Kitobni o'qish: «Автобус "ДЕТИ"»

Автобус „Дети“

Серый автобус, на котором желтой, уже чуть выцветшей краской было выведено слово «ДЕТИ», двигался по разбитой осенней дороге. Машина была не старой и не новой – такой «середнячок», видавший виды, но верный. Внутри пахло бензином, дешевым печеньем и той особой, щемящей теплотой, которая бывает только в маленьких, тесных пространствах, где людям волей-неволей приходится быть рядом.

За рулем сидел дядька лет пятидесяти. Лицо его, обветренное и усталое, хранило спокойствие человека, который привык отвечать за тех, кто у него за спиной. Маршрут его был не прописан в навигаторах: оттуда – туда, с остановками, чтобы покормить ребят и сводить в туалет. Он возил сирот. Возил давно, и каждый раз его широкое сердце сжималось, но он научился не показывать этого.

Когда на полустанке, где они остановились перекурить и проверить давление в шинах, к нему подошла девушка, он сначала нахмурился. Молодая, светлая, с тяжелым рюкзаком за плечами и тубусами для чертежей под мышкой. Не положено. Посторонним нельзя.

– Мне далеко, – сказала она тихо. – А автобус завтра. Я видела, вы едете в сторону области. Подвезите хоть до поворота.

Водитель посмотрел в окно, где за стеклами мелькали детские лица, прилипшие к мутноватому стеклу. Он вздохнул, махнул рукой и буркнул:

– Садись, раз уж так. Только тихо у меня, не пугай их.

Автобус качнулся и снова заурчал мотором.

Девушку звали Ева. Она села у окна, напротив, через проход, сидели двое – брат и сестра. Мальчику было лет пять, не больше. Звали его Тимка. Он был худенький, с вихрастыми, давно не стрижеными светлыми волосами, которые падали на бледный лоб. Одет он был в слишком большую для него синюю куртку, рукава которой приходилось подворачивать, и старые джинсы с пузырями на коленях. В руках он сжимал игрушечного щенка. Плюшевый Боб – так Тимка его называл – был когда-то ярко-коричневым, с веселыми ушами-лопушками. Теперь же от долгих объятий и бесчисленных слез, пролитых в его свалявшуюся шерстку, он стал блеклым, серовато-рыжим, с торчащей кое-где набивкой. Один глаз давно потерялся, и на его месте темнела дырочка, но Тимка знал, что Боб все равно видит все и всех. Нос – черная круглая пуговица – держался на последней нитке, но мальчик не спускал щенка с рук никогда.

Рядом с ним, чуть отстранившись и глядя в окно с видом взрослой усталости, сидела его сестра, Варя. Ей было восемь. Русые волосы были стянуты в тугой хвост резинкой с потерявшим блеск бантом. Лицо у нее было серьезное, с веснушками, рассыпанными по переносице, и глазами слишком зрелыми для ребенка. На ней был чистый, но выцветший розовый свитер и черные ботиночки, которые она, видимо, сама начищала каждый вечер, потому что никто другой этого не делал.

В автобусе ехали и другие дети. Позади, уткнувшись лбом в спинку сиденья, дремал рыжий долговязый Пашка, которому было лет двенадцать. Он был угловат, как молодой побег, и во сне его кулаки сжимались, будто он даже в грезах был готов защищаться. Рядом с водителем примостилась маленькая Соня, лет шести, с огромными синими глазами, которые смотрели на мир с немым вопросом. Она ни к кому не прижималась, сидела ровно, как солдатик, и перебирала в кармане пуговицы – свое главное сокровище.