя».

Такое внимательное отношение Императора ко 2-й Отдельной кавалерийской бригаде, несомненно, произвело впечатление. Поэтому неудивительно, что офицеры и вольноопределяющиеся, горевшие желанием послужить отечеству и набраться военного опыта, стали добиваться перевода именно сюда. Так, в 52-й драгунский Нежинский полк были переведены: из 22-го драгунского Астраханского полка поручик Кургоко Дударов и корнет Григорий Фертов, из 24-го драгунского Лубенского полка корнет Андрей Фрейганг, из лейб-гвардии Уланского полка корнеты Николай Стасюлевич и барон Василий Каульбарс. Был даже прикомандированный от Генерального штаба – полковник Сергей Петрович Ванновский.

К началу мая, когда царь отправился лично осматривать назначенные к отправке на войну части, с Дальнего Востока стали доходить известия одно тревожнее другого. После ряда катастроф на море, начались неудачи и на суше. 18 апреля в бою на реке Ялу 1-я японская армия генерала Т. Куроки нанесла поражение Восточному отряду генерал-лейтенанта М. И. Засулича. Это обеспечило с фланга высадку на Ляодунском полуострове 2-й японской армии генерала Я. Оку, которой вскоре удалось перерезать железную дорогу на Порт-Артур. Война приобретала крайне неблагоприятные очертания для Российской Империи.

Главная надежда теперь была на дивизии и бригады, посылаемые из Киевского и Московского военных округов. Головные составы Х-го армейского корпуса (штаб в Харькове) отправлялись по железной дороге 5 мая. Поэтому, естественно, Император Николай II начал свою поездку с Харькова. Там 4 мая прошел парад 1-й бригады 31-й пехотной дивизии – полков 121-го Пензенского и 122-го Тамбовского. А на следующий день царь провожал на фронт полки 9-й пехотной дивизии: в Полтаве – 33-й Елецкий и 34-й Севский, а также 9-ю артиллерийскую бригаду, а в Кременчуге – 35-й Брянский и 36-й Орловский. Вот оттуда царь и прибыл 6 июня на смотр в Орёл. Во второй половине того же дня он был уже в Туле, где перед ним прошли полки 2-й бригады 3-й пехотной дивизии (это уже XVII-й армейский корпус Московского военного округа) – 11-й Псковский и 12-й Великолуцкий. Смотр 1-й бригады этой же дивизии прошел на следующий день в Калуге, тут же продефилировали 3-я артиллерийская бригада, 3-й и 35-й летучие артиллерийские парки. Завершилась поездка 8 мая в Рязани, где был проведен смотр 1-й бригады 35-й пехотной дивизии (137-го Нежинского и 138-го Болховского полков) и 35-й артиллерийской бригады. 28 мая эти полки выступили на Дальний Восток, и Нежинским драгунам не раз придется сражаться бок о бок с ними.

За неделю до отправки на фронт 2-й Отдельной кавалерийской бригады, 3 июня, состоялись еще два смотра. Проститься с драгунскими полками прибыл командующий Московским военным округом Великий князь Сергей Александрович с супругой. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна, как известно, была Августейшим шефом 51-го драгунского Черниговского полка. Великокняжеская чета начала своё посещение с Орла. Тут на смотровом поле были выстроены шесть эскадронов Черниговцев, они же и прошли церемониальным маршем в развернутом строю. Затем командующий подъехал к фронту построившихся драгун и обратился к ним с прощальным приветствием. А от Августейшего шефа полка было получено благословение иконой во имя Покрова Пресвятой Богородицы.

В Ельце в то время еще не было городской газеты, а «Орловские Губернские Ведомости» не осветили должным образом смотр Нежинского полка. Губернская газета на следующий день (№ 88 от 4 июня) лишь поместила краткое сообщение об отъезде Великого князя в уездный город:

«В час дня Его Высочество в сопровождении адъютанта, капитана Джунковского, генерал-майора Шейдемана и полковника Стремоухова изволил отбыть на вокзал для дальнейшего следования в г. Елец, где расположен 52-й Нежинский полк – тоже отъезжающий на Дальний Восток».

Нет сомнения, что и прощание с Нежинцами прошло по тому же сценарию, с такими же построениями и церемониальным маршем, с благословением иконой, с пожеланиями благополучного пути. Вокруг плаца собрались все чины местной администрация, священнослужители, депутация от дворян, городская дума, представители земства, купечества, простые горожане и, разумеется, жены и дети офицеров. Тревога входила в эти семьи.

Отправка Нежинских драгун на Дальний Восток заняла три дня. В пятницу, 11 июня, ушли первые три эшелона (1-й, 2-й, 3-й эскадроны и часть обоза), 12 июня – еще три (4-й и 5-й эскадроны, штаб полка и другая часть обоза), а в воскресенье – последний эшелон, с 6-м эскадроном.

2. Причины войны

Если, отбросив эмоции, спокойно проанализировать копившиеся на Дальнем Востоке противоречия, то можно прийти к заключению, что война явилась следствием ряда серьезных стратегических просчетов руководства Российской Империи. Да, обе Империи, и Российская, и Японская, одинаково стремились к расширению своих зон влияния в Корее, Маньчжурии и на Ляодунском полуострове. Шло активное соперничество и в прибрежных водах Тихого океана. И поначалу казалось, что России сопутствует успех. Право и сила были, вроде бы, на ее стороне. Но если прослеживать цепочку событий с начала 1890-х годов, то становится ясно, как ряд последовательных ошибок неумолимо влёк страну к тяжелому международному конфликту.

Отсчет событий, полагаю, следует вести с 25 февраля 1891 года, когда Александр III подписал Высочайший указ, данный министру путей сообщения, о строительстве Транссибирской железной дороги. Дело, безусловно, благое, необходимое для развития Сибири и дальневосточных окраин России. В том же году, 19 мая, во Владивостоке состоялась официальная церемония начала строительства, причем на ней присутствовал цесаревич Николай Александрович: он собственноручно заложил первый камень будущего вокзала и отвез на полотно дороги тачку земли. Колея от Владивостока шла на Хабаровск, поскольку в первоначальных планах не было предусмотрено строительство Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). В Архиве внешней политики Российской Империи мне на глаза попалась любопытная карта транспортных сообщений на Дальнем Востоке – как по суше, так и по морю. На карте, кроме России, показаны Япония, Корея и, конечно, Китай. Видно, например, что из Владивостока суда ходили и в Шанхай, и в Нагасаки. А вот никакой КВЖД на этой карте нет. Вместо нее показана железная дорога от Забайкалья вдоль границы по Амуру до Хабаровского края и далее на юг, к Владивостокскому порту. Причем ясно, что это проект, отчего схему можно датировать первой половиной 1890-х годов. Глядя на эту карту, невольно думаешь, что события могли бы протекать совсем в другом русле: территории вдоль границы получили бы мощный импульс к развитию, появились бы новые поселки и города с множеством рабочих мест, неуклонно росло бы население. Россия успешно освоила бы уже имевшиеся территории и укрепилась бы на своих естественных рубежах. Не было бы никаких проблем с переброской любых воинских соединений вдоль границ. Страна предстала бы несокрушимой твердыней.

В те годы Япония боролась с Китаем за контроль над Корейским полуостровом. В 1894 году отношения между двумя странами резко обострились, началась война. В сентябре китайские войска потерпели поражение под стенами Пхеньяна. Вскоре японские части форсировали реку Ялу, и война была перенесена на территорию Южной Маньчжурии. Именно тогда нарабатывали опыт оперативного руководства генералы Ояма, Нодзу, Оку, Ноги, Куроки. При этом они превосходно изучили ландшафт и специфику боев в Маньчжурии. В ноябре пала крепость Люйшунь. Китайские войска были окончательно разбиты к весне 1895 года, казна опустошена. На проигравших была наложена огромная контрибуция, победителям передавались земли, которые они пожелали, в том числе и Ляодунский полуостров. Однако под давлением России, Германии и Франции в ноябре 1895 года Япония вернула Империи Цин все полученные территории. Выяснилось: скоординированное давление великих держав – страшная сила. Европейские державы бесцеремонно стали делить Китай на сферы влияния. И вот в марте 1898 года Российская Империя арендовала у Цинской Империи на 25 лет южную оконечность Ляодунского полуострова, где располагались удобные незамерзающие бухты. Так образовалась Квантунская область с портами Дальний (Даляньван) и Порт-Артур (Люйшунь). Именно тогда японское руководство приступило к разработке стратегического плана вытеснения России. Появление поблизости военно-морской базы политическое руководство Страны восходящего солнца посчитало непосредственной угрозой фундаментальным жизненным интересам.

Нужны ли были России незамерзающие порты на восточном побережье Китая? На первый взгляд, ответ очевиден: разумеется! Но о возможной цене, которую придется заплатить Империи, тогда мало кто задумывался. На обустройство новых арендованных территорий потекли миллионы рублей, причем средства, как всегда, отрывались от исконных земель. Население коренных губерний, едва оправившееся от голода 1891–1893 годов, ощутило дополнительную нагрузку, благосостояние его перестало расти. А тем временем в верхах Российской империи уже в открытую заговорили о скором падении династии Цин и о желательности в таком случае присоединения Маньчжурии, для которой уже и название придумали – Желтороссия. В середине 1890-х годов отказались от плана прокладки Транссиба вдоль левого берега Амура. Этот вариант отстаивал генерал-лейтенант С. М. Духовский, Приамурский генерал-губернатор и командующий войсками Приамурского военного округа. Он указывал на огромное «колонизационное и базоустроительное значение» Амурской железной дороги. Придворные интриганы твердили, что генерал смотрит на грандиозные государственные задачи слишком узко, намекали, что он печется главным образом о притоке капиталов в свой край. Молодого неопытного царя смогли убедить, что прокладка магистрали к Тихому океану через Маньчжурию сулит государству огромную выгоду: путь выходит короче, построить его получится дешевле и быстрее, да и время в пути значительно сократится. Куда ни глянь – сплошные преимущества. Этот вариант упорно проталкивал министр финансов С. Ю. Витте, считавший, что железная дорога поспособствует мирному присоединению Маньчжурии. Несомненно, такие логические построения страдали недальновидностью, так как не учитывали важнейшие политические аспекты, да и экономические выгоды были посчитаны, скорее, умозрительно.

Что же получилось в реальности? Строительство КВЖД началось 16 августа 1897 года. После аренды Ляодунского полуострова, естественно, возникло желание сделать ответвление до Порт-Артура. С.Ю.Витте, вроде, забеспокоился и стал возражать. Но против логики развития событий, при исходной ошибочной установке, уже ничего нельзя было поделать. И в июне 1898 года Россия получила концессию на строительство южной ветки КВЖД, впоследствии названной Южно-Маньчжурской железной дорогой. При этом совершенно не учитывалось мнение местного населения. А многие были недовольны хозяйничаньем иностранцев. Объяснение простое: из-за строительства железных дорог, введения телеграфов, роста импорта фабричных товаров теряли работу кустари и труженики традиционных видов транспорта и связи – возчики, тележники, лошадники, лодочники, носильщики, погонщики, гонцы и посыльные. Кроме того, новые трассы уничтожали поля, мелкие хозяйства, шли прямиком по кладбищам…

В 1898 году на севере Китая начали действовать стихийные мятежные формирования. Наиболее распространенными названиями отрядов повстанцев стали «Ихэцюань» («Кулак во имя справедливости и согласия») и «Ихэтуань» («Отряды справедливости и мира»). Конечно, оба эти течения иностранцами отождествлялись. Большинство повстанцев соблюдали устав, содержавший десять правил поведения, а также религиозно-мистические ритуалы, заимствованные от подпольных сект. Ихэтуани были плохо вооружены, однако считали, что истинно верующие защищены от пуль и снарядов, поэтому они могут одолеть врага и голыми руками (за что и были прозваны европейцами «боксёрами»). В ходе восстания происходили налёты, грабежи, насилия, убийства миссионеров и китайцев-христиан. В ноябре 1899 года лидер движения ихэтуаней призвал весь китайский народ бороться с иностранцами и династией Цин. Это сильно ударило по КВЖД и особенно по ветке на Порт-Артур: 8 июня 1900 года вдовствующая императрица Цыси официально объявила войну союзным государствам, после чего 23 июня китайские войска и повстанцы атаковали русские посты и приступили к разрушению железнодорожного полотна, мостов, станционных построек. Строители и казаки, отступившие к Харбину, в основном спаслись. Но те, кто отходил от Мукдена на юг, понесли в неравных боях большие потери. Командира отряда, поручика охранной стражи П. Валевского, пуля сразила под Ляояном, инженер Б. Верховский был захвачен в плен и обезглавлен. Только части российских подданных удалось уйти вдоль реки Тайцзыхэ на восток и пробиться в Корею.

В конце июня началась осада ихэтуанями Харбина, но русские войска в июле предприняли контрнаступление и деблокировали город. Затем генерал Д. И. Суботич разбил китайские части на реке Шахэ. Вскоре во всех главнейших городах Южной Маньчжурии было введено русское военно-гражданское управление. Подсчитали потери и убытки: более половины железной дороги было разрушено. Дорого же она обошлась России! Кстати, в дальнейшем от КВЖД так и не был получен ожидавшийся экономический эффект. В дневнике военного министра А. Н. Куропаткина, в записи от 19 января 1903 года, приведены удручающие цифры:

«…предприятие Витте по устройству восточно-китайской железной дороги и связанных с ней предприятий стоило казне до 400 милл. руб., свыше 150 т. руб. за версту и дают убыток казне уже ныне свыше 25 милл. рублей, а убыток может дойти до 35–40 милл., в том числе 15–20 милл. как процент на затраченный капитал, 10 милл. убытки по эксплоатации и 15 милл. содержание пограничной стражи Заамурского округа…»

Немало места в дневнике военного министра отведено авантюрной, хищнической деятельности статс-секретаря, действительного статского советника А. М. Безобразова, занимавшегося концессиями на лесоразработки вдоль реки Ялу, на корейско-маньчжурской границе. Предполагалось создать там полосу земли труднопроходимой и пустынной, для разделения с японцами сфер влияния. Однако министр заметил:

«…стоящие непосредственно у дела лица об идеалах не думают, а извлекают себе личные выгоды».

При этом он дает убийственные характеристики статс-секретарю: «удивительно развязный», «Хлестаков начала ХХ столетия». Но куда более серьезно следующее наблюдение (от 16 марта 1903 года):

«…предприятие на Ялу, которое могло бы стать государственно важным предприятием, этим вредным фантазером делается как бы личным предприятием государя, идущим в разрез с мероприятиями и приказаниями государя, отдаваемыми им своим министрам… В результате всех деяний Безобразова явились на Дальнем Востоке две политики – “императорская” и “безобразовская”. Очевидно, японцы тревожатся, китайцы тоже и готовят протест».

В итоге лесное предприятие на реке Ялу провалилось: в конце года вместо обещанных казне миллионных барышей обнаружилось только одно нагруженное лесом зафрахтованное судно. При этом японцы были вне себя от подобной экспансии. Вот и повод к войне! Переговоры в Санкт-Петербурге о разделении сфер влияния в Корее к началу 1904 года зашли в тупик…

В Российской Империи были разные подходы к возникавшим проблемам. Наместник на Дальнем Востоке адмирал Е. И. Алексеев (многие относили его к «безобразовской клике») считал, что японцы блефуют, что они никогда не решатся начать войну, и при этом проявлял крайнюю враждебность к Японии. А вот генерал-лейтенант Д. И. Суботич, герой Китайского похода 1900 года, член Военного Совета, считал, что России вообще нечего делать в Маньчжурии. В октябре 1903 года он обратился с письмом, озаглавленным «Задачи России на Дальнем Востоке», к военному министру А. Н. Куропаткину. В послании он представил несколько, на первый взгляд, парадоксальных утверждений, которые, тем не менее, обосновал с помощью экономических расчетов. Он утверждал, в частности, что России не нужны незамерзающие порты в Желтом море, так как страна может обходиться вообще без внешней торговли на южном направлении, к тому же в Сибири нет избытка ни собственной продукции, ни активного населения. А затраты на Маньчжурию – на железную дорогу, на сооружение порта Дальнего и укрепление Порт-Артура, на усиление военного флота – составят не менее миллиарда рублей. Содержание тут войск и экипажей военных кораблей обходится не менее чем в 200 тысяч рублей ежедневно. По мнению генерала, лучше было бы использовать эти средства на развитие своих народных и экономических сил. Что касается торговли с Северо-Американскими соединенными штатами и Канадой, то для этой цели Владивосток больше подходит, и хотя порт и замерзает на 2–3 месяца, но при современных ледоколах это не препятствие. В конце письма генерал делал жесткий вывод:

«…нам необходимо ликвидировать свое предприятие в Маньчжурии, ликвидировать возможно скорее и возможно полнее и тщательнее».

Разумеется, нет пророков в отечестве – и к этим словам не прислушались. Что любопытно, в предвоенной периодике нет ни одной статьи или хотя бы газетной заметки, в которой высказывалось бы сомнение в успешности возможной войны с Японией. Еще бы! Цензура, как всегда, стремилась ввести единомыслие! Не видеть в Японии сильного соперника – было распространенным заблуждением.

Тем временем японское руководство серьезно готовилось к войне. Усиливался флот, обучалась пехота, наращивалась артиллерия. Изучался опыт боевых действий на Маньчжурском театре военных действий во время последней войны. И велось пристальное наблюдение за Россией. Просто поразительно, насколько японцам удалось точно подметить и глубоко проанализировать ряд уязвимых мест в позиции могучего соседа. На карту была поставлена судьба страны, поэтому расчеты и планирование выполнялись с исключительной тщательностью.

Принимался во внимание и самурайский дух тогдашних японских вооруженных сил – армии и флота.

3. Философия войны: от «непротивления злу» до «Кодекса Бусидо»

В дневнике графа Л. Н. Толстого, в записи от 29 апреля 1904 года, отмечено:

«Все это время писал еще прибавление к статье о войне. Нынче кончил и доволен ей…»

Первые наброски статьи на животрепещущую тему яснополянский старец сделал еще 30 января, спустя три дня после объявления войны. 19-го марта отдал материал в переписку. Затем правил, делал вставки и уже после отправки рукописи дописывал прибавления. Под первым прибавлением поставлена дата 30 апреля (итого работа заняла ровно три месяца), но было еще и второе прибавление, помеченное 8-м мая. В окончательном варианте статья названа «Одумайтесь!».

Писатель, хоть и находился большую часть времени в Ясной Поляне, был весьма информированным человеком. Мыслил независимо и бесстрашно, в соответствии с собственными идеалами, и привычный для большинства миропорядок представлялся ему ненормальным, весьма далеким от совершенства. К примеру, вот каково было его мнение о посещении Императором войск, намеченных для похода в Маньчжурию (написано это еще до Высочайшего смотра в Орле 6-го мая):

«Газеты пишут, что при встречах царя, разъезжающего по России гипнотизировать людей, отправляемых на убийство, проявляется неописуемый восторг в народе. В действительности же проявляется совсем другое. Со всех сторон слышатся рассказы о том, как там повесилось трое призванных запасных, там еще двое, там оставшаяся без мужа женщина принесла детей в воинское присутствие и оставила их там, а другая повесилась во дворе воинского начальника. Все недовольны, мрачны, озлоблены. Слова: «за веру, царя и отечество», гимны и крики «ура» уже не действуют на людей, как прежде…»

Эта картина резко контрастирует с той, которая, по сообщениям иностранных информационных агентств, наблюдалась в противоположном лагере. Япония была охвачена небывалым милитаристским подъемом. В обществе давно уже укрепилось стремление поставить Россию на место, отомстить за ее оскорбительное отношение к Стране восходящего солнца как к второстепенной державе. Там тоже люди шли на суицид. Так, в знак протеста кончали жизнь самоубийством добровольцы, которых по каким-либо причинам не брали в армию. Об этом со ссылкой на телеграммы из Токио поведал Н. Г. Гарин-Михайловский в своем «Дневнике во время войны». Газеты сообщали также о жертвенном самоубийстве 63-летней «матери-патриотки». В предсмертном письме к сыну, поручику Судзуки, были такие слова:

«Если я буду дольше жить, то зря буду занимать место в твоей душе, и ты из-за этого можешь отставать от других на фронте. А если так, то нет большей неверности государю. Поэтому я и решила покончить с собой, чтобы под сенью листьев и трав услышать о твоем ратном подвиге».

Не последнюю роль в формировании духа японского воинства сыграли традиции и средневековые предания. Уникальным носителем древней мудрости, явившейся результатом многовекового осмысления военного опыта, был «Кодекс Бусидо» («Путь благородного воина»). Собственно, это учение складывается из трудов нескольких средневековых авторов. Вряд ли о них были достаточно осведомлены в России в начале ХХ века. И напрасно! Кодекс содержит немало философских положений, моральных установок и практических советов по военному мастерству, с которыми было бы полезно ознакомиться любому.

Для примера, приведу несколько изречений воина-мыслителя Ямомото Цунэтомо:

«Путь самурая обретается в смерти. Когда для выбора имеются два пути, существует лишь быстрый и решительный выход – смерть. Будь тверд в своей решимости и иди вперед. Умереть, не достигнув цели – это действительно фанатизм. Но в этом нет бесчестия. Но не добиться своей цели, отступиться и продолжить жить – это трусость.

Настоящий мужчина не думает о победе или поражении. Он безрассудно бросается вперед – навстречу смерти.

В течение всей своей жизни каждый день продвигайся вперед, становясь более умелым, чем вчера, более умелым, чем сегодня. Этот путь никогда не заканчивается.

Мужество заключается в том, чтобы, стиснув зубы, идти вперед, не обращая внимания на обстоятельства.

Настоящие мудрость и храбрость рождаются из сострадания. Когда человек наказывает кого-то или стремится к чему-нибудь, неся сострадание в своем сердце, то всё, что он делает, будет правильным и обладающим безграничной силой.

Что важно, чтобы быть самураем: развивать свой ум, поощрять в себе человечность и укреплять храбрость.

Сначала выигрывай, сражайся потом.

Сначала намерение, затем – просветление.

Не существует ничего невозможного.

О достоинствах и недостатках предков можно судить по поведению их потомков. Человек должен поступать таким образом, чтобы проявились хорошие качества его предка, а не плохие. В этом заключается уважение к предкам.

О достоинстве говорит спокойное выражение лица. Достоинство проявляется в немногословности. Есть достоинство в безукоризненности манер. В основе всего этого простота мышления и сила духа».

В противовес этому русское богоискательство, в лице его выдающегося представителя, графа Л. Н. Толстого, некогда офицера, выдало нечто совсем иное. Вот несколько цитат из начальных глав его уже упомянутого публицистического сочинения «Одумайтесь!»:

«Опять война. Опять никому не нужные, ничем не вызванные страдания, опять ложь, опять всеобщее одурение, озверение людей.

Не могут просвещенные люди не знать того, что поводы к войнам всегда такие, из-за которых не стоит тратить не только одной жизни человеческой, но и одной сотой тех средств, которые расходуются на войну… Все знают, не могут не знать главного, что войны, вызывая в людях самые низкие, животные страсти, развращают, озверяют людей.

Правительство возбуждает и поощряет толпы праздных гуляк, которые, расхаживая с портретом царя по улицам, поют, кричат «ура» и под видом патриотизма делают всякого рода бесчинства. И по всей России, от дворца до последнего села, пастыри церкви, называющей себя христианской, призывают того Бога, который велел любить врагов, Бога-Любовь на помощь делу дьявола, на помощь человекоубийству.

И одуренные молитвами, проповедями, воззваниями, процессиями, картинами, газетами, пушечное мясо, сотни тысяч людей однообразно одетые, с разнообразными орудиями убийства, оставляя родителей, жен, детей, с тоской на сердце, но напущенным молодечеством, едут туда, где они, рискуя смертью, будут совершать самое ужасное дело: убийство людей, которых они не знают и которые им ничего дурного не сделали… Остающиеся же дома радуются известиям об убийстве людей и, когда узнают, что убито японцев много, благодарят за это кого-то, кого они называют Богом.

И всё это не только признается проявлением высоких чувств, но люди, воздерживающиеся от таких проявлений, если они пытаются образумит людей, считаются изменниками, предателями и находятся в опасности быть обруганными и избитыми озверевшей толпой людей, не имеющих в защиту своего безумия и жестокости никакого иного орудия, кроме грубого насилия».

Статья была опубликована в британской газете “Times” 27 июня 1904 года (по российскому календарю – 14 июня), когда эшелоны 52-го драгунского Нежинского полка были уже в пути. Разумеется, офицеры нигде – ни в пути, ни уже по прибытии в Маньчжурию – не имели возможности познакомиться с этим сочинением. В России оно было сразу же запрещено, но некоторые газеты – «Русский Листок» (20 июня), «Новое Время» (21 июня), «Гражданин» (24 июня), «Московские Ведомости» (27 июня) – поместили критические отклики. Однако понять, из-за чего все-таки разгорелся сыр-бор, было трудно, оставалось только предполагать, что дело в пацифизме, в известном толстовском «непротивлении злу насилием». А вот в Стране восходящего солнца центральные газеты и журналы оперативно познакомили читателей с кратким содержанием памфлета. Видимо, рассчитывали подчеркнуть слабость духа и небоеспособность противника. Но ведь русский писатель критиковал и призывал одуматься обе стороны. И это нашло отклик в охваченной милитаризмом Японии. Оказывается, в ней уже нарастало антивоенное движение («хеймин ундо», что переводится как «движение простых людей»): первые митинги против надвигающейся войны прошли еще осенью 1903 года. А 7 августа (25 июля по ст. ст.) 1904 года социалистическая газета «Хеймин симбун» опубликовала полный перевод «Одумайтесь!» под заголовком «Трактат Толстого о Русско-японской войне». Потом выпустили несколько дополнительных тиражей этого номера, а также и отдельную брошюру, которая разошлась в нескольких десятках тысяч экземпляров. Неслыханно для страны самураев!

И тем не менее – война началась, и решение накопившихся противоречий легло на плечи военных. Теперь всё зависело от их воли, упорства, выдержки, способности переносить тяготы и умелого владения оружием. Офицеры-Нежинцы, думается, тогда могли бы поспорить с графом Л. Н. Толстым. Они, профессиональные воины, скорей всего, не были знакомы с «Бусидо», однако, несомненно, имели четкие представления о чести, благородстве и необходимости жертвенно служить Отечеству.

4. Офицеры

Мало кто из кавалеристов в начале ХХ века имел реальный боевой опыт. Не обладали таковым и большинство офицеров 52-го драгунского Нежинского полка. Всего несколько человек, как говорится, понюхали пороху. Так, подполковник персидский принц Али Кули Мирза (р. 2 мая 1854 г., Шуша, Нагорный Карабах) вскоре после окончания Тифлисского кадетского корпуса (в 1875 г.)

принял участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. в составе 164-го пехотного Закатальского полка, был ранен в кисть левой руки. За отличие в боях награжден орденом Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». После войны перешел в кавалерию, в 17-й драгунский Северский Его Величества Короля Датского полк, затем, по окончании курса Офицерской кавалерийской школы, был направлен в Орел для прохождения службы в 51-м драгунском Черниговском полку (ВП от 12 ноября 1896 г.). И уже оттуда его перевели в Елец, в 52-й драгунский (ВП от 26 июля 1903 г.). К этому времени у него появился еще ряд наград: ордена Св. Станислава 3-й и 2-й степеней, орден Св. Анны 3-й степени, орден Св. Равноапостольного князя Владимира 4 ст. с бантом и персидский орден «Шири Хуршид» («Льва и Солнца»). Персидский принц Али Кули Мирза был незаурядной личностью: он любил книги, изучал языки, увлекался верховой ездой, охотой и особенно фотографией.

Подполковник Али Кули Мирза

Двум другим подполковникам, Николаю Николаевичу Мирбаху и Владиславу Валериановичу Нарбутту, помощнику командира полка по хозяйственной части, повоевать не довелось. Своего положения они достигли обычным усердием и исполнительностью. В Елец они попали в разное время и разными путями: В. В. Нарбутт вместе со своим эскадроном 18-го драгунского Клястицкого полка в 1896 году при формировании нового драгунского полка, а Н. Н. Мирбах – по переводу из 24-го драгунского Лубенского полка в мае-июне 1903 года.

Подполковник В. В. Нарбутт

Перед самой отправкой на фронт, 8 июня 1904 года, к 52-му драгунскому Нежинскому полку был прикомандирован полковник Генерального штаба Сергей Петрович Ванновский, сын генерала от инфантерии Петра Семёновича Ванновского (1822–1904), военного министра (1881–1898) и министра народного просвещения (1901–1902) Российской Империи. Этот тридцатипятилетний штаб-офицер успел проявить себя в боях на границе с Афганистаном. Еще будучи капитаном, в 1893 году, он в составе Памирского отряда участвовал в рекогносцировке ханства Рошан. Группа Сергея Ванновского (20 человек) прошла по долине реки Бартанг с целью политической демонстрации прав России на Рошан. У таджикского кишлака Иму смельчакам в течение нескольких дней пришлось сдерживать на неукрепленной позиции осаду превосходящих сил афганцев. Позже, в 1900 году, уже в звании подполковника, С. П. Ванновский участвовал в Китайском походе, а затем, вернувшись в Санкт-Петербург, стал правителем дел по учебной части Офицерской кавалерийской школы.

В полку был еще один офицер с серьезным боевым опытом – ротмистр Алексей Яковлевич Загорский. В двадцатилетнем возрасте, будучи унтер-офицером, он принял участие в Русско-турецкой войне. За мужество и храбрость в боях под Филиппополем 3–5 января 1878 года был награжден Знаком отличия Военного ордена 4-й степени. Затем окончил Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище, Высочайшим приказом от 14 января 1881 года произведен в корнеты. Долго служил в 9-м гусарском (27-м драгунском) Киевском полку. В сентябре 1896 года его эскадрон был выделен на формирование 52-го драгунского Нежинского полка, после чего он был произведен в ротмистры (ВП от 15 марта 1897 г.) и вскоре утвержден командиром 5-го эскадрона. Из наград за всё прошедшее время появилась только светло-бронзовая медаль в память Русско-турецкой войны и орден Св. Станислава 3-й степени за выслугу лет.

Остальные ротмистры, судя по их послужным спискам, боевого опыта вовсе не имели. Командир 1-го эскадрона Илья Иванович Смирнов, начав в 1883 году службу корнетом в 30-м драгунском Ингерманландском полку, был переведен штабс-ротмистром в 52-й драгунский Нежинский полк (ВП от 12 ноября 1896 г.) и вскоре тут стал ротмистром (ВП от 15 марта 1897 г.). Но выше по служебной лестнице не продвинулся.

2-й эскадрон штабс-ротмистр Константин Васильевич Дараган (р. 14 мая 1875 г.) принял в начале 1904 года, и лишь три месяца спустя, 12 апреля, двадцативосьмилетний офицер был произведен в ротмистры.

Командир 3-го эскадрона ротмистр Николай Петрович Коломнин (р. 26 мая 1863 г.) посвятил военной службе всю свою жизнь. Выпускник Орловской Бахтина военной гимназии (1881 г.), он в 1883 году окончил по первому разряду полный курс наук в Николаевском кавалерийском училище и затем прошел путь от корнета до ротмистра в 24-м драгунском Лубенском полку. В октябре 1895 года его командировали в Офицерскую кавалерийскую школу, однако, ввиду перехода школы на новое положение, в августе следующего года его отчислили и вернули обратно в полк. А вскоре, в октябре 1896 года, вместе со своим эскадроном он был отправлен на формирование 52-го драгунского Нежинского полка. И с тех пор никакого продвижения по службе.

Ротмистр К. В. Дараган

Командир 4-го эскадрона ротмистр Александр Дмитриевич Дросси (р. 28 августа 1866 г.) был утвержден в этой должности 16 мая 1900 года. По окончании в 1891 году Елисаветградского кавалерийского юнкерского училища направлен корнетом в 18-й драгунский Клястицкий полк. В 52-й драгунский Нежинский полк переведен штабс-ротмистром 5 января 1897 года. Через два года был произведен в ротмистры (ВП от 15 марта 1899 г.) и 9 октября принял эскадрон.

И командир 6-го эскадрона, поляк Карл-Болеслав Тупальский (р. 16 апреля 1870 г.), выпускник Николаевского кавалерийского училища (1891 г.), тоже попал в 52-й драгунский Нежинский полк из 18-го Клястицкого. Случилось это в октябре-ноябре 1896 года. После этого он перебывал на разных должностях: хозяина офицерского собрания, заведующего полковой учебной командой. Приходилось ему временно командовать и 1-м, и 2-м, и 3-м, и 4-м эскадронами. Наконец, он был произведен в ротмистры (ВП от 12 июня 1902 г.) и в том же году 8 июля утвержден в должности командира 6-го эскадрона.

Все ротмистры, кроме А. Я. Загорского, носили всего лишь по одному скромному ордену Св. Станислава 3-й степени, разумеется, без мечей и банта. У некоторых имелась еще серебряная медаль в память царствования Императора Александра III. И это – всё! Отсутствие боевых наград красноречиво говорило об отсутствии боевого опыта.

Зато у командира Нежинцев полковника Павла Александровича Стаховича (р. 14 января 1865 г.) вся грудь была в орденах и медалях. Карьера его складывалась весьма успешно: он был, что называется, баловнем судьбы. Его отец, Александр Александрович Стахович (1830–1913), не принадлежал к древней родовитой знати (сын артиллерийского капитана), после окончания Николаевского кавалерийского училища начал службу лейб-гусаром, затем удачно женился на дочке генерала, фрейлине Двора Ольге Павловне Ушаковой и со временем дослужился до шталмейстера Двора. Думается, причина его успехов крылась, в первую очередь, в природном уме и в талантливость живой, энергичной натуры. В своем селе Пальна он устроил конный завод, с увлечением разводил орловских рысаков и чистокровных английских скакунов. Отсюда, думается, и любовь его многочисленных детей к лошадям. Помимо лошадей, Александр Александрович превосходно знал театр, был прекрасным чтецом и актером-любителем, дружил с артистом М. С. Щепкиным, часто посещал Л. Н. Толстого в Ясной Поляне (даже подарил сюжет «Холстомера»). Его дочь, Софья, совершала с писателем верховые прогулки, сдружилась со своей сверстницей Татьяной Толстой и на долгие годы стала своим человеком в семье графа.

А Павла Стаховича в 9 лет зачислили пажом к Высочайшему Двору, затем последовало обучение в престижном Пажеском корпусе – и производство в корнеты, в Кавалергардский Ее Величества Государыни Императрицы Марии Феодоровны полк (14 августа 1884 г.). Через три года его приняли в Николаевскую Академию Генерального штаба. Курс наук в Академии окончил по 1-му разряду и был причислен к Генеральному штабу. Потянулись будни штабной работы, разнообразие в которые внесло недолгое цензовое командование эскадроном в 3-м драгунском Сумском полку да прикомандирование на полгода (в 1899 г.) к 52-му драгунскому Нежинскому полку для ознакомления с общими требованиями управления и ведения хозяйства. Затем началась более интересная жизнь: числясь делопроизводителем в канцелярии Военно-ученого комитета Главного штаба, полковник П. А. Стахович побывал в командировке в Южной Африке, где наблюдал за действиями британских войск на первом этапе Англо-бурской войны. Вследствие этого в 1901 году получил от короля Великобритании Эдуарда VII памятную медаль. Следует заметить, что к этому времени он собрал уже довольно значительную коллекцию отечественных наград: ордена Св. Станислава и Св. Анны, оба 3-й степени, орден Св. Владимира 4-й степени, серебряную медаль в память царствования Императора Александра III и еще две медали в память коронаций 1883 и 1896 годов, в которых он принял участие. Иностранные регалии тоже не обходили стороной: был пожалован офицерский крест французского ордена Почетного Легиона (1897 г.), болгарский орден Св. Александра 3-й ст. (1898 г.), бухарский орден «Золотой звезды» 2-й ст. (1902 г.). Удивительно! Награды сыпались одна за другой, хотя герой в сражениях не участвовал. 6 декабря 1903 года полковник получил очередной орден – Св. Владимира, более высокой, 3-й степени. А через две с половиной недели, 24 декабря, он был Высочайшим приказом назначен командиром 52-го драгунского Нежинского полка. Правда, к месту нового служения он отправился только 19 января 1904 года, прибыл же и принял полк 23 января, за четыре дня до начала войны.

Полковник П. А. Стахович

Широко известен снимок, на котором запечатлены офицеры полка, расположившиеся в три ряда у кирпичной стены. Такие фотографии обычно делали возле казармы, однако известно, что полковая казарма в то время была деревянной. Поэтому остается вопрос: где был сделан этот кадр? На всех офицерах летняя походная форма, на многих фуражки с опускающейся на плечи материей, призванной защитить затылок и шею от жаркого маньчжурского солнца. В первом ряду, в центре, разумеется, сидит командир полка – полковник П. А. Стахович. Справа от него – помощник по строевой части подполковник Али Кули Мирза, слева – помощник по хозяйственной части подполковник В. В. Нарбутт. Также в первом ряду видим всех ротмистров, адъютанта полка и священника. Во втором ряду стоят штабс-ротмистры и поручики, а корнеты расположены над ними, в третьем ряду. Не все еще идентифицированы.

Перед отправкой на фронт. 1904 г.

5. Добровольцы

После сдачи выпускных экзаменов в учебных заведениях в полк прибыло пополнение из вольноопределяющихся. Многие приехали в конце мая, но некоторые, видимо, добрались только в начале июня, перед самым отъездом. Едва молодые люди переоделись в драгунскую форму – решено было их сфотографировать. Причем в ателье делались не просто снимки на память. Судя по всему, кадры изначально готовились для печати. И действительно, некоторые фотографии впоследствии были помещены в иллюстрированном прибавлении № 54 к «Московскому Листку» № 192 (от 11 июля 1904 года).

Волнующее это дело – листать старые пожелтевшие страницы газеты. Интересующий нас номер посвящен печальному событию – кончине 2 июля, в Баденвейлере, А. П. Чехова. Но на некоторых страницах размещены крупные фотографии с группами военных в драгунской полевой форме.

Вот одна из них. Кто-то сидит на диванчике, кто-то присел на тумбочки, небрежно задрапированные материей. Несколько человек стоят, один прилег. За ними – стена ателье с нарисованными полями и редкими деревцами. Все уже при оружии: вперед выставлены грозные драгунские шашки. Всего мы видим 13 человек. Они пронумерованы. Под фото перечислены фамилии, однако, не обошлось без ошибок: тут и опечатки, и инициалы указаны далеко не у всех, а три персоны, как я докажу, и вовсе перепутаны. Приведу детальный анализ фотографии.

Прежде всего: что это за молодой офицер (№ 7), сидящий в центре? Подписи верить нельзя: под № 7 значится Жуковский, а такого офицера в полку не было. Читаем рядом: «6) корн. Хокольский…» Действительно, служил в полку в 1904 году корнет Фёдор Хакольский. Только видно, что № 6 – это на самом деле вольноопределяющийся Борис Романов, из Императорского училища правоведения. На отдельном снимке пяти выпускников этого училища он стоит крайним справа.

Итак, выявлена распространенная в газетах ошибка: в подписи под снимком путаница. Становится понятно, что сидит в центре корнет Фёдор Хакольский, за ним стоит Борис Романов, а впереди, в папахе, на которую ретушер нанес цифру 5, разлегся вольноопределяющийся Жуковский. Что касается остальных участников съемки, то они названы точно.

Но почему корнет Фёдор Хакольский в центре этой группы? Он окончил Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище, после чего был выпущен в 29 драгунский Одесский полк эстандарт-юнкером. В июне 1899 года произведен в корнеты, а 23 апреля 1901 года переведен в Елец, в Нежинский полк. Как видим, опыта службы у него уже хватало. И тут возникает догадка: очевидно, корнет был приставлен к молодежи, обучал пополнение, в основном из гуманитарных вузов, основам военного дела. Потому-то ему и отвели почетное место в середине, на диванчике!

Теперь можно рассмотреть и другие персоналии.

Вольноопределяющиеся

№ 1 – Фёдор Фёдорович Цирус. По виду уже вполне зрелый мужчина, с густыми усами, в очках с круглыми металлическими оправами. На правой стороне груди виден знак, свидетельствующий об окончании какого-то высшего учебного заведения. В его наградном листе указано, что он – охотник в 4-м эскадроне. А награжден он будет Знаком отличия Военного ордена св. Георгия 4-й степени за бой 26 сентября 1904 года у деревни Тадусанпу, на реке Шахэ. Он примет участие и в набеге на Инкоу, о чем рассказ далее.

№ 2 – Евгений Евгеньевич Измайлов, вольноопределяющийся 6-го эскадрона. В Центральном Государственном Историческом архиве Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб) о нем и его товарищах по Училищу правоведения удалось собрать множество любопытнейших документов. Например, стало известно, что Евгений родился 14 февраля 1882 года в Москве, рано лишился отца, отставного штабс-капитана. После 4-го класса Московской классической гимназии в 1896 году был переведен в приготовительный класс ИУП. За содержания сына в училище вдова платила немалые по тем временам деньги – 700 рублей. А в результате – вместо юридической карьеры молодой человек в патриотическом порыве выбрал опасную службу драгуна.

Волонтеры 52 Нежинского драгунского полка из Императорского училища правоведения: кн. Трубецкой, Аннибал (убит), Измайлов, Лонгинов, Романов

№ 3 – князь Андрей Васильевич Трубецкой. Родился 8 ноября 1882 года баловнем судьбы, поскольку принадлежал к славной своей историей и традициями знатной фамилии. Его отец, князь Василий Андреевич Трубецкой, в начале ХХ века был камер-юнкером Высочайшего Двора. Сам князь Андрей, однако, выдающимися способностями не отличался. Поначалу он весьма посредственно учился в Александровском лицее, немецкий язык ему совершенно не давался, да и по английскому письменному, при двенадцатибалльной системе, с трудом вытянул на 5. После 6-го класса отец забрал его из Лицея и подал документы в Императорское училище правоведения. Там встревожились. Сомнения вызывало поведение молодого человека. За племянника ручался дядя, полковник Генерального штаба князь Николай Трубецкой. Тем не менее, возникла конфиденциальная переписка между двумя учебными заведениями. Директор Лицея, шталмейстер А. П. Саломон, уверял:

«Трубецкой мальчик очень способный. Никаких предосудительных поступков не совершил и родители взяли его совершенно добровольно, без какого-либо указания, а тем более давления со стороны лицейского начальства. По характеру своему Трубецкой не принадлежит к числу натур пассивных, сразу поддающихся влиянию; но свойственная ему самостоятельность не переходит в строптивость, лишающую возможности на него воздействовать».

Довольно витиевато. А вот инспектор лицея рубанул прямо:

«Во всяком случае характер трудный».

Тем не менее, князь Андрей был принят в ИПУ и в 1904 году его закончил, между прочим, предпоследним по успеваемости. Видно, в правоведы его не тянуло – и он, вместе с четырьмя своими одноклассниками, устремился в 52-й драгунский Нежинский полк.

№ 4 – Трофим Старча (в газете ошибочно напечатано – Старче, при этом указано, что он унтер-офицер). Можно уточнить – взводный унтер-офицер 3-го эскадрона. На груди у него виднеется знак какого-то учебного заведения, а также свисток на плетеном шнурке, который пристегнут к этому знаку и, видимо, еще к карманной пуговице. Думается, унтер-офицер Старча помогал корнету Хакольскому обучать прибывшую молодежь нелегкому драгунскому делу. Сам он был отличным воином и единственный из всего полка получил за войну все четыре солдатских Георгиевских креста. Дослужился он до вахмистра своего эскадрона.

№ 5 – Путаницу в подписях удалось распутать, поэтому можно считать установленным фактом, что полулежит на переднем плане, в папахе, вольноопределяющийся Николай Жуковский. Что он делал на войне, установить не удалось, однако ЗОВО 4-й степени он все-таки получил в 1906 году после представления самому Императору.

№ 6 – Борис Вадимович Романов. Родился 12 января 1883 года. Его дед, Владимир Павлович Романов (1796–1864), участник кругосветного плавания и морских сражений Русско-турецкой (1828–1829 гг.) и Крымской войн, дослужился до контр-адмирала. Отец, автор повести «Сестра декабриста», умер, когда сыну было всего семь лет. Между прочим, кузеном Бориса был философ В. С. Соловьев. Пять лет мальчик провел в престижной столичной гимназии Карла Мая (обучение велось на немецком языке, много внимания уделялось изобразительному искусству), затем по прошению вдовы в 1898 году его приняли в 6 класс Училища правоведения. Казалось бы, жизненный путь пролегал очень далеко от кавалерии. Но оказывается, по линии матери в роду баронов Меллер-Закомельских было немало славных генералов. В конной гвардии какое-то время служил и дядя, брат матери, барон Владимир Владимирович Меллер-Закомельский, миллионер, совладелец нескольких уральских металлургических заводов. Его пример, видимо, и привел Бориса Романова в 52-й драгунский Нежинский полк. На фронте вольноопределяющийся Борис Романов не отсиживался в штабах, а нес службу на передовой: ходил в разведку, участвовал в боях на реке Шахэ и под Мукденом, за что и получил награды.

№ 8 – Всеволод Несторович Аннибал (в газете ошибочно указано В. Ганнибал). Родился 11 марта 1882 года. Выпускник Императорского училища правоведения. В данном случае усматривается семейная преемственность, поскольку отец его, статский советник, служил мировым судьей в Виленском округе. Воевал Всеволод храбро, но, к сожалению, рано погиб – 29 сентября 1904 года в сражении на реке Шахэ.

В. Н. Аннибал

№ 9 – Георгий Аркадьевич Лонгинов. Родился 21 апреля 1883 года. Тоже окончил ИУП. Его отец, действительный статский советник Аркадий Васильевич Лонгинов, был Председателем департамента Одесской Судебной палаты, поэтому начальные классы Георгий прошел в престижной Ришельевской гимназии. Но вот оплачивать учебу в Училище правоведения отцу, несмотря на его высокое положение, было, как видно из переписки, очень непросто, ведь приходилось поднимать еще двух сыновей и дочь. Кстати, Аркадий Васильевич был не только юристом. В свободное время он, выпускник Александровского лицея, славившегося сильной филологической подготовкой, изучал «Слово о полку Игореве» и опубликовал ряд научных статей об этом литературном памятнике. Помимо всего, он являлся членом-корреспондентом Московского археологического общества (с 1893 г.). Под конец жизни стал тайным советником. Сын его Георгий часто болел: то брюшным тифом, то двусторонним плевритом, то глаз повредит. Короче, учеба для юноши была сплошным мучением. А вот движение добровольцев его, видимо, захватило – и он вместе с товарищами попросился в драгунский полк. Воевал, кстати, неплохо: вместе с полком участвовал в набеге на Инкоу, затем проявил себя во время сражения у Сандепу и под Мукденом. Откуда же знание лошадей и навыки верховой езды? Из Интернета выяснилось, что его дядя, Виталий Васильевич Лонгинов, брат отца, был известным коннозаводчиком в Тверской губернии. Вероятно, Георгий иногда проводил у него каникулы.

№ 10 – Подпись гласит, что это Г. Струве. Фамилия в России известная, но о самом этом молодом человеке сведений найти не удалось. Он не упоминается ни в «Дневнике военных действий 52-го драгунского Нежинского полка», ни в полевых книжках, ни в послевоенных статьях о боевых делах полка, ни в наградных списках.

Справа на фотографии расположилась группа из трех молодых людей. Если присмотреться, на груди у каждого – знак Александровского лицея. Это же подтверждает и подпись под снимком. Стоит граф Кирилл Канкрин, сидит в папахе Алексей Хрипунов, а рядом с ним, крайний справа, Владимир Уваров. Каждый из них достоин небольшого рассказа.

№ 11 – граф Кирилл Иванович Канкрин. Род Канкриных не очень древний, но достойно послуживший России. Наиболее известен Егор Францевич Канкрин (1774–1845), генерал от инфантерии, министр финансов России в 1823–1844 годах (возведен в графское достоинство в 1829 году). Будучи генерал-интендантом русской армии в 1812–1814 годах, он обеспечил ее продовольственное снабжение, добившись при этом многомиллионной экономии средств, спасшей страну от финансового дефицита. Генеалогические сайты в Интернете вносят неразбериху, уверяя, что Кирилл родился во втором браке камергера графа Ивана Викторовича Канкрина. Внести ясность в этот вопрос помогли документы из архива (ЦГИА СПб). Прежде всего, отмечу, что на титульном листе «Дела воспитанника Графа Кирилла Канкрина» вверху имеется запись: Родился 9 Марта 1883 г.

Ниже идет строка: Поступил в Лицей в Сентябре м. 99 г. в V класс.

А затем указаны и его родители. Мать – графиня Мария Александровна, первая супруга графа И. В. Канкрина (она умерла в 1887 году, после чего граф женился во второй раз). Несколько слов о старых архивных документах, хранящих свидетельства родительской отваги и родительского горя. При поступлении на военную службу молодых людей, достигших 21 года, учитывать мнение их родителей не требовалось. Большинство добровольцев из Александровского лицея уже перешагнули этот возрастной порог. Тем не менее, лицейское начальство, поскольку шла война, решило перестраховаться и затребовало письменное согласие от родителей. За две недели до совершеннолетия сына, 23-го февраля 1904 года, камергер граф Иван Викторович Канкрин написал директору лицея:

Граф К. И. Канкрин

«…Считаю своим долгом уведомить Ваше Превосходительство о том, что я не только не воспротивился этому патриотическому побуждению моего сына, но и благословил его на служение Государю и Отечеству».

Высокопоставленный отец даже и не помыслил, чтобы отправить сына в какое-нибудь тихое, безопасное место. Такие драматичные моменты в судьбах позволяют лучше понять людей ушедшей эпохи.

На фронте графа Кирилла Канкрина возьмет себе в ординарцы подполковник барон К. Г. Э. Маннергейм. В феврале 1905 года во время рейда дивизиона младший унтер-офицер граф Канкрин будет легко ранен в левую ногу, а через несколько дней, в разведке у деревни Фынзантун (написание в наградных листах – Фенцзятунь), шальная пуля сразит его наповал. Подробности можно найти в моей книге «Барон Маннергейм в 52-м драгунском (18-м гусарском) Нежинском полку». В настоящей работе этому эпизоду тоже уделено внимание, правда, рассказано в более сжатом виде.

№ 12 – Алексей Степанович Хрипунов. Родился 14 июля 1882 года в Елецком уезде Орловской губернии. Отец, Степан Иванович Хрипунов, умер в 1891 году. Вдове пришлось одной поднимать четырех сыновей и дочь. Все четыре брата Хрипуновых – Степан, Николай, Алексей и Дмитрий – окончили Александровский лицей, причем Алексей – блестяще. В аттестате у него по всем 23 предметам стоит “отлично”. И как итог – золотая медаль № 2. Почему № 2? Да потому, что № 1 получил гениальнейший Фёдор Аркадьевич Корнилов, который отправился на войну вольноопределяющимся в 1-й Восточно-Сибирский стрелковый полк. Алексей Хрипунов числился в 1-м эскадроне 52-го драгунского Нежинского полка, но его, толкового и дисциплинированного, сразу заприметило начальство – и он быстро оказался ординарцем в штабе бригады, а потом и в штабе XVII-го корпуса. Одним из первых его представили к солдатскому Георгию 4-й степени: «За мужество и храбрость, оказанные при передаче приказаний в бою 19 и 20 августа 1904 г.». В прапорщики запаса он будет произведен первым из своего выпуска, Высочайшим приказом от 28 октября 1905 года.

№ 13 – Владимир Сергеевич Уваров. Родился на Волыни 23 ноября 1881 года. Отец, действительный статский советник, гофмейстер Сергей Аполлонович Уваров, скоропостижно скончался во время приезда в Санкт-Петербург в декабре 1900 года. Для девятнадцатилетнего лицеиста это было потрясением. Его дальнейшую учебу нельзя назвать блестящей, но через три с половиной года аттестат Александровского лицея был получен. Правда, прежде возникла идея отправиться с друзьями на фронт. Его мать 1 марта 1904 года отправила директору лицея такую записку:

«На выраженное моим сыном, Владимиром Уваровым, желание поступить по окончании им курса в Лицее на военную службу, в армию, я даю свое согласие».

На фронте Владимир Уваров проявил себя смелым воином, за что и был удостоен двух солдатских Георгиевских крестов – 4-й и 3-й степеней. На его долю выпадет тяжкая обязанность: сопровождать в Мукден тело убитого однокашника – графа Кирилла Канкрина. И года не прошло, как друзья, сдав выпускные экзамены, вместе отправились в Елец, где сфотографировались рядом на память… Следует заметить, что в дальнейшем судьба Владимира Уварова будет тесно связана с полком. Когда разразится Первая мировая война, он, тогда уже председатель Новоград-Волынской уездной земской управы, отправится на фронт в составе Нежинцев (к тому времени полк станет именоваться 18-м гусарским). Не все документы военной поры сохранились. Тем не менее, из уцелевших приказов видно, что Владимир Уваров, будучи прапорщиком, в конце 1914 года смело сражался в Галиции, за что и получил два ордена – св. Станислава и св. Анны, оба 3-й степени с мечами и бантом. Был произведен в корнеты со старшинством с 5 декабря 1914 года (ВП от 4 апреля 1915 г.). По службе продвигался стремительно, словно наверстывая упущенное время, и к концу 1916 года он уже штаб-ротмистр. К наградам прибавился орден св. Равноапостольного князя Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а также Св. Станислава 2-й степени с мечами. В феврале 1917 года он числился в 1-м эскадроне прошедшего переформирование полка. При этом он часто подменял командиров 2-го и 3-го эскадронов во время их болезни или отсутствия. Вот таким оказался этот скромный паренек с фотографии.

Архивные документы позволяют в деталях проследить, как выпускники престижных столичных учебных заведений в короткое время превратились в драгун. Сохранилось письмо дежурного генерала Главного штаба А. З. Мышлаевского директору Александровского лицея А. П. Саломону (от 3 апреля 1904 г.) о разрешении зачислить нескольких воспитанников лицея, на правах вольноопределяющихся, в 52-й драгунский Нежинский полк и в 1-й Восточно-Сибирский стрелковый полк:

«…воспитанников надлежит обязать, по окончании ими курса в Лицее, отправиться в места расположения полков, в которые их разрешено определить, имея при себе удостоверения о своей личности».

Все выпускные экзамены были сданы в конце апреля. А 29 апреля директор Александровского лицея посылает генералу А. З. Мышлаевскому пакет с сопроводительным письмом, в котором пишет:

«…имею честь представить при сем документы на окончивших курс в Лицее Евгения Зноско-Боровского и Федора Корнилова, определяемых в 1-й Восточно-Сибирский стрелковый полк.

Что касается документов на оканчивающих курс Лицея Графа Кирилла Канкрина, Владимира Уварова и Алексея Хрипунова, то документы эти препровождены непосредственно к командиру 52 Драгунского Нежинского полка».

Письмо № 1623 (от 18 мая 1904 г.) из Ельца, от полковника П. А. Стаховича, уведомляет о получении документов графа Кирилла Канкрина, Владимира Уварова и Алексея Хрипунова. Именно в этот день, 18 мая, они и были зачислены рядовыми в полк. В лицей уведомление поступило 24 мая, о чем есть пометка в верхнем левом углу, под входящим № 154. Так что, думается, молодые люди очутились в Ельце во второй половине мая, как, собственно, и предписывало распоряжение Главного штаба. Обучение драгунскому делу было коротким. В послужных списках записано, что в поход против японцев они выступили 11 июня 1904 года, то есть отправились с первым эшелоном.

Разумеется, на рассмотренной газетной фотографии запечатлено далеко не всё пополнение из вольноопределяющихся. Очевидно, только подопечные корнета Фёдора Хакольского. Известно, что были еще и другие добровольцы: Генрих Аппель, барон Альфонс Буксгевден, Михаил фон Гельфрейх, Борис Мостовой, Николай Нитче, граф Николай де-Рошефор (полный список – в приложении 2). Нет полной ясности, когда и откуда каждый из них прибыл. Следует только заметить, что, к примеру, Николай Кветон и Константин Хренников были уроженцами Ельца.

6. В пути

Из Ельца эшелоны с Нежинцами отправились в северном направлении, а достигнув станции Узловая, повернули на восток и двинулись по Сызрань-Вяземской железной дороге. По этой же линии двигались и эшелоны 51-го драгунского Черниговского полка (они из Орла доехали до Тулы и там повернули). Проследовали Ряжск, Моршанск, Пензу, Сызрань. В «Дневнике военных действий 52-го драгунского Нежинского полка» о пути на фронт в июне-июле 1904 года нет никаких подробностей. Поэтому, чтобы почувствовать атмосферу этой долгой и непростой дороги, следует обратиться к «Дневнику из времен Русско-Японской войны» священника Черниговцев о. Митрофана (Сребрянского). На страницах этого дневника встречаются порой и Нежинцы.

«12-ое июня… На станциях стоим страшно подолгу… Солдаты на стоянках резвятся, как дети: кувыркаются, рвут цветы, траву, украсили свои вагоны древесными ветвями, как в Троицын день…»

Но, наконец, тронулись и разогнались:

«Кругом мелькают деревни, церкви, поля, леса, равнины. Хлеба плохи; погода прохладная, дождь; мы оделись во все теплое…»

«15-ое июня. Утро. Приехали в Сызрань… Встретили эшелон Нежинского полка и с ним принца персидского…»

Несомненно, имеется в виду подполковник принц Али Кули Мирза, который ранее служил в Черниговском полку и был, как следует из примечания к этому фрагменту, очень расположен к о. Митрофану, хотя являлся, разумеется, магометанином.

Эшелоны проследовали Самару, Бугуруслан, Уфу. Начались предгорья Урала. Вот еще несколько путевых зарисовок:

«17-ое июня… Проехав Ашу, мы буквально замерли от восторга. Все высыпали к окнам; мы боялись потерять мгновение: начался переезд Уральских гор. Едем по берегу быстрой горной речки Сим между огромных гор и скал…»

На следующий день, рано утром, проследовали Златоуст, а затем и станцию Уржумка, чуть восточнее которой находится гранитный обелиск «Европа – Азия». Отсюда начинается долгий извилистый спуск железной дороги по восточному склону Урала в сторону Сибири. В тот же день прибыли в Челябинск. Вот небольшая зарисовка:

«Господи, что здесь творится на военной платформе! Прямо столпотворение вавилонское. Собралось шесть эшелонов наших да столько же 52-го Нежинского полка. Масса лошадей поставлены прямо около платформы целой кучей; все привязаны к временным веревочным коновязям; ржание, визг, крики солдат на лошадей, масса оружия, седел, фуража, солдат, офицеров; все суетятся, спрашивают, кричат. Бедного коменданта затрепали…»

Жара была более 30 °C. Судя по всему, и в последующие дни зной не спадал: у лошадей случались тепловые удары. Только к вечеру 21 июня разразилась гроза, прошел дождь, и дышать стало легче. 22 июня проехали Омск, 23-го – Каинск. Вдоль дороги потянулись необъятные болота, откуда в вагоны налетали тучи больно жалящих насекомых: мух, оводов, комаров, мелкой мошки. Особенно страдали от укусов лошади. 24-го переехали широкую и глубокую Обь. На ближайшей станции собралось много эшелонов, долго не принимали. Наконец выгрузились, была объявлена двухдневная стоянка. Еще несколько путевых зарисовок:

«Что творится на коновязях, просто ужас. Две тысячи лошадей собраны вместе… Жара; их кусают слепни; они дерутся, кусаются, ржут… К вечеру выкупали коней, напоили, накормили, спала жара, и понемногу всё утихомирилось…

Идет подполковник 52-го Нежинского полка и говорит: “Советую пойти в баню; здесь рядом, казенная, хорошая”. Вот радость-то! Действительно прекрасная баня, и мы отлично вымылись. Вообще на этом пункте построено несколько огромных каменных зданий в два и в три этажа; в них находятся офицерские номера, солдатское помещение, столовые, офицерские и солдатские бани, лазарет, прачечная. Всё это даром, для отдыха и чистки проходящих войск…»

Судя по всему, упомянутый подполковник – это либо В. В. Нарбутт, заместитель командира Нежинского драгунского полка по хозяйственной части, либо Н. Н. Мирбах, который тоже в основном занимался хозяйственными делами. Этот штрих помогает отследить движение Нежинцев по Транссибирской магистрали. После стоянки в путь тронулись 26 июня. Через три дня прибыли в Красноярск. Военная платформа располагалась на самом берегу Енисея. Всех поразил огромный, длиной в версту, мост над быстрой полноводной рекой. И снова в путь. 1 июля оказались в Нижнеудинске. По пути всё чаще встречались санитарные составы с ранеными и искалеченными людьми. На следующий день драгуны начали готовиться к конному маршу вокруг юго-западной оконечности Байкала. 3 июля прибыли на станцию Иннокен-тьевская. Выгрузились. Здесь находился воинский остановочный пункт – огромная территория длиной в версту и шириной метров в 300, на которой располагался военный городок с двухэтажными казармами, столовыми и банями. Однако в баню никто сходить не успел, так как, оказалось, уже в 6 часов вечера 51-му драгунскому Черниговскому полку следовало выступить в поход. Вперед выдвинулись трубачи и штандарт. Заиграла музыка – и драгуны отправились в путь. Всё, что касается Черниговцев, нашло отражение в «Дневнике» о. Митрофана. С Нежинцами такой ясности нет. Но, наверно, и они в тот же день, с разницей в несколько часов, двинулись со станции Иннокентьевская. Путь обоих полков 2-й Отдельной кавалерийской бригады, очевидно, пролегал по одному маршруту: перешли по мосту реку Иркут, проследовали до пассажирского вокзала, затем поднялись на высокую гору.

О. Митрофан пишет:

«Спустившись с горы, мы увидели среди леса на лужайке развевающийся флаг, большой стол, накрытый белой скатертью, с винами, закусками. По сторонам стола два костра. Картина дивная! Это уполномоченный великой княгини Елисаветы Феодоровны г. Второв угощал нас. Только около 2 часов ночи, на рассвете, тронулись мы далее в путь. Глаз не пришлось сомкнуть даже на одну секунду».

А что же 52-й Нежинский?

В прибавлении к «Московскому Листку» (№ 263 от 22 сентября 1905 г.) обнаружена любопытнейшая фотография. Подпись: «Угощение, предложенное А. А. Второвым эшелону 52-го Нежинского Ее Императорского Высочества Великой Княгини Елисаветы Феодоровны полка, близ Иркутска». Несомненно, это фотография еще июля 1904 года. И, разумеется, присоединение имени Великой княгини к названию Нежинского драгунского полка – нелепая ошибка. Тут явная путаница с 51-м драгунским Черниговским полком, шефом которого Елисавета Феодоровна, действительно, являлась. Как следует из только что приведенного фрагмента «Дневника» о. Митрофана, Черниговцы добрались до места стоянки уже поздно вечером. И ушли засветло. Время для съемок неподходящее. Но место то самое: есть и флаг, и стол, и коробки с угощениями. Потому уверен: на фотографии, как и подписано, именно Нежинцы, пришедшие или в тот же день, 3-го июля, засветло, или на следующий день, когда солнце взошло. Всякие сомнения отлетают, когда отчетливо видишь кряжистую фигуру Константина Васильевича Дарагана, которую ни с какой другой спутать невозможно. На снимке ротмистр 2-го эскадрона Нежинцев – третий справа.

На привале под Иркутском. 1904 г.

А кто такой А. А. Второв? Александр Александрович был сыном известного сибирского торговца-миллионера Александра Федоровича Второва. Капитал созданного им «Товарищества А. Ф. Второва с сыновьями» в 1904 году превышал 10 миллионов рублей. А. А. Второв, являясь совладельцем фирмы, руководил ее отделением в Иркутске.

2-я Отдельная кавалерийская бригада двинулась от Иркутска по так называемому Большому сибирскому тракту. Через каждые 20 верст имелись станции с большими комнатами для проезжающих и питанием. Тогда на многих участках ускоренными темпами строилась параллельная тракту железнодорожная ветка, направленная к южной оконечности Байкала, к селению Култук. Сквозного железнодорожного движения еще не было.

Путь по горам оказался трудным. Затяжные подъемы, иногда верст по семь, чередовались с крутыми спусками, когда лошадей и повозки приходилось изо всех сил тормозить. О. Митрофан отметил:

«Леса девственны вполне и настолько непроходимы, что к некоторым местам на крутизнах нет возможности пробраться. Да и по сторонам дороги та же чаща; едва сделаешь несколько шагов вглубь, уже должен остановиться – дальше нет возможности двигаться: лежат сваленные ветром огромные сухие деревья, переплетаясь между собой ветвями и какими-то ползучими растениями…»

Впоследствии офицеры Нежинского полка рассказывали, что они видели в этой чаще медведей. Да и местные жители жаловались, что медведи посещают их хозяйства и давят скот.

Первая большая остановка была 4 июля в селе Введенское (Введенщина) на берегу реки Иркут. Тут имелось пять огромных деревянных бараков с нарами для солдат. После отдыха драгуны вновь тронулись в путь, и очередные подъемы оказались так круты, что двуколки приходилось тащить на руках. Заночевали Черниговцы в селении Моты. Полагаю, что и Нежинцы были неподалеку.

5 июля седлать начали очень рано, в 3 часа ночи. Наспех позавтракали – и вновь выступили в поход. Подъемы и спуски оказались еще длиннее и круче, чем накануне. Лошади выбивались из сил, но люди проявляли выдержку и упорство. Ночлег был устроен в селе Глубоком. Вот какая картина представала перед участниками похода:

«В котловине между гор и на склоне горы расположилось 1800 лошадей, море лошадей и людей; масса костров – точно звездочки; песни… Вдруг всё смолкло: труба заиграла зарю, и понеслась по нашему огромному лагерю священная песнь, молитва…»

6 июля кавалеристы опять встали в начале четвертого часа утра. Пройдя 24 версты по горам, спустились по неимоверно крутому склону к станции Култук. Отсюда уже ходили железнодорожные составы. Погрузка большой массы людей и лошадей затянулась. Наконец во второй половине дня эшелоны, один за другим, стали покидать станцию. Дорога пролегала в основном по вырубленным в скалах карнизам: слева – холодные байкальские волны, справа – отвесная каменная стена. Поезда шли со скоростью 10 верст в час, часто ныряя в длинные туннели. 7 июля останавливались в Выдрино, Танхое. Трактиров или хотя бы буфетов тут не водилось, поэтому спешно разворачивались походные солдатские кухни.

8 июля проехали Верхнеудинск. По Забайкальской железной дороге проследовали до Читы (9 июля), оттуда колея поворачивала на юго-восток. В «Послужных списках» ротмистров 52-го драгунского Нежинского полка И. И. Смирнова (1 эскадрон) и А. Д. Дросси (4 эскадрон) в разделе XIV «Бытность в походах и делах противу неприятеля» указано, что они перешли китайскую границу 10 июля 1904 года. В «Послужных списках» других командиров эскадронов (К. В. Дарагана, Н. П. Коломнина, А. Я. Загорского, К.-Б. В. Тупальского), а также штаб-офицеров (командира полка полковника П. А. Стаховича, подполковников В. В. Нарбутта и Н. Н. Мирбаха) указано 11 июля. Очевидно, это соответствует действительности: составы с двумя эскадронами шли по расписанию впереди остальных.

Последним пунктом на российской территории была станция «Мациевская». Затем граница. На китайской стороне первая станция – «Маньчжурия». Отсюда начиналась Китайско-Восточная железная дорога. С большим трудом и огромными денежными затратами строительство КВЖД было завершено только в 1903 году. Как раз к этому времени и подготовка Японии к войне вступила в заключительную фазу.

Офицеры и рядовые драгуны, конечно, обо всех тонкостях политики тогда не задумывались. Для них бесспорны были агрессивные действия Японии, направленные на вытеснение России с ее позиций на Дальнем Востоке. Война представлялась справедливой – ответом на дерзкое нападение.

Из «Дневника» о. Митрофана:

«От ст. Манчжурии стража еще более усилена. Довольно часто расставлены часовые; появляются разъезды пограничников, да везде по линии, на определенном расстоянии один от другого стоят столбы, обмотанные соломой; к каждому такому столбу привязана бутылка с нефтью. В случае появления или нападения где-либо хунхузов, сейчас в таком опасном месте обливают солому нефтью и таким образом зажигают сигнальный столб… Было уже несколько случаев нападений на дорогу и на воинские поезда; поэтому нашим солдатам со ст. Манчжурии розданы боевые патроны, и на ночь назначается дежурная часть…»

Проследовали Хайлар, Якэши, затем был трехвёрстный туннель, прорытый в Хинганском горном хребте. Известно, что штаб бригады прибыл в Харбин 14 июля. Из «Дневника» о. Митрофана:

«Подъехали к платформе, и комендант подал нам распоряжение ехать на Ляоян-Хайчен. Судьба решена: мы едем на передовые позиции…»

Следует заметить, что до прибытия двух полков 2-й Отдельной кавалерийской бригады в Маньчжурской армии имелся всего один драгунский полк – Приморский. А основную массу конницы составляли казаки, главным образом из тех земель России, которые были ближе к месту событий: Амурские, Уссурийские, Уральские, Оренбургские, Сибирские, Забайкальского казачьего войска (Аргунские, Верхнеудинские, Нерчинские, Читинские). Сформированная в конце марта Кавказская конная бригада (Терско-Кубанский и 2-й Дагестанский полки) прибыла к местам боев в середине июля. Только в середине октября появилась на фронте 4-я Донская казачья дивизия (19-й, 24-й, 25-й и 26-й полки).

7. Прибытие на фронт

В дальнейшем описании событий уже можно опираться на «Дневник военных действий 52-го драгунского Нежинского полка», изданный в Ельце в 1906 году. Согласно записям, первые два эшелона (с 1-м и 2-м эскадронами) прибыли на станцию Янтай (в 20 верстах к северу от Ляояна) 16 июля. На следующий день появились 3-й и 4-й эскадроны, а затем, через такой же временной интервал, были благополучно доставлены последние два вместе со штабом и обозом. В те же дни на станции Янтай выгружались и Черниговцы. Таким образом, в воскресенье, 18 июля, вся бригада оказалась в сборе, и вечером того же дня полки выступили походным порядком в южном направлении. По свидетельствам очевидцев, жара стояла неимоверная. Было душно, приходилось терпеть ужасную жажду. Тогда о. Митрофан записал в своем дневнике:

«Второй день мы не просыхаем, буквально обливаясь потом; сидим без движения, а ручьи пота текут по лицу и всему телу, как будто кто-то льет на нас сверху тепловатую воду… Кругом видны горы; направо от нас в 38 верстах стоят передовые части генерала Куроки. Наш бивуак ставит на ночь кругом сторожевую цепь, по 20 человек от каждого эскадрона. Хотя опасность и близка, но мы до того раскисли от жары, до того устали, что лежим и лежим…»

1-й эскадрон Нежинцев был выделен в конвой управления бригады. Выставили три поста летучей почты до Ляояна. Так начиналась для драгун военная страда.

19 июля 52-й драгунский Нежинский полк расположился в местах, назначенных приказом по бригаде: штаб, 1-й и 2-й эскадроны в деревне Динсяншунь, 3-й и 4-й эскадроны в деревне Ченсаньцзы и, наконец, 5-й и 6-й эскадроны в деревне Шуаншайцзы. Эти населенные пункты на редкой карте найдешь. Кстати, сразу же выяснилось, что подробными и точными планами местности войска не обеспечены. Офицерам приходилось делать в своих полевых книжках карандашные наброски путем глазомерной съемки – так называемые кроки.

В указанных деревнях были приняты все определенные уставом меры охранения, после чего драгуны приступили к перековке лошадей. Уже на следующий день выявились большие затруднения в снабжении продовольствием и фуражом. В деревнях удалось купить лишь малую часть потребного съестного – и то по ценам в два раза выше справочных. А в интендантских складах Ляояна, как выяснилось, продукты не отпускались даже в экстренных случаях, если они не были заказаны за сутки вперед. Эта, на первый взгляд, формалистика объясняется, очевидно, тем, что в городе уже ощущалась нехватка продовольствия. Подвоз его из Харбина был затруднен из-за перегруженности линии железной дороги. Вооруженная сила интенсивно наращивалась, но истощение складов ставило только что прибывшие полки в трудное положение.

Разведчики-Нежинцы. 1904 г.

21 июля был сформирован отряд для разведки, совместно с китайскими милиционерами, крайнего левого фланга неприятеля. В него вошли и несколько охотников из Нежинских драгун под командой корнета Гершельмана. В тот же день, в 8 часов вечера, поступило приказание полку срочно следовать на присоединение к штабу XVII-го корпуса. Предстояло пройти 33 версты в юго-восточном направлении, за реку Тайцзыхэ. Поскольку посланные за фуражом повозки еще не вернулись, полк ближе к полуночи выступил без обоза, оставив вещи под охраной полуэскадрона. В 5 часов утра был устроен большой привал в деревне Кавлицун, и тут из штаба корпуса поступило разрешение прибыть до наступления темноты. То есть, как выяснилось, спешить не надо. Отдыхали до полудня, а затем по самому солнцепеку двинулись в путь. Пункта назначения, штаба корпуса в Сяолинцзы, драгуны достигли через три с половиной часа, оттуда были перенаправлены в деревню Ши-чецзы, простояли там сутки без дела, после чего их вернули обратно к Ляоя-ну. При этом, естественно, всё это время мучила проблема питания людей и лошадей. В результате полк, еще даже не войдя в соприкосновение с противником, был изнурен и измотан.

Корнет В. С. Гершельман

24 июля, к 5 часам вечера, полк прибыл в деревню Куюшу в 7 верстах от Ляояна, где и стал на бивак.

8. Включение в отряд генерала Янжула

XVII армейским корпусом командовал генерал от кавалерии барон А. А. фон Бильдерлинг. Этот корпус под Ляояном составлял костяк Восточной группы, в которую входили еще III Сибирский и X армейские корпуса (всего 85 тысяч человек и 295 орудий). Вскоре группа стала называться Восточным фронтом. Неудивительно, что общее командование фронтом было возложено на генерала Бильдерлинга. Он и решил 2-ю Отдельную кавалерийскую бригаду направить в район Сыквантунских сопок у реки Тайцзыхэ. Это диктовалось нараставшими тревогами.

В то время японское командование, оставив против Порт-Артура осадную 3-ю армию (генерал Ноги Марэсукэ), вело наступление вдоль железной дороги на север силами двух дивизий 2-й армии (генерал Оку Ясуката) и двух недавно высаженных дивизий 4-й армии (генерал Нодзу Митицура). С юго-востока, через горные перевалы, к Ляояну подошли три дивизии победоносной 1-й армии (генерала Куроки Тамэмото). Канонада на южных подступах к нашему укрепленному району день ото дня усиливалась. Эти укрепления были надеждой русской армии. Считалось, что под Ляояном, на выгодных позициях, можно будет дать решительный бой японцам, истощить их силы, а затем и разгромить.

В РГВИА, к счастью, сохранился большой массив входящих и исходящих документов 52-го драгунского Нежинского полка за июль – август 1904 года. В основном это подшивки приказов вышестоящего начальства, а также полевые книжки командира полка полковника П. А. Стаховича и его адъютанта И. В. Бранда 1-го (вначале корнета, затем поручика). Имеются также объемные папки с донесениями офицеров, которые во главе разъездов обследовали территорию или же вели наблюдение на удаленных постах. Всё микрофильмировано. Документы эти в совокупности с полковым «Дневником военных действий» позволяют досконально восстановить ход событий и выяснить роль отдельных лиц во время разведок и боев под Ляояном. В свое время, сразу после войны, этими материалами воспользовался подполковник Генерального штаба М. К. Дитерихс при написании брошюры «Несколько страниц из боевой деятельности 52-го драгунского Нежинского полка». Однако он использовал лишь малую часть документов, поэтому есть смысл обратить на них более пристальное внимание.

Адъютант поручик И. В. Бранд

24 июля в 8 часов 10 минут вечера начальник штаба XVII-го корпуса генерал-майор барон А. Е. Тизенгаузен направил полковнику Стаховичу следующее распоряжение:

«По приказанию Командира Корпуса вверенный Вам полк назначен в состав отряда генерал-майора Янжула, которому предписано охранять город Ляоян от покушений на правом берегу Тайцзыхэ. Отряд генерала Янжула, выступив сегодня утром, сосредоточился к вечеру у д. Киндятун (по пути из Аньпина в г. Ляоян)…»

Генерал-майор Н. И. Янжул командовал 3-й пехотной дивизией. Ее состав: 1-я бригада генерал-майора Л. И. Защука (9-й Ингерманландский и 10-й Новоингерманландские полки), 2-я бригада генерал-майора В. П. Якубинского (11-й Псковский и 12-й Великолуцкий полки), а также 3-я артиллерийская бригада генерал-майора И. П. Грибунина.

Приняв под свое командование драгун, генерал-майор Н. И. Янжул 25 июля приказал полковнику Стаховичу к 6 часам следующего дня привести полк в деревню Сахутунь. Вскоре начался дождь, который продолжался всю ночь, и окончания его не было видно. В 7.30 утра полк снялся с места стоянки, через два с половиной часа добрался до городка Синчэн (в нескольких верстах севернее Ляояна), где и простоял четыре часа в ожидании отставшего из-за раскисшей дороги обоза. О дальнейшем продвижении в «Дневнике военных действий» сказано: «полк плутал»… Прибыли в пункт назначения уже за полночь. Командир полка, по пути заехавший в штаб 3-й дивизии, получил от начальника следующее предписание:

«Полковн. Стаховичу

1904 г. 26 Июля

№ 48 Место отправления Тацзыпу

На вверенный мне отряд возложено: прикрыть Ляоян с Вос. и Ю-В; войти и прочно установить связь с отрядом Полковника Грулева в Бенсиху; очистить этапную линию Янтайские копи – Бенсиху от хунхузов, прерывающих телеграф и угрожающих транспортному движению. В видах выполнения сего Вам предлагается следующее:

1. Войдите в связь с Генералом Грековым на правом берегу Тайцзыхе. 2. Наблюдать правый бер. Тайцзыхе в направлении на Бенсиху и войти здесь в связь с разъездами и охотниками Грулева. 3. Исследовать горные тропы в прямом направлении Сахутунь – Бенсиху для связи с отрядом Грулева и для выяснения возможности движения здесь отряда из трех родов оружия.

По сосредоточении Вашего полка в Сахутуне в Ваше распоряжение направлен будет один б-н 12-го Великолуцкого полка и охотничья команда…

Генерал-майор Янжул».

На следующее утро, в 10 часов, обещанные батальон и охотничья команда 12-го пехотного Великолуцкого полка прибыли – очень усталые, голодные и без обоза. В штабе 3-й дивизии понимали, что обстановка, вследствие дождей и обострившейся проблемы с продовольствием, существенно ухудшилась и потому отложили выполнение задач на сутки. По этому поводу в середине дня пришло распоряжение, подписанное начальником штаба подполковником С. В. Цейлем. Из него видно, что связь была налажена плохо и в штабе не успевали отслеживать реальное положение дел. Так, Нежинцам предписывалось сосредоточиться в районе деревень Лудяфан и Цовчинцзы, а драгуны-то уже стояли у западного подножия Сыквантунских сопок. Подробно разъясняется, куда следует направить летучие отряды для борьбы с хунхузами, а фактически 2-й эскадрон уже на задании. Первые донесения из района Янтайских копей от ротмистра Дарагана помечены 27 июля, второй половиной дня (по непонятной причине в «Дневнике военных действий» сообщается, что эскадрон выступил на Янтайские копи и Бенсиху в 7 часов утра 28 июля). Видно, с каким трудом даются ротмистру непонятные китайские названия населенных пунктов. Вот фрагменты одного из донесений:

«Командиру 52 др. Неж. полка

1904 27 Июля 7 ч. 45 м.

№ 6 Место отправления: Янтайские копи

Дорога из дер. Сухатунь <Сахутунь – А.К.> до Янтайских копей проходит через д. д. Тауфадатун, Тафандатин, Индятин…(далее два названия неразборчиво – А.К.)…Читайзы; дорога на всем протяжении проселочная и от дождей испорчена, спусков и подъемов нет; после д. Тафадатин <Тафандатин – А.К.> дорога идет по выемке, которая от дождей особенно испортилась; что же касается выяснения возможности транспортирования продовольствия из Янтайских копей до д. Сухатунь <Сахутунь – А.К.>, этот вопрос не выяснен за отсутствием заведующего транспортами Подп. Зеленского. Янтайский продовольственный пункт по наведенным справкам у заведующего складом Ш. Р. Замятина имеет пока следующий запас…»

Далее – подробный перечень наличной провизии с указанием веса в пудах, после чего следуют важные приписки:

«Подвоз по ж. д. неаккуратен, а расход большой. Хунхузы действуют мелкими шайками на протяжении Мукден, Бен-чи-ху <Бенсиху – А.К.>, Ляоян; насчитывают их около 3000 человек. Командир 2 эскадрона Ротмистр Дараган».

Ничего себе! «Мелкие шайки» – а общая численности три тысячи человек! Это сколько же тогда шаек? Да и шайки ли это уже? Как видим, ситуация была непростой: часть местных жителей безразлично, а то даже и радушно встречала русскую армию, но ширилась и партизанская война. Не было надежного тыла.

Не успел эскадрон ротмистра Дарагана заняться хунхузами, как из штаба 3-й дивизии поступило новое указание, существенно менявшее диспозицию и задачи. 52-й драгунский Нежинский полк и приданные ему охотничьи команды теперь переводились в деревню Квантун. Подполковник Цейль разъяснял:

«Ваша задача – выяснить нам направление наступления и переправу Японцев через Тайцзыхе между Сыквантунем и выше до Бенсиху. Необходимо выяснить, куда будет направлено это наступление, к Ляояну или Мукдену. Своевременность этих сведений крайне важна. В случае движения Японцев на Мукден Н-к отряда предполагает выдвинуться в направлении Сахутунь и в какой-нибудь пункт на линии Янтай-копи – Бенсиху. Было бы крайне желательно, если бы Вы доставили нам сведения о лучшей в этом направлении дороге».

Задача поставлена, действительно, чрезвычайно важная. Значит, предвидели в штабах возможность переправы через Тайцзыхэ ударной армии генерала Куроки, предполагали ее обходной маневр. Но почему-то раздваивались, пугали сами себя возможностью ее движения на Мукден и в успокоение себе придумали ответный фланговый удар. Планы строились не на осознании очевидной опасности окружения Ляояна, а на гипотезе о бессмысленном авантюризме противника: будто он должен был, оторвавшись от своих тылов, уйдя куда-то вдаль от двух других армий, сам влезть в окружение. При этом удивляет тон послания: это словно и не приказ, а дружеское пожелание. А ведь при этом речь идет о потенциально гибельном для всей русской армии направлении!

Заканчивается предписание следующим пассажем:

«При изложенных обстоятельствах задача очищения района близ Янтайских копей от хунхузов теряет уже свой острый характер, но изыскание прямых путей через горы для связи с Бенсиху – по-прежнему необходимо…»

Что, хунхузов стало меньше? Конечно же, нет. Просто 28 июля была правильно уловлена основная опасность – возможность переправы японцев на правый берег Тайцзыхэ. Тем удивительнее, что за три следующие недели это направление не было как следует укреплено!

52-й драгунский Нежинский полк начал готовиться к перебазированию в Квантун. В тот же день, 28 июля, вперед были отправлены два разъезда по 18 человек: один, при корнете Игнатии Недельском, в Бенсиху для связи с полковником М. В. Грулевым, другой, при корнете Николае Соколове, для связи с X корпусом, находившимся в районе реки Танхэ, левого притока Тайцзыхэ. Вскоре от них стали поступать докладные записки на вырванных из полевых книжек листках. Корнет Соколов своим удивительно четким почерком, принципиально без еров (ъ) в конце слов (что по тем временам можно было счесть даже дерзостью), сообщил о переправе коней вплавь через Тайцзыхэ у деревни Хандялацзы:

«…жители угнали скот при нашем приближении. У поворота реки, у которого к ней подходит отрог гор левого берега¸ приготовлено около 10–12 лодок, вытянуты на левый берег».

Это настораживало. Уровень воды оказался таким, что можно было в любой момент ожидать переправы японцев. Лодки, конечно, сожгли, но ведь они, несомненно, были крайне необходимы в крестьянском хозяйстве. Неудивительно, что местное население стало разбегаться при приближении войск. Трудно вызывать симпатии, воюя на чужой территории.

Постоянной проблемой был полковой обоз: патронные двуколки, денежный ящик, аптечная и лазаретная двуколки, эскадронные кухни. Арбы с грузом в 4–5 пудов проходили по раскисшим дорогам за час меньше версты. Для их охраны приходилось выделять значительные силы. А тут еще в деревню Шичёцзы прибыл громоздкий транспорт – канцелярская двуколка штаба полка, ветеринарно-санитарные повозки, арба с имуществом офицерского собрания… Перед уходом в Квантун решено было максимально облегчить поклажу, всё лишнее погрузить на повозки обоза II разряда и отправить его с поручиком Василием Шевченко в Ляоян. Начальник обоза I разряда барон Евгений Клейст к этому времени расхворался. На его место назначили корнета Владимира Захарьина, но и он заболел… Ситуация складывалась непростая.

Еще один любопытный документ, помеченный 28 июля: докладная ротмистра Н. П. Коломнина, остававшегося при штабе XVII-го корпуса. Он негодовал:

«…Начальник корпуса не хочет снять летучей почты и заменить моих людей, хотя бы Черниговскими двумя эскадронами, которые здесь ровным счетом ничего не делают, а моих людей и лошадей почти каждый час гоняют с пакетами. И, кроме того, приказано мне выставить еще два поста от Ляояна к Сев. – Вост., для связи штаба генерала Куропаткина, который из Ляояна перебирается в д. Шанвагоцзы… Таким образом, от 3-х взводов у меня теперь 11 постов…»

Далее он перечисляет все посты, и благодаря этому можно составить четкое представление обо всех узловых пунктах, в которых находились в то время крупные соединения XVII-го корпуса. Вечером 28 июля полковник Стахович сухо ответил ротмистру Коломнину:

«Прикрытие обоза взводом Кор. Трояновского мною отменено, таким образом Вы имеете в своем распоряжении весь Ваш эскадрон для летучей почты.

Сменить Вас другим эскадр. не могу, так как получил весьма сложную и ответственную задачу, для выполнения которой приступаю завтра утром и передвигаюсь вперед в д. Квантун. По поставленной мне задаче у меня и так мало сил, и терять время на смену Вас другим эскадроном не могу».

9. Разведки на Тайцзыхэ

29 июля в 8 часов утра полк в составе четырех эскадронов выступил по направлению к деревне Квантун. Вместе с ним шла охотничья команда 9-го пехотного Ингерманландского полка. В Сахутуне остался авангард 3-й дивизии (два батальона пехоты при 8 орудиях) и взвод Нежинцев. 2-й эскадрон под командой ротмистра Дарагана покинул Янтайские копи и в середине дня присоединился к полку в деревне Квантун. Не хватало только 3-го эскадрона ротмистра Коломнина, который, как сказано выше, оставался на постах летучей почты.

По прибытии на место полк расположился квартиро-бивачным порядком, то есть, попросту говоря, по фанзам. Выставлено было сторожевое охранение на ближайших подступах, а также посты на всех входах в деревню. Через каждый час высылались разъезды в четыре человека по направлению к деревне Сыквантунь для связи с авангардом. Поступили тревожные сведения о ночной переправе японцев (около роты пехоты и полуэскадрона) на наш берег Тайцзыхэ. Впрочем, утром дерзкий отряд вернулся на свой берег. Но остался осадок: поражала лёгкость и безнаказанность этой авантюры.

30 июля, в 3 часа утра, от полка были высланы три офицерских разъезда силою в восемнадцать всадников каждый. Корнету Борису Гиршу поручено было наблюдать Тайцзыхэ до места впадения в нее небольшой речки Ланхэ (пишут также Лянхэ или Ланьхэ). Поручик Алексей Константинов должен был проследовать верст на 5–6 выше по течению, а корнету Фёдору Хакольскому 2-му следовало добраться до Бенсиху. Скоро от них стали поступать донесения. Первым прискакал драгун от корнета Гирша, так как его разъезд находился ближе остальных, в деревне Сёсшё (или, по другому написанию, Сёше). Корнет узнал от местных жителей (не знаю уж, на каком языке он с ними объяснялся), что на юго-востоке, за сопкой, у реки Сихэ, много японских солдат. Приводит он и названия занятых неприятелем деревень. Встретившиеся казаки из 4-й сотни 1-го Оренбургского полка утверждали, что к переправе японцы ничего не готовят и их разъезды, часто появляющиеся у устья Ланхэ, на нашу сторону не переплывают. Собственно, эту встречу с казаками можно было считать установлением контакта с отрядом генерал-майора В. П. Грекова, так как Оренбургская казачья дивизия находилась в его подчинении.

Корнет Гирш отправил командиру 4-й сотни записочку, в которой сообщил о нахождении Нежинских драгун и пеших охотников в деревне Квантун и при этом просил:

«…Сообщите, если возможно, командиру нашего полка, что известно о расположении японцев. Сам буду двигаться вверх по реке».

Никого не насторожило, что на протяжении многих верст берег Тайцзыхэ наблюдается лишь редкими группами всадников. Поручик Константинов в тот же день, к 5 часам вечера, добрался до бивака одной из сотен 2-го Дагестанского полка. Он сообщил о проблемах с картой:

«…Направление реки Тай-цзы-хе совершенно не совпадает с действительностью. По словам дагестанцев, знающих местность, мы прошли верст 15…»

Одно вселяло оптимизм: поручик сообщил, что у охранявших пространство между устьями рек Ланхэ и Сихэ имелись два конных орудия и два пулемета. Впрочем, при форсировании реки крупными соединениями противника этого, разумеется, недостаточно для отпора.

Корнет Фёдор Хакольский в тот день забрался еще дальше. Он дошел до деревни Тахеян, где также встретил сотню 2-го Дагестанского полка. Выяснилось, что задача дагестанцев – охранять реку Тайцзыхэ, начиная от Бенсиху, и держать связь с отрядом генерал-майора В. П. Грекова. По пути корнет уничтожил 26 больших лодок. Кстати, вскоре поступило предложение не разрушать лодки, а все-таки сплавлять их вниз по течению туда, где наши саперы, оказывается, в это самое время строили понтонный мост. Как видим, координация действий была не на высоте.

Приказы вообще распространялись очень медленно. До отдаленных постов они доходили лишь на вторые сутки. Впрочем, зачастую они ничего существенно нового не несли. Вот, например, 30 июля из штаба 3-й дивизии передали указание начальника штаба XVII-го корпуса:

«Усильте наблюдение за р. Тайцзыхе, особенно на участке между устьем р. Ланхе до Бенсиху, где есть данные о готовящейся переправе японцев на правый берег. В случае обнаружения их переправы доносите немедленно и возможно чаще всеми способами К-ру Корпуса и непосредственно К-у армией о силах и направлении движения противника после переправы. Подтвердите разведывающим частям о необходимости все время поддерживать соприкосновение с противником, раз что оно состоится, дабы не упустить из виду направление движения отдельных частей противника».

Фактически то же самое, что в приказе от 28 июля. Предвидят ведь возможность обходного маневра армии генерала Куроки, но вот уже какой день почему-то не насыщают береговую линию пехотой и артиллерией. А только предписывают, отходя, определять направление движения неприятеля. Таким образом, необходимость отступления уже как бы закладывается в приказ изначально!

31 июля разъезд корнета Фёдора Хакольского попал под обстрел с другого берега Тайцзыхэ. Потерь не было. Вольноопределяющийся Фёдор Цирус, продолжавший под огнем вести наблюдение, вскоре будет произведен в унтер-офицеры.

Начавшийся накануне вечером дождь с утра 1 августа превратился в ливень. Дороги покрылись липкой грязью. Уровень воды в реках стал подниматься. В течение дня поступили донесения от поручика Алексея Константинова и корнетов Бориса Гирша и Фёдора Хакольского: переправа противника представлялась уже маловероятной. На смену направили три свежих разъезда под командой корнетов Георгия (Юрия) Бранда 2-го, Григория Фертова и Ивана Хакольского 1-го. Незадолго до их отъезда от корнета Леонида Кишкина, находившегося на летучей почте в Ляояне, поступило известие о рождении 30 июля в Петергофе наследника престола Цесаревича Алексея. Некоторым стало казаться, что теперь каким-то мистическим образом всё пойдет на лад…

Дождь непрерывно лил целую неделю. Находившийся неподалёку, в расположении 51-го драгунского Черниговского полка, о. Митрофан записал тогда:

«Все у нас промокло, отсырело, заплесневело: палатки, погребцы, белье, сапоги, кровати – всё зеленое… Озера и реки разлились и слились с дорогами, превратившимися в реки…»

В «Интендантском журнале» № 2 за 1905 год на глаза попалась статья «Работа корпусного интендантства в военное время», в которой рассказывалось о возникших осложнениях в период затяжных дождей под Ляояном. Полевые хлебопекарни использовали муку местного производства с примесью гаоляна. Выпеченные караваи, весом по 4 килограмма, укладывались в мешки из-под муки. В каждый такой мешок входило по 16 караваев. И вот весь этот хлеб в условиях большой влажности за считанные часы покрывался плесенью. Еще в войсках ощущался недостаток сала и даже сахара. Китайский сахар оказался непривычным на вкус. Вообще, как утверждает автор статьи, солдатам многие местные продукты не нравились, каша из чумизной крупы не насыщала, к маньчжурской стряпне они относились с отвращением. Немудрено, что на голодный желудок воевалось тяжко.

Наглядное представление о состоянии потрёпанных в боях защитников Ляояном, в частности, 2-й бригады 31-й пехотной дивизии Х-го корпуса, дает следующая зарисовка священника:

«Прошли мимо нас на позиции Воронежский и Козловский пехотные полки. Господи, что это за зрелище! Это было прохождение 6000 мучеников… обносились, оборвались; ни погонов нет ни у кого, ни шинелей, ни сумок, ни белья; что на себе только, то и есть; остальное побросали при отступлении с позиции. Многие в старых шляпах вместо фуражек, в шапках, драных поддевках; у некоторых головы обвязаны тряпками; много босых, в опорках; лица бледны; в одной руке ружье, в другой палка. Они уже не раз сражались. Шагают под проливным дождем, переходят по пояс в воде дороги-речки. И однако уныния никакого не заметно: идут, шутят, острят друг над другом, смеются. Истинные герои!»

Недавно прибывшие драгунские полки, конечно, не имели такого потрепанного вида. Но проблемы со снабжением давали о себе знать. В Квантун, где стоял биваком 52-й драгунский Нежинский полк, продовольствие еще худо-бедно доставлялось со складов. Но вот удаленным разъездам – кому как повезет. Корнет Гирш сообщал:

«…Доставать провиант для людей чрезвычайно трудно…»

А вот у корнета Фертова – полное благополучие:

«Разъезд и команда в довольствии. Недостатка не имеют. Китайское население деревни относится чрезвычайно предупредительно к их нуждам и потребностям».

Тем не менее, в донесениях постоянно сообщается о простудах, о «больных животом». Впрочем, по данным разведки, кишечные болезни косили также и японцев. Противник отошел от разлившейся Тайцзыхэ на возвышенности. Тогда 4 августа, в сумерках, под сильным дождем, на левый берег реки в лодках переправились две группы разведчиков. Среди смельчаков были вольноопределяющиеся из 52-го Нежинского полка: в одной лодке – Всеволод Аннибал из 6-го эскадрона, в другой – его товарищ по Училищу правоведения Борис Романов из 5-го эскадрона. Обе группы подтвердили отход неприятеля. Борису Романову удалось пообщаться с местными жителями. Вернувшись назад, он доложил:

«Жители недоброжелательно отзывались о японцах, которые обижали их, не платя за съестные продукты, трогая их женщин…»

5 августа уже корнет Николай Вааг и вольноопределяющийся Генрих Аппель отправились на разведку. Поскольку неприятеля не было видно, они прямо средь бела дня в лодке переправились на другой берег, прошли верст 5–7, взобрались на высокую сопку и в бинокль разглядели вдали палатки. Дальше отправился один Аппель. К 10 часам вечера он добрался до японского лагеря, обнаружил три поста возле разведенных костров, а за ними расставленные в беспорядке восемь шатров. На другой сопке разведчик насчитал 36 палаток. Он даже разглядел в одной из палаток каких-то важных офицеров, пишущих бумаги. Вернулся вольноопределяющийся в расположение разъезда на следующее утро. И сразу же командиру полка ушло донесение, а тот в свою очередь отправил его генералу Янжулу.

Важная деталь: внутри палаток светили фонари, снаружи тоже горели огни, да еще костры тут и там. Полнейшая беспечность! Такое впечатление, что японцы вообще не считали своих противников способными на дерзкие ночные вылазки. Думается, если б начальник Восточного фронта не помышлял бы постоянно об отходе в случае форсировании неприятелем реки, а сам внезапно переправил пехоту и конницу на другой берег, то он смёл бы вражеские авангарды и вообще посеял бы сумятицу в неприятельском лагере. Не уничтожать надо было лодки, а накапливать их для внезапного десанта. Не отсиживаться на Сыквантунских высотах, а подтягивать войска к местам возможных переправ. А дожди и распутица – это как раз помощники при неожиданном ударе. Но для него штабистам нужно иметь отвагу и точный расчёт.

Ночи были необычайно холодны. 6 августа резкий ветер гнал по небу низкие тучи, но дождь стал постепенно стихать. А 7 августа погода наладилась. Ярко светило солнце, земля быстро подсыхала. Уровень воды в Тайцзыхэ и ее притоках стал постепенно снижаться. В 6 часов вечера вольноопределяющийся Аппель вновь отправился на разведку. На сей раз ему не повезло: в одной из лощин за рекой Сихэ, в час ночи, он наскочил на двух японцев, офицера и солдата, вместе с которыми был и вооруженный китаец, очевидно, проводник. Произошла короткая стычка, Аппель выстрелил в солдата, сам был ранен в ногу китайцем и еле ушел. Сделав по дороге перевязку, он вернулся в 11 часов утра.

А вскоре прибыла и смена – разъезды штабс-ротмистра Сергея Константинова и корнета Игнатия Недельского. 9 августа от них стали поступать донесения. Штабс-ротмистр сообщил:

«Рядовой Сайгулин, отправившийся с моего разрешения по направлению к деревне Сакань, встретил 2-х японцев, которые в него стреляли… Сайгулин спрятался и прокрался гаоляном дальше, прошел версты 3 еще по реке к западу и на обратном пути в 11 ч. утра увидел 3 роты и 2 эскадрона японцев, переправляющихся вброд через р. Сихэ… Встреченные огнем 1-го Оренбургского казачьего полка японцы отступили…»

Не менее тревожным было и донесение корнета Недельского:

«…Переправа через Тай-цзы-хэ вполне возможна. Со слов 3-х казаков Оренбургской сотни, возвратившихся с берега между рр Лян-хэ и Си-хэ, всё пространство между этими рр. занято японцами и охраняется до того сильно, что проникнуть за посты и узнать численность находящегося там отряда не представляется возможным».

Таким образом, выяснилось, что японцы вновь перешли к активным действиям. Впоследствии, анализируя постановку разведки, подполковник Генерального штаба М. К. Дитерихс сделал следующие выводы:

«Разведки драгун в течение 9-го, 10-го и 11-го Августа дали возможность Начальнику войск Восточного фронта составить себе совершенно точное определение района группировки главных сил армии Куроки, а отсюда и делать предположения о возможных действиях японцев в ближайшем будущем. В разрез всем сведениям тайной разведки, т. е. разведки при посредстве посылки китайцев, разведка драгун, как по личным наблюдениям, так и по отмеченным характерным признакам, приводила к заключению, что армия Куроки сосредоточивается в долине реки Ланхэ для атаки войск Восточного фронта с востока… а потому всякие сведения о якобы готовящемся ими дальнем обходе на Мукден должны быть отнесены к области фантазии…»

Подполковник М. К. Дитерихс отмечает характерные особенности разведки Нежинских драгун: настойчивость при добывании сведений и чрезвычайную добросовестность в донесениях. Впечатляли и вылазки на неприятельский берег. При этом все важные сообщения тщательнейшим образом проверялись. Одно плохо: из-за растянутости коммуникаций на все эти проверки и перепроверки уходило немало времени…

10. Художник Н. С. Самокиш

Рассказ о днях пребывания 52-го драгунского Нежинского полка под Ляояном был бы неполным без упоминания о незаурядном живописце, графике и рисовальщике академике Николае Семёновиче Самокише (1860–1944). Как художник-баталист он стал известен задолго до войны. Однако, как он сам признавал, ему недоставало подлинных впечатлений с полей сражений. Необходимо было увидеть войну в живой реальности. Поэтому в середине мая 1904 года он в качестве военного художника-корреспондента популярного журнала «Нива» отправился в Маньчжурию.

Побывав в передовых частях у Хайчена и Асандзана, художник в конце июля прочно обосновался в Ляояне. Работал в кумирне Чанго-Мяу (Сангомао), делая наброски и этюды. В этом же китайском храме располагался штаб XVII-го корпуса. Когда дожди начали стихать, 6 августа, штаб выехал, на месте остался только пост летучей почты от 52-го драгунского Нежинского полка. Выше уже приводилось послание командира 3-го эскадрона ротмистра Коломнина, отвечавшего тогда за этот и другие посты на обширной территории. По его назначению в кумирне дежурили два корнета – Леонид Кишкин и Вячеслав Трояновский. Они легко сошлись с художником – подошли, посмотрели эскизы, пригласили попить чайку…

Вернувшись с войны, Н. С. Самокиш выпустил альбом «1904–1905. Война из дневника художника», основу которого составили записи наблюдательного очевидца, проиллюстрированные мастерски выполненными рисунками. В дальнейшем не обойтись без отсылок к этому альбому. На 10-й странице видим процесс разжигания костра драгунами во дворе храма, неподалёку от статуи мифического льва-стража. А на следующей странице – уже внутреннее помещение летучей почты: за столом сидит офицер – один из двух новых знакомых художника. Необычайно интересен текст:

«За чаем мы разговорились, и я набросал сценку в фанзе из жизни летучей почты. Молодые офицеры произвели на меня самое симпатичное впечатление, и я охотно пришел на другой и на третий день к моим новым знакомым… Я познакомился с командиром Коломниным и получил от него любезное приглашение поехать вместе с ним в полк, стоявший в деревне Квантун на Тайдзыхэ.

Надо сказать, что еще в Петербурге я мечтал попасть в Нежинский драгунский полк; он почему-то представлялся мне каким-то родным (я сам уроженец города Нежина, где и воспитывался в тамошней гимназии). Я очень обрадовался случаю, который сам лез ко мне в руку, немедленно согласился…»

Н. С. Самокиш пишет, что отъезд состоялся около 4 часов дня, после обеда из солдатского котла. При этом число не указано. Сопоставив этот фрагмент с другими документами, приходишь к заключению, что смена 3-го эскадрон (на 5-й) на посту в кумирне произошла 10 августа.

Художнику дали белую кобылу по кличке Изида. В последующем ему доведётся проскакать на ней немало вёрст. Но в первый день отряд, пройдя всего 20 вёрст, ввиду наступления темноты остановился возле какого-то китайского кладбища, окруженного деревьями.

«Сейчас же устроился бивак, разбили палатку для офицеров, под деревьями зажгли костры, привязали лошадей, из седел и попон устроили себе постели, закипел чай… Под впечатлением начинающейся для меня походной жизни я долго не мог заснуть. Красиво были освещены светом костра белые лошади драгун. Под деревьями блестело яркими бликами оружие, а по земле в таинственном сумраке лежали завернутые в шинели драгуны…»

Утром серый туман покрывал весь пейзаж. Наскоро выпив по стакану чая, люди сели на коней и тронулись в путь. По дороге, как отмечает художник, забирали посты и присоединяли их к эскадрону. Поскольку известны населенные пункты, где тогда находились посты летучей почты, можно восстановить и весь маршрут: Ляоян – Синчэн – Шанвагоцзы – Лудяфан – Сахутунь – Квантун.

«Дорога была неважная: глинистый грунт от недавно выпавшего дождя размяк. Беспрерывно приходилось то подниматься в гору, то спускаться; ехать по дороге, изрытой глубокими, наполненными водою колеями, было трудно; по краям дороги были довольно глубокие канавы, а за ними тянулись стены гаоляна, выше всадника на лошади».

Часам к четырем наконец увидели долину Тайцзыхэ, а затем и деревню Квантун, где тогда находился штаб Нежинцев. С трудом переставляя ноги после долгой езды, Николай Семёнович направился к самой большой фанзе, которую, как ему сказали, как раз и занимал штаб.

«В фанзе нас встретил красивый офицер восточного типа, лет за 50, полковник Мирза-Али-Гули, приветливо поздоровался с нами и пригласил разделить помещение с ним. Я занял свой уголок на кане и устроился как можно удобнее…»

На самом деле персидский принц Али Кули Мирза, выходец из Карабаха, носил звание подполковника. Был он помощником командира полка по строевой части. Как уже сообщалось, одним из его увлечений была фотография. Несомненно, он легко нашел общий язык с художником, который, кроме рисовальных принадлежностей, привез с собой также и фотоаппарат.

Но почему Н. С. Самокиша представили помощнику командира полка? Где же был полковник П. А. Стахович? Ответ дает «Дневник военных действий». Оказывается, 11 августа в 6 часов утра командир Нежинцев отправился в расположение Дагестанского полка для обсуждения вопроса о ведении более широких разведок. А вернулся он поздно, около 10 часов вечера. Потому-то знакомство и произошло только на следующий день. Воспоминания Н. С. Самокиша рисуют следующую картину:

«Большая фанза, устроенная опрятно и уставленная столами и скамейками в два ряда, служила общей офицерской столовой, сбоку от входа помещалась кухня.

Меня представили полковому командиру, полковнику Стаховичу, который любезно предложил мне место около себя и представил остальным офицерам полка. Обед был очень вкусный, и надо было удивляться организаторской способности подполковника Мирбаха, который сумел среди боевой обстановки устроить такую прекрасную столовую. После обеда мы пили чай и вели оживленную беседу, конечно, о войне и о нашем положении в виду неприятеля… Никто не предполагал, что через несколько дней придется столкнуться вплотную с японцами».

Следующим утром, 13 августа, художник, захватив свой фотографический аппарат, отправился осматривать окрестности.

«Выбор мотивов для этюдов был нетруден, всё было живописно и красиво, краски горели под дивным августовским солнцем Манчжурии. Я снял несколько интересных сцен, вернулся домой и, захватив ящик с красками, отправился на скалистый обрыв, с которого был вид на чудную долину Тайдзыхэ и ущелья гор».

По словам Н. С. Самокиша, он еще несколько раз выходил на этюды и, поскольку фотопленка подошла к концу, подумывал уже вернуться в Ляоян. Но выручил подполковник Н. Н. Мирбах: у него, оказывается, тоже был фотоаппарат и пленки. Где же фотографии? Почему ничего не дошло до нашего времени? Я обращался в Симферопольский музей Н. С. Самокиша – крымчанам судьба снимков неизвестна. Нет этих фотографий ни в РГВИА, ни в РГАКФД, ни в ЦГАКФД СПб, ни в РГИА, ни в фотоархиве Академии художеств в Санкт-Петербурге. Остается только радоваться, что в 1908 году был издан альбом маститого академика-баталиста, талантливо запечатлевшего Нежинских драгун в разгар Русско-японской войны! Кроме того, в ходе сбора материала для книги был обнаружен еще целый ряд картин и рисунков художника, также, несомненно, навеянных воспоминаниями о днях, проведенных на Тайцзыхэ.

11. Начало решающих боёв

11-го августа маршал Ояма отдал приказ своим войскам (130 тысячам солдат) перейти в решительное наступление. Две армии, 2-я генерала Оку и 4-я генерала Нодзу, ударили с юга по оборонительным линиям. Бои с самого начала носили необыкновенно ожесточенный характер. Русским удалось отбить натиск. Тем временем 1-я армия генерала Куроки приблизилась с юго-востока и вскоре вошла в связь с колоннами 4-й армии Нодзу.

В «Дневнике военных действий 52-го драгунского Нежинского полка» начало японского наступления отразилось следующим образом:

«12 августа. С утра была слышна орудийная стрельба в направлении расположения 10 корпуса. Для выяснения был послан разъезд под командой корнета Кишкина, который, вернувшись обратно, доложил, что идет перестрелка на правом фланге восточного отряда».

Днем охотничьи команды 9-го и 12-го пехотных полков были отозваны из расположения Нежинского полка, а сам драгунский полк выведен из состава отряда генерала Янжула в непосредственное распоряжение начальника XVII-го корпуса. Разъезды продолжали вести разведку вдоль реки Тайцзыхэ. Корнет Вячеслав Трояновский сообщал:

«…в моем участке брода пока нет… Течение не особенно быстро, дно и берега хорошие… никаких происшествий не произошло…»

А вот поручик Василий Романов доносил о множестве огней, замеченных ночью в деревнях на другом берегу Тайцзыхэ, и об усиленных земляных работах на высотах между реками Сихэ и Ланхэ (расстояние между устьями этих притоков всего-то полверсты).

К вечеру командиру полка доставили письмо от начальника обоза поручика Василия Шевченко. Он сообщал последние новости из штаба XVII-го корпуса: японцы наступают на правый фланг III-го Сибирского корпуса, поэтому решено перевести 3-ю пехотную дивизию на левый берег Тайцзыхэ, при этом на правом берегу останется лишь отряд полковника Стаховича с приданной ему охотничьей командой 10-го Новоингерманландского полка. Общая тенденция командующего армией – переход в наступление. В заключение поручик пояснил, что ожидание сведений из штаба корпуса задержало выход его обоза из Ляояна и что теперь он сможет тронуться в путь только после обеда.

Новость, что на правом берегу Тайцзыхэ решено оставить только Нежинских драгун и отряд охотников-пехотинцев – самая шокирующая в этом сообщении. Как горстка людей сможет противостоять неприятелю, если тот станет форсировать реку? Как можно толковать о наступлении, когда фланг совершенно не обеспечен?!

В ночь на 13-е августа японские армии опять бросаются в наступление на южном и юго-восточном участках фронта. Орудийная канонада хорошо слышна в деревне Квантун. Прибывший утром разъезд 4-го эскадрона сообщил, что на позициях III-го Сибирского и X-го корпусов виден огонь и дым от разрывающихся снарядов. Для прояснения ситуации туда были посланы два разъезда под начальством корнетов Гирша и Крыжановского. Они сообщили, что атаки отбиты. К примеру, вот какое успокаивающее донесение поступило от корнета Гирша:

«Достиг Пегоу, проходя и тщательно исследуя пешком сопки. Ничего тревожного не заметил…»

Как раз в это время главные силы армии Куроки, 2-я и 12-я дивизии, атаковали селение Анпин, расположенное в десятке верст от Пегоу. Бой разворачивался в горной местности, крайне пересеченной и труднопроходимой. Главная линия позиции Х-го корпуса, растянувшаяся на 20 верст, шла по гребню от Анпина на северо-восток до реки Тайцзыхэ. К сожалению, местность впереди давала скрытые и удобные подходы для наступавших. Во второй половине дня 13 августа, очистив передовые окопы, Х-й корпус окопался на своей главной позиции Анпин – Пегоу. К 6 вечера бой на этом участке фронта затих. Но, как выяснилось, на левом фланге, у деревни Пегоу, положение складывалось критическое. В течение дня роты 122-го Тамбовского и 124-го Воронежского полков отразили тут несколько атак: японцы карабкались по крутому восточному склону, наши кидались в штыки и сбрасывали неприятеля с высоты. Многие русские офицеры были убиты, начальник отряда полковник В. Н. Клембовский – ранен. Командир батареи, потерявшей 14 человек, не имея прикрытия и не получая никаких указаний, приказал оставшейся прислуге вынуть из орудий замки и ретироваться. Тогда и разрозненные части Тамбовцев и Воронежцев, не имевшие общего руководства, начали отходить под сильным дождем, даже не преследуемые понесшими огромные потери японцами. Подошедший отряд генерал-майора Н. И. Янжула, отправленный на левый фланг, приготовился было ночью отвоевать оставленные орудия. Однако эта атака не состоялась, поскольку в полночь генерал-адъютант А. Н. Куропаткин, потребовав к себе начальника штаба Х-го армейского корпуса, лично передал ему приказание об отступлении. Решено было сосредоточить всю Маньчжурскую армию на укрепленных рубежах перед Ляояном. Однако этот отход открыл перед японцами возможность переправиться через Тайцзыхэ и совершить дерзкий обходной манёвр. И именно 52-й драгунский Нежинский полк, со своими редкими постами, дозорами и разъездами, оказывался теперь на направлении движения армии генерала Куроки.

Рано утром 14 августа полковник П. А. Стахович об исходе вчерашнего боя имел крайне скудные сведения. Полковник Хан-Гуссейн-Нахичеванский, командир 2-го Дагестанского конного полка, получил от него следующую записку (№ 70):

«Ничего определенного не знаю; из Штаба Корпуса, которому теперь непосредственно подчинен, не получал приказаний. Слухи неопределенные и неясные; говорят, после вчерашнего боя мы отступили; бой был не только на лев. фланге 10 кор., но, кажется, на всем Восточном фронте. Вчера в 5 ч. дня Тамбовцы еще держались; это я знаю определенно от своего разъезда; послал сегодня туда разъезд, но известий еще не имею».

12. Сбивчивые донесения

Офицерские разъезды Нежинцев неустанно вели разведку и докладывали о накапливании сил противника на левом берегу Тайцзыхэ.

Утром 14 августа на смену разъезду корнета Игнатия Недельского прибыл корнет Николай Вааг со своими людьми. А на другой берег реки для наблюдения за движением японцев был послан 6-й эскадрон во главе с ротмистром Тупальским. Лишь на следующий день от него поступило известие, что его обстреливают. Тогда же пришли и два сообщения от корнета Ваага из деревни Сакань. Первое:

«Неприятель наступает вдоль высоты 273. Принужден отступить…»

И вскоре – второе:

«Неприятель занял высоты от реки Ланхэ до дер. Соше <Сёсшё, а чаще Сёше – А.К.>. Невозможно было оставаться в дер. Сакань 1. Когда я шел с разъездом через горы по направлению к дер. Квантун, то мой разъезд подвергся стрельбе залпами и пачками. Ранена одна лошадь».

По виду второе донесение тревожнее первого. Но на самом деле оно означало, что корнет благополучно прошел самое опасное место и вывел людей (правда, потом выяснилось, что были ранены и два драгуна). До этого были опасения, что разъезд отрезан, поскольку из штаба 3-й дивизии передали сообщение полковника С. П. Ванновского о том, что еще накануне, 14 августа, в 10 часов утра, у деревни Сакань на правом берегу реки было много лодок и приблизительно два батальона в черных мундирах. Для выяснения обстановки был послан корнет Трояновский, который по возвращении донес, что при въезде в Сакань был встречен огнем и едва ускакал на раненой лошади. Это могло означать только одно: противник уже начал переправлять свои части через Тайцзыхэ.

А что же полковник П. А. Стахович? Создается впечатление, что посреди начавшейся неразберихи его переписка со штабом 3-й дивизии вносит только еще большую путаницу. 15 августа в полдень, еще до возвращения корнета Трояновского, он пишет:

«Сведения Полк. Ванновского о том, что у д. Сакань на прав. берегу Тайцзыхэ 14 Авг. в 10 ч. утра было до двух батальонов пехоты, опровергаются моими постами. 14 Авг. от 8 ч. вечера в дер. Сакани был наш пост, и проезжал корнет Недельский; японцы в это время, действительно, делали попытки переправиться (человек около 20), но встреченные огнем нашего поста они отступили… По сведениям от разъездов, японцы, кроме в Сакани, нигде не делали попыток переправиться…»

А еще он сообщает, что и на левом берегу, в районе деревни Хэую, неприятель не обнаружен. Но через три с половиной часа – сведения совсем другие:

«Сакань занята японцами сегодня утром; высоты к северу тоже заняты японскими цепями; дальнейшего наступления с этой стороны не замечается.

Высоты в 1½ вер. к сев. от Хэую заняты японцами…

Послал приказание разъездам, наблюдающим Тайцзыхэ от Сакани и выше, отступать, наблюдая; боюсь, что разъезд в устье Ланхэ отрезан».

Через полтора часа, по прибытии разъездов, полковник П. А. Стахович отправил послание (№ 72) полковнику С. П. Ванновскому, с просьбой немедленно передать его начальнику дивизии. В основных положениях повторено предыдущее. Добавлено только, что выяснить силу частей, расположившихся севернее Хэую, нет возможности, так как все три разъезда, посланные туда, обстреляны залпами. И вслед за этим, как бы мимоходом, важная информация, поданная почему-то со скептическим комментарием:

«…один разъезд определил силу встреченного отряда в 200 чел.; думаю, преувеличил…»

Прошло чуть более часа, и в 6 часов 25 минут отправлено очередное послание (№ 73), теперь непосредственно начальнику 3-й дивизии. Делается попытка связать воедино все известные факты:

«Сакань утром была занята небольшой заставой, а от 2-х ч. дня там переправлялся отряд около полка пехоты; мой разъезд с устья Ланхэ отступает все время в соприкосновении с противником. На всех высотах к югу от Квантуна в 4–6 верстах видны японцы по гребням и скатам, в различных направлениях видны партии в 10–15 чел. Впечатление такое, что это передовое охранение двигающегося вперед большого отряда; проникнуть за эту завесу моим разъездам пока не удалось: всюду встречают сильным огнем…»

Казалось бы, очевидно – дело плохо! Но вдруг в 7 часов 40 минут уходит новая депеша:

«Предшествующее донесение мое было ошибочно: Сакань занята лишь небольшим числом японцев, переправы туда полка не было; высоты к сев. от Сакани тоже не заняты, а там видели только отдельных переправившихся людей. На левом берегу Тайцзыхэ против Сакани высоты сильно заняты противником, оттуда… все время обстреливали мои разъезды… Остаюсь в Квантуне, усиленно наблюдая реку».

Какая-то странная сбивчивость, недопустимая в судьбоносные моменты. Что теперь думать в штабах? Как на основе таких путаных донесений оценивать обстановку?

13. Испорченный юбилей

Как назло, именно в этот полный неприятностей день, 15 августа, полковник П. А. Стахович намеревался отметить двадцатилетие службы в офицерских чинах. Вообще-то надо было бы накануне: в «Послужном списке» указано, что он был произведен из Пажеского корпуса в корнеты, в Кавалергардский Ее Величества Государыни Императрицы Марии Феодоровны полк, 14 августа 1884 года. Но точно день в день не получилось. Почему? Видимо, из-за плохих дорог и из-за того еще, что начальник 2-й Отдельной кавалерийской бригады не смог в условленный день появиться на торжестве. На такие мысли наводят записки полковника П. А. Стаховича. Первая – от 13 августа, генерал-майору Н. П. Степанову:

«Доношу Вашему Превосходительству, что я поручил пор. Шевченко Вас предупредить, что по дороге на Квантун имеется ручей, который вследствие дождей поднялся выше брюха лошади, а потому переправа повозок была почти невозможна; сейчас получил известие, что сейчас вода спала и теперь лишь выше колена; значит, завтра переправа будет вполне возможная».

Вторая записка – от 14 августа, начальнику обоза поручику Василию Шевченко:

«По случаю сильной грязи я намерен пока оставить Ваш обоз в Сыквантуне под охраною взвода пор. Бондарского, некоторые повозки и лошади должны прибыть сюда; для решения, что именно привозить, приезжайте сами переговорить. Батюшку прошу прибыть с Вами; грузы, о которых я вчера писал, тоже привезите».

Что за грузы – неизвестно, перечень не сохранился. Но почему-то не отпускает предположение, что речь идет о винах и угощениях к столу. На эту же версию работает и совсем уж пустяковая бумажка, каким-то чудом сохранившаяся в архиве. На ней нет ни даты, ни подписи, а адресована она всё тому же начальнику обоза:

«Командир полка приказал положить во вьюки, которые мы посылаем, все покупки, мною сделанные в Ляояне…»

Похоже, банкет в походных условиях готовился загодя. О нем бесхитростно сообщается в дневнике Н. С. Самокиша. Видимо, художник даже не сознавал, насколько драматическая ситуация складывалась в это время совсем рядом – на берегах Тайцзыхэ. Он пишет:

«…приехал в полк бригадный генерал Степанов, к которому я имел рекомендательные письма; он ласково принял меня, сидя со своими адъютантами во дворе фанзы, и угостил засахаренными фруктами (лакомство, редкое в походе)».

«Дневник военных действий» Нежинцев с документальной точностью относит появление в деревне Квантун генерала Н. П. Степанова именно к 15 августа. Далее у Н. С. Самокиша:

«Вскоре после приезда генерала полковник Стахович праздновал 20 лет службы в офицерских чинах; я был приглашен на грандиозный ужин с шашлыком. На дворе фанзы-столовой был разведен огромный костер, и на шомполах жарили шашлыки в присутствии всего наличного состава офицеров. На вечернем фоне теплого манчжурского неба это была прекрасная картина походной жизни. Любезный хозяин, виновник торжества, угощал гостей, говорили речи и провозглашали тосты; время прошло незаметно, и мы, простившись, отправились спать по нашим фанзам».

Но противоречивая путаница донесений, рассылавшихся в тот день, видимо, смущала юбиляра. Около полуночи от него ушло очередное послание С. П. Ванновскому:

«В 7 ч. 40 м. вечера я донес ген. Янжулу, что мое донесение об занятии Сакани значительным отрядом и о переправе туда полка пехоты – ошибочно. Сакань, действительно, занята, но незначительным отрядом (человек 40–50), противуположный же берег занят сильно…»

Невероятно! Полковник раз за разом словно бы пытается доказать себе и другим, что появление японцев у деревни Сакань – это какой-то мелкий, не заслуживающий серьезного отношения эпизод. А ведь как раз там и именно в то время полным ходом шла подготовка армии Куроки к десантированию на правый берег Тайцзыхэ! И ведь несколько разведывательных отрядов уже переправилось!

С большим опозданием из штаба 3-й дивизии поступило распоряжение, помеченное 8-ю часами вечера: в случае серьезного наступления противника отходить за левый фланг позиции у Сыквантунских высот и наблюдать не только реку, но и дороги к северу, к Янтаю. Очевидно, штабисты, не очень-то доверяя путаным донесениям, продумывали уже переход в глухую оборону и даже варианты общего отступления. А ведь в это время у наших войск был подавляющий перевес над японскими частями, оказавшимися на правом берегу Тайцзыхэ. Но вместо стремительного удара – боязливое окапывание на высотах и поглядывание в сторону Мукдена…

На следующее утро, 16 августа, неразбериха продолжилась. В 8 часов полковник П. А. Стахович отправил полковнику С. П. Ванновскому очередное сообщение:

«Неприятель, видимо, готовится переправиться в Конквантуне и Тесулу; в обеих деревнях, видимо, не менее по 1–2 роты и по эскадрону кавалерии; мои заставы их обстреливали, когда они подходили к реке, но они не отвечали.

Для лучшего наблюдения (Квантун в яме, окруженной гаоляном) отхожу на возвышенность, что в 1 вер. к западу; стану, не доходя дер. Хандялацзы».

В свете открывшегося факта о непригодности деревни Квантун для любых наблюдений забавно выглядит фраза из вчерашнего донесения: «Остаюсь в Квантуне, усиленно наблюдая реку». Теперь выясняется, что это надо понимать так: полковник не лично наблюдал, а разъездами. А сам реки даже не видел. Но вообще-то командир должен бы знать, что у него творится под носом! А происходило вот что: согласно записи в «Дневнике военных действий», едва полк начал вытягиваться из деревни, японцы принялись палить по нему залпами. А ведь только что ушло сообщение, что японцы не отвечают даже тогда, когда их обстреливают!

Об отбытии из Квантуна живую зарисовку оставил Н. С. Самокиш:

«Вышел полковой командир с генералом Степановым, вынесли штандарт, взвод, под командой корнета Т. <Трояновского – А.К.>, принял его и медленно поехал из деревни, впереди двигался раньше отправленный обоз. Я любовался этой спокойной деятельностью людей, имеющих неприятеля у себя на плечах. Видя, что мой 3-й эскадрон уходит, я взобрался на свою Изиду и примкнул к эскадрону. Через верст восемь нас обогнал полковой командир со своими ординарцами, а, немного спустя, был отдан приказ остановиться.

Мы стали на берегу Тайдзыхэ, круто спускавшемся в реку обрывом, саженей в десять высоты. Драгуны 3-го эскадрона спешились и расположились под прикрытием гаоляна, сюда же подтянулись и остальные эскадроны… Командир и старшие офицеры взошли на скалу и стали внимательно исследовать в бинокли окружающую местность и противоположный берег реки».

Художник создал мастерски выполненный рисунок, на котором запечатлена как раз эта сцена. Желтовато-белесая дымка хорошо передает атмосферу солнечного августовского утра. Река спокойно течет по долине. На воде не заметно ни плотов, ни лодок. Да и неприятель на противоположном берегу не бросается в глаза.

Впоследствии виды, открывавшиеся с этого уступа, Н. С. Самокиш использовал еще в нескольких своих гравюрах и полотнах. И неудивительно: ведь ему в предыдущие дни удалось сделать тут немало фотографических снимков.

14. Переправа японцев через Тайцзыхэ

Итак, 16 августа основные силы 52-го драгунского Нежинского полка, во главе с командиром и его штабом, отошли из деревни Квантун в западном направлении. Но неужели никто не попытался дать бой переправляющимся японским передовым отрядам? Оказывается, нашлись смельчаки. Приведу большой фрагмент из рапорта командира 3-го эскадрона ротмистра Н. П. Коломнина.

«Ночью с 16-го на 17-ое Авг. от 3-го эскадрона были выставлены наблюдательные посты по р. Тайцзыхэ против дд. Фаншэн и Хандяляцзы. Около 10-ти час. вечера на заставе кор. Захарьина было получено донесение о переправе японцев близ д. Хандяляцзы и далее с флангового поста у д. Фаншэн (в. оп. Шаталова), что неприятельская кавалерия намеревается переправиться. Желая проверить полученные сведения и усилить фланговый пост, кор. Захарьин послал туда эст. – юнкера Леонида Замятнина со ст. ун. – оф. Трофимом Старча и четырьмя рядовыми. По прибытии на пост и узнав о месте переправы, эст. – юнкер Замятнин с ун. оф. Старча пробрались гаоляном к реке и увидели на противоположном берегу ее группу всадников, искавших брод. Желая быть незамеченными и для удобства наблюдения, они ползком по бобам пробрались ближе к берегу и залегли в опушке их. Скоро началась переправа. Выждав, когда часть всадников переправилась, – они открыли огонь: Замятнин из револьвера, Старча из винтовки, чем заставили переправившихся вернуться обратно. Выстрелы подняли тревогу на постах японской пехоты, находившейся на противоположном берегу, причем ближайший пост был обстрелян Старча…»

Вот как! Оказывается, всего два отважных воина, эстандарт-юнкер и унтер-офицер, смогли сорвать неприятельскую переправу! А если бы к местам переправ были заранее подтянуты значительные силы? Думается, тогда стремительный обходной маневр армии генерала Куроки мог бы и вовсе сорваться… Однако руководство предпочитало отсиживаться на укрепленных высотах. Штабы русской армии были охвачены сомнениями и неуверенностью. Общая картина всё еще не складывалась. Характерно указание (от 17 августа) начальника штаба XVII-го корпуса генерал-майора барона А. Е. Тизенгаузена командиру Нежинцев:

«В Штабе Армии получены сведения, что японцы в значительных силах переправились к востоку от Саканя. Командир Корпуса приказал проверить эти сведения. О результатах донесите возможно поспешнее».

Опять проверять и перепроверять! А полковника П. А. Стаховича, со своим штабом находившегося в деревне Хванкуфен (другое написание – Винкуфен), тем вечером, кажется, больше заботило сторожевое охранение. Он пишет начальнику охотничьей команды 10-го пехотного Новоингерманландского полка:

«На сторожевое охранение назначен 6 эск. Н-ком сторожев. охр. – ротм. Тупальский. Ваша команда мною назначается в поддержку 6-го эскадрона с целью огнем воспрепятствовать небольшим партиям переправиться через реку, а в случае наступления значительных сил под Вашим прикрытием должен собраться эскадрон с постов для отступления. К вечеру Вам будет прислана горячая пища».

Противник начал форсировать реку именно крупными силами. 18-го августа, в 5 утра, поручик Василий Романов донес из дозора, что с левого берега Тайцзыхэ подходит полк японской пехоты и два взвода драгун и что, видимо, готовится переправа.

«Буду наблюдать, сам я с заставой отошел немного назад – к Квантуну…»

Поручик так торопится, что название пункта переправы пишет то Сосше, то Шосше (а имеется в виду, очевидно, Сёше или, по-другому, Сёсше). В 5 часов 35 минут он сообщает уже о переброске на правый берег целой дивизии, с конницей и артиллерией. Записка заканчивается на отчаянной ноте:

«…уже появились у крепости. Они заходят нам в тыл… У меня застава силою 8 человек».

Донесение командира 6 эскадрона ротмистра К.-Б. Тупальского подтверждало:

«Видна длинная кишка неприятеля, идущая по перевалу. Скоро будут у крепости».

Крепость – это полуразрушенный китайский форт с зубчатой стеной. Организовать тут узел обороны почему-то никто не помышлял. Драгунам пришлось отступить под сильным огнем, несколько людей и лошадей получили ранения. В этот драматический момент, около 6 утра, в штабе 2-й Отдельной кавалерийской бригады для командира Нежинцев писалось послание:

«Вчера 17 Августа Японцы на всем фронте отбиты, а сегодня предполагается, что они направят главный удар в 11 час. утра…»

Имеется в виду, конечно, удар 2-й и 4-й японских армий с юга. О переправе 1-й армии Куроки в штабах еще не ведают, поэтому и рекомендации кажутся наивными:

«Командующ. Армией очень беспокоится за лев. фланг и просит перейти в наступление отдельными партиями на левый берег Тайцзы, т. к. есть какие-то сведения о переходе японск. сил в долину Тайцзы-хэ…»

То есть командующий предполагал в этот день атаковать неприятеля на его берегу. Поздно! Атаковать надо было уже на своем берегу! Но это не рассматривалось в диспозиции, о которой, собственно, и сообщало послание:

«Вышла новая диспозиция, по которой Ваш полк вошел в состав отряда генер. Орбелиани… Назначение отряда охранять левый фланг Армии и наблюдать Тайцзыхэ выше Квантуня и держать связь с Бенсиху. Генер Степанов остался без назначения… Подпол.

Мирбах назначен наблюдателем для донесений Команд. Армией».

Вот как описывает события раннего утра 18 августа художник Н. С. Самокиш:

«Треск и гром над Ляояном все усиливались… было не до сна…

Тревожная ночь прошла; показался рассвет, а с ним и неприятель; только что я выпил стакан чаю и вышел на улицу, уже залитую первыми лучами солнца, как увидел трех драгун, прискакавших во весь опор, причем по крупу белой лошади одного из них текла струя ярко-красной крови. Сначала я подумал, что ранена лошадь, но оказалось, что ранен драгун… Сейчас же дано было командиром распоряжение 2-му эскадрону выйти за деревню и задержать наступление неприятеля. Остальные эскадроны спешно построились и начали вытягиваться из улиц деревни на дорогу; все это произошло в течение каких-нибудь 10–15 минут. Не успели еще последние люди выйти из деревни, как мы услышали залпы ружейного огня. Это наш 2-й эскадрон наткнулся на неприятельскую пехоту и завязал дело…»

Любопытно, что накануне, в относительно спокойной обстановке, академик Н. С. Самокиш делал зарисовки и снимки именно этого эскадрона. Впоследствии широкое распространение получил его офорт «Винкуфен на Тайцзыхэ. 2-й эскадрон Нежинского драгунского полка». А известная картина «Тревога», думается, сделана под впечатлением событий утра 18 августа.

В тот раз 2-й эскадрон повёл поручик Кургоко Дударов. В короткой перестрелке один драгун был убит. Для выяснения обстановки тогда же был выслан разъезд корнета Бориса Гирша. Он доложил:

«Через хребет, где крутой спуск к Сёше, двигается сплошная масса японцев. Вершина, где стоял Крыжановский, ими занята… Только что они двинулись от Квантуни на крепость и занимаемую мною гору…»

Чуть позже поручик Дударов уточнил:

«Крепость занята неприятелем. На перевале, где был наблюдательный пост, двигается пехота с 5 час. утра».

Таким образом, было установлено, что на наш берег у деревень Сакань и Сёше уже переброшена дивизия пехоты с артиллерией и кавалерией (это была 12-я дивизия), а у деревни Конквантун (она как раз напротив деревни Квантун) наведен мост на лодках, по которому также двинулись крупные силы (2-я дивизия). Между прочим, обе эти дивизии имели опыт форсирования под огнем водных преград – так, в апреле они героически переправились через реку Ялу у Туренчена.

Донесение полковника П. А. Стаховича, посланное в 6.30 утра, пройдя через штаб Передового отряда и штаб 35-й дивизии, было получено в штабе XVII-го корпуса в 9 часов утра. И тут выяснилось, что генерал от кавалерии барон А. А. фон Бильдерлинг, прекрасный кабинетный работник, специалист по обучению военных кадров, любитель поэзии М. Ю. Лермонтова и изобразительного искусства, к сожалению, не обладает полководческим даром. Весь XVII-й корпус стоял на Сыквантунских высотах против двух японских дивизий (точнее даже – полутора, так как из 2-й дивизии переправилась лишь 15-я бригада Окасаки), но так и не была предпринята попытка сбросить врага в реку энергичным ударом. Штабом корпуса были «категорически воспрещены наступательные действия, чтобы преждевременными боями не нарушить планов Командующего Армией».

Характерно послание, отправленное 18 августа командующим XVII-м армейским корпусом командиру 52-го драгунского Нежинского полка. Казалось бы, надо ожидать грозного разноса полковника П. А. Стаховича за его недавние сбивчивые донесения, за то, что мощный десант фактически проморгали. Но нет, генерал выражается предельно деликатно и обтекаемо, он как бы разжевывает элементарное:

«На меня возложено – оборона и охранение левого фланга армии. Наблюдение за р. Тайцзыхе было возложено на Вас.

Вы только 3 дня тому назад сообщили о переправе небольших Японских частей на пр. берег близ Саканя, что возбудило как во мне, так и в Штабе армии предположение о возможности обхода лев. фланга армии.

Ваша обязанность зорко следить за противником и непрерывно и с быстротой доставлять сведения, удостоверясь в том, что они до меня дошли…»

Да уже все сведения, хоть и с опозданием, доставлены. Пора в конце концов действовать! И опять – пассивность, нерешительность!..

15. В отряде князя Орбелиани: 18 августа

Продолжу рассказ Н. С. Самокиша о событиях утра 18 августа. После того, как 2-й эскадрон вступил в перестрелку за околицей деревни Хванкуфэн (Винкуфен), полковник П. А. Стахович поспешил вывести полк из опасной зоны:

«Не зная, много ли подошло неприятельских частей, и не желая подвергнуться нападению с тыла и с боков, командир отдал приказание отходить на рысях. Эскадроны в полном порядке тронулись по команде: “Рысью, марш!” и драгуны мерно закачались на седлах, подняв облака пыли. Проехав верст шесть, замедлили аллюр, поехали шагом и, наконец, остановились. В это время присоединился к нам 2-й эскадрон, вернувшийся из боя; были раненые, но немного, досталось больше лошадям. Отойдя еще версты три и миновав большую деревню, эскадроны выехали на обширное поле, засеянное бобами и окруженное со всех сторон гаоляном; люди спешились и прилегли, где попало…»

Видимо, там, посреди бобового поля, командир 52-го драгунского Нежинского полка получил новую диспозицию, согласно которой пять эскадронов передавались в отряд генерал-майора князя Г. И. Орбелиани (еще один, 5-й эскадрон ротмистра А. Я. Загорского, продолжал нести службу летучей почты между штабами). В послании имелась приписка:

«Кн. Орбелиани находится на дороге между с. Сыквантунь – Сахутунь».

До этого момента под началом князя была Кавказская конная бригада – Терско-Кубанский и 2-й Дагестанский конные полки. Из бригады в новый отряд вошли только шесть сотен Терско-Кубанского полка (командир полковник Н. С. Плаутин). Интересен состав полка: четыре Терские сотни (Кабардинская, Осетинская, Ингушская и Чеченская) и две Кубанские (их называли еще Черкесскими, а укомплектованы они были в основном добровольцами из адыгов, абхазов, абазин и карачаевцев). Новому отряду были приданы пехота (два батальона 137-го Нежинского полка) и артиллерия (8 орудий 35-й артбригады и 6 орудий 4-й Забайкальской батареи). Заканчивалась диспозиция на оптимистической ноте:

«Сейчас получен приказ об успехе вчерашнего дня и даже контратаке нашей у жел. дор. Сегодня рекомендуется перейти при возможности в наступление».

Странно! Вроде, и не приказ, а только рекомендация. И выглядит она какой-то неуверенной. А на левом фланге – запоздалой и, ввиду отсутствия выделенных для атаки частей, неуместной. Одного отряда князя Г. И. Орбелиани тут было явно недостаточно. Повезло еще, что удалось вывести из-под удара 52-й драгунский Нежинский полк. В «Дневнике военных действий» в записи за 18 августа отмечено:

«…До 11 час. ночи простояли в поле… Весь день полк высылал летучие разъезды на северо-восток для выяснения, не предпринимает ли противник более дальнего серьезного обхода. Разъезды шт. рот. Константинова и кор. Кишкина выяснили, что неприятель занял Трехглавую сопку (что в 3½ верстах к северо-востоку от Сыквантунской сопки) боковым отрядом в 1–2 баталиона пехоты с кавалерией, но без артиллерии, что дальнейшего наступления на север не замечается и что сопка, находящаяся в 1½ вер. от вышеназванной и в 3–4 верстах от Янтайских копей, противником не занята…»

Речь тут идет, конечно же, о наблюдавшемся продвижении бригады Симамуры (в отечественной литературе фамилия пишется, как правило, Шимамура, хотя звук ш в японском языке отсутствует) из 12-й дивизии. Кстати, Трехглавая сопка в некоторых иностранных источниках называется Пятиглавой. В частности, в записках сэра Я. Гамильтона, военного агента при армии Куроки, читаем: «Страшная пятиголовая сопка 200 фут. вышиной – Гочосан».

Именно эта стремительно захваченная гряда сыграет затем, 20 августа, важнейшую роль в развернувшемся сражении. В течение дня японцы продолжали накапливать силы на правом берегу Тайцзыхэ, напротив Сыквантунской позиции. В полковых бумагах Трехглавая сопка упоминается неоднократно. Причем, как видно, тут не обошлось без военных хитростей противника. Любопытно следующее донесение:

«Сопка, по направлению куда я послан, усеяна народом. Но, видимо, это хитрость японцев, которых на сопке не более роты. Остальные китайцы. Мы сделали несколько выстрелов, китайцы убежали, а редкая цепь людей в желтоватой одежде осталась. Один, очевидно, офицер, устраивает своих людей и между ними китайцев, чтобы казалось больше. Конная часть около сотни зашла за эту сопку и скрылась в гаоляне. Попробую осмотреть сопку с правого бока.

Начальник разъезда № 4 подъес. Близнов».

Ниже имеется приписка:

«Прошу разрешения продвинуться на указанную здесь сопку, чтобы сбить находящиеся там войска.

Ком. Терско-Кубанского п. Полковник Плаутин».

Это донесение с припиской было адресовано в 3.40 дня командиру 52-го драгунского Нежинского полка. Почему именно ему? Как видно из других донесений, на полковника П. А. Стаховича в отряде были возложены обязанности начальника кавалерии. Приведу еще одну записку, направленную начальнику кавалерии, теперь уже в 6 часов 17 минут дня:

«Часть полка Терско-Кубанского войска приблизительно с сотню без коневодов в пешем строю спустилась с пологой сопки и направилась к Треглавой.

Продолжаю наблюдать. По слухам от казаков на Треглавой сопке около двух пехотных полков. Корнет Кишкин».

Слухи, очевидно, грешили преувеличениями. Вероятно, сработала хитрость с расстановкой китайцев. Однако за два с половиной часа, пока разведчики разбирались, сколько же в действительности японцев на склонах, их количество, несомненно, возросло. Напомню, в «Дневнике» Нежинцев говорится об 1–2 батальонах. Теперь спешенной сотне, конечно, было не по силам сбить неприятеля с высоты.

Вечером прошла гроза. Положение войск генерала Куроки, столь рискованное еще утром, стало достаточно прочным на укрепленных позициях. Командный пункт, названный «Ласточкино гнездо», был оборудован на сопке с полуразвалившейся крепостью. Действия конницы из отряда князя Г. И. Орбелиани японцев, видимо, совсем не тревожили.

Художник Н. С. Самокиш приводит живую зарисовку вечернего совещания в расположении Нежинских драгун:

«Наступили сумерки; было холодно и мокро от изобильной росы на зелени бобов и гаоляне. Приехал князь Орбелиани, начальник Кавказской бригады, с ним Плаутин, командир Терско-Кубанского полка. Собран был военный совет, на котором было решено ночное движение для выяснения сил противника. Лежа на бурке, князь Орбелиани и окружающие его офицеры говорили вполголоса о предстоящем набеге; наступившая ночь придавала что-то таинственное этому совещанию и этим темным фигурам людей, собранных около тусклого фонаря, у которого лежала карта местности.

Костров разводить не дозволяли, и людям было приказано сохранять полнейшую тишину. Когда совет кончился, было решено, отправив штандарт со взводом драгун и небольшой обоз, бывший при полку, идти ночью в расположение неприятеля. Полковой командир, подозвав меня к себе, сказал, что, ввиду крайнего риска ночного дела, он просит меня идти со штандартом к полковому обозу, расположенному в деревне Сыквантунь… потом полковой доктор уговорил меня ехать с ним, и мы двинулись, а полк остался на месте, ожидая двух часов ночи, когда назначено было выступать в поход».

Полковым обозом, отправленным в тыл, командовал поручик Алексей Бондарский. Сохранился его рапорт командиру полка (указано время – 18 августа 10 часов 55 минут):

«Принял командование над патронными двуколками и кухнями, котор. вместе со взводом довел до д. Сахутунь. Здесь передаю обоз Поручику Шевченко».

В воспоминаниях Н. С. Самокиша подробно описано, как он плутал ночью по дорогам, прорезавшим гаолян во всех направлениях, и в конце концов лишь наутро попал в Сыквантунь. Однако следует обратить внимание на то, что в самом начале, при отправке, и он, и неназванный полковой доктор (видимо, М. А. Звягинцев), и ветеринар присоединились к доктору Дагестанского полка, ехавшему в коляске в сопровождении десяти горцев. Вот они-то все и заблудились в гаоляне, а поручик Бондарский доставил двуколки еще вечером. Только вот озадачивает, что передал он их в деревне Сахутунь, которая находится в глубине позиции, верстах в трех за Сыквантунем. Как же так? Может, в темноте и он сбился с пути? В записке есть одна фраза, проясняющая обстановку:

«Вследствие наступления неприятеля отступил на дер. Сахутунь».

Понятно: поручик опасался за сохранность штандарта и патронов, вот и отвел двуколки подальше. А основной обоз Нежинцев так и остался на своем месте, в Сыквантуни, где он находился с 14 августа. Н. С. Самокиш обнаружил его на площади, между деревьями у фанз. Обозники неплохо обосновались: в уютном дворике стояло несколько палаток, в одной из них жили священник о. Владимир (Колосов) и командир обоза, поручик Василий Шевченко, в другой – какой-то интендантский чиновник. Выпив несколько стаканов чая и закусив, художник отправился осматривать деревню. С одной стороны подступала гряда сопок, а верстах в двух – отдельная небольшая сопка с «пупком», как говорили военные, имея в виду маленькую древнюю гробницу на вершине.

По описанию – это сопка, которую вскоре назовут Нежинской. Следует сразу заметить: такое название было дано потому, что высоту эту некоторое время упорно удерживал 137-й пехотный Нежинский полк. Японские солдаты окрестили эту сопку Манджу-яма («Рисовый пудинг»).

Утро 19 августа было безоблачным, начинало пригревать солнце. Вдали загрохотала канонада, в небе повисли белые клубочки разрывов. Двадцать четыре японских орудия были расположены на низком гребне в 500 метрах к востоку от Хванкуфэна, где всего сутки назад ночевали Нежинские драгуны. Стрельба началась ровно в 6.30. Художник пишет, что как раз в то время, когда он осматривал заинтересовавшую его сопку с «пупком», на нее посыпалась японская картечь…

Тут уместен вопрос: а как прошел ночной набег кавалерийского отряда? В «Дневнике» Нежинцев сказано лаконично:

«В ночь с 18 на 19 полк в составе отряда генерал-майора кн. Орбелиани (без пехоты и артиллерии) во исполнение приказа командира корпуса произвел набег в обход правого фланга и тыла противника, занимавшего Трехглавую сопку. Для прикрытия отступления Терско-Кубанского полка, двинутого вперед, вверенному мне полку было предписано занять сопку в 4 вер. к югу от Янтайских копей. Сопка эта занималась эскадронами полка до 12 час. дня».

После полудня эскадроны были отведены без потерь. Японские части продолжали подходить.

16. Боевые действия 19 и 20 августа

19 августа к району боев прибыли передовые части 54-й дивизии генерал-майора Н. А. Орлова. Всего в дивизии насчитывалось 12 батальонов, 3 сотни и 16 орудий. Эти войска, сосредоточившись на Янтайских высотах, должны были создать угрозу правому флангу японской группировки. Сюда же форсированным маршем перебрасывалась конница генерал-майора А. В. Самсонова.

К утру два батальона 137-го пехотного Нежинского полка из отряда князя Г. И. Орбелиани были отведены в резерв у деревни Сахутунь. А Нежинские драгуны продолжили сбор сведений. На рассвете разъезд эстандарт-юнкера Николая Крыжановского (иногда его фамилия пишется Крижановский), обогнув сопки Ян-тайских копей с востока, продвинулся на 7 верст к югу, до деревень Кане и Сыцан. Таким образом, он оказался в тылу противника. Выяснилось, что все силы неприятеля, не менее дивизии с артиллерией, обращены фронтом на запад и наступают на Сыквантунскую позицию. У Трехглавой сопки был обнаружен только боковой заслон – два батальона без артиллерии. Тут же оказалась и небольшая кавалерийская часть. Заметив разъезд, японцы обстреляли его и дважды пытались окружить. Однако драгунам удалось благополучно выйти из-под огня, лишь один боец был ранен.

Около 2 часов пополудни генерал Куроки получил донесение: русская колонна, длиной в две мили, надвигается из района Ян-тайских угольных копей, угрожая охватить правый фланг армии. Это как раз и была 54-я дивизия. Японцы приостановили наступление и стали подумывать о переходе в оборону. 12-й бригаде было приказано зайти плечом в северном направлении и занять позицию близ Гочосана для отражения неприятельской колонны. Однако дивизия генерала Орлова, так и не начав активных действий, принялась окапываться. По мере подхода новых частей, наступательные действия 1-й армии генерала Куроки продолжились: резервная бригада двинулась по гаоляновым полям на Янтайские копи, а основные силы возобновили атаки на Манджу-яму. На эту сопку отходили теснимые части 137-го пехотного Нежинского полка. К ним присоединились два батальона того же полка из резерва у Сахутуня (те самые, что прибыли из отряда князя Г. И. Орбелиани). Затем туда подошли два батальона 139-го пехотного Моршанского полка и две роты 138-го пехотного Болховского полка. Общее руководство обороной было возложено на командира 137-го Нежинского полка полковника Н. М. Истомина. Позиция на Нежинской сопке обеспечивала защиту 48 выдвинутых орудий, наносивших серьезный ущерб вражеским войскам. Японцам прорыв в этом месте давал возможность по кратчайшему пути выйти к железной дороге, чтобы, перерезав ее, окружить всю русскую группировку под Ляояном.

В 7 часов вечера солдаты из 15-й бригады Окасаки, под прикрытием артиллерийского огня, подошли к нашим окопам на 700 шагов. Видимо, именно тогда обоз 52-го драгунского Нежинского полка и отправился в путь из Сыквантуни. Н. С. Самокиш пишет:

«Уже совсем стемнело, когда командир обоза наконец получил приказание отходить. Всё зашевелилось, начались обычная суета и путаница, пока обоз не вытянулся на дорогу…»

И вдруг артиллерийская перестрелка стала стихать. Многим показалось, что японская атака выдохлась. Но приблизительно через час противник вновь обрушил на сопку сильнейший огонь семи батарей, затем предпринял ряд яростных атак. Болховский полк дрогнул и очистил Сыквантунь, куда немедленно вошел неприятель. Вскоре Нежинская сопка была охвачена с обоих флангов. Наши пехотинцы неоднократно отбивались штыками. И все-таки после упорного боя эта важная высота, составлявшая левый фланг XVII-го корпуса, ночью оказалась в руках японцев. Таким образом, Сыквантунская позиция, по плану А. Н. Куропаткина предназначенная служить осью захождения русской армии для охвата армии генерала Куроки, была потеряна. Весь план действий, выработанный штабом армии, рушился.

Чтобы отвоевать Нежинскую сопку и все-таки оттеснить армию Куроки, стали накапливаться войска. С южных оборонительных рубежей подходили части Х-го армейского корпуса, I-го и III-го Сибирских корпусов. Но когда к утру 20 августа было достигнуто трехкратное превосходство над живой силой противника, внезапно разразилась катастрофа: 54-я пехотная дивизия генерал-майора Н. А. Орлова, состоявшая из свежих, только что прибывших из России необстрелянных войск, перемещаясь южнее Янтайских копей для содействия XVII-му корпусу, наткнулась в высоком гаоляне в районе Трехглавой сопки на 12-ю бригаду Симамуры. Завязался встречный бой. Противник начал охватывать левый фланг нашей дивизии и одновременно атаковать ее с фронта и правого фланга. Наступая в гаоляне, японцы умело применяли артиллерию, используя переносные вышки для корректировки огня. Потери русской пехоты были огромны.

52-й драгунский Нежинский полк принял активное участие в этом бою. Из записей в «Дневнике военных действий» за 20 августа видно, что три эскадрона, спешившись и заняв совместно с сотнями Терско-Кубанского полка гребень одной из высот, прикрывали развертывание отряда генерал-майора Н. А. Орлова. Затем для прикрытия флангов наступавших колонн были назначены: на левый фланг – 1-й эскадрон, а на правый – 2-й. Эти эскадроны продвигались под огнем противника на уровне пехотных цепей, при этом они все время помогали выносить с поля боя раненых пехотинцев. Эскадронный фельдшер Степан Мыльников делал перевязки непосредственно в рядах пехоты, причем даже тогда, когда его самого ранило. Исполняющий должность старшего врача надворный советник Л. Ф. Холодилов, лекарь из Ельца, в виду полного отсутствия перевязочных пунктов в пехоте, открыл свой мобильный пункт, работавший последовательно в трех местах, из которых два находились под сильным огнем противника. Новобранцы, впервые попавшие под убийственный обстрел, не выдержали и побежали к деревне Саодалянгоу, и далее к ответвлению железной дороги, по которой они недавно были доставлены. Большой урон в смятых колоннах произошел оттого, что японцы, захватив ряд холмов, получили возможность интенсивно обстреливать отступавших.

Когда началось бегство, Нежинcкие драгуны, по приказанию генерал-майора Н. А. Орлова, стали медленно отходить на северо-запад, пропуская потрепанные солдатские массы. Офицеры-кавалеристы по собственной инициативе принимали меры к водворению порядка среди пехотинцев. Тем временем генерал-лейтенант барон Г. К. Штакельберг, I-й Сибирский корпус которого уже приближался к Саодалянгоу, приказал генералу Орлову собрать свои войска и вновь перейти в наступление. Тот вместе с начальником бригады генерал-майором М. Н. Фоминым смог остановить и повернуть назад лишь один батальон. Став во главе его, генералы устремились в густом гаоляне на врага. Японцы оказались совсем близко и встретили штыковую атаку залпом. Генерал Фомин был убит, генерал Орлов тяжело ранен. Отступление стало общим и паническим. Только спешенные казаки и две конные батареи своим огнем до 6 часов вечера сдерживали напор противника.

Где был 52-й драгунский Нежинский полк после этой неудачи? В «Дневнике военных действий» читаем:

«В 3 часа дня полк получил приказание двинуться на присоединение к левому флангу 1 Сибирского корпуса, для службы связи этого корпуса с отрядом ген. Самсонова. Полк, несмотря на усталость от тяжкой службы этого дня, через час выполнил эту задачу, пройдя 8 с лишком верст».

О том, насколько опасной была ситуация, красноречиво говорит обнаруженное в архиве донесение корнета Хакольского (в полку служили два брата Хакольских, сейчас уже невозможно установить, который из них, Иван или Фёдор, отправил торопливую записку из разъезда):

«Ком. 52-го Др. Неж. Полка

1904 20 августа

По назначенному пути идти нельзя, тк кк не доходя деревни, которую покажет посланный, разъезд встретили сильным ружейным огнем. Свернул вправо и возвратился с кор. Кишкиным; но и этот путь обстреливаем, приходится свернуть много вправо. Кор. Хакольский».

Следует отметить, что к этому времени обоз 52-го драгунского Нежинского полка находился уже вне опасности. К началу общего отступления из-под Ляояна он благополучно преодолел немалый путь.

17. Полковой обоз в потоке отступающих войск

В альбоме Н. С. Самокиша «1904–1905. Война из дневника художника» имеется подробное описание трудного пути к Мукдену, который он проделал вместе с обозом Нежинцев. Остались не только дневниковые записи, но и рисунки. На одном из них видим уныло бредущую пехоту, двуколку и несколько кавалеристов вдали, на другом – хмурого вида всадника на темном коне, который преодолевает раскисшее место, где уже валяются в жиже две сдохшие клячи. Есть еще зарисовка плотного потока людей, лошадей, мулов, нагруженных двуколок, переправляющихся через реку по мосту. И опять на переднем плане павшая лошадь… Цепкий глаз художника подметил в пути множество любопытных деталей, поэтому его правдивое описание отступления, несомненно, очень ценно в информативном плане.

Поездка с самых первых верст оказалась чрезвычайно трудной. Из Сыквантуни 19 августа вышли уже в темноте. Н. С. Самокиш вспоминает:

«Батюшка, ветеринар и я поехали вперед, сзади нас следовал денежный ящик при офицере и взводе драгун, а затем до 50-и повозок обоза, что представляло очень длинную ленту, особенно потому, что дорога была узка и неудобна.

Выбравшись с трудом из деревни и доехав до поворота на большую дорогу, мы получили приказание остановиться, так как одна из телег сломалась, и нужно было делать перегрузку клади на другие повозки.

Мы стояли на повороте дороги; сзади нас в зловещей темноте трещали залпы ружейного огня, прерываемого залпами орудий. Огоньки выстрелов в ночном мраке мелькали, как молния. Лошади наши были неспокойны, и стоило большого труда удерживать их на месте. Совершенно ясно раздался раскат ура. Очевидно, что наши или отражают атаку, или сами пошли в штыки. Выстрелы приближались. По дороге в темноте послышался шум и грохот колес, и затем на рысях проехала батарея, очевидно, отступая по той же дороге. Положение наше ухудшилось: мы поняли, что теперь не попасть нам на большую дорогу, пока не пройдет вся артиллерия с ящиками и парками…

Топот и фырканье лошадей, грохот колес, шум большой массы людей с одной стороны, и треск выстрелов, поминутно приближающийся, с другой, делали наше ожидание невыносимым. Лошади бесились…

Наскучив ожиданием, я переехал канаву и по гаоляну хотел пробраться вперед, но, вероятно, забрал слишком в сторону…»

В результате художник едва не наткнулся на японцев. Совсем близко раздался залп, пули защелкали по листве. Изида сама повернула в противоположную сторону и помчалась, ломая гаолян. Через несколько минут лошадь вынесла художника на большую дорогу, где он, к великому своему удивлению, увидел обоз Нежинцев, медленно двигавшийся в окружении беспорядочной толпы пехотинцев.

«Части были перемешаны; офицеров не было видно, солдаты, нервно возбужденные боем, передавали свои впечатления друг другу на ходу. Попалось несколько носилок, несли тяжело раненых, а в одних был мертвый, но солдаты не хотели его оставить и продолжали нести, чтобы похоронить.

Группа солдат вела под руки офицера, раненого, но не хотевшего оставить своей части. Знамя трепалось в сумраке изорванными клочками, более густая кучка людей окружала его, и все это, обгоняя наш обоз, двигалось и двигалось…»

Дальнейшие события подробно описаны в главе «Отступление». На следующее утро полковой обоз продолжил движение в потоке людей, лошадей, двуколок, телег и орудий. Необходим был отдых, но как вырваться из этого потока? Н. С. Самокиш пишет:

«Ко мне подъехал на красивой белой лошади командир обоза Шевченко. Закурили, разговорились, передавая свои впечатления. “Когда мы будем отдыхать?” – спросил я его. Шевченко, вместо ответа, развел руками, показав на окружающую нас толпу».

Интересно, что позже академик создал рисунок «Начальник обоза». На ней видим энергичного офицера, лихо несущегося на разгоряченном коне наперерез, похоже, артиллерийской упряжке. Портретное сходство этого драгунского офицера с известной фотографией (1904 года) поручика В. А. Шевченко очевидно. Несомненно, его и имел в виду художник, работая над своим произведением. Да ведь ни с каким другим начальником обоза он и не знакомился столь близко на той войне. Смущает, пожалуй, лишь одно: офицер изображен на горячем скакуне темной масти.

Возможно, того требовали законы композиции и цветовых контрастов. Ведь цель мастера – чтоб смотрелось эффектней! Но может быть и другое, более простое, объяснение: у начальника обоза 52-го драгунского Нежинского полка было несколько верховых лошадей, и он их время от времени менял. Так по крайней мере утверждает семейное предание (В. А. Шевченко – мой прадед). В любом случае – картина великолепна: она будто документальный кадр, выхвативший моего предка из гущи отступающих войск, весточка от него из далекого 1904 года. И это, несомненно, придает мне сил и вдохновляет на создание книги.

Поручик В. Шевченко. 1904 г.

Приведу еще фрагменты из рассказа Н. С. Самокиша:

«Решили в подходящем месте свернуть с дороги и расположиться биваками. Было около 2 часов, когда на повороте дороги, где была возможность выбраться из потока людей, мы круто свернули в сторону и среди ругани толпы, которая была задержана нашим поворотом в сторону, выбрались на поле, засеянное бобами…

Мигом обоз был выстроен четырехугольником по краям бобового поля, корм был готов: сейчас бобы были собраны и даны лошадям; драгуны быстро развели огоньки из сухого гаоляну, и закипели котелки.

Приготовили чай, все заметно оживились. Обозная кухня заманчиво дымила и привлекала общее внимание, но были и такие, что, повалившись на пучок бобов, спали мертвым сном, раскинувши руки и подставляя себя лучам жгучего полуденного солнца. Наконец обед готов, все с жадностью набрасываются на еду».

Привал посреди половодья отступающей армии представляется вполне логичным и в то же время необычайно рискованным. Ведь теперь предстояло втиснуть десятки повозок в бушующий людской поток. Дело, действительно, оказалось непростым.

«Уже вечерело, и было решено пройти немного вперед до наступления ночи. Быстро запрягли двуколки и поседлали лошадей, ободренных отдыхом; обоз подъехал к большой дороге. Немало труда стоило втянуться в общую линию и не разорваться на части; сколько споров, криков, ударов нагайками пришлось потратить, пока всё было налажено, и мы поползли – иначе нельзя назвать наше движение.

Сумерки спускались на землю, толпы терялись в таинственной мгле; скоро по сторонам дороги засветились огоньки отдыхающих войск; мы шли часов 6 и не могли найти подходящего места свернуть с дороги на ночлег».

Начальник обоза поручик Василий Шевченко предложил Н. С. Самокишу с несколькими драгунами отправиться вперед для поиска подходящей полянки. Группа всадников рассыпалась по гаолянным и чумизным полям. Через полчаса художника вынесло на проселок, по которому, как показалось, будет легко свернуть на ночлег. Но тут выяснилось, что сопровождавшие его драгуны потерялись. Николай Семёнович встал у большой дороги, всматриваясь в проходящую толпу, но обоза не было видно. Пришло решение двинуться ему навстречу по параллельной дороге тропке. Изида прошла версты две – обоза всё не было. Можно представить себе отчаяние незадачливого разведчика!

В конце концов, он отправился на прежнее место. Злоключения продолжились.

«Подъехав к ранее отысканной дороге, я увидел, что вся она занята артиллерией: орудия, передки и лошади в запряжке стояли посреди дороги неподвижно, тут же лежала, повалившись на землю, прямо в пыли, усталая прислуга… головы спящих часто приходились под колесами орудий и копытами лошадей, одно легкое движение лошадей вперед, и голова спящего была бы неминуемо раздавлена, но лошади так же спали, как и люди…

Немного в стороне от дороги я увидел огни и палатки; как оказалось, это был саперный лагерь. Я подъехал, часовой спросил меня – кто и зачем, я сказал ему, что отбился от своего обоза и хочу отдохнуть… Часовой позвал разводящего и, посоветовавшись с ним, пропустил меня на площадку, вокруг которой были палатки.

Оказалось, что часовой был вольноопределяющийся и сейчас сменился; он подошел ко мне после смены, помог расседлать лошадь, привязал ее под деревом, бросил пучок бобов, мне принес циновку и положил ее у костра, а сам отправился делать чай…»

Проснулся Н. С. Самокиш, когда уже светало (это было утро 21 августа). Он пишет:

«К величайшему изумлению, увидел я среди темной толпы всё движущихся вперед людей группу всадников на серых лошадях. Неужели это наши драгуны? (Масть лошадей у Нежинских драгун серая). Я стал пристально всматриваться, действительно, это был наш обоз.

Я быстро поседлал Изиду, вскочил в седло, поблагодарил моего любезного хозяина и рысью поехал навстречу обоза».

Оказалось, обоз двигался очень медленно. Часа три вообще простоял, так как всё вокруг было загромождено поломанными арбами и телегами. Офицеры и батюшка отдыхали на обочине в ожидании, пока очистится путь. Наконец, начальник обоза приказал перейти на другую дорогу, параллельную Мандаринской.

«Перешли у полотна железной дороги, причем на подъеме к переезду произошли сцены, которые трудно описать. Почва размокла от начавшего моросить дождя, и всё покрылось слоем водяной пыли, я чувствовал, что промокаю насквозь: седло, поводья, моя Изида, мой костюм, всё было мокрее воды… На подъеме лошади скользили, падали, катились вниз, опрокидывались телеги, у которых копошились какие-то, обмазанные клейкой маньчжурской грязью, гномы, в которых трудно было разобрать образ человеческий. И это в продолжение нескольких часов, пока наступила наша очередь скользить, падать и перепачкаться в грязи по уши. Наконец, мы проделали всё вышесказанное и перебрались на другую сторону полотна».

Дорога стала просторнее, по ней было возможно двигаться даже в темноте. Решили засветло стать на ночлег, свернули в сторону и на первой же поляне расположились на сырой земле, подложив пучки мокрого гаоляна. Вокруг – ни деревца, ни жилья. Художник вспоминал:

«…огня развести нечего и думать, а, следовательно, и согреться чаем нельзя; расположение духа у всех самое скверное. Батюшка устроил себе что-то вроде палатки и поместился в ней вместе с командиром обоза, предложив и мне ползти под мокрый холст; но я предпочел остаться на открытом воздухе.

Ночь была холодная, я укрылся, как мог, промокшим плащом и, положив голову на седло, заснул. Спал, по всей вероятности, долго, так как проснулся, когда уже было совсем светло, дождя не было, но за ночь лужи увеличились, и мое белье, платье, сапоги – всё было мокрое. Я дрожал, как в лихорадке…».

Верстах в полутора от бивака виднелся дымок. Художник направился туда и, подойдя ближе, увидел лагерь артиллеристов, где у офицерской палатки на костре кипятился чайник. Академик Н. С. Самокиш представился офицерам, и те с радостью напоили его чаем с сухарями. Когда взошло солнце, Николай Семёнович вернулся к обозу 52-го драгунского Нежинского полка:

«…все как-то повеселели; где-то добыли брошенный на дороге ящик, послуживший нам дровами, на нем приготовили чай и согрели консервы. Солнце начало пригревать и обсушивать нас.

Часов около 10-ти выступили и шли вдоль полотна железной дороги. Шли весь день и к ночи подошли к станции Янтай, где и расположились биваком, неподалёку от станции. Ночь прошла спокойнее…»

Утром 23 августа обоз двинулся по Мандаринской дороге дальше на север. К полудню подошли к реке с крутыми песчаными берегами, неглубокой, но с быстрым течением (судя по описанию – Шахэ). Войска переправлялись вброд. Н. С. Самокиш извлек из чехла свой фотоаппарат и принялся снимать, по его словам, «живописные группы». Попытки разыскать эти фотографии пока не увенчались успехом… Сохранились ли они? Найти их – вот это была бы сенсация! Художник пишет:

«Чтобы снять некоторые группы, особенно артиллерию, въезжающую в воду, я несколько раз переходил реку вброд, останавливаясь посредине, чтобы поймать красивые моменты.

Сапоги мои были полны воды, но это меня не беспокоило: я был увлечен красотой картины и забыл о своих ногах, за что и поплатился сильным насморком. Перешел реку и наш обоз, я сел на лошадь, и мы двинулись вперед».

Далее повествование Н. С. Самокиша переносится к понтонным мостам через Хунхэ. Обоз остановился, ожидая очереди. Художник успел сделать несколько снимков китайских беженцев, переправлявшихся вплавь на своеобразных плотах – арбах с привязанными кипами гаоляна. Тут поручику Василию Шевченко удалось схитрить и втиснуть свой обоз не в очередь, при этом, конечно, ему пришлось выдержать перепалку с другими начальниками. Вскоре повозки очутились на другом берегу реки – и двинулись к Мукдену. Не доезжая версты до города, Нежинцы расположились биваком и приступили к чаепитию.

Академик-баталист вспоминает:

«Я смотрел, лежа под деревом на зеленой траве, на виднеющуюся близко Мукденскую башню и думал, что заслужил отдых, что теперь я могу каждый день ложиться спать под крышей и, что самое важное, сбросить с себя те лохмотья, которые остались на мне после похода, и одеть свежее белье…»

У стен Мукдена Н. С. Самокиш расстался с обозом 52-го драгунского Нежинского полка.

18. Как отходили Нежинцы

20 августа, после разгрома дивизии генерал-майора Н. А. Орлова, бригада Симамуры, развивая наступление, выбила конницу генерал-майора А. В. Самсонова из Янтайских копей. Попытки I-го Сибирского корпуса атаковать противника не увенчались успехом, приведя лишь к большим потерям. Генерал-лейтенант Г. К. Штакельберг вынужден был отвести свой корпус. Однако сил у генерала Куроки было недостаточно для продолжения атак и преследования. Его войска замерли перед Сыквантунской позицией, подтягивая резервы.

Как уже сообщалось, в 3 часа пополудни Нежинские драгуны получили приказ двинуться на присоединение к левому флангу I-го Сибирского корпуса. Видимо, тогда же обнаружился разъезд корнета Мышецкого, связь с которым была потеряна два дня назад. 18 августа разъезд, наблюдавший Тайцзыхэ выше устья реки Сихэ, был отрезан переправившимися японцами. Корнет отвел своих людей на северо-восток, к Дагестанской сотне. Соединившись, кавалеристы устремились в атаку, и передовые части противника были оттеснены. Но с появлением значительных сил неприятеля, 19 августа, пришлось отступить. Только сделав большой крюк, через Янтайские копи, разъезд смог присоединиться к своему полку, когда исход сражения был уже фактически предрешен.

Чем занимался 52-й драгунский Нежинский полк во второй половине дня? В «Дневнике военных действий» указано, что он был использован для службы связи I-го Сибирского корпуса с кавалерийским отрядом генерала Самсонова. В РГВИА сохранилась записка начальника штаба отряда князя Г. И. Орбелиани подполковника Д. А. Лопухина:

«Нежинск. Драгун. п.

1904 20 августа 4 час. 40 мин. по пол.

№ 84. Полку поить, кормить и седлать. Подп. Лопухин».

Возможно, предполагалось куда-то перебросить полк. Известно, что как раз в это время к атаке готовились части XVII-го и Х-го корпусов, рассчитывавшие, выбив противника с Нежинской сопки, занять исходное положение для дальнейших наступательных действий. Для этой цели было назначено 27 батальонов под общим командованием начальника 35-й дивизии генерал-лейтенанта К. А. Добржинского.

После 17 часов 152 орудия, расположенные западнее деревни Сахутунь, начали вялую артиллерийскую подготовку – отчасти из-за недостатка снарядов, отчасти из опасения поразить собственные войска. Наступление велось тремя группами, без должной взаимной связи, поскольку в эти группы входили батальоны различных полков и дивизий.

Командование не имело ясного представления о реальных силах противника. Армия генерала Куроки в это время была невероятно растянута: 24 батальона Симамуры, Кигоши, Окасаки, Мацунаги (его 3-я бригада из 2-й дивизии была переброшена ночью) и батальоны гвардии, оставшиеся на левом берегу, занимали по фронту около 15 верст, а бригада Умесавы находилась далеко, за Янтайскими копями. Поэтому вначале у наших частей был ощутимый перевес сил. Атака на правом фланге началась успешно. Один из полков бригады генерал-майора Э. В. Экка, пройдя высоту 131, очищенную японцами, занял Сыквантунь. Затем атакующие попыталась продвинуться к северу, в охват Нежинской сопки, но, подвергшись интенсивному обстрелу, отхлынули на юго-запад. Левое крыло войск генерал-лейтенанта К. А. Добржинского приблизилось к Нежинской сопке уже в темноте. Неприятель открыл по подошедшей пехоте сильный артиллерийский и стрелковый огонь. Наступавшие по скрещивавшимся направлениям русские полки приняли друг друга за противника и вступили между собой в перестрелку. В результате особенно пострадал недавно сформированный и прибывший на фронт как раз накануне боя 284-й пехотный Чембарский полк. Сперва его обстреляли Выборгцы (85-й полк), затем в перестрелку в зарослях гаоляна втянулись Пензенцы (121-й полк) и Козловцы (123-й полк) из 31-й пехотной дивизии. Сигналы «отбой» и «сбор в колонну» не остановили хаоса. Только когда оркестры заиграли полковые марши, расстроенные батальоны несколько успокоились и потянулись в тыл, к Сахутуню. Тем не менее, при всей этой неразберихе, части 137-го пехотного Нежинского полка смогли зацепиться и некоторое время удерживать северный склон сопки. И все-таки в 2 часа ночи 15-й бригаде Окасаки удалось захватить высоту целиком.

Интересно, что в центре событий тогда находился 51-й драгунский Черниговский полк. Как записал о. Митрофан, эскадроны хорошо держались в бою и не только не предались панике, но даже сдерживали бегущих, останавливали и возвращали назад. А 52-й драгунский Нежинский полк был в то время далеко. В «Дневнике военных действий» записано:

«Ночевал полк не расседлывая в версте от 1 Сибир. корпуса в поле».

Этой ночью решилась судьба Ляояна. Генерал-адъютант А. Н. Куропаткин был подавлен плохими вестями: генерал Зарубаев жаловался на слабый резерв и недостаток снарядов, приходили подробности разгрома 54-й дивизии генерала Орлова, удручала потеря Янтайских копей, генерал Бильдерлинг доносил о неудавшейся атаке Нежинской сопки… Но особенно пугала угроза мнимая: якобы после захвата Бенсиху неисчислимые вражеские полчища готовы двинуться на Мукден, а это грозило окружением и полным разгромом. А на самом деле с востока, от Бенсиху, в северо-западном направлении, с охватом Янтайских копей, продвигалась лишь одна резервная бригада Умесавы.

В 4 часа ночи командующий Маньчжурской армией разослал в войска приказ об отступлении 21 августа «к Мукдену и далее». При этом предполагалось выиграть время для очищения Ляояна от скопившихся обозов и обеспечения беспрепятственной переправы через Тайцзыхэ II-го и IV-го Сибирских корпусов. Для этого защищавшая южные подступы к городу группа генерала Зарубаева должна была удерживать свои позиции до конца дня. Затем III-му Сибирскому корпусу предстояло отходить, прикрывая направление на станцию Янтай. В арьергард отступающих назначался I-й Сибирский корпус.

В первой половине дня 21 августа 52-й драгунский Нежинский полк нёс ту же службу, что и накануне: прикрывая левый фланг I-го Сибирского корпуса, поддерживал его связь с отрядом генерала Самсонова. Затем было получено приказание передвинуться на правый фланг XVII-го корпуса. Полк выступил в 7 часов вечера и, пройдя 24 версты, в 2 часа ночи прибыл в деревню Лотатай. Отдых был кратким. Рано утром 22 августа драгуны перешли железнодорожное полотно и двинулись на северо-запад, производя разведку местности вдоль реки Тайцзыхэ. Повсюду отходили на север наши войска, переправившиеся за ночь через реку. Японские 2-я и 4-я армии еще накануне, на закате, захватили траншеи на подступах к Ляояну, затем штурмовали форты и, войдя в город, водрузили знамя на башне ворот. Утром японцы хозяйничали уже всюду на левом берегу Тайцзыхэ. Потому неудивительно, что в трех верстах от того места, где река делает крутой поворот, один из разъездов от 3-го эскадрона подвергся интенсивному обстрелу с противоположного берега, при этом пострадали две лошади. На ночь полк отошел на 4 версты к северу от реки, оставив для наблюдения разъезды.

Получается, после переброски отряда генерала К. А. Кондратовича (6 батальонов, 2 сотни и 8 орудий) на станцию Янтай, Нежинские драгуны оказались чуть ли не единственными нашими кавалеристами в излучине Тайцзыхэ севернее Ляояна. Этим и объясняется их арьергардное слежение за противником. Положение полка было сложным. Японская гвардейская кавалерия заняла равнину между сопками 151 и 131, и вот-вот ее могли пустить в дело. Генерал Куроки еще в 2 часа пополудни 22 августа отдал приказ 2-й дивизии пробиваться сквозь заслоны к Лотатаю для того, чтобы отрезать русские арьергарды. К счастью, приказ этот был выполнен с большой задержкой: 2-я дивизия выступила, когда уже смеркалось. Обе ее бригады сбились с пути в гаоляне и, пройдя всего 2 или 3 мили, расположились на отдых в ожидании рассвета.

23 августа, около 9 часов утра, прошел сильный дождь – настоящий грозовой ливень. Получив сведения, что арьергард XVII-го корпуса отошел от станции Янтай, Нежинские драгуны перешли в деревню Шаоэртай (на некоторых картах Ша-эр-тай) – это в 4 верстах западнее станции. Когда донеслась канонада, генерал-майор князь Г. И. Орбелиани выслал на разведку две сотни Терско-Кубанского полка и 6-й эскадрон Нежинцев. Оказалось, станция Янтай обстреливалась с юго-востока. Это наступала от угольных копий 12-я дивизия японцев. Ночью русские пехотинцы атаковали в штыки, вдоль железнодорожной ветки, подходящие колонны. Неприятель был остановлен. А когда наши части с рассветом отступили, выяснилось, что у японцев тут нет кавалерии для преследования.

Вообще во всем районе наблюдения летучие офицерские разъезды Нежинцев обнаруживали только мелкие разведочные партии противника. Однако по разъездам несколько раз издалека открывали огонь хунхузы. Это же самое наблюдалось и 24 августа. Ясное, солнечное утро не очень-то радовало, поскольку было свежо, почти холодно. Отступление армии продолжалось. Полк по-прежнему входил в отряд князя Г. И. Орбелиани. Глубокой ночью князь получил из штаба XVII-го корпуса следующее послание:

«Ввиду неполучения до настоящего времени указаний о действиях на завтрашний день от Штаба Армии, командир корпуса приказал завтра 25 августа частям корпуса остаться в занимаемом расположении. Арьергарду и Главным силам принять более самостоятельные меры по охранению своих флангов. Выслать разъезды для связи с соседними частями и уведомить их о положении своих частей. Только в случае перехода японцев в наступление Арьергарду медленно отходить, уведомив предварительно Главные силы и Штаб Корпуса. Вокруг расположения частей пехоты притоптать гаолян шагов на 400. Конному отряду кн. Орбелиани продолжать наблюдение за флангами. 3 пех. дивизии войти в самую тесную связь с отрядом кн. Орбелиани. Обозы II разряда, летучие парковые бригады и все излишние батареи и повозки I-го разряда отправить в тыл, причем обозам II разряда отойти на целый переход к северу от р. Хунь-хе и расположиться с восточной стороны Мандаринской дороги… Охранение всех обозов и парковых бригад Корпуса возлагается на 137-й Нежинский полк.

Начальник Штаба Генерал Майор Тизенгаузен.

Генерального Штаба Капитан Дитерихс».

В 10 часов утра, на основании приведенного приказа, 52-му драгунскому Нежинскому полку было предписано двинуться в деревню Сахэпу и войти в состав арьергарда XVII-го корпуса под началом генерал-майора В. П. Якубинского. Деревня эта находится на реке Шахэ, в 3 верстах к востоку от станции с таким же названием. Тут дали задание: прикрывать движение арьергарда. Полк сперва отправился на запад, за железную дорогу, и прошел более десяти верст, по пути высылая разъезды в сторону противника. Вот, к примеру, донесение начальника одного из них, отправленное в 2 часа 45 минут дня:

«Впереди, вправо и влево разъезды из отряда Ген. Мищенко прикрывают отступление арьергарда. Последние разъезды их стоят на высоте дер. Шилихе. Начинаю отступать. Пор. Дударов».

Примерно в это же время было получено сообщение от поручика Алексея Бондарского:

«Генерала Мищенко нашел в дер. Сахэпу. Получил от него следующие сведения: отряд ночевать будет в Сахэпу, на северном берегу реки…»

Как видно, в прикрытии были задействованы несколько крупных кавалерийских соединений, причем для безопасности предполагалось на ночь обосноваться на правом берегу Шахэ. Дойдя до селения Сандиаза, Нежинцы повернули на северо-восток и медленно проследовали до деревни Хоашихэ. При этом они прошли более 12 верст, и им вновь пришлось переходить железную дорогу.

Любопытную зарисовку ночного лагеря отступившей к Мукдену армии оставил о. Митрофан:

«…Земля пылает: море костров, фонарей, факелов. Шум: движутся обозы, орудия; несется волною в одном конце священное пение молитвы Господней, в другом удалая русская военная песня; доносится откуда-то издали музыка, кричат “ура”; визжит пойманная свинья; кричат “ку-ку-ре-ку” петухи на повозках; мычат коровы; перекликаются приветным ржаньем лошади. У костров оживленные группы солдат: пьют чай, варят картошку в котелках…»