От автора романа «До следующего вдоха»
Уважаемые читатели!
Прежде чем вы откроете первую страницу романа «До следующего вдоха», мне хотелось бы поделиться несколькими мыслями о том, почему появилась эта книга, какие вопросы я попытался в ней поставить и почему считаю, что рассказанная история выходит далеко за пределы привычного представления о научной фантастике. В основе произведения лежит довольно простой вопрос, на который, как мне кажется, невозможно дать столь же простой ответ: что в действительности составляет человеческую жизнь и что остаётся от человека, когда исчезает всё, к чему он привык? Мы редко задумываемся об этом всерьёз. Наша повседневность складывается из работы, забот, встреч, разговоров, планов, мелких неприятностей и небольших радостей. Мы торопимся, откладываем важные решения, забываем позвонить близким, раздражаемся из-за пустяков, убеждаем себя, что для главного ещё найдётся время. Нам кажется естественным, что завтра обязательно наступит, привычный мир останется на своём месте, люди, которых мы любим, будут рядом, а неоконченные разговоры когда-нибудь непременно состоятся. Но что происходит, когда привычная уверенность в завтрашнем дне исчезает? И насколько хорошо мы понимаем ценность собственной жизни, пока у нас ещё есть возможность распоряжаться ею?
Именно с этих вопросов начинается история Алексея Ларина. Он не выдающийся учёный, не герой, призванный спасти человечество, и не человек, обладающий необыкновенными способностями. Он один из нас. У него есть профессия, привычки, воспоминания, достоинства и недостатки. Он умеет решать практические задачи, но далеко не всегда способен разобраться в собственных чувствах. Его жизнь не лишена смысла, хотя сам он не всегда понимает, в чём этот смысл заключается. Мне было важно, чтобы читатель увидел в главном герое прежде всего обычного человека, потому что самые серьёзные испытания выпадают не только героям великих историй. Они происходят с людьми, которые ещё вчера собирались на работу, покупали продукты, разговаривали с соседями и строили планы на отпуск. Именно поэтому «До следующего вдоха» — роман о смерти, но в гораздо большей степени это роман о жизни, о её хрупкости, непредсказуемости и той удивительной ценности, которую мы нередко начинаем осознавать лишь перед лицом возможной утраты.
В произведении действительно присутствует научно-фантастическое допущение, связанное с криосохранением человека и возможностью его будущего восстановления. Однако сама технология не является главным предметом повествования. Меня интересовало другое: что происходит с человеческой личностью, когда привычные представления о времени, теле, памяти и существовании перестают работать? Современная наука постепенно приближается к вопросам, которые ещё недавно принадлежали исключительно философии и фантастике. Можно ли сохранить человеческий организм на протяжении десятилетий? Возможно ли восстановление функций мозга после длительного прекращения жизнедеятельности? Где проходит граница между биологическим существованием и личностью? И если когда-нибудь человечество научится преодолевать смерть в её привычном понимании, будет ли это означать, что мы научились понимать саму жизнь? Роман не претендует на научное доказательство возможности подобного будущего. Фантастическое допущение здесь служит способом исследовать человеческую природу, представить не только технологические последствия невероятного открытия, но прежде всего нравственные, психологические и общественные вопросы, которые оно неизбежно породит. Ведь даже если медицина однажды научится возвращать человека к жизни спустя многие десятилетия, останется вопрос: кого именно она возвращает? Достаточно ли восстановить тело, чтобы вернуть личность? Что делает нас самими собой — память, характер, накопленный опыт, отношения с другими людьми или нечто, чему мы пока не умеем дать точное определение? Если человек утратит часть своих воспоминаний, перестанет ли он быть тем, кем был прежде? А если воспоминания сохранятся, но изменится всё окружающее, сможет ли он найти своё место в новом мире? Эти вопросы проходят через весь роман, постепенно приобретая новые оттенки и заставляя взглянуть на привычное понятие человеческого существования с неожиданной стороны.
Отдельное место в книге занимает тема времени. Обычно мы воспринимаем его как последовательность событий, которую измеряют часы и календари. Годы сменяют друг друга, города перестраиваются, технологии совершенствуются, поколения рождаются и уходят. Мы замечаем перемены, потому что сами меняемся вместе с окружающим миром. Но как воспринимал бы время человек, для которого привычное течение жизни остановилось? Что означают десять, двадцать или пятьдесят лет, если невозможно прожить их так, как живут остальные? Можно ли считать ожидание полноценным существованием? Способно ли оно наполниться смыслом? И не оказывается ли иногда человек, лишённый привычных возможностей, внимательнее к происходящему, чем те, кто продолжает жить обычной жизнью? Мне хотелось показать течение десятилетий не через перечисление исторических событий и технических достижений, а через судьбы людей, через изменившиеся голоса, новые привычки, стареющие лица, случайные разговоры, несостоявшиеся встречи и обещания, которые кто-то продолжает выполнять даже тогда, когда первоначальный смысл этих обещаний, казалось бы, давно утрачен. Время в романе становится не просто обстоятельством повествования, а самостоятельной силой, которая меняет людей, проверяет их убеждения, разрушает привычные связи и одновременно позволяет возникнуть новым отношениям. При этом возникает ещё один непростой вопрос: всегда ли продолжительность существования равнозначна полноте прожитой жизни и можно ли измерить человеческую судьбу количеством отпущенных ей лет?
Особенно важной для меня стала тема памяти. Мы привыкли считать воспоминания своеобразным архивом собственной жизни, но человеческая память устроена гораздо сложнее. Она неточна, избирательна, подвержена влиянию чувств и времени. Мы забываем обстоятельства важных событий, но способны десятилетиями помнить случайную интонацию, запах, прикосновение или совершенно незначительную подробность. Почему одни воспоминания остаются с нами, а другие исчезают? Можно ли восстановить прошлое таким, каким оно действительно было? И всегда ли документальная точность важнее того чувства, которое сохранилось в памяти? В романе мне хотелось столкнуть два способа отношения к прошлому: стремление всё проверить, установить, объяснить и естественное человеческое желание просто сохранить то, что дорого. Иногда оказывается, что самая незначительная подробность способна рассказать о человеке больше, чем целая папка документов, а тщательно сохранённые сведения ничего не говорят о том, что происходило в его душе. Но память важна не только как хранилище прошлого. Она во многом определяет наше представление о себе, влияет на решения, формирует привязанности и позволяет ощущать непрерывность собственной жизни. Поэтому вопрос о возможной утрате воспоминаний неизбежно становится вопросом о сохранении личности. Что останется от человека, если исчезнет память о прожитых годах? Сохранятся ли его привычки, нравственные установки, неосознанные привязанности? И можно ли считать окончательно утраченным опыт, последствия которого продолжают проявляться в поступках и отношениях?
Отсюда возникает ещё одна значимая тема — отношения между родителями и детьми. Мы далеко не всегда знаем собственных родителей такими, какими они были до нашего рождения. Для ребёнка мать и отец существуют прежде всего в своей родительской роли, между тем у них были собственные мечты, страхи, разочарования, ошибки, надежды и радости. Они были молодыми, неопытными, иногда смешными, иногда несправедливыми. Они принимали решения, о причинах которых дети могут никогда не узнать. Что мы действительно знаем о людях, которым обязаны своим появлением на свет? Насколько наши представления о них соответствуют действительности? Можно ли любить человека, которого почти не помнишь? И что происходит с этой любовью, когда появляется возможность взглянуть на прошлое иначе? Мне хотелось поговорить не только о родительской любви, но и о том, как она воспринимается человеком в разные периоды жизни, о потребности быть услышанным, о запоздалом понимании, о невысказанных словах и о том, что близость не всегда требует присутствия, а присутствие само по себе ещё не гарантирует близости. В отношениях родителей и детей существует особая трагическая асимметрия: родители помнят то время, когда дети ещё не могли ничего запомнить, а дети нередко начинают по-настоящему понимать родителей лишь тогда, когда возможность задать им вопросы оказывается утраченной. Мне хотелось исследовать эту неравномерность памяти и чувств, показать, насколько важными могут оказаться самые простые семейные обстоятельства, которым в момент их возникновения никто не придавал особого значения.
Не менее значимая линия романа — одиночество. Причём не только одиночество человека, оставшегося без семьи или друзей. Существует и другое одиночество: когда вокруг много людей, но никто не способен услышать то, что для тебя действительно важно, когда собственные переживания невозможно объяснить, а привычные слова оказываются бессильными. Можно ли преодолеть такое одиночество? Всегда ли для этого необходимо быть понятым до конца? Или иногда достаточно, чтобы кто-то просто находился рядом? В книге немало разговоров, которые на первый взгляд могут показаться незначительными. Люди спорят о температуре воздуха, вспоминают старые автомобили, обсуждают рабочие привычки, подшучивают друг над другом, раздражаются из-за мелочей. Мне хотелось сохранить эти повседневные проявления человеческого характера даже в самых необычных обстоятельствах, потому что дружба редко состоит исключительно из великих признаний и самоотверженных поступков. Гораздо чаще она складывается из повторяющихся разговоров, привычных шуток, терпения к чужим недостаткам и способности остаться рядом, когда уже нечего сказать. В этом отношении роман затрагивает и проблему человеческого достоинства: можно ли сохранить себя, когда привычные социальные роли исчезают, когда профессия, положение в обществе, материальные достижения и даже возможность действовать перестают иметь прежнее значение? Что остаётся в отношениях между людьми, когда исчезает всё внешнее, по чему мы привыкли судить друг о друге? Возможно, именно тогда наиболее отчётливо проявляются качества, составляющие подлинную ценность человеческой личности.
Ещё один вопрос, который занимает меня в этом романе, касается нравственной оценки прожитой жизни. Мы склонны делить поступки на хорошие и плохие, а людей — на достойных и недостойных. Однако реальный человек почти никогда не укладывается в столь удобную схему. Один и тот же человек способен проявить благородство и жестокость, щедрость и мелочность, мужество и слабость. Он может помочь незнакомцу, но причинить боль близкому, совершить ошибку, последствия которой будут ощущаться десятилетиями, и даже не узнать об этом. Или сделать что-то хорошее, не придав этому значения, а спустя много лет обнаружить, что именно этот поступок оказался для кого-то решающим. Можно ли подвести окончательный нравственный итог человеческой жизни? Существует ли справедливый способ сопоставить причинённое зло и сделанное добро? И вправе ли мы вообще считать, что знаем о другом человеке достаточно, чтобы вынести окончательный приговор? Я не стремился предложить читателю готовую систему оценок. Напротив, мне хотелось показать, насколько ограниченными бывают наши представления о чужой судьбе. Иногда человек оставляет после себя гораздо больше, чем предполагает, и не всегда способен узнать, каким оказался этот след. При этом последствия человеческих поступков могут продолжать существовать независимо от того, помнят ли сами люди обстоятельства их совершения. Добро не обязательно получает благодарность, зло не всегда сопровождается осознанием вины, а нравственный выбор далеко не всегда приводит к предсказуемому результату. Именно эта сложность, на мой взгляд, делает человеческую жизнь одновременно трагичной и удивительной.
Важное место в романе занимает и проблема веры — не обязательно религиозной в привычном понимании. Речь прежде всего о человеческой потребности верить в то, что мир не исчерпывается доступными нам объяснениями, что у происходящего существует смысл, даже если мы не способны его обнаружить. Но рядом с этой потребностью всегда находится сомнение. Как отличить знание от надежды? Можно ли считать личное переживание доказательством? Насколько мы готовы подвергать сомнению то, что помогает нам жить? И обязательно ли сомнение разрушает веру или иногда делает её более осознанной? Мне хотелось, чтобы в книге существовали разные ответы на эти вопросы, чтобы герои могли спорить, ошибаться, менять убеждения или оставаться при своём мнении, чтобы ни один из них не превращался в выразителя единственной правильной истины. Я убеждён, что серьёзная литература не обязана разрешать все противоречия. Иногда её задача — помочь увидеть их глубину. Особенно это относится к вопросам о природе сознания, возможности существования за пределами биологической жизни и границах человеческого познания. То, что человек не способен объяснить какое-либо явление, ещё не доказывает его сверхъестественную природу, но и отсутствие готового объяснения не делает пережитое менее значимым для самого человека. Между научным скептицизмом и личной верой существует сложное пространство, в котором сталкиваются доказательства, надежды, страхи и человеческая потребность в утешении. Мне хотелось исследовать это пространство, не навязывая читателю окончательного ответа.
При этом мне совершенно не хотелось писать мрачный роман, в котором человек оказывается беспомощным перед смертью, временем и собственной памятью. Напротив, я стремился сохранить в повествовании место для юмора, доброты, любопытства, неожиданной радости и той удивительной способности человека привыкать даже к самым невероятным обстоятельствам. Юмор здесь не служит способом обесценить трагическое. Он помогает героям оставаться собой. Способность пошутить, поспорить из-за пустяка или вспомнить смешной случай иногда оказывается не менее важной, чем готовность рассуждать о вечности. Мне хотелось, чтобы персонажи не превращались в отвлечённые символы философских идей, а оставались живыми по своему характеру людьми, со всеми присущими им противоречиями, слабостями, привычками и особенностями речи. Чтобы они могли раздражать друг друга, ошибаться, проявлять упрямство, неожиданную нежность или нелепую самоуверенность. Ведь даже самые серьёзные обстоятельства не отменяют повседневности, а человеческая способность смеяться порой становится одной из последних форм сопротивления отчаянию.
И ещё мне хотелось обратить внимание на то, что мы обычно считаем само собой разумеющимся. На возможность почувствовать холодный ветер, услышать собственное дыхание, взять кого-то за руку, попробовать горячий чай, ощутить вкус обычной еды, открыть окно или пройти несколько шагов без посторонней помощи. Пока всё это доступно, мы редко воспринимаем подобные вещи как счастье. Но, возможно, именно из них складывается значительная часть того, что мы называем жизнью. Мы стремимся к большим достижениям, ищем смысл в работе, признании, любви, исполнении желаний, и всё это действительно важно. Однако способность ощущать окружающий мир, испытывать простые физические чувства и разделять повседневность с другими людьми представляет собой ценность, которую трудно оценить, пока она не поставлена под угрозу. В этом смысле название романа «До следующего вдоха» имеет для меня несколько значений. Вдох — прежде всего физическое проявление жизни, настолько привычное, что мы почти никогда его не замечаем. Но это и символ продолжения, надежды, ожидания. Между одним вдохом и следующим может уместиться мгновение, а в художественном пространстве романа — целая человеческая эпоха. Мне хотелось исследовать эту необычную дистанцию между биологическим временем и временем внутренним, между тем, что происходит с телом, и тем, что человек считает собственной жизнью.
Отдельно скажу о будущем, которое присутствует в книге. Я сознательно не стремился превращать роман в подробный каталог технологических изобретений. Будущее интересно мне не само по себе, а тем, как оно меняет человеческие отношения и представления о возможном. Научный прогресс способен решить задачи, которые предыдущие поколения считали неразрешимыми, но вслед за каждым таким решением возникают новые вопросы. Если медицина научится возвращать человека к жизни, кто будет нести ответственность за его дальнейшую судьбу? Как изменятся право, представления о возрасте, семейные отношения, обязательства перед обществом? Что произойдёт с человеком, который обнаружит, что юридически он давно умер, а мир, в который он вернулся, больше не знает привычных ему правил? И самое главное: гарантирует ли технологическое могущество человечества его нравственную зрелость? Мне кажется, что именно здесь научная фантастика обретает особую ценность. Она позволяет не только представить будущие открытия, но и заранее задуматься о человеческой ответственности за их последствия. Вместе с тем я не хотел изображать будущее ни безусловно прекрасным, ни неизбежно пугающим. В нём, как и в нашем времени, будут жить люди со своими заботами, слабостями, привязанностями и надеждами. Изменятся приборы, здания, транспорт, способы общения, но потребность быть любимым, услышанным и нужным вряд ли исчезнет. Именно поэтому в центре повествования остаются не технологии, а человеческие судьбы.
Мне хотелось, чтобы роман можно было читать на нескольких уровнях: как историю одного человека, оказавшегося перед обстоятельствами, которые невозможно было предвидеть; как фантастическое предположение о возможном будущем науки; как размышление о природе сознания, памяти и личной идентичности; как историю отношений между поколениями, о родительской любви, дружбе и одиночестве; как попытку понять, что человек оставляет после себя и почему последствия даже самых незначительных поступков иногда оказываются долговечнее самой жизни. Наконец, как повествование о надежде — не обязательно связанной с чудом, но возникающей из способности человека сохранять достоинство, любопытство и внимание к другим. При этом я не рассчитываю, что каждый читатель согласится с тем, как герои отвечают на поставленные вопросы. Более того, мне было бы странно ожидать подобного единодушия. У каждого из нас собственный жизненный опыт, свои утраты, убеждения и представления о справедливости. Кто-то увидит в романе прежде всего историю преодоления смерти, кто-то — размышление о памяти, для кого-то наиболее важной окажется тема семьи, а для другого — вопрос о том, можно ли считать существование полноценной жизнью, если человек лишён возможности действовать. И это разнообразие прочтений представляется мне естественным. Хорошая книга, на мой взгляд, не заканчивается последней страницей. Она продолжается в размышлениях читателя, в его согласии или несогласии с героями, в вопросах, которые неожиданно возникают спустя несколько дней после прочтения. Именно на такой разговор мне хотелось бы надеяться.
Я также не стану утверждать, что роман даёт исчерпывающие ответы на вопросы о смерти, сознании, памяти и человеческом предназначении. Было бы самонадеянно считать, что художественное произведение способно окончательно разрешить проблемы, над которыми человечество размышляет тысячелетиями. Но литература обладает другим достоинством: она позволяет пережить эти вопросы вместе с героями, увидеть их не как отвлечённые философские конструкции, а как часть человеческой судьбы. Поэтому я старался избегать прямолинейных нравоучений. Мне хотелось, чтобы читатель сам замечал противоречия, делал выводы, менял отношение к персонажам и постепенно открывал дополнительные смыслы происходящего. Возможно, какие-то эпизоды покажутся вам грустными, другие вызовут улыбку, некоторые заставят остановиться и задуматься о собственной жизни, о людях, которым давно следовало позвонить, о разговорах, которые мы постоянно откладываем, или о простых вещах, переставших приносить радость лишь потому, что стали привычными. Если это произойдёт, значит, одна из главных задач романа будет выполнена. Мне хотелось написать историю, после которой читатель не обязательно начнёт иначе относиться к смерти, но, возможно, немного внимательнее посмотрит на жизнь — на собственную, на жизнь близких, на время, которым мы располагаем, хотя никогда не знаем, сколько его осталось, и на те незаметные мгновения, из которых впоследствии складывается всё, что мы способны вспомнить.
«До следующего вдоха» — не попытка убедить читателя в том, что смерть однажды непременно будет побеждена. Это попытка разобраться, что именно мы хотели бы сохранить, если бы такая возможность действительно появилась. Память? Сознание? Любовь? Собственную личность? Или способность вновь почувствовать мир — таким простым, несовершенным и удивительным, каким он был всегда? Ответ у каждого будет своим. Я искренне надеюсь, что история Алексея Ларина окажется для вас не только необычным литературным путешествием, но и поводом для собственного размышления. Что за фантастическими обстоятельствами вы увидите знакомые человеческие чувства, за течением десятилетий — отдельные судьбы, а за сложными вопросами — простую, но далеко не всегда очевидную истину: ценность жизни не обязательно измеряется её продолжительностью.
Благодарю вас за интерес к моему творчеству, за готовность уделить этой истории своё время и за внимание к вопросам, которые я постарался поставить на страницах романа. Желаю вам вдумчивого, увлекательного и, надеюсь, по-настоящему эмоционального чтения.
С уважением к вам и вашему читательскому выбору,
Александр Ладогин
Izohlar, 1 sharh