Kitobni o'qish: «Хосе Марти и Мануэль Сангили»

«Казалось, что дух Апостола умрет в год столетия со дня его рождения, что память о нем исчезнет навсегда. Это было бы оскорбление, нанесенное его памяти! Но его дух жив, он не умер, народ его мятежен, народ верен его памяти. Есть кубинцы, которые погибли, защищая его учение, есть юноши, которые в замечательном порыве решили умереть рядом с его могилой, отдать ему свою кровь и свою жизнь, чтобы Апостол продолжал жить в душе родины. Куба, что было бы с тобой, если бы ты позволила умереть Апостолу!»

Фидель Кастро. История меня оправдает. 1953-й год.

К 50-й годовщине победы Кубинской революции

Автор – Соколова З. И.

Хосе Марти и Мануэль Сангили – Кратко

МАРТИ И ПЕРЕС (MARTI Y PEREZ), Хосе Хулиан (1853 – 1895) – выдающийся революционер-демократ и национальный герой Кубы, поэт, философ, публицист-антиимпериалист, изобличавший экспансионистские планы Вашингтона, создатель Кубинской Революционной партии, основатель и издатель газеты «Патрия» («Patria»), организатор национально-освободительной войны 1895 – 1898 гг. Погиб в сражении в самом начале этой войны. В 1880 – 1895 гг. прожил в США как эмигрант, в серии очерков («Североамериканские сцены», 1881 – 1891) подверг критике власть монополий и так называемый американский образ жизни. Верил в могущество познавательных способностей человека, ему принадлежит афоризм: «господствует лишь сила человеческого разума».

САНГИЛИ-И-ГАРРИТЕ (SANGUILY-Y-GARRITTE) Мануэль (1848 – 1925) – непримиримый противник колониализма, публицист, литературовед, государственный деятель. Прервал учебу в Гаванском университете, чтобы принять участие в Десятилетней войне (1868 – 1878) за независимость Кубы против Испании. Завершил ее в звании полковника Освободительной армии. В 1879 г. окончил Центральный университет Мадрида, получил специальность адвоката. Во время национально-освободительной войны 1895 – 1898 жил в США, решая задачи материального снабжения Освободительной армии. После провозглашения Кубы республикой 20 мая 1902 г. – сенатор, министр иностранных дел. Разработанный им законопроект, запрещающий продажу земли иностранцам, в 1903 был отвергнут конгрессом Кубы.

Публицистика: концепция суверенитета Кубы

Для русского читателя этой книги небезынтересно, наверное, знать высказывание Хосе Марти о русском народе, которую он дал после посещения выставки художника Верещагина:

«… Русский народ несет с собой обновление. Патриархальный, наивный как дитя, возвышенный духом, он то камень, источающий кровь, то крылатое существо с каменными когтями. Он умеет любить, и умеет разить насмерть. Этот народ – словно крепость, стены которой увиты плющом, под замшелыми камнями таятся ползучие гады, а внутри прячется белая голубка. Русский одет во фрак, под которым латы. Если он садится за трапезу, то это пир; если принимается пить – то бочками, если танец – это буря; на коне – он вихрь; его наслаждение – это неистовство; у власти он сатрап, в услужении – раб; его любовь – это кинжал на ковре… В русском есть яркость и страстность, рокот гнева и шепот неги, душевная открытость и сила…»

Хосе Марти.

Выставка картин русского художника Верещагина. 1889 г.

Слово к русскому читателю

Хорхе Марти Мартинес

Чрезвычайный и Полномочный Посол Республики Куба.

Май, 2008

Выход в свет книги З. И. Соколовой «Хосе Марти и Мануэль Сангили» приурочен к 50-й годовщине победы Кубинской революции.

В ней исследована публицистика двух выдающихся мыслителей нашей страны Хосе Марти и Мануэля Сангили, рассмотрены пути становления политических взглядов в процессе их непосредственного участия в революционной войне за независимость Кубы. Начало этой войне было положено 10 октября 1868 г. «кличем из Яра», прозвучавшим из уст национального героя Кубы Карлоса Мануэля де Сеспедеса.

Мамби Мануэль Сангили и революционер-демократ Хосе Марти представляют разные поколения революционеров. Но их объединяет идея завоевания суверенитета народом. Наиболее ярко они выразили эту идею публицистическими средствами в идейной борьбе с противниками независимости и суверенитета. Не во всем идентичны взгляды этих двух публицистов-мыслителей на суверенитет государства. Однако, едина основа их концепции, которую автор внимательно изучил с учетом своеобразия конкретных условий, в которых мыслил, творил и проводил в жизнь свои идеи каждый из них. Поэтому авторская позиция вызывает научный интерес и доверие к его методу анализа. Нам, кубинцам, дорого внимание и объективное отношение к пониманию идейных и идеологических корней истории нашей борьбы за независимость страны и суверенитет государства. И это тем дороже, что Марти относится к числу выдающихся мыслителей, чей гений позволил высветить грядущее, предсказать будущее не только Кубы, но и всего латиноамериканского континента.

Актуальность публицистических идей Марти для современности была обоснована в выступлениях ученых и политиков на международной юбилейной конференции (Сантьяго-де-Куба, 15 – 18 мая 1995 г.) по теме «Хосе Марти и «вызовы» ХХI века». 400 ее делегатов из 26 стран, включая Россию, в «Итоговой декларации» к таковым «вызовам» отнесли: «гегемонию империализма, глобализацию капиталистической экономики, расширение пропасти между богатыми и бедными странами, экологические бедствия и кризис этических ценностей в мировом масштабе».

По убеждению Марти: «Бастионы идей надежней каменных бастионов. Идею нельзя развеять как тучу. Справедливая идея, вовремя воссиявшая перед лицом мира, останавливает эскадру броненосцев, как трубный глас архангела…». Идея суверенитета Кубы, развернутая им в стройную концепцию, была подхвачена новым поколением революционеров во главе с Фиделем Кастро, стала для народа поистине знамением ХХ века. Гарантировала победу Кубинской революции 1 января 1959 года. Сбылось предвидение Марти: «Еще больше я верю в наше будущее, в настоящую республику – с зорким взглядом, не робкую, но и не высокомерную, не утонченную, но и не ослепленную невежеством…». Отстаивая завоеванный суверенитет, находясь в экономической блокаде, длящейся почти полстолетия, Куба не страшится таких угроз Вашингтона, как аннексия острова и вооруженное свержение законно избранного правительства. Оправдывается предвидение Марти: «Плохо знают наш гордый народ те, кто не понимает, что в нем живет несломленная душа и неистребимое свободолюбие, хранится неисчерпаемый клад новых идей».

Не обманула Марти его политическая интуиция. С присущей бескомпромиссностью он обрушился на аннексионистов – были и такие кубинцы – с острым публицистическим обличением: «Неужели мы испугаемся чужой холодной страны? Тот, кто не умеет бороться за жизнь, кто мерит сердца других по своему маленькому и трусливому сердцу, кто думает, что народы – это только фигуры на шахматной доске; кто, родившись в рабстве, настолько свыкся с положением раба, что ждет помощи извне, не пытаясь избавиться от цепей, – все они будут искать спасения чуждого и враждебного нам народа. Однако республика только в том случае гарантирует народу процветание, если она независима и выражает национальный характер народа. Тому, кто думает, что кубинцам не хватает мужества и способностей, чтобы жить самостоятельно в независимой стране, созданной их доблестью, мы скажем: «Лжете!».

В канун 200-летия начала революционных войн за независимость в испанских колониях Америки (1810 – 1826), совпавшего с первыми десятилетиями ХХI века, с особой актуальностью звучит его призыв ко второму освобождению Южной Америки.

Для Марти судьба Кубы не отделима от судьбы «Нашей Америки». Эта категория стала для него публицистической категорией принципиальной политической значимости. Так именовал он Южную Америку и считал, что она никак не «латинская», потому что у этого региона есть собственная идентичность и присущая только ей самобытность. А именно: своя самобытная цивилизация, которой чужд «панамериканизм», провозглашенный Вашингтоном. И в своей политической деятельности он, как неутомимый борец, наделенный дипломатическим статусом многих южноамериканских стран (ему неоднократно оказывалось такое высокое доверие), последовательно, наперекор захватническим амбициям США, осуществлял защиту суверенных интересов региона. Так, ему удалось дать решительный отпор Белому Дому на двух Вашингтонских конференциях (1889 и 1891гг.) и фактически изолировать Соединенные Штаты. Победа досталась Хосе Марти, раскрывшему хитроумно замаскированные замыслы Вашингтона по достижению корыстных намерений. Настоящая книга дает читателю возможность убедиться в атакующей силе публицистического слова Марти, увидеть его могучий потенциал политика,

Как раз в этот период своей деятельности в статье «Наша Америка» он трепетно писал: «Мы не можем больше оставаться народом, который живет подобно деревьям, наполняющим лес то ласковым шелестом своей листвы, то тревожным гулом, смотря по тому, пригревает ли их капризное солнце, или ломит и валит буря. Деревьям надо стать в ряд и преградить путь гиганту в семимильных сапогах! Мы должны идти вперед сомкнутыми рядами, монолитными, как серебро в недрах Анд».

Данная книга написана в ракурсе работы состоявшейся в 2005 году в Гаване международной конференции по теме; «Латинская Америка: универсализм и самобытность». Соответствует ее духу. Данная конференция была проведена по инициативе Посольства Республики Куба в РФ с участием Министерства культуры Кубы, Центра Национальной Славы России и Фонда Святого Всехвального Апостола Андрея Первозванного. Высок политический, научный и общественный резонанс в ответ на затронутые конференцией проблемы. Сама она органически вписывается в ракурс деятельности Мирового Общественного Форума «Диалог цивилизаций», является отражением ведущих направлений его деятельности. Данному контексту созвучен анализ, прежде всего, концепции суверенитета в публицистике М. Сангили, из которой следует органическая несовместимость основ «панамериканизма» и «испаноамериканизма».

Что касается проблемы суверенитета государств и его гарантированности инструментариями ООН в современном мире, то она становится все более актуальной по причине традиционных устремлений Вашингтона реализовать доктрину монополярного мироустройства с внедрением американских стандартов «демократии» и так называемых «либеральных ценностей». Это есть не что иное, как попытки насаждения неоколониальных форм господства в условиях глобализации по-американски. Куба же в борьбе за свой суверенитет основывалась на неприятии как колониального статуса, навязанного Испанской метрополией, так и неоколониализма, в установлении которого коварную роль сыграла так называемая «поправка Платта» к Конституции Республики Куба в начале прошлого века. Эта драма насильственной неоколонизации, нашедшая отражение в публицистике М. Сангили, взывает к бдительности, когда речь идет об отношении к политическим методам Белого Дома по насаждению собственной концепции мироустройства. В наши дни она стала еще более изощренной. Поэтому опыт защиты Кубой своего суверенитета, завоеванного несколькими поколениями революционеров, выходит сегодня за пределы только национальной значимости.

Нам остается выразить благодарность за интерес автора и читателей настоящей книги к истории Кубы. У социалистической Кубы нет более ценного достояния, чем суверенитет государства и независимость страны, на страже которой стоят Революционные Вооруженные Силы Кубы.

Введение

На рубеже ХХ и ХХI столетий человечество переживает всемирный и всеобщий кризис. В мировом сообществе до крайности обострились проблемы национальной независимости и государственного суверенитета. В определенной степени кульминацией этих явлений стал распад Советского Союза и крушение мировой системы социализма в том виде, в каком она существовала. Ее хрупкая и как выявилось, не приспособленная ни к противодействию, ни к конкуренции инфраструктура практически во всех сферах жизнеобеспечения – финансово-экономической, политической, военной и идеологической – подверглась разрушению без каких-либо надежд на реставрацию. По крайней мере, в том виде, в каком она создавалась в процессе формирования собственных основ. Вместе с тем необходимо видеть, что у этих явлений есть свои причины и отражаюшие современные тенденции предпосылки. К их разряду надлежит отнести прежде всего провозглашение доктрины глобализации и методы ее осуществления ведущими постиндустриальными странами в пределах пространства, не ведающего ни территориальных, ни тем более экономических границ. Материальной основой усиления данной тенденции следует считать транснациональный капитал, набравший свою экономическую мощь на базе беспрецедентной монополизации финансово-экономической сферы в мировом масштабе и претендующий сегодня на политическое господство в мире, не ведая границ.

Эти перемены свидетельствуют о проявлениях характерных признаков новой формы угнетения – неоколониализма. Между тем это явление вряд ли можно считать новым, если принять во внимание исторический опыт борьбы кубинского народа за национальную независимость и политический суверенитет на рубеже ХIХ и ХХ столетий.

20 мая 2002 г. исполнилось ровно сто лет со дня провозглашения Кубы республикой и помпезного, под американским флагом, декларирования ее независимости. На самом же деле Куба стала псевдореспубликой, а провозглашенная «независимость» – фикцией. Решающая роль в этой «метаморфозе» политической истории Кубы принадлежала США.

Куба после начала нового этапа освободительной антиколониальной войны 24 февраля 1895 г. уже провозгласила себя «Сражающейся республикой». Произошло это на созванной в сентябре того же года Революционной Конституционной ассамблее в городе Химагуайу в мятежной провинции Камагуэй. К завершению этой войны она пришла, имея законно избранного президента в лице Сальвадора Сиснероса-и-Бетанкура, сформированные с учетом специфики времени структуры государственной власти в форме Правительственного совета и Освободительной армии. Вопрос о переходе к стабильному состоянию с провозглашением независимости острова и суверенитета Кубы вплотную был поставлен на повестку дня всем ходом стремительно развивавшихся событий.

Однако, геополитикой США, с их нацеленностью на экспансию в Латинскую Америку, независимость Кубы не только не предусматривалась, но и полностью исключалась. Поэтому в 1898 г. США навязали Испании, практически разгромленной силами Освободительной армии Кубы, первую в истории международных отношений империалистическую войну, оккупировали остров, установили военно-оккупационный режим власти, отказались признать Сражающуюся республику, хотя она имела свое дипломатическое представительство в США все годы, пока шла антиколониальная война. Конституцию Сражающейся республики посчитали неправомочной, на требование вывести с Кубы свои оккупационные войска ответили отказом, развернули бурную деятельность по закреплению своих особых отношений с Кубой при помощи включения в текст новой Конституции Кубы пресловутой «поправки Платта» (о ней речь ниже). Завершало эту политическую операцию внедрение в государственные структуры Кубы определенных лиц из числа кубинцев, имеющих известность в своей стране, заблаговременно подобранных, соответствующе воспитанных (а точнее, просто подкупленных) в самих США. Их «репатриации» на самый высокий иерархический уровень государственной власти Вашингтон придавал особое значение. Это и были контуры неоколониализма, который с конца ХIХ в., как дамоклов меч, завис над Латинской Америкой на все будущее столетие. А на рубеже ХХ и ХХI вв. его логическим продолжением для этого региона стала так называемая «Инициатива для Америк», о которой 27 июня 1990 г. объявил президент США Дж. Буш (старший).

Замысел же этой «инициативы» состоит в том, чтобы ускоренными темпами (до 2005 г.) создать единое торгово-экономическое пространство – Зону свободной торговли Америки (ЗСТА), куда бы под эгидой США вошли все, за исключением Кубы, страны Латинской Америки¹. Ее суть – внедрение в плоть латиноамериканских стран давней (с момента провозглашения в 1823 г. «доктрины Монро») идеи «панамериканизма» («Америка для США»).

Подобный ракурс развития событий в регионе, можно сказать, в деталях предвидели кубинские публицисты Мануэль Сангили и особенно Хосе Марти, создавая концепции борьбы за национальную независимость и государственный суверенитет. Поэтому для современности, когда попираются суверенные права независимых государств, актуальными представляются некоторые теоретические аспекты творческого наследия кубинских публицистов, стоявших у истоков зарождения неоколониализма и предпринявших уже тогда попытку дать аналитическую, на демократической основе оценку его характерных признаков, предусмотреть опасные последствия его эволюции в исторической перспективе и попытаться поставить этому политический заслон.

По ряду соображений актуальной представляется и необходимость изучения природы демократизма во взглядах Сангили и Марти, в частности, по вопросу антиколониальной войны. Во-первых, необходимо видеть существенную разницу в принципах демократического мышления каждого из них, хотя, на первый взгляд, к решению задачи завоевания независимости оба подходили одинаково, исходя из одинакового постулата – необходимости революционной войны. Во-вторых, важно понять, что эта разница во взглядах была обусловлена объективно, по мере усложнения содержания самой задачи освобождения, а именно: нереальностью ее решения на путях только антиколониальной войны с Испанией, поскольку наступила стадия передела мира, которая и началась с навязывания Испании империалистической войны со стороны США. Если мысль Марти схватила эту смену эпох в момент ее зарождения, то Сангили не сразу понял этой перемены, что и стало основой перерождения его революционного (для периода первой антиколониальной революции) демократизма в либерализм, прикрытый демократической фразеологией. В-третьих, нельзя не учитывать демократическую сущность логики их мышления в вопросах государственного устройства после завоевания независимости: абсолютная неприемлемость для обоих любой формы авторитаризма. Они оба – сторонники обеспечения суверенитета на правовой основе. Наконец, особый интерес вызывает вопрос о решающей роли именно публицистики в формировании демократических основ концепции национальной независимости и политического суверенитета, а не сочинения, скажем, типа трактатов.

Изучение поднятой в публицистике совокупности проблем, характерных для своеобразия демократического мышления Сангили и Марти, может иметь значение для современности с ее стремительными процессами, происходящими, в частности, в настоящее время в Латинской Америке. Примером могут служить недавние с молниеносной быстротой развивавшиеся события в ряде стран Латинской Америки.

На политику форсирования глобализации Латинская Америка отвечает ускоренной регионализацией, точнее, региональной самоидентификацией. Относиться к этому следует, как к проявлению попытки отстоять независимость в региональном масштабе. Истокам этой актуальнейшей на сегодня проблемы огромное внимание уделил Марти, обогатив свою публицистику, вызывающе емким политическим термином «Наша Америка». Поэтому, на мой взгляд, концепция «испаноамериканизма», разработанная в публицистике Марти как концепция не только национальной, но и региональной независимости, актуальна методологически и политически для понимания необходимости альтернатив в современном мире. Марти в идеологии «испаноамериканизма» раскрыл альтернативный потенциал «панамериканизму», как идеологии, направленной на создание в регионе таких экономических и, в особенности, внешнеполитических предпосылок, которые гарантировали бы Соединенным Штатам абсолютное господство в Западном полушарии, пресекали бы любые попытки региона к развитию межрегиональных экономических, торгово-финансовых, внешнеполитических отношений и научно-культурных связей. Даже в том случае, если инициатива и заинтересованность в развитии межрегиональных отношений с Латинской Америкой исходит от постиндустриальных стран Европы, союзников США по «доктрине глобализации», не говоря уже об Азии и Африке.

Идеология «испаноамериканизма» имеет свои давние исторические корни, уходящие в эпоху национально-освободительных революций начала ХIХ в. Ее зарождение связано с именем такого выдающегося мыслителя Латинской Америки, как Симон Боливар². С самого начала эта идеология формировалась как противовес идеологии «панамериканизма». Свидетельством тому является и хронологическое (20-е годы ХIХ в.) совпадение момента их начинавшегося противостояния в вопросе создания континентального объединения. Что касается мировоззрения и конкретного вклада Марти, то он обогатил идеологию «испаноамериканизма», внеся в нее антиимпериалистическую направленность и дополнив практическими рекомендациями регионального значения.

И Сангили, и Марти попытались доступными им средствами противостоять попыткам аннексии идеологии «панамериканизма», раскрыв в своей публицистике ее чрезвычайную опасность для исторических судеб региона. Поэтому изучение их мировоззренческих позиций и публицистических концепций по проблемам национальной независимости и политического суверенитета не только своего государства, но и целого региона представляется актуальным для наших дней, когда США навязывают свою волю не только Западному полушарию, но и всему мировому сообществу по созданию монополярной системы международных отношений. Позиции Сангили и Марти в этом вопросе вызывают тем больший интерес, что они основаны на демократических принципах и неприятии диктата США. Поэтому выработанные ими принципы и критерии основ политического суверенитета могут иметь значение и как исторический опыт для альтернативного противостояния доктрине глобализации, которая по замыслу ее адептов призвана предопределить пути развития человечества, содержание эпохи, открыть максимальный простор для действия ее ведущих тенденций. Что же касается самих этих тенденций, то они потенциально направлены на полную трансформацию уже сложившихся экономических и политических предпосылок, способных гарантировать сохранение государственного суверенитета и обеспечить в исторической перспективе сохранение национальной независимости.

Кроме того, публицистические концепции, воссоздание которых требует сосредоточения идей и отдельных высказываний авторов в единое целое, имеют и самодовлеющую теоретическую ценность, как проявление парадоксальной противоречивости: с одной стороны, высокий уровень развития демократических идей в стране, сбросившей колониальное иго, а с другой – отсутствие гарантированных условий для реализации назревшего демократического потенциала этих идей при всей их кажущейся исторической мобильности. Причем, не по причине незрелости необходимых для этого внутренних материальных условий, а из-за вероломного вмешательства в ход событий инородного природе этих условий внешнего фактора. В данном конкретном случае: аннексия острова Соединенными Штатами, чьи геополитические интересы были заранее спроецированы на недопущение суверенитета и независимости Кубы.

Изучение публицистического наследия, оставленного выдающимися мыслителями Кубы, наконец, актуально для понимания ретроспективы развития международной журналистики с точки зрения профессионального интереса. Это тем более важно, когда речь идет о ее наиболее талантливых представителях, которым удалось в своем творчестве не только отразить содержание и характер своего времени, но и предвосхитить будущее, обогатить собственное восприятие действительности мироощущением грядущей исторической перспективы, разглядев действие тех новых тенденций, которые в тот момент только зарождались и которым еще предстояло набрать силу уже в исторически иную, хронологически более позднюю, эпоху. Именно с такого рода публицистическим явлением соприкасается исследователь творческого наследия таких блистательных журналистов Кубы, какими были Хосе Марти и Мануэль Сангили на рубеже ХIХ и ХХ вв. И актуально это учитывать в наши дни, когда перипетии грядущих перемен – и не только в латиноамериканском регионе – еще не раз заставят обратиться современную общественную мысль к эпохе, которая на свои авангардные рубежи выдвинула мыслителей такого масштаба. Им дано было высветить то для их времени новое, что обрастает плотью и кровью в современных условиях, становится политической «будничностью» для современной общественной мысли всего мирового сообщества. Речь, конечно, идет не об экстраполяции взглядов кубинских публицистов на современность, а о творческом осмыслении тех общественных, экономических и политических явлений, которые им удалось зафиксировать в их зародышевом состоянии и попытаться предсказать характер их эволюции.

В этой связи особый интерес вызывает международная научная конференция, проведенная в Сантьяго-де-Куба 15 – 18 мая 1995 г. по случаю 100-летия со дня гибели Марти (19 мая 1895 г.). Событие это никак нельзя отнести к разряду ординарных не только в научном, но и в политическом отношении ни по представительности (четыреста участников из 26 стран, включая Россию), ни по девизу, который определял направление ее работы: «Хосе Марти и вызовы ХХI века».³ Не случаен выбор и места проведения этой конференции – восточная, наиболее мятежная столица Кубы, неподалеку от которой в сражении под Дос-Риос погиб Марти. В Сантьяго-де-Куба находится и одно из красивейших в мире сооружений, связанное с именем Марти, – его мавзолей из белого с розовым отливом мрамора, воздвигнутый к 100-летию со дня его рождения (1953).

По завершении работы этого международного форума была принята «Итоговая декларация», в которой в частности, было отмечено, что «конкретными вызовами ХХI века» являются «гегемония империализма, глобализация капиталистической экономики, расширение пропасти между богатыми и бедными странами, экологические бедствия и кризис этических ценностей в мировом масштабе»⁴.

Чрезвычайно важными, на мой взгляд, представляются материалы международной конференции «Латинская Америка: универсализм и самобытность», которая была проведена в Гаване в апреле 2005г. по инициативе Центра национальной славы России и Фонда Святого Всехвального апостола Андрея Первозванного при поддержке Посольства Республики Куба в РФ и министерства культуры Кубы. Не случайно то, что работа этой конференции вызвала большой политический и научный резонанс в рамках деятельности Мирового Общественного Форума «Диалог цивилизаций». Важно отметить также, что время проведения этой конференции символично совпало со 110-й годовщиной со дня гибели Хосе Марти и 80-й годовщиной драматичной смерти Мануэля Сангили.⁵

Кроме всего сказанного, изучение публицистического творчества Сангили и Марти актуально для научного понимания целостности всего их творчества. Без учета публицистики, цементирующей все их литературное творчество, исследование взятых по отдельности частей творческого наследия этих авторов, особенно Марти, ведет к фрагментарности восприятия как их личности, так и их творчества. Поэтому попытки отдельных исследователей проигнорировать изложенные в публицистике идеи либо как мало связанные, на поверхностный взгляд, с избранной ими для изучения сферой творчества (философия, поэзия, педагогика и т. д.), либо по каким-либо иным соображениям всегда чреваты возможностью искаженной и даже ошибочной трактовки взглядов человека, который на протяжении всей своей жизни занимал активные позиции и не мыслил ни себя, ни своего места в обществе вне энергичной политической деятельности. И деятельность эта отражалась прежде всего через публицистику, которая позволяла с наибольшей полнотой реализовать и мировоззренческий потенциал, и политические принципы, служила источником поэтического вдохновения. Более того, не будет преувеличением сказать, что для самого Марти его собственная публицистика была своего рода методологическим ключом для «входа» в многогранный мир собственного творчества. При всей парадоксальности этой мысли она мне представляется необходимой для верного понимания содержания и характера всего творчества гениального кубинского публициста.

В доказательство обоснованности этого суждения можно обратиться к посвящению, которым открывает Марти свой сборник «Простые стихи», увидевший свет в 1891 г. «Мои друзья знают, как эти стихи вырвались из моего сердца. Это случилось в ту, полную тоски зиму, когда представители испано-американских народов, – одни по неведению, другие – с фанатической верой, третьи – из страха, четвертые – из вежливости – собрались в Вашингтоне, под крыльями грозного орла»⁶. Стихи, написанные им в дни его чрезвычайной публицистической активности в связи с проведением двух межамериканских конференций⁷, имели для него особое значение тем, что его устремления были поняты его друзьями. Он пишет: «Эти стихи печатаются потому, что волнение и любовь, с которыми несколько добрых душ восприняло их однажды ночью, полной поэзии и дружбы, уже сделали их общим достоянием…»⁸.

Внимание на себя обращает сразу же тот факт, что историографический интерес к творческому наследию этих двух публицистов, как на их родине, так и за ее пределами, не поддается сравнению. Личности Хосе Марти, его мировоззрению и творчеству посвящены сотни, если не тысячи, работ. Правда, этот огромный интерес к нему был проявлен главным образом уже после Кубинской революции 1959 г., победа которой кубинским обществом была воспринята прежде всего как торжество идей их великого соотечественника. Национальным же героем он стал еще при жизни, и своими современниками воспринимался не иначе, как Апостол Кубинской Свободы.

Что же касается Мануэля Сангили, то нельзя сказать, что его имя на Кубе было предано забвению, хотя по популярности он, конечно же, особенно сегодня, уступает Марти, своему современнику, которого ему дано было пережить почти на тридцать лет. Для самого Сангили годы без Марти стали не только временем воздаваемых ему заслуженных почестей, роста его популярности и авторитета в обществе, но и поводом для углубленного постижения политических взглядов Марти, некогда воспринимавшихся им как слишком радикальные. Теперь же он убеждался в чрезвычайной актуальности основ антиимпериалистических идей Марти.

Политическая прозорливость Марти основывалась на его отношении к «необходимой войне» 1895 – 1898 гг. как к способу вооруженного противостояния и одновременно как к фактору политического сопротивления империалистическим амбициям США, а также как к единственно надежной на тот момент возможности гарантировать Кубе завоевание суверенитета. Только завоевание подлинной независимости Кубой могло (и должно было) стать, по его идее, прочным заслоном аннексионизму и экспансионистским планам США в Латинской Америке.

Личное общение двух идеологов суверенитета Кубы при их жизни было ограниченным. Сангили в тот момент не считал революционную войну ни политической, ни общественной необходимостью по причине, как он думал, неготовности к ней кубинского общества. Но Сангили никогда не был ни тенью Марти, ни тем более его оппонентом, хотя их личная встреча в Нью-Йорке, инициатором которой выступил Марти, и на которую они оба так рассчитывали, не принесла им ни единомыслия, ни необходимого взаимопонимания. Сангили не принял предложения Марти о вступлении в Кубинскую Революционную партию, созданную им в 1892 г. с единственной целью: возложить на нее политическое и военное руководство революцией.

Не исключена возможность, что Марти лелеял тогда и мысль о возложении на Сангили обязанности главнокомандующего Освободительной армии. При выборе этой кандидатуры Марти мог учитывать и наличие большого военного опыта у Сангили со времен Десятилетней войны, и твердость его политических принципов, выразившуюся в отказе признать заключенный по окончании войны с Испанией Санхонский пакт 1878 г., чем он и снискал в обществе авторитет, славу и репутацию бескомпромиссного мамби⁹. Что касается бывшего (в Десятилетнюю войну) главнокомандующего Максимо Гомеса, то у Марти были с ним достаточно серьезные принципиальные расхождения относительно политического устройства государства по завоевании суверенитета. Склонность Гомеса к установлению военной диктатуры была неприемлема для Марти. Кроме того, Гомес доминиканец, а не кубинец. Марти желал бы, чтобы главнокомандующим был его авторитетный соотечественник. Но все соображения относительно планов назначения Сангили на пост главнокомандующего – это только моя исследовательская гипотеза, для научного обоснования которой данных пока маловато, хотя и можно их найти. Отказ Сангили от вступления в партию не означал, однако, его отказа от сотрудничества с Марти. Напротив, он выразил безоговорочную готовность и согласие поддержать Марти в его начинаниях по пропаганде идеи независимости и суверенитета Кубы как задачи, имеющей глубокие исторические корни. Но опять-таки можно обратить внимание на небольшой нюанс: согласие на пропаганду идеи суверенитета и независимости, но отнюдь не идеи неотложности революционной войны. Сангили согласился создать (и в кратчайшие сроки создал!) на Кубе пропагандистский печатный орган, готовый сотрудничать с Марти в ходе подготовки новой революционной войны. Это – «Hojas Literarias». Между тем остается очевидным и такой факт: Сангили при жизни Марти не опубликовал ни одной своей статьи или хотя бы заметки в газете «Patria» («Родина»), которая была официальным органом Кубинской Революционной партии, и которую Марти основал также для пропаганды идеи завоевания независимости и суверенитета Кубы посредством необходимой новой революционной войны. В свою очередь, на страницах издаваемого Сангили журнала для этих же целей мы не увидим публикаций ни самого Марти, ни материалов о нем. Трудно объяснить эту кажущуюся противоестественной ситуацию. Что это? Их общее нежелание в целях, быть может, конспирации афишировать свои политические связи? Вопрос не риторический, поскольку в статье об этой газете Сангили фигурирует как один из редакторов, правда, не уточняется, в какое время – до или после гибели Марти¹⁰. Или все же здесь присутствует нечто более глубинное – каждый остается при своем мнении, и никто не переходит в открытую оппозицию друг к другу во имя общего для страны дела. У личностей такого масштаба свои, доступные только им, этические и этатические принципы взаимоотношений.

У Марти и Сангили между тем была и общая для них обоих непререкаемого авторитета личность. Это – Хулио Сангили, старший брат Мануэля, генерал Освободительной армии, мужеству и храбрости которого Марти посвятил очерк и к которому не раз обращался с личными просьбами о помощи в самые критические моменты своей деятельности. Свидетельство тому – письма Марти, адресованные непосредственно Хулио Сангили, а также другим деятелям освободительного движения, которым он усиленно рекомендует его как образцового борца, преданного идее независимости Кубы. В эпистолярной публицистике Марти имя Хулио Сангили упоминается десятки раз. И всегда в благожелательном и доверительном контексте.

В 1948 г. на Кубе достаточно широко было отмечено 100-летие со дня рождения М. Сангили, переизданы его публицистические статьи и выступления в виде сборника под красноречивым названием: «Защита Кубы» («Defensa de Cuba»). Эта дань памяти и уважения благодарных потомков революционеру, государственному деятелю и публицисту является объективным свидетельством того, что в истории борьбы кубинского народа за независимость М. Сангили занимает достойное место прежде всего как истинный мамби, представитель поколения кубинских революционеров, которые первыми вступили в революционную войну с метрополией и сыграли выдающуюся роль в формировании национального самосознания кубинцев и самой нации. Предисловие к этой книге было написано крупным ученым Кубы, лично знакомым с автором публикуемых трудов – Эмилио Роигом де Леучсенрингом. Его очерк о Сангили по сей день остается лучшей, наиболее искренней работой о нем.

Объединение имен двух публицистов Кубы – Сангили и Марти – в настоящем исследовании, однако, не является случайным. Оно обусловлено не стремлением к сопоставительному анализу мировоззренческих, творческих или каких-либо иных позиций авторов публицистических статей, целью которых было обоснование необходимости завоевания Кубой независимости. Разница «весовых категорий» творческого потенциала этих двух публицистов очевидна (полное собрание сочинений Сангили составляет 8 томов, а Марти – 28), и подобное стремление могло быть воспринято, даже при наличии тщательной научной аргументации, как чистый академизм или даже снобизм исследователя. Да в этом нет и необходимости. Имена эти объединил исторический фатум идеи суверенитета и независимости. Однако, по горькой иронии судьбы, сама идея независимости Кубы, за которую ратовали – каждый в своей публицистическом творчестве и политической деятельности – Марти и Сангили, которая специфически предопределяла гражданские позиции обоих, их социальное и политическое мироощущение, и во имя осуществления которой они сражались не только на поле брани, пережила драму трансформации

Мартианской концепции независимости судьба предопределила более сложный путь развития. Для ее реализации понадобились новые силы, и эта перспектива стала возможной лишь на путях движения к социализму, то есть с выходом на арену освободительной борьбы кубинского пролетариата. На этом этапе стало возможным и произошло с одной стороны, как бы совмещение обеих концепций, то есть революционный демократизм Марти как бы поглотил «революционный» либерализм Сангили: категория «независимость» была существенно скорректирована понятием «суверенитет»; а с другой стороны, эта «объединенная» концепция независимости и суверенитета, в свою очередь, была дополнена принципиально новым компонентом формационного характера. В случае с завоеванием кубинской национальной независимости решающая роль принадлежала выбору кубинским обществом социалистического пути развития. По всей вероятности, это был единственно возможный и подготовленный историей шанс, когда на судьбу независимости и суверенитета Кубы самым бескомпромиссным образом повлияли мощь и международный авторитет Советского Союза и стран социалистического содружества. И снова – внешний фактор, но с обратным, нежели в начале ХХ в., знаком.

Глава первая. Методология и историография

Дать более или менее полный анализ исследований, посвященных Марти и Сангили, является задачей трудно разрешимой. Объясняется это не только их обилием, но и методологическим противостоянием отдельных историографов, что значительно осложняет изучение темы наслоением на нее дополнительных проблем, не имеющих прямого отношения ни к публицистам, ни к их творческому наследию. Это обстоятельство нуждается в специальном изучении, поскольку возникновение разного рода историографических коллизий вызвано подчас сугубо субъективными соображениями авторов и кажущаяся полемическая «острота» носит преходящий характер и продиктована далекими от науки интересами. Не поиск истины, связанной с объектом изучения, а зачастую совершенно иные, личностного плана стремления историографа определяют цели написания и издания собственных трудов. Часто эти работы нельзя отнести даже к разряду полемического диалога историографа, скажем, с субъектом своего изучения. В лучшем случае они напоминают схоластический спор с известной личностью с целью воспользоваться этим именем и ситуацией для популяризации своей собственной персоны. Правда, справедливости ради следует отметить, что поддающаяся анализу полемика в историографии по данной теме все же встречается, но касается она чаще всего не столько творческого наследия, сколько самой личности публицистов.

Полемика вокруг Марти, и сам он знал об этом, началась еще при его недолгой (всего сорок два года) жизни. Она велась даже среди его близких соратников по борьбе, о чем свидетельствуют обширное эпистолярное наследие самого Марти и особенно его последний дневник, обнаруженный, между прочим, после его гибели среди бумаг главнокомандующего Освободительной армии Максимо Гомеса и названный самим Марти «От Кап-Аитьена до Дос-Риос. Последний дневник»¹¹. И вряд ли в этой связи можно считать случайным то, что значительная часть этих дневниковых записей при публикации была изъята, как считают специалисты, сыном главнокомандующего. Их содержание до сих пор никому не известно, но трудно усомниться в том, что они касались именно их личных отношений.

Что касается творческого наследия Марти, то оно очень скоро после его гибели стало своеобразным полем политических, идейных, идеологических и даже литературоведческих баталий не только на его родине, но и за ее пределами. Не избежало этого и наше отечественное литературоведение. Вызвано оно было скорее всего явлениями методологического характера. Вопрос же выбора авторами той или иной методологии имеет самостоятельное значение для понимания путей развития историографии творчества Марти. Правда, возникшая в данном контексте в нашем отечественном литературоведении историографическая проблема, на мой взгляд, не является ни следствием, ни свидетельством стремления полемизирующих к более глубокому постижению ни творческого наследия, ни метода, которым пользуется Марти. При внимательном рассмотрении она носит поверхностный, заимствованный, а стало быть, искусственно созданный характер. Причин здесь может быть множество, но несомненно присутствие в любом контексте одной: неспособность историографа в силу собственной, быть может, идейно-политической ограниченности или из-за идейного противостояния постичь те самые идеалы, которые Марти отстаивает в своей публицистике и которые для него самого были смыслом его жизни, и именно в них он вложил свою жизненную энергию и оптимизм.

Кроме того, историографу творческого наследия Марти так или иначе приходится учитывать то обстоятельство, что необходимые методологические заряды содержатся в самой публицистике, которая своим идейным содержанием, политической направленностью и потенциальной настроенностью на общественный резонанс (а в случае необходимости – и на конфронтацию с общепринятым общественным мнением) как бы сама предопределяет выбор и методологии, созвучной умонастроению или, напротив, вызывающей несогласие с политическими убеждениями исследователя. Поэтому не каждый исследователь может принять публицистику Марти таковой, какой она в действительности является, если его самого мало заботит поиск объективной истины, ждущей своего раскрытия. Как раз той, которая и заложена публицистом в его труд, раскрывает силу, глубину, стремление заострить и обнажить сокровенную суть публицистической идеи; претендует на состоятельность и проверку временем; соответствует, с точки зрения публициста, актуальным потребностям социально-политического и экономического развития общества. В контексте настоящей работы это касается в первую очередь проблемы концептуального обоснования вопроса о неотложности в конце ХIХ в. для Кубы решения задачи завоевания национальной независимости в целях обеспечения формирования в стране таких социально-экономических условий общественного развития, которые бы гарантировали политический суверенитет и защиту национальных интересов.

Из всех идей Марти наибольшее влияние на выбор методологии оказывала, конечно, ярко выраженная антиимпериалистическая направленность его публицистики. Но если историографом был, скажем, соотечественник Марти, то он невольно оказывался в ситуации, когда от него самого требовалось высказать свои личные позиции уже не столько по творчеству Марти, сколько по тому кругу принципиальных вопросов, которые освещаются в его публицистике. Другими словами, по всей совокупности актуальных проблем, которые рассматривает сам Марти. Это обстоятельство не могло не влиять на характер историографии, невольно обрекая исследовательскую мысль пишущих о Марти авторов на необходимость сверки своих научных позиций с политической целесообразностью. Тем определённые становилась неизбежность этого условиях зависимости Кубы, включая идеологическую. Литературоведческая мысль по такой проблеме, как публицистическое творчество Марти, пронизанное антиимпериалистическими идеями, объективно не имела перспектив на официально признанный успех. Чтобы отважиться на объективное исследование, от ученого требовалась определенная научная смелость и мировоззренческая независимость. И историограф публицистического наследия Марти оказывался в рискованной ситуации с точки зрения как своей «научной репутации», так и политической благонадежности.

Это обстоятельство, на мой взгляд, оказало решающее влияние на то, что в неоколониальной Кубе, находившейся в полной экономической, политической и идеологической зависимости от США, публицистика Марти не только не могла быть изучена объективно во всей ее полноте, а была обречена либо на забвение, либо на фальсификацию. В действительности так и произошло¹². Личность же самого автора подвергалась преднамеренному и изощренному извращению. Только с победой революции в 1959 г. Апостол кубинской свободы стал поистине национальным героем. Начиная с 1963 г., в течение десяти лет было издано полное собрание сочинений Марти в 28 томах, по завершении издания в 1972 г. открыт постоянно действующий семинар по изучению его творческого наследия.

Факты манипуляций с творчеством Марти приведены в статье видного общественного деятеля социалистической Кубы, писателя Луиса Павона «Против фальсификации истории и извращения идейного наследия Хосе Марти¹³.

При выборе методологии изучения творческого наследия Марти следует, на мой взгляд, отдать предпочтение марксистской методологии, которая, как направление, состоялась на Кубе с приходом на арену освободительного движения Кубы пролетарских революционеров. Не случайно то, что именно лидерами пролетарского этапа освободительного движения Кубы, то есть коммунистами, были написаны наиболее серьезные аналитические работы о Марти. Его антиимпериалистические идеи, как определяющие его концепцию национальной независимости, были взяты на идеологическое вооружение, стали программной основой борьбы за освобождение страны от неоколониальной зависимости. Если говорить конкретно, то из идейного арсенала Марти это поколение, заинтересованное в продолжении традиций борьбы за независимость и государственный суверенитет своей страны, восприняло именно антиимпериалистические идеи, с наибольшей силой и последовательностью изложенные в его нацеленной на политические сражения публицистике. Этому способствовала, конечно, и присущая этим идеям логика саморазвития соответственно вложенному в них огромному потенциалу самим автором, являющимся одновременно и творцом, и созидателем, и идейным адептом¹⁴.

Одним из первых, кто обратил внимание на необходимость определить историческое место идей Марти, был один из основателей коммунистической партии Кубы – Хулио Антонио Мелья. Сделано это было в черновых набросках к задуманной им книге о Марти¹⁵, опубликованных в Мексике в виде статьи под названием «Толкование идей Хосе Марти» (1926 г.). Цель ее публикации, по мнению Мельи, состояла в том, чтобы «заставить замолчать продажных торгашей, лицемеров, подхалимов и льстецов, рассуждающих и пишущих о Хосе Марти». Для Мельи неприемлема ситуация, при которой: «То лицемер-политикан, продавшийся власть имущим и выступающий против народа, заводит разговор о Хосе Марти; то клоун-литераторишка называет в своих лживых речах имя Хосе Марти, удовлетворяя аппетит своего тщеславия и своего желудка; то новоявленный иберофил¹⁶, мечтая о возрождении испанского владычества и защищая интересы тех, кто снова ищет рынки сбыта в нашей Америке, решает вдруг обратиться к «жизнеописанию» Хосе Марти»¹⁷. Надо «заткнуть рот этому псевдопатриотическому сброду» – таков вердикт Мельи. Свою позицию он формулирует предельно четко: «суть творчества Марти может быть определена лишь человеком, который не фетишизирует прошлое, благоговея перед ним, а умеет оценить всю важность исторических свершений той эпохи и значение, которое они сохраняют для будущего, то есть для сегодняшнего дня»¹⁸.

Высоко оценил деятельность Х. Марти как революционера-демократа своего времени, а также его творческое наследие другой лидер компартии Кубы чуть более позднего времени и виднейший государственный деятель страны на этапе социалистического строительства Блас Рока. В Марти он увидел «не просто сторонника независимости», призывающего «к вооруженной революционной борьбе против испанских колониальных властей» и организующего ее. Для него Марти – «последовательный и решительный революционер, выступающий за глубокую и полную независимость, а по достижении ее – за самые радикальные и демократические преобразования»¹⁹. Аналитическая оценка в этой статье была дана и антиимпериализму Марти, не приемлющего аннексии ни в какой форме, противящегося «всякой идее о том, чтобы Куба и другие страны Америки превратились в вассалов Соединенных Штатов и служили бы им»²⁰.

Отношение кубинских коммунистов к Марти и оценка его творчества в дореволюционный период наиболее полно было выражено в монографии еще одного из лидеров коммунистов Хуана Маринельо «Хосе Марти – латиноамериканский писатель», которую он издал в Мексике в 1958 г., менее чем за год до победы кубинской революции. Книга несет в себе острые полемические заряды, направлена против попыток упрощенной интерпретации литературного творчества Марти сквозь призму так называемого модернизма. По мнению автора, имеющие место попытки низведения исследовательской мысли по творчеству Марти исключительно к проблеме модернизма ведут к искажению истинной роли и места Марти в «главной его заботе: освободить культуру от пережитков колониальной отсталости, избавить от империалистической агрессии США»²¹.

Обращает на себя внимание то, что Хуан Маринельо казалось бы в сугубо литературоведческой работе о творчестве Марти счел необходимым акцентировать внимание на аспектах, несущих в себе политическое звучание. Так, афористичную по форме фразу Марти – «Народам испанского языка суждено спасти свободу в Америке» – по ходу полемики Маринельо превращает в ключевую и показывает тем самым чрезвычайную значимость обращения исследователей творчества Марти к его публицистике для верного освещения и понимания внутреннего содержания всего его творчества в целом. На примере собственного отношения к статьям Марти, посвященным работе двух межамериканских конференций – Вашингтонской (1889/1890) и валютной (1891), – Маринельо показывает, сколь актуальна публицистика Марти для понимания современной культурно-исторической ситуации в регионе.

«Из всего написанного и сказанного Марти по поводу этих конференций, – считает он²², – можно было бы составить (и необходимо сделать это) наиболее полное изложение его политических взглядов. Его статьи по поводу первой конференции особенно ярко свидетельствуют о его антиимпериалистических взглядах. Мысли по поводу второй конференции имеют наибольшее значение для будущего нашего континента»²³. Свой вывод он формулирует еще более категорично: «Политический гений Марти с наибольшей силой и остротой выразился в том, что он предвидел экономическое господство США в Латинской Америке, хотя некоторые, желая низвести Марти до уровня собственной трусости, упорно отрицают это»²⁴.

Четко определена роль Хосе Марти в истории освободительного движения Кубы в Программе Коммунистической партии Кубы, принятой на ее III съезде в декабре 1986 г. В ней говорится: «Бесспорный выразитель подлинных интересов кубинской нации и высший пример революционной мысли и действия, Марти был руководителем, организатором и идейным вдохновителем новой освободительной войны. Он посвятил себя делу освобождения всех классов и слоев общества, заинтересованных в возобновлении и завершении национально освободительной борьбы. Он объединил прославленных полководцев мамби времен войны 1868 г. и кубинцев-эмигрантов, создал первую Кубинскую революционную партию для борьбы за независимость Кубы и демократическую республику, а также для развертывания и поддержки борьбы за освобождение Пуэрто-Рико. Он разработал целый арсенал передовых идей, которые стали знаменем борьбы для революционеров его времени и революционеров будущих поколений»²⁵.

Среди работ кубинских авторов, посвященных изучению публицистического творчества Марти, наибольший интерес вызывает монография Эмилио Роига де Леучсенринга «Хосе Марти – антиимпериалист», увидевшая свет двумя изданиями: в год столетия со дня рождения Марти и вскоре после победы революции. О научной значимости этой работы свидетельствует хотя бы уже то, что она почти сразу была издана в Москве в переводе на русский язык с обстоятельным предисловием Ю. В. Дашкевича²⁶. Несмотря на несколько компилятивный характер изложения идей Марти и некоторую непоследовательность самого автора при их изложении это исследование остается одной из лучших работ о публицистической деятельности Марти как антиимпериалиста.

С созданием в Гаване Центра по изучению творческого наследия Марти круг исследователей значительно пополнился за счет притока молодых ученых, более многообразными стали и изучаемые проблемы. Об этом свидетельствует, в частности, юбилейный номер журнала «Universidad de la Habana», приуроченный к 130-й годовщине со дня рождения Марти – 28 января 1983 г. В его основу положены материалы ежегодных «мартианских научных чтений», которые проводятся совместно Академией наук Республики Куба, Государственной публичной библиотекой «Хосе Марти» и высшими учебными заведениями страны²⁷. Эти чтения стали научной традицией.

Исследование творческого наследия Марти вскоре после победы кубинской революции стало одним из ведущих направлений и в советской кубинистике. Но путь к формированию этого направления был проложен чуть раньше переводчиком и литературоведом В. С. Столбовым, которого по праву следует считать первооткрывателем Марти для русского читателя. Его познания в этой области были востребованы в связи с изданием первого на русском языке сборника избранных произведений Марти в 1956 г. Он является автором предисловий, вступительных статей, комментариев практически ко всем изданным в нашей стране сборникам произведений Марти. Изучению проблематики творчества Марти Столбов отдал более тридцати лет жизни и вдохновенного труда ученого, авторитет которого получил признание на родине Марти. Публикация первой его статьи датирована 1956 г., а последняя работа была издана в 1985 г.²⁸.

В. С. Столбов является, пожалуй, единственным автором, который попытался осмыслить место и роль публицистики, как жанра, в творческом наследии Марти и показать ее влияние на все остальное творчество. «Кубинский народный герой, – пишет он, – поражает своей цельностью, целеустремленностью, многообразием своих дарований. Он политик и экономист, поэт и прозаик, философ и критик, оратор и педагог. Но была одна область, в которой счастливо сочетались все стороны его многогранного таланта, и эта область – журналистика». Автор основывает свой анализ на высказывании Марти о труде журналиста и роли журналистики в жизни: «Из всех профессий я предпочитаю профессию журналиста, ибо она представляет наибольшие возможности для борьбы за достоинство человека»²⁹. Давая оценку серии очерков Марти, известных под общим названием «североамериканские сцены», литературовед пишет об их художественном достоинстве: «Эти очерки – отмечает он – вершинное достижение Марти-художника, стилиста, в свое время не знавшего себе равных во всех литературах испанского языка. Вдохновенной прозой Марти нельзя не восхищаться. Отточенные, организованные ритмически периоды стремительно, как водопад, низвергаются один за другим, сверкая блестками афоризмов. Недаром ни один из последователей великого кубинца, среди которых были и такие могучие таланты, как Рубен Дарио, не создал в прозе ничего даже отдаленно напоминающего гигантское здание «Североамериканских сцен»³⁰ Столбова восхищает жизнь автора произведений, «где бьется его благородное сердце и сверкает пророческая мысль». «Североамериканские сцены», по его мнению, «лишь страница этой удивительной жизни», что в «этом шедевре высокой публицистики, во весь рост встает перед нами образ человека, до конца выполнившего свой долг патриота, гражданина и художника»³¹.

У В. С. Столбова, как авторитетного специалиста, были научные основания вступить в полемику с исследователем, представляющим уже другое поколение наших отечественных историографов творчества Марти, – Ю. Н. Гириным после появления статьи по вопросу о концепции личности в поэзии Марти³². У Столбова Гиринское толкование «концепции» вызвало недоумение. Он посчитал эту трактовку идеалистической, ведущей к искажению творческого метода Марти и потому не соответствующей действительности. Кроме того, по убеждению Столбова, Гирин в своей позиции несамостоятелен, идет на поводу некоторых «западных» исследователей, приписывающих Марти идеалистическое мировоззрение и на этом строящих свои оценки личности как самого Марти, так и «героев» («личностей») его произведений³³.

Сказать что-либо более серьезное о содержании и сути самой полемики не представляется возможным по той причине, что она не получила ни дальнейшего развития, ни мало-мальски развернутого освещения. Авторы, можно считать, ограничились обменом литературоведческих и не очень колких «любезностей», не проясняющих, однако, ни цели полемики, ни ее необходимости. Между тем, с моей точки зрения, в контурах этой полемики двух советских исследователей творческого наследия Марти обнаруживается, нечто более существенное, заслуживающее более серьезного внимания, чем просто спор двух специалистов по отдельным аспектам творчества Марти. Ю. Н. Гирина следует отнести к новому поколению исследователей, сменивших диалектико-материалистический метод изучения явлений и человека на идеалистический. Точнее: в данном, в общем-то мало значащем историографическом и литературоведческом эпизоде, можно заметить начинающееся противостояние методологий изучения: грубо говоря, марксистско-ленинской, советской и, так сказать, «парадемократической», то есть «противосоветской». Косвенно эту мысль можно подтвердить, если попытаться рассмотреть дальнейшую эволюцию взглядов Ю. Н. Гирина по данной проблематике. В одной из глав коллективной монографии – «Творчество Хосе Марти» автор в ходе своих не всегда последовательных суждений о личности Марти и степени его авторитетности в кубинском обществе приходит, на мой взгляд, не только к научно необоснованному, но и попросту к несостоятельному выводу о природе «трагедии Марти». Она, по мнению Гирина, «состояла в том, что ему так и не удалось сделаться подлинным лидером нации»³⁴.

Вряд ли можно признать такую формулировку, не говоря уже о ее сути, удачной, даже если попытаться увидеть нечто рациональное в суждениях автора работы о «концепции личности в поэзии Марти». Странно, что литературовед не замечает того факта, что Марти не только не «сделался», а стал подлинным лидером благодаря тому, что был последовательным идейным защитником идеологии независимости нации. Более того, идеи Марти остаются актуальными и в наши дни, когда речь идет о решении задач сохранения политического суверенитета и экономической независимости не только Кубы, но и всей Латинской Америки. Чтобы убедиться в этом, достаточно воспользоваться разумным литературоведческим советом Хуана Маринельо и обратиться хотя бы к его двенадцати обширнейшим корреспонденциям, которые были опубликованы в буэнос-айресской газете «Ла Насьон», и девяти в высшей степени интересным письмам, посвященным межамериканской конференции в Вашингтоне и в защиту региональных интересов Латинской или, как пишет Марти, Нашей Америки. Не случайно же Хуан Маринельо в своей выше упомянутой монографии о Марти фиксирует внимание своих оппонентов (современных ему и грядущих) на этих корреспонденциях³⁵.

Факты свидетельствуют как раз об обратном тому, что пишет о Марти Гирин. Марти остается «подлинным лидером нации» и через столетие после своей гибели благодаря бессмертию в первую очередь его публицистики. Если уж выражать свои мысли непременно через такие категории, как «трагедия», то следует, наверное, говорить о «трагедии нации», которая в ответственный момент завоевания независимости лишилась своего подлинного лидера, погибшего на поле сражения.

Можно, конечно, согласиться с присутствием момента трагедийности в судьбе Марти. Но суть этой трагедии совсем в другом: Марти не удалось реализовать свои политические идеалы – они были слишком смелы, хотя и вполне зрелы исторически. Слишком рано пробил час его гибели.

На мой взгляд, любой исследователь, берущийся за изучение творческого наследия Марти и игнорирующий его публицистику при анализе различного рода «концепций» (личности ли, гражданина ли) рискует самым тривиальным образом допустить принципиальную ошибку. К сожалению, эта тенденция наблюдается в наши дни, и ее идейной основой скорее всего следует считать провозглашение невразумительной и малосостоятельной «доктрины деидеологизации», ударившей прежде всего по общественным наукам. Осуществляется же эта «доктрина» после смены в нашей стране политической системы, точнее, с уходом советской власти с арены официальной политической жизни, далеко не лучшим образом, во всяком случае не в интересах научных изысканий.

В контексте рассматриваемой нами проблематики эта тенденция проявляется в стремлении предать забвению наиболее сильные стороны творческого наследия выдающегося кубинского мыслителя. И удары, даже не рикошетом, а прямой наводкой спроецированы на публицистику, которая у Марти сумела впитать в себя все свое многообразие: статьи, очерки, публичные выступления, речи. Вросла органично даже в его эпистолярное наследие, которое, кстати, наряду с его многочисленными эссе, посвященными выдающимся людям (в том числе и многим поэтам), может стать ключом к истинному толкованию и пониманию им самим, какой должна быть и есть личность. А отсюда, естественно, должна рождаться и сама концепция. Яркое тому подтверждение реальные личности, адресаты его писем, «герои» его эпистолярной публицистики. Их много. «В одной только каракасской «Опиньон насьональ», – пишет Маринельо, – Марти менее чем за восемь месяцев дает портреты пятисот с лишним современников, почти всех увековечив в самых характерных чертах»³⁶. И они все разные. Но при всей личностной, может быть, несовместимости их, скажем, на каком-либо общем собрании, все они, кроме того что несли в себе индивидуальное, были наделены их корреспондентом, т. е. Марти, в той или иной степени теми «концептуальными» черты, которые Марти выделял в человеке и обобщал в личности. Все эти личности находили тот или иной отзвук в его душе, и основываясь на этом, он создавал, отнюдь не стихийно, свою собственную концепцию личности. Это вовсе не гарантировало его ни от ошибок, ни от заблуждений, ни от противоречивостей в суждениях. Здесь присутствует одновременно и концепция и личность, воспетая им и отвечающая его гуманистическому мироощущению борца за идеал Человека. Идеал личности.

Среди исследований публицистики Марти выделяется работа советского ученого А. Г. Гидони, избравшего объектом своего монографического изучения одно из самых выдающихся публицистических произведений Марти – «Манифест Монтекристи». Он справедливо пишет: «Если о каком-либо документе публицистического характера, по своему объему не превышающему небольшую брошюру, можно сказать, что, он напечатанный, «томов премногих тяжелей», то в наследии великого кубинского революционера Хосе Марти это справедливей всего относится к знаменитому «Манифесту Монтекристи». Задуманный и написанный как программа освободительной войны против испанского колониального владычества, глубокий по мысли, энергичный по стилю (как все у Марти), «Манифест Монтекристи» несомненно явился выдающимся историческим документом, который, в известном смысле, «делал эпоху», стимулируя развитие революционной ситуации, сложившейся на Кубе в конце ХIХ в.»³⁷. Обоснованно суждение автора о том, что этот манифест «не был изолированным документом в идеологической борьбе Кубинской Революционной партии», что «можно легко установить преемственность, ведущую от лозунга «Со Всеми и для блага Всех» к словам из «Манифеста Монтекристи» о том, что Освободительная война «не приведет к торжеству одной кубинской партии над другой» и что «она ведется по воле народа» бойцами «из всех слоев кубинского общества»³⁸. Автор считает, что «по глубине мысли, зоркости исторического анализа и правильности тактических установок «Манифест Монтекристи» стал выдающимся явлением не только кубинской, но и всей латиноамериканской революционной мысли»³⁹.

«Манифесту Монтекристи», как программному документу, уделено специальное внимание в главе монографии одного из известных советских латиноамериканистов, И. Р. Григулевича⁴⁰. Этот особый интерес к манифесту и необходимость, как он отмечает, «более детального рассмотрения»⁴¹, вызваны тем, что этот программный документ наиболее полно отражает революционно-демократические убеждения Марти как лидера революционной войны.

Под этим документом стоит подпись и Максимо Гомеса как главнокомандующего Освободительной армии. Появилась она, однако, лишь через месяц после начала войны и лишь после согласования с ним вопросов будущего республиканского устройства, отказа Гомеса от каких-либо поползновений на установление военной диктатуры, угрожающей, по мнению Марти, демократии, и, разумеется, согласия Гомеса на такие, не допускающие компромиссов, требования прежде чем занять этот пост. Общеизвестно, однако, что ни к процессу составления манифеста, ни к тексту М. Гомес не имел никакого отношения. Но его подпись под программным документом как подпись человека, несущего ответственность за военное руководство революционным движением, Марти считал абсолютно необходимой.

Прикладной интерес к публицистике Марти проявила в своей монографии советский философ В. И. Шишкина при рассмотрении социально-политических взглядов кубинского мыслителя⁴². Цитатами из публицистических произведений Марти автор монографии подкрепляет свои собственные суждения и оценки социально-политических взглядов Марти, отчего эти взгляды приобретают, как верно заметил в рецензии на книгу Шишкиной В. С. Столбов, «статичный» характер⁴³.

Естественным было обращение к публицистике Хосе Марти и А. А. Тивиковой (А. А. Петровой) при разработке проблемы создания Кубинской Революционной партии в кандидатской диссертации, но опять-таки самой публицистике была отведена роль также прикладного характера⁴⁴.

Мировоззренческого характера интерес к публицистике Марти был проявлен в очерке О. С. Тернового, посвященном философским взглядам Марти⁴⁵.

Однако, в целом публицистика Марти, на мой взгляд, и в нашей отечественной историографии еще ждет своего объективного и непредвзятого исследования.

Что касается публицистики Мануэля Сангили, то ни на его родине, ни тем более в нашей стране она практически не изучена, а его мировоззрение и взгляды по актуальным проблемам национальной независимости и государственного суверенитета Кубы не получили должной научной оценки, хотя вскоре после его смерти на Кубе появился ряд работ, посвященных его жизни, личности, а также журналистской, публичной и государственной деятельности. Всем этим работам о Сангили присуща одна общая и весьма ценная для современного исследователя черта: скрупулезное фиксирование дат и событий неординарной жизни Сангили. Особо интересной представляется приводимая в этих работах хроника его революционной деятельности и публикаций его журналистских работ. Авторы приводят в виде приложений разнообразные документы из жизни публициста. Кроме того, историографы жизни Сангили – это люди, либо лично знавшие его, либо встречавшиеся с ним. Находясь под впечатлением этой обаятельной личности, каждый из них привнес в оценку личности Сангили много субъективного, что вполне естественно. Но это отнюдь не только не снижает ценности этих работ, а напротив, придает им задушевность, что дает возможность ощутить исходящий от «ауры» личности Сангили свет, понять источник его высочайшего в кубинском обществе авторитета при его жизни.

В год смерти Сангили увидела свет отдельным изданием речь президента Национальной Академии искусств и литературы Хосе Мануэля Карбонеля «Мануэль Сангили: командир, трибун и мыслитель»⁴⁶. Речь эта, произнесенная 20 ноября 1925 г., была посвящена памяти Сангили, в честь которого в Академии были открыты годичные (1925/1926) памятные чтения его имени. Основную идею этой речи определяет мысль о том, что жизнь и деятельность Сангили теснейшим образом связаны с самыми значительными событиями истории Кубы и ее народа, что он «вобрал в себя целую эпоху»⁴⁷. В качестве приложения в книге приведены различные документы, так или иначе связанные с жизнью и деятельностью Сангили⁴⁸.

В 1926 г. была издана книга Хосе Антонио Родригеса Гарсиа «Мануэль Сангили»⁴⁹. Значительную часть работы составляют подробные комментарии автора к хронике жизни и деятельности Сангили, которая приводится с интересными подробностями и, вне сомнения, является ценным источником⁵⁰. Но наибольший интерес в ней вызывает не допускающая компромиссов и каких-либо иных толкований «защита» автором личности Сангили от «нападок», как он считает, на него тех противников, которые обвиняют его в якобинстве, сравнивают с вождем якобинцев Максимилианом Робеспьером. По мнению Родригеса, эти «оппоненты» Сангили не поняли ни его, ни Робеспьера. Он утверждает, что эти две личности никак несопоставимы, а по своим личным качествам полярно несовместимы. Родригес Гарсиа пишет; «Робеспьер – коварный, скрытный, изворотливый, тогда как Сангили – открытый, исключительно искренний, выверенным путем идущий к своей цели. Робеспьер – завистливый, Сангили – поклонник-энтузиаст высоких ценностей, ему никогда не были присущи ни зависть, ни подлость. Робеспьер сделан из теста диктаторов, и к диктатуре он шел скрытно, злоумышленно, утопая в крови, Сангили – либерал, истинный либерал, ненавидящий тиранию всем своим существом. Он понимал, что народ, который не может помешать установлению тирании, становится униженным; он хотел видеть отечество заселенным не рабами, а гражданами; он признавал только отечество, созданное со всеми и для блага всех, с уважением к достоинству человека, как считал Марти… Сангили (в отличие от Робеспьера. – З. С.) никого не отправил на смерть, был убежденным противником диктатуры и считал диктатуру, лишенной какой-либо мотивации.»⁵¹.

К 90-й годовщине со дня рождения Сангили известный кубинский журналист и дипломат, член Национальной Академии искусств и литературы Мигель Ангель Карбонель издал биографический очерк о Сангили, уделив значительное внимание его журналистской деятельности. Главным образом, журналу «Нojas Literarias». По мнению автора, этот журнал Сангили заложил основы интеллектуальной литературной критики на Кубе: аналитической, с высокими критериями оценки литературного произведения и содействующей совершенствованию писательского творчества⁵².

В целом же основная часть этой книги посвящена, главным образом, рассказу об одной из самых драматичных страниц жизни Сангили: его мужественной борьбе на Ассамблее представителей революции (о ней речь впереди), за недопущение роспуска Освободительной армии, на чем настаивал Вашингтон⁵³.

Автору книги, который слушал выступление Сангили в двенадцатилетнем возрасте, он запомнился как «величественный апостол, магически владеющий аудиторией, с энергичным выражением лица, убедительными жестами». Автор считает, что Сангили «соединял в себе дар трибуна, писателя, политика, законодателя с безграничной любовью к Кубе. В этом был источник животворящей мощи, которую он всецело вложил в свою – во имя отечества – деятельность»⁵⁴.

В 1948 г. общественность Кубы широко отметила 100-летие со дня рождения Сангили. Был издан ряд работ, посвященных его жизни и многогранной деятельности⁵⁵.

Высокую оценку журналистской деятельности Сангили дал известный на Кубе литературовед, журналист и адвокат Хосе Мария Чакон-и-Кальво в предисловии к книге М. Сангили «Речи и выступления», изданной в 1949 г. В его литературоведческой статье «Взгляды Мануэля Сангили на литературную критику» исследуется вопрос о личной роли Сангили, как издателя и редактора, в установлении принципов развития литературной критики на страницах журнала «Hojas Literarias», издававшегося им менее двух лет, но сумевшего за это короткое время привить сотрудничавшим с журналом авторам ответственность за сказанное слово. Чакон- и-Кальво считает, что достичь этого удалось благодаря неукоснительному проведению в жизнь «трех существенных принципов, обязательных для каждого критика: 1. личная ответственность за критику; 2. соблюдение эстетических норм и принципов критики; 3. абсолютная недопустимость догматизма в разумной критике»⁵⁶.

Автор считает также, что сам Сангили, как блестяще образованный человек, ответственно относящийся к слову, был наделен даром литературного критика. Его литературоведческие эссе, считает он, были образцами литературной критики. И эту свою убежденность он хранит в себе более тридцати лет, с того момента, когда ему студенту-филологу, завершавшему свое образование в Гаванском университете, в 1915 г. довелось впервые в жизни присутствовать на лекции Сангили, посвященной певцу, как он пишет, Ниагары, Хосе М. Эредиа⁵⁷.

В 1948 г. отдельным изданием вышла речь младшего современника Сангили Томаса де Хустис и дель Валье (1871 – 1959). Известный кубинский специалист по всемирной истории и один из основателей Академии истории Кубы (1910) в этой речи от 27 марта 1948 г. обратил особое внимание на значение журнала «Hojas Literarias.». Журнал, по его мнению, свидетельствует о совпадении идеалов Марти и Сангили по пропаганде идеи необходимости новой освободительной войны за независимость. Автор убежден, что главный замысел этого издания как раз и состоял в том, чтобы донести до кубинского общества идею необходимости новой революционной войны. Доказательство тому, по мнению автора, не только опубликованные на страницах журнала статьи, посвященные, в частности, Освободительной армии и ее главнокомандующему Максимо Гомесу, неизменному соратнику Марти в ходе подготовки этой революционной войны, но и хронологические рамки выхода в свет данного журнала в канун интенсивной деятельности Марти в этом направлении (март 1893 – начало 1895 гг.). Автор считает также, что контакты Сангили и Марти носили конспиративный характер. Это очень ценное наблюдение автора, которое может объяснить много недосказанного во взаимоотношениях и в деятельности обоих мамби⁵⁸.

Важным является также и то, что Хустис и дель Валье обратил внимание на такие вопиющие, с его точки зрения, факты, как, «задвинутость» на второй план Сангили в годы правления Томаса Эстрада Пальмы (1902 – 1906). Причиной такого отношения президента к сенатору, члену действующего конгресса могла быть только несовместимость их политических и гражданских позиций. Президента Кубы, ставленника США и проводника их аннексионистской политики не устраивал Сангили – защитник национальных интересов своей страны⁵⁹. Хустис и дель Валье завершает свои размышления о Сангили образным сравнением его с гордой, высокого полета птицей и поэтической строкой: «пересек болото, не запачкав крыльев своих»⁶⁰.

В потоке опубликованных предисловий, вступительных слов и речей, посвященных Сангили в связи со столетием со дня рождения выделяется строгое по своей научной структуре и аналитической направленности эссе выдающегося кубинского историка Эмилио Роига де Леучсенринга. В своем эссе автор выделил четыре рубрики, позволяющие ему дать по структуре строгий и по содержанию развернутый анализ личности Сангили: Характер и личность; За свободную Кубу против испанского деспотизма; За экономическую независимость и политический суверенитет; Гражданин и политик. Все эти рубрики идут под девизом: «В защиту Кубы»⁶¹. Среди наиболее актуальных проблем, которые, по мнению автора, волновали Сангили как мыслителя, революционного борца и государственного деятеля были:

* завоевание независимости и обеспечение справедливости в кубинском обществе. Страна должна осознать необходимость изменения политических условий своего существования;

* отношение к национально-революционной и освободительной войне как к необходимости и средству завоевания свободы и справедливости;

*. неправомерность и противозаконность вмешательства Соединенных Штатов в дела освободившейся от Испании собственными силами Кубы;

* защита политического суверенитета страны всеми доступными средствами и на всех уровнях;

* отделение католической церкви от государства;

* светский характер образования и широкий доступ народных масс к образованию. Это единственный магистральный путь к цивилизации;

* защита земельного богатства Кубы как фактора не только экономической независимости, но и политического суверенитета. Недопустима деятельность иностранных компаний;

* необходимость изгнания с государственных постов коррумпированных политических деятелей, заботящихся только о личном обогащении. Быть при деньгах и владеть титулами еще вовсе не означает придерживаться прогрессивных убеждений и занимать благосклонную позицию по отношению к своему народу, который должен получить широкий доступ к демократии;

* страна стоит на грани борьбы за социальную справедливость. «Если ХVIII век был веком революции, ХIХ – веком формирования наций, то ХХ век станет веком социализма»;

* задача правительства состоит в том, чтобы быть образцом гарантии демократических институтов и верности Конституции и Закону⁶².

Столь подробное, хотя и в тезисном виде, изложение взглядов Сангили, автор обосновывает словами: «наш народ знает очень мало о деятельности Сангили по защите интересов народа»⁶³.

В нашей отечественной историографии определенный интерес к личности Сангили был проявлен в связи со 150-летием со дня его рождения такими научными журналами, как «Латинская Америка» и «Вопросы истории». Опубликованные на их страницах мои статьи⁶⁴ в какой-то мере являются попыткой компенсировать образовавшийся существенный пробел, трудно поддающийся объяснению, если учесть, что в изучении кубинской проблематики, в нашей стране после победы Кубинской революции наступил поистине исследовательский бум⁶⁵.

Справедливости ради необходимо отметить, что упоминание о Сангили-сенаторе и его антиимпериалистических выступлениях в сенате в «защиту республики» содержится в обстоятельной монографии известного советского ученого, историка Л. Ю. Слезкина «История Кубинской республики», изданной почти тридцать лет назад⁶⁶.

Цель настоящей работы состоит в том, чтобы попытаться рассмотреть демократические основы публицистики Сангили и Марти в созданной ими концепции национальной независимости и государственного суверенитета Кубы и показать, что на неосуществимость этих концепций при жизни их авторов решающее влияние оказали факторы насильственного и исключительно внешнего порядка – агрессия Соединенных Штатов, аннексионистские планы и геополитика которых основывались на недопущении образования независимого, суверенного кубинского государства.

То обстоятельство, что в настоящей работе взглядам Сангили уделяется значительно большее внимание, чем взглядам Марти, является сознательным выбором автора, обусловленным, по крайней мере, тремя соображениями. Во-первых, недостаточной изученностью творческого наследия Сангили в сравнении с Марти. Во-вторых. необходимостью более подробного изложения «либеральных» взглядов Сангили для более зримого раскрытия принципиальной новизны концепции Марти как выразителя революционно-демократических идей нового поколения освободительного движения, поднявшего на более высокий уровень развитие идеи национальной независимости и государственного суверенитета как противостояния не только колониализму, но и неоколониализму, исходившему от Соединенных Штатов. В-третьих, благоприятной научной возможностью рассмотреть такое существенное своеобразие публицистики Марти, как ее методологическая значимость для раскрытия наиболее сильных сторон публицистики и политических позиций Сангили, идейного потенциала его взглядов с их нацеленностью на саморазвитие посредством идейно-политического обогащения в принципиально иных исторических условиях, то есть на стадии, когда актуальность обрела не столько антиколониальная концепция Сангили, сколько антиимпериалистическая, точнее, антинеоколониальная концепция Марти. Это, как показал опыт изучения публицистического творчества Сангили и Марти, стало возможным лишь при рассмотрении их работ в общем контексте анализируемых ими проблем национальной независимости и государственного суверенитета. Этот подход, как мне представляется, дает возможность рассмотреть не только взгляды каждого из публицистов, но и взаимосвязанность и обусловленность их поступательной смены по мере изменения исторических условий.

На Сангили, пережившего Марти на тридцать лет, выпала участь убедиться в том, что кубинское общество на том этапе не располагало достаточными силами, необходимыми для реализации антиимпериалистической концепции независимости Марти. Но эти тридцать лет без Марти были годами упорной борьбы за претворение в жизнь антиимпериалистических идей его учениками и соратниками, в числе которых был, конечно, и Сангили. Его государственная и публицистическая деятельность в эти годы свидетельствовала о последовательности и твердости его позиций по защите суверенных интересов государства даже в условиях псевдореспублики. Характеризуя особенность данной идеологической ситуации в жизни и исторической судьбе Сангили, необходимо констатировать факт влияния на его взгляды идей Марти. Но речь в данном случае идет не о простом восприятии политических идей и взглядов Марти, а о последовательном и целенаправленном стремлении Сангили «соответствовать» антиимпериалистическим идеям в собственной деятельности на государственных постах, которые были ему уготованы волей Судьбы.

Глава вторая. Идейная борьба накануне десятилетней войны (1868 – 1878).

Периодическая печать Кубы после выхода в свет первой в стране газеты с одноименным названием «Gazeta» (случилось это в мае 1764 г.), а вслед за ней в том же году и газеты El «Pensador» («Мыслитель») стала важнейшим компонентом общественно-политической жизни острова, и к моменту начала первой революционной войны успела под влиянием политических факторов пережить определенную эволюцию. Однако, надо при этом подчеркнуть, что в кубинской историографии периодической печати страны отсчет истории журналистики ведется не с момента издания этих газет, а с 24 октября 1790 г. когда была выпущена в свет первая регулярная газета «Papel periodico » («Папель периодико»). Одним из издателей и редакторов этой газеты был известный кубинский ученый, врач по профессии и один из выдающихся деятелей кубинской культуры Томас Ромай (1764 – 1849). Эта газета всячески избегала освещения на своих страницах вопросов, связанных с социально-политическими проблемами страны и ее колониальным положением. Находилась она в ведении организации под названием «Патриотическое общество», которое стремилось привлечь в свои ряды, а заодно и к сотрудничеству с газетой наиболее просвещенных людей. Свою основную цель это общество видело в борьбе с помощью газеты с господствовавшей в тот период в науке схоластикой и в пропаганде научных знаний. Заинтересованность в пропаганде достижений науки, особенно в области охраны здоровья, была обусловлена необходимостью борьбы, как о том писала газета, со знахарством, получившим в тот период на Кубе очень широкое распространение и наносившим огромный вред здоровью населения. «Патриотическое общество» всячески стремилось пополнить свою казну, привлечь внимание к себе, а заодно и к опекаемой им газете, чтобы увеличить ее тираж, придать ей популярность и максимально оградить газету от вмешательства в ее дела колониальных властей. Однако, чрезмерная бдительность этого патронирующего газету общества все реже соответствовала целям сотрудников газеты и не всегда оказывала благотворное влияние. Но общество было ее юридическим собственником и фактическим владельцем, старалось не упустить ни единого случая, чтобы продемонстрировать безграничность своих прав, часто злоупотребляя этими правами и нанося интересам газеты непоправимый ущерб.

Членам этого общества принадлежала идея популяризации всяких местных знаменитостей посредством внедрения в повседневную практику газеты публикацию их речей, выступлений, а также разного рода их экзерсисов на ниве философского и особенно поэтического творчества. Речи и выступления всякого рода высокопоставленных лиц публиковались по самому неожиданному, нередко скандальному поводу. Обращения через газету друг к другу, подчас сугубо личного характера, нередко были шокирующими. Для всякого рода поздравлений была выделена на полосах газеты специальная рубрика. Естественно, практика такого рода «сотрудничества» с газетой была доступна лишь местной аристократии и она широко использовала предоставляемые ей возможности поупражняться в красноречии. Но на страницы газеты имели широкий доступ и ученые, чаще – научная элита, заинтересованная в публичном выяснении отношений со своими оппонентами, популяризируя не столько плоды своих научных изысканий, сколько свой особый статус на лестнице социальной иерархии. Нередко по этой причине газета попадала в пикантные ситуации, но продолжала сосуществовать без особых проблем с колониальными властями, хотя католические священники, присланные из Испании на предмет «цензуры», не раз ставили под вопрос правомерность занимаемых газетой позиций и вообще оправданность ее существования.

Интересная характеристика и тому времени, и самой газете была дана в несколько более позднее время Мануэлем Сангили, выступившим в данном случае как один из первых историографов периодической печати Кубы. Он писал, что «в эти трудные времена поражаешься обилию людей, известных своим красноречием, а они, несомненно, были у столь неграмотного и столь далекого от мировой культуры народа, как кубинский, среди осужденных на варварство негров и огромной бюрократии, приобретавшей себе книги в Испании и приносившей обычно на эту землю лишь безграничную ненасытность и алчность, Колония, таким образом, представляла собой нечто вроде торговой фактории»⁶⁷. При более внимательном чтении этой достаточно деликатной оценки ситуации в периодической печати можно все же заметить пробивающуюся из-под толщи газетных материалов их своеобразие.

Важнейшим событием в истории периодической печати Кубы стало появление в 1841 г. еще одной газеты с характерным названием: «Faro industrial de la Нabana» («Индустриальный маяк Гаваны»). О себе, правда не сразу, а год спустя (№ 1 за 1842 г.), она сообщала, что является «газетой политических, торговых, экономических и литературных вестей»⁶⁸. Характерно, что эта корректировка ориентации была сделана по мере роста ее популярности среди определенного круга ее читателей. Формировалась же эта популярность на несколько иной и, как оказалось, более актуальной для жизни кубинского общества основе – освещении газетой проблем в защиту экономики острова. «Индустриальный маяк Гаваны» по праву выбранного им направления стремился сфокусировать внимание своих читателей на проблемах развития торговых отношений острова, и его экономических перспектив. Констатируя колониальный характер экономики, подчеркивая ее отсталость, газета предпринимала попытки дать на своих страницах объяснение этому явлению. На ее полосах все чаще появлялись достаточно острые материалы в виде высказываний, нередко довольно резких, в адрес Испании со стороны отдельных лиц.

Большую популярность завоевала газета своими публикациями статистических данных и фактов по ущемлению интересов колонии со стороны испанской метрополии. Не всегда последовательно и четко, но все же с достаточной определенностью газета поднимала вопросы, связанные с разницей в экономическом положении колонии и метрополии, с пагубностью для Кубы последствий ее зависимости от Испании.

Такая направленность издания, разумеется, не могла быть одобрена колониальной бюрократией, и она сделала все, чтобы добиться запрета газеты, побуждающей своих читателей к размышлениям над политикой, которую проводила в отношении Кубы мадридская метрополия. В 1851 г. издание газеты сначала было приостановлено. Так, испанская цензура задержала выпуск последнего (№ 165) номера газеты, датированного 29 июня 1851 г. до 31 августа того же года⁶⁹. А вскоре выпуск газеты был вообще запрещен. Но газета успела сыграть свою роль в общественно-политической жизни кубинского общества. Высокая оценка этой роли и ее влияния на развитие периодической печати в стране содержится в статье публициста Хосе М. Лабраньи, написанной для популярной иллюстрированной энциклопедии по истории кубинской прессы «Cuba en la mano». Давая характеристику этой газете, в статье «Пресса на Кубе» («La prensa en Cuba») в 1940 г. Лабранья писал: «Можно сказать, что она была первой защитницей коренных интересов Кубы и потому была упразднена властями»⁷⁰. Здесь еще нет речи о защите национальных интересов, говорится только о коренных интересах. Но через умение видеть коренные интересы журналистика Кубы делала шаг в сторону вычленения интересов Кубы из общих с метрополией интересов.

Для периодической печати Кубы закрытие «Индустриального маяка» было тревожным симптомом. Но в то же время сам факт преследования газеты был свидетельством того, что периодическая печать, точнее, отдельные издания начинают играть в жизни общества куда более важную роль, чем ту, которую ей отвели колониальные власти. От изданий исходит политическая опасность, что свидетельствует о переходе периодической печати к качественно новому состоянию. Отличительной чертой становится ее превращение в арену идейной и идеологической борьбы. Вместе с тем надо отметить, что четкая постановка вопроса о завоевании независимости в этой идеологической борьбе на том этапе все еще отсутствовала. Обусловлено это определенными предпосылками. Дело в том, что в обществе, особенно среди привилегированных креолов, успела сформироваться достаточно влиятельная прослойка, в экономические интересы которой не входило завоевание независимости от метрополии. Она готова была ограничить свои политические интересы лишь требованием предоставления Кубе автономии, а отнюдь не независимости. И в своих действиях она согласна была лишь на ведение переговоров с Испанией, а вовсе не на решительную борьбу.

Специфика этой ситуации нашла соответствующее отражение на страницах периодической печати. Сам этот факт также свидетельствовал об изменениях в состоянии печати и переменах в умонастроениях в обществе под ее влиянием. Наметился процесс некоторой радикализации одних изданий и усиления консерватизма в других. Более заметными стали и начинающееся обострение идеологической борьбы, и набиравший силу процесс размежевания внутри самих борющихся сил. Эта ситуация вела к постепенному формированию программных требований и их обоснованию в зависимости от политической ориентации тех или иных изданий. Так периодическая печать становится выразителем начавшегося в обществе размежевания по идейно-политическому принципу вокруг решения вопроса о государственном статусе Кубы.

О характере развернувшейся в стране полемики может дать представление изданная в тот период книга кубинского философа Хосе Антонио Сако⁷¹ «Против аннексии». Автор отмечает, что полемика в обществе велась главным образом по вопросу о характере политического устройства Кубы. Достижение же единства, по мнению Сако, было весьма проблематичным. Но в чем участники полемики были едины, так это в понимании необходимости перемен и критике, хотя и с разных исходных позиций, существующих порядков, несмотря на то, что взгляды их на эту проблему чаще всего не только не совпадали, но даже противоречили друг другу, состояли из взаимоисключающих тезисов.

О сложившейся на острове ситуации в тот период можно судить по высказыванию одного из видных креолов того времени Гаспара Бетанкура Сиснероса. Как широко известный на Кубе политический и общественный деятель своего времени, он считал себя вправе дать развернутую характеристику сложившихся в стране порядков и той политики, которую диктовала Испания. Для него лично эти порядки в любом случае не были приемлемыми. Что именно в этих «порядках» его не устраивало, видно из того, что писал он в 1849 г.: «Постоянное войско, которое подавляет и ужасает народ, поощрение ввоза рабов и защита рабства, противодействие иммиграции белого населения, политика ограничения внешней торговли, систематическое противопоставление испанцев и кубинцев, постоянное урезывание религиозных и политических прав, отстранение кубинцев от всех служб и постов, где они могли бы иметь влияние на формирование взглядов молодежи, на управление, на разработку законов – таковы правила, которых придерживается правительство Испании в целях упрочения своего господства»⁷².

Эти слова созвучны умонастроению и взглядам уже упомянутого нами Хосе Антонио Сако. Полемизируя с одним из своих современников, он акцентирует внимание на проблеме недопустимости в этой ситуации другой крайности – распространения аннексионистских идей. Он считает, что борясь с Испанией, вовсе нет необходимости призывать к аннексии Кубы Соединенными Штатами в целях якобы избавления острова от испанского владычества. Книга Сако направлена против зарождавшегося уже тогда аннексионизма как идейного течения. Она так и названа: «Против аннексии» («Contra la anexion»). Эта «антиамериканская» направленность позиции Сако вызывает интерес пикантностью ситуации: направленная против аннексии США работа издается в Нью-Йорке; и по сути эта же направленность его издательской деятельности приводит к тому, что он попадает в немилость от испанских властей. Дело в том, что, выступая против аннексии, Сако вовсе не жаловал Испанию как метрополию. Его издававшийся в Нью-Йорке в 1828 – 1831 гг. еженедельник «Менсахеро кубано» («El mensajero cubano»)⁷³ был под подозрением у колониальной администрации. В 1834 г он был выслан из страны как неблагонадежный человек, хотя и выступал всего лишь за автономию Кубы. Правда, помимо этого Сако требовал прекращения работорговли и вообще упразднения рабства как системы. Как издатель и как мыслитель, он пользовался авторитетом у своих современников. В контексте его борьбы против аннексионистов к нему надлежит относиться как к мыслителю, который за несколько десятилетий предвосхитил необходимость борьбы с идеологией аннексионизма Соединенных Штатов на Кубе.

Под бдительным оком испанской бюрократии всяческим, включая судебные, преследованиям, запретам, штрафам подвергались все неблагонадежные, с точки зрения колониальных властей, издания. Но власти были бессильны не только запретить, но даже приостановить набиравший силу бум критики метрополии за проводимую ею политику по отношению к Кубе. Наиболее распространенной формой борьбы колониальной администрации с периодическими изданиями стало закрытие изданий и даже погромы типографий. В этой ситуации местопребыванием изданий становятся соседние страны Латинской Америки и особенно США, где начинает формироваться внушительная по своим масштабам диаспора кубинцев. Пресса Кубы пытается всеми доступными ей средствами отстоять право на независимость своих периодических изданий прежде всего от Испании, видя в этом пролог к независимости и страны. В атмосфере этой борьбы можно пронаблюдать процесс консолидации журналистских действий и тенденцию к радикализации общественной мысли и умонастроений в обществе, а также к революционизированию позиций передовых слоев общества, особенно учащейся молодежи.

Взаимоотношения испанских колониальных властей и кубинской журналистики все больше напоминало позиционную войну: закрытие газеты вело к ее изданию либо под другим названием, либо к уходу в подполье. Зарождение подпольной печати было одним из свидетельств принципиальных перемен в понимании самими издателями своей консолидирующей роли по формированию национального самосознания и роли их печатной продукции в общественно-политической жизни колонии. Начинается процесс кристаллизации идеи завоевания независимости, постепенно она становится главенствующей.

Возникновение подпольной печати на Кубе свидетельствовало о новизне принципиальных перемен, происходивших в периодической печати. Свое начало подпольная революционная журналистика Кубы берет с газеты «La Voz del Pueblo Cubano» («Голос кубинского народа»), издателем которой был Эдуардо Факсиоло. Легально ему удалось издать всего три номера газеты. Однако, этого для испанских властей было достаточно, чтобы успеть установить за издателем тотальную слежку. Э. Факсиоло решил все же дать свет четвертому номеру, вчерне практически полностью подготовленному в подпольных условиях. Но по доносу редактор был схвачен прямо в типографии в момент набора газеты. Расправа над ним была скорой. Неправедный суд, приговор к смертной казни и гаррота! Случилось это в 1851 г. В историографии кубинской журналистики эта дата считается рубежной, а сам Факсиоло чествуется как первый «святой мученик», отдавший свою жизнь во имя независимости страны и свободы слова, а также как основатель кубинской подпольной революционной прессы⁷⁴.

Накануне первой национально-освободительной революции на острове издавалось свыше десяти наименований газет. Между ними шла конкурентная борьба не только за обеспечение своей популярности, но и за идейное влияние в обществе. Властями Испании издавались и всячески поощрялись такие газеты, как: «Diario de la Marina» («Морское ежедневное обозрение»), «La Prensa», «La Voz de Cuba» («Голос Кубы») и «El Moro Muza» (дословно: «Мавританская кошка» или «Мавританская муза»).

Газета «Голос Кубы» как бы в назидание обществу за прекращение издания подпольной газеты Э. Факсиоло «Голос кубинского народа» сразу же заняла открыто реакционную позицию. Ее основатель, испанский журналист Гонсало Кастаньон был непримиримым и бескомпромиссным сторонником целостности Испании и не допускал даже мысли о возможности предоставления Кубе какой-либо автономии, не говоря уже о независимости⁷⁵.

Этих же позиций, начиная с 1859 г. придерживалась и «Мавританская кошка», которая из номера в номер подвергала атаке идею сепаратизма, отделения Кубы от Испании, призывала к принятию властями метрополии решительных мер по предотвращению даже намека на сепаратистские тенденции. Эта газета в идейной борьбе была наиболее опасной, потому что ее основатель и издатель Хуан Мартинес Вильергас имел в «верхах» политический вес, а среди «рядовых» читателей пользовался популярностью как экстравагантная личность. Его газета пользовалась успехом, имела широкий круг читателей⁷⁶.

Количество изданий множилось. Появлялись и исчезали десятки новых названий газет, пытавшихся найти свою, та «нишу» в общественно-политической жизни. Это способствовало еще большему брожению общественного сознания, которое и без того билось в противоречиях, не имея сильного консолидирующего начала ни в одной из противоборствующих сторон. Общественная мысль оказывалась в тупике, подпав под влияние авторитета отдельных идеологов, реакционные замыслы которых не всегда в одночасье можно было разглядеть. Как это случилось, например, с аннексионистским течением, пропагандистами которого стал ряд газет, издававшихся в Нью-Йорке. Идея аннексии острова Соединенными Штатами и вытеснения таким образом оттуда Испании в исторической перспективе оказалась роковой для политиков. Таких взглядов придерживался, в частности, Мигель Теурбе Толон, издатель эмигрантской газеты «La Verdad» («Истина») и сотрудник целого ряда других.

Идея аннексии Кубы была не просто реакционной, она несла в себе потенциал обречения острова на новое, еще большее закабаление, что собственно и произошло после победы освободительной армии Кубы над Испанией в 1898 г. А в момент своего зарождения она не имела шансов на реализацию, хотя и были предприняты всякого рода попытки организации флибустьерских походов на Кубу с целью якобы освобождения ее от Испании. Что же касается позиции самих США, то в тот период они не имели возможности воспользоваться аннексионистскими замыслами кубинцев по той причине, что страна сама находилась в состоянии гражданской войны между Севером и Югом (1861 – 1865 гг.). Решался вопрос о ликвидации или сохранении рабства как хозяйственной системы в зависимости от того, на чьей стороне окажется победа.

Аннексионизм и автономизм были двумя основными течениями, влиявшими на общественную мысль Кубы накануне первой войны за независимость. Между ними шла борьба. И полем их сражений была периодическая печать. Но если же попытаться дать общую оценку ситуации, которая сложилась в кубинском обществе на тот период, то объективно следует акцентировать внимание на принципиально других аспектах общественно-политической жизни острова. Во-первых, на том, что основным вопросом в обществе все определеннее становится вопрос о власти, в частности, о судьбе власти испанской метрополии на Кубе; во-вторых, на том, что идейная борьба в самом кубинском обществе велась также по вопросу о власти, какой, в чьих руках ей быть после изгнания Испании или хотя бы даже при ущемлении в той или иной мере прав метрополии на колонию. Другими словам, остров был поставлен на грань неизбежности революционного взрыва. Как свидетельствует исторический опыт, решение вопроса о власти и составляет основную функцию всех известных миру революций. Если и в аннексионизме, и в автономизме, как течениях, превалировали проблемы экономического развития острова, то по мере приближения революционной войны определяющим становится проблема решения вопроса о политической власти. Идея установления в стране независимой от Испании власти к этому времени начинает определять и развитие общественно-политической мысли, которая постепенно трансформируется в идею завоевания политического суверенитета. В обществе зарождается процесс консолидации принципиально нового идейного направления – завоевание независимости революционным путем. Это идейное течение отказывалось признать программы как автономистов, так и аннексионистов. Одним из идеологов этого течения общественной мысли постепенно в ходе борьбы становится Мануэль Сангили. Со всей серьезностью это течение заявило о себе и прошло первые испытания в ходе Десятилетней войны (1868 – 1878).

Формирование идеологии национальной независимости шло в процесс идейной борьбы. Ее активизация накануне первой революционной войны была в значительной степени обусловлена тем, что именно представители зарождающейся креольской интеллигенции, по обоснованному мнению Л. А. Ивкиной, были «передовой социальной силой кубинского общества». «Как правило, – говорится в ее статье, – их основное ядро формировалось из представителей креольских земельных собственников. Обычно они получали образование в Англии, Франции, США. Возвращаясь на родину, они становились носителями прогрессивных идей, передовой общественной мысли. Влияние этой группы населения на последующее развитие революционных событий было чрезвычайно велико. Эта небольшая плеяда революционно настроенного студенчества, учащейся молодежи, интеллигенции вписала яркие страницы в летопись революционной борьбы»⁷⁷.

Идейный разброд и внутриполитические трения в кубинских, креольских. «верхах» не могли не выплеснуться на страницы периодической печати. Так, газета «El Siglo» («Век»), основанная в 1862 г. и менее чем через год превратившаяся практически в официоз кубинских реформистов, играла важную роль в формировании общественного мнения. С ее страниц не сходили материалы по социально-политическим, административно-экономическим проблемам. Газета призывала к реформам, чтобы избежать зреющую в недрах кубинского общества революционную войну за независимость и к тому, чтобы побудить метрополию к осуществлению назревших реформ, разумеется, в интересах креольской верхушки общества. Сама она не только не пропагандировала идею сепаратизма и не настаивала на провозглашении независимости, но, напротив, всячески осуждала радикальные настроения, исходившие со страниц других газет. Правомерность стремления Кубы к сепаратизму ставилась вообще под сомнение⁷⁸.

Такая нерешительность креольской верхушки общества и половинчатость ее позиций в судьбоносном для острова вопросе имела между тем глубокие классовые корни. Это прежде всего страх перед революцией, особенно «черным ураганом», то есть восстанием негров-рабов, которые давали знать о себе то в одной, то в другой провинции Кубы.

Новым для этого этапа развития периодической печати было появление первой рабочей газеты «La Aurora» в 1865 г. Это событие несло в себе новые заряды принципиального характера, свидетельствовало о спорадическом появлении в обществе зародышевых форм пролетарской идеологии, формировавшейся на базе защиты интересов в основном рабочих-табачников, которые на том этапе были наиболее организованным отрядом наемных рабочих⁷⁹.

И все же сложившаяся в кубинском обществе ситуация, на мой взгляд, требует более гибкой оценки. Особенно это необходимо учитывать, когда речь идет об идейной борьбе автономистов и аннексионистов. Автономисты стояли на позициях необходимости реформ, которые надлежало провести Испании, чтобы дать больший простор развитию производительных сил на Кубе. Аннексионисты же не имели никаких программ реформирования. Автономисты стояли за ограничение полномочий колониальной администрации и постепенную передачу власти креольским «верхам», набиравшим экономическую силу. Они имели конкретные предложения, в частности, по вопросу об отмене рабства. Аннексионисты всячески обходили молчанием вопросы экономического и политического устройства Кубы после изгнания испанцев. В итоге главным в их идеологии становился лишь вопрос о переподчинении, то есть передаче острова из рук Испании в руки Соединенных Штатов. Поэтому, подвергая критике автономистов, было бы ошибочным абсолютизировать то негативное, что безусловно содержалось в их идеологии, и рассматривать их позицию вне исторического контекста.

В этой связи вызывает особый интерес последовательность газеты «El Siglo», которая заняла объективно терпимую позицию в отношении автономистов, но не допускала никаких компромиссов в борьбе с аннексионистами, всячески доказывая пагубность их позиции для исторических судеб острова. Она последовательно проводила идею необходимости социально-политических реформ, изменения экономико-административной ситуации, объективно подводила общественную мысль к пониманию того, что в случае реализации плана аннексионистов острову никогда не обрести ни автономии, ни независимости, ни даже подобия государства. Больше того, по мнению кубинских исследователей, газета сделала больше: концентрируя внимание общества на необходимости проведения реформ, предлагая при этом конкретные реформы в своих многочисленных публикациях, она активно формировала национальное самосознание кубинцев. Осознание кубинским обществом себя как нации было чрезвычайно важно для борьбы за самостоятельное развитие, за независимость. Газета воспринималась обществом уже не как орган автономистов, а как общенациональная политическая газета. «El Siglo» превращалась как бы в эталон газеты, в подражание ей в отдаленных от Гаваны провинциях стали возникать ее своего рода «филиалы». Так, в городе Санта Клара появились сразу две газеты – «La Alborada» («Рассвет») и «El Alba de Villa-Clara» («Заря Вилья Клары»). Названия газет характерны для переживаемого Кубой момента – «Lа Fe» («Вера», «Клятва»), «La Esperanza» («Надежда»). «El Siglo», таким образом, определяла пути развития политической мысли в кубинском обществе, и как справедливо отмечают кубинские историографы периодической печати, «была лучшей политической газетой Кубы»⁸⁰. Именно эта газета вспахала почву для появления публицистики как жанра. Не случайно, очевидно, и то, что свою первую статью восемнадцатилетний Мануэль Сангили опубликовал именно на страницах этой газеты.

Этот далеко не полный анализ состояния периодической печати на Кубе накануне событий, которые вплотную поставили перед обществом вопрос о завоевании национальной независимости, позволяет тем не менее представить готовность политической мысли найти отражение в таком жанре, как публицистика. Имевшие место противоречия в общественно-политической жизни и идейная борьба, на мой взгляд, также объективно могли служить мощным фактором развития этого жанра журналистики. Во всяком случае Мануэль Сангили по праву может быть отнесен к числу первых мыслителей, которые не только избрали этот жанр журналистики для публикации своих идей, но и обогатили публицистику как жанр своими публичными речами и выступлениями, будучи активными участниками общественно-политических событий или занимая государственные посты.

10 октября 1868 г. Карлос Мануэль де Сеспедес⁸¹, адвокат, сын крупного плантатора и сам плантатор-рабовладелец в местечке Яра (провинция Ориенте) обнародовал манифест, известный под названием «Клич из Яра». который провозглашал независимость Кубы. Со словами «Да здравствует Свободная Куба!» он предоставил свободу своим рабам и призвал их присоединиться к освободительной армии повстанцев, которую он сам и возглавил. Это событие и явилось первым актом первой национально-освободительной революции, известной как Десятилетняя война 1868 – 1878 гг. Кубинский народ поднялся на борьбу против колониальной зависимости.

Юный Хосе Марти посвятил этому событию свой сонет «10 октября»⁸², вобравший в себя горение юных сердец и взбудораженных стремлением к свободе умов (об этом речь в разделе, посвященном Хосе Марти).

Что касается Мануэля Сангили, который был старше Марти на пять лет, то он при первом же известии о начале освободительной войны отправляется на поля сражений.

Глава третья. Мануэль Сангили как публицист

3.1. Формирование личности.

По отцу гасконец, потомок горячих мушкетеров, дуэлянтов и поэтов, по матери – англичанин, наследник традиций промышленного Манчестера, Мануэль Сангили родился в Гаване 26 марта 1848 г. Не имел, как любят подчеркнуть его биографы, ни капли испанской или кубинской крови. Возможно, есть что-то символическое в совпадении года его рождения с датой основания колледжа «Эль Сальвадор», сыгравшего решающую роль в формировании личности Сангили. Именно здесь он встретил своего главного духовного наставника, основателя этого колледжа, блистательного педагога и мыслителя Кубы – Хосе де ла Луса-и-Кабальеро.

Лишившись в очень раннем возрасте родителей и оставшись круглым сиротой, он был взят в дом своего крестного – испанского полковника, полного кавалера испанской армии, аристократа, дона Мануэля Писарро-и-Морехона. Рос в аристократической среде, имел доступ ко всем духовным ценностям, которые мог предоставить своему воспитаннику честолюбивый испанец, кичившийся своим элитарным положением в обществе и своей образованностью не только в военных вопросах.

В 1856 г. Мануэль был принят в «Эль Сальвадор», элитное учебное заведение, которое его воспитанники именовали кратко «Дон Пепе», отдавая тем самым дань высокого уважения его основателю и директору. Здесь работали высокообразованные, лучшие на Кубе учителя и среди них такой, как Энрике Пиньейро⁸³. Именно ему, в первую очередь, обязан Сангили воспитанной с детства любовью к слову, вольнолюбивому и страстному.

Учился Мануэль блестяще, очень скоро стал любимым учеником Луса-и-Кабальеро, который называл его не иначе, как «Мануэль из Мануэлей». Учителя и ученика связывали долгие часы творческого и духовного общения, вера учителя в неординарное будущее своего ученика, в его интеллектуальные возможности. Дон Пепе часто поручал старшекласснику Мануэлю ведение отдельных предметов на младших курсах колледжа. Это особое доверие вселяло в ученика уверенность в своих духовных возможностях, в высказывании собственных суждений, укрепляло самостоятельность его мысли. Еще в колледже под влиянием своего наставника он впитал в себя идею необходимости борьбы за перемены в жизни колониальной Кубы и завоевание независимости

Лус-и-Кабальеро был самоотверженным воспитателем и выдающимся педагогом. После своего возвращения на родину из поездки по странам Европы (Англия, Германия) и в Соединенные Штаты в начале 30-х годов ХIХ в. он разработал и представил на утверждение испанским властям проект создания «Кубинского института», то есть средней школы, где общеобразовательное обучение должно было быть совмещено с изучением «технических и земледельческих наук». Этот институт, как считал он, должен был «открыть новые пути перед кубинской молодежью, которой до того времени, как он говорил, были доступны только три дороги: в адвокаты, во врачи и в бездельники». Проект, однако, был отклонен как несостоятельный. Лусу-и-Кабальеро было разрешено основать лишь обычный колледж. Им и стало его детище – «Эль Сальвадор».

С первых дней колледж находился под бдительным оком католической церкви. Не случайно именно газета католиков-инквизиторов «Испанская мысль» («Pensamiento espanol»), обличая Луса-и-Кабальеро, с негодованием писала, что он «молоком своего учения вскормил целое поколение врагов Испании». За свою непокорность и инакомыслие этот выдающийся мыслитель-педагог испанской католической церковью был официально объявлен еретиком и включен в список лиц, подлежащих инквизиции. Однако, католическая церковь Испании была не единственной силой, которая противостояла ему в его собственной стране. Даже его современник, выше упомянутый нами талантливый кубинский публицист Х. А. Сако, первым из кубинцев произнесший столь значимое для кубинского национального самосознания словосочетание «кубинская нация», проповедовал «смирение» и резко выступил против подготовки революционной войны.

Главным в обвинении испанских инквизиторов Лусу-и-Кабальеро было то, что, по их мнению, более двухсот воспитанников колледжа «Эль Сальвадор» с оружием в руках сражались против Испании. Непреложность и историческую значимость этого факта, а также выдающуюся заслугу в этом лично Луса-и-Кабальеро высоко оценил Х. Марти в очерке, посвященном кубинскому просветителю. «Лус, – писал Марти в 1888 г., – за время жизни одного-единственного поколения превратил народ, воспитанный в рабской доле, в народ героев, тружеников и свободных людей … Он посеял людей»⁸⁴.

Свое восхищение учителем Сангили пронес через всю свою жизнь. Спустя почти сорок лет он выразил это чувство в своем выступлении 22 февраля 1900 г. на памятном вечере, посвященном 100-летию со дня рождения Луса-и-Кабальеро, куда Сангили был приглашен Ассоциацией учителей и попечителей кубинских детей. Свою яркую, страстную, речь он всецело посвятил личности Луса-и-Кабальеро как просветителя и педагога и той высокой роли, какую должен играть учитель в формировании личности молодого человека⁸⁵. Сангили поделился воспоминанием об одном эпизоде общения Луса-и-Кабальеро со своими учениками: то была прощальная суббота. Маэстро из-за неизлечимой болезни (рак горла) и потери голоса вынужденно покидал свой колледж. Говорить ему было трудно, он «стоял на кафедре, слегка покачиваясь, озаренный вдохновением. Он возвышался над нами подобный библейскому пророку, откинув голову, руки воздев горе. И вечно будут звучать в моих ушах и жить в моем сердце его последние слова: «Пусть рухнут не только институты, созданные людьми, не только власть королей и императоров, но и сами светила небесные, прежде чем погаснет в душе человеческой чувство справедливости, солнце морального мира»⁸⁶.

22 июня 1862 г. скоропостижно, ранним утром, за несколько минут до прихода к нему любимого ученика на заблаговременно назначенную встречу у себя дома скончался первый просветитель Кубы, одно имя которого – Хосе де ла Лус-и-Кабальеро – в сердцах его учеников и последователей звучало как набатный призыв к борьбе за справедливость. Записка для Сангили, в которой ему товарищ по колледжу сообщал о смерти учителя, заканчивалась словами: «Сколько бедных негров будут искать завтра в своем тряпье черную ткань, чтобы пойти на похороны «дона Хосе»…Широко известен был его афоризм: «В вопросе о неграх наименее черны сами негры».

Для четырнадцатилетнего Мануэля потеря Луса-и-Кабальеро явилась ударом судьбы. Но он был воспитанником учителя, который всю жизнь был верен принципу, выраженному в двух его афоризмах:

– «Воспитывать не значит только дать образование, нужное ученику для жизни; необходимо закалить его душу для встречи с жизненными трудностями».

– «Обучать может любой, воспитывает же лишь тот, кто воплощает в себе все добродетели Евангелия».

Крестный Мануэля, дон Писарро, по-своему любивший приемного сына, гордившийся его блестящими успехами в колледже, не был склонен к особому вмешательству в дело его обучения и воспитания. Уверен был он только в своих безграничных возможностях. Слава колледжа, в котором учился его крестник, только усиливала его тщеславную убежденность в том, что нет в мире силы, которая могла бы противостоять принятому им решению. А решил он – и считал, что мудро – по-своему усмотрению распорядиться дальнейшим, по окончании колледжа, будущим Мануэля. Решение было неколебимым: его крестник пойдет по его, полковника, стопам, станет кадровым военным. Он был полон желания и энергии проложить путь к карьерному росту своего воспитанника: Мадрид, военная академия, ряды высшего офицерства. Спокойно и терпеливо ждал он лишь окончания колледжа Мануэлем.

В 1864 г. «Эль Сальвадор» был окончен. Дон Писарро не сомневался, что его план с благодарностью будет одобрен и Мануэлем. Загодя были заготовлены необходимые документы и рекомендательные письма, собрано все необходимое для экипировки, назначен и день отъезда. Но услышав сообщенную крестным весть, шестнадцатилетний юноша с крохотной котомкой своих личных вещей и с твердым убеждением, что он никогда не наденет на себя мундир армии страны-угнетательницы, той же ночью, не сказав ни слова, покинул фешенебельный особняк своего крестного. Любые объяснения по этому поводу он счел ненужными. Сюда он больше не возвращался никогда, хотя позже изредка, из чувства благодарности, проявлял знаки внимания к человеку, который помог ему в годы раннего сиротства. Что касается фешенебельного особняка дона Писарро, то жители гаванского района Серро, где расположен был особняк, старались обойти его стороной и называли не иначе, как «дом змеи».

Так, умственно, нравственно, психологически Мануэль Сангили, как истинный воспитанник «Эль Сальвадора», ощутил себя кубинцем, а отнюдь не испанцем, и со свойственной его характеру решительностью выразил неразрывность своей связи с Кубой, с обществом, в недрах которого зрела первая революционная война против испанского колониализма. Началась самостоятельная жизнь: без жилья, без средств к существованию при огромном желании учиться в Гаванском университете. Должность учителя-почасовика, которую он получил в своем родном колледже, едва обеспечивала ему полуголодное существование, ночлегом же чаще всего служили скверы Гаваны.

В Национальном архиве Кубы сохранились два любопытных документа – две справки, выданные на имя Сангили. Одна удостоверяла, что им внесены деньги в кассу Гаванского университета на сумму 33 песо и 4 реала за позволение быть допущенным к экзаменам на факультете права; другая – за подписями комиссара 5-го округа столицы и приходского священника— свидетельствовала, что ее предъявитель беден и не в состоянии оплачивать свою учебу в университете. Наличие этих двух справок давало их обладателю право на экстернат в Гаванском университете, куда он был зачислен на факультет права и слова⁸⁷.

С началом антиколониальной войны 10 октября 1868 г. Мануэль надел униформу «гарибальдийца» – красную рубашку. Сражавшийся за освобождение Латинской Америки итальянский революционер Гарибальди⁸⁸ был любимым героем романтически настроенного юноши, жаждавшего свободы для своей родины. Военные действия, начало которым положил Карлос Мануэль де Сеспедес в Ориенте, распространялись и на другие провинции, освобожденные плантатором-повстанцем рабы вливались в его освободительную армию мамби, которая набирала популярность, авторитет и силу, обретая в открытых сражениях с противником опыт повстанческой борьбы.

Мануэлю стало известно, что его старший брат Хулио Сангили, в ходе войны получивший звание генерала Освободительной армии, сражается в чащобах Камагуэя. Решение было принято незамедлительно: отправиться к брату, на соединение с повстанцами. Сделать это, однако, было непросто, так как все подступы к очагам дислокации инсургентов были перекрыты испанскими войсками, а колониальные власти бдительно отслеживали групповое передвижение молодежи. Поэтому группе студентов из 33 человек, среди которых был и Мануэль Сангили, чтобы добраться до кубинской провинции Камагуэй, пришлось выбрать окружной путь. 9 января 1869 г. на пароходе «Колумбус» студенты взяли курс на Багамы, где их в Нассау ждал генерал М. де Кесада, руководивший подготовкой и отправкой экспедиций в помощь инсургентам Камагуэя. И только спустя пять дней, 14 января на зафрахтованном у англичан пароходе «Гальваник» экспедиционеры взяли курс на Кубу. 17 января они благополучно высадились на кубинский берег и добрались до места назначения.

В Камагуэе к тому времени ситуация сложилась довольно опасная и запутанная. Дело в том, что здесь начало повстанческому движению, по примеру Карлоса Мануэля де Сеспедеса, положил патриот края Аугусто Аранго. Вместе с братом Наполеоном он захватил небольшой городок Гуаймаро и укрепился в нем с целью не допустить его захвата испанскими войсками. Но Наполеон Аранго, хотя и помог брату укрепиться в Гуаймаро, не только не разделял его планов по оказанию сопротивления испанцам, а напротив, встал на путь прямого предательства, вступив в сговор с графом Бальмаседой, главой карательной экспедиции, прибывшей в Камагуэй.

Факт сговора о сдаче позиций повстанцев и городка Гуаймаро испанцам вскоре был раскрыт, предательство обнаружено. В руках лидера повстанцев провинции Камагуэй и радикального сторонника продолжения войны за независимость Игнасио Аграмонте⁸⁹ оказались неопровержимые доказательства, но он не располагал необходимыми силами ни для перехода в наступление против Бальмаседы, ни даже для открытого разоблачения предателя. Поэтому прибытие повстанческого пополнения, в состав которого входил Сангили, было чрезвычайно своевременным. Получив это подкрепление, повстанцы перешли в наступление и одержали ряд побед в боевых сражениях. В одном из этих сражений Сангили получил тяжелое ранение в бедро, но на предложение покинуть отряд повстанцев ответил отказом. Оправившись от раны, Сангили в свои двадцать лет получил назначение на должность политрука инсургентского корпуса. В его обязанности помимо политической работы среди повстанцев вошло и ведение своего рода «дневника» боевых действий повстанческого отряда.

В итоге одержанных побед карательный отряд Бальмаседы был отброшен, а Гуаймаро объявлен местом созыва конституционной ассамблеи, которая была назначена на апрель 1869 г. и куда к этому времени съехались представители от всех восставших районов Кубы. Основным вопросом повестки дня ассамблеи был вопрос о принятии конституции⁹⁰. На обсуждение она была представлена комиссией по ее составлению во главе с И. Аграмонте. В редактировании статей конституции принял самое деятельное участие и Мануэль Сангили в качестве ответственного секретаря комиссии. На заседании ассамблеи 10 апреля 1869 г. ему было предоставлено слово для выступления. Это было первое в его жизни публичное выступление и сразу на таком представительном форуме. Свою пламенную речь он посвятил идее справедливости, обоснованию необходимости упразднения рабства как общественного института и защите прав освобожденных рабов. Обращает на себя внимание фрагмент его речи, касающийся темы «порабощенной Польши», жаждущей свободы, но проигравшей сражение в борьбе с царизмом⁹¹. Можно расценить это как свидетельство того, что к отстаиванию идеи необходимости борьбы с рабством, в защиту свободы и независимости он подходил принципиально, абстрагируясь от конкретной обстановки, связанной с войной за независимость на Кубе. Идея независимости сама по себе становится определяющей в его политическом мышлении и мировоззрении. Интересно отметить также, что выступление Мануэля особый восторг вызвало у делегата, представлявшего на ассамблее восставший Лас Вильяс, еще одну мятежную провинцию. Это был Карлос Ролоф, артиллерист инсургентов, поляк по национальности, скрывавший свое подлинное имя под этим псевдонимом. Было известно, однако, что он – участник польского восстания 1863 г., одним из руководителей которого был Сигизмунд Сераковский, соратник Герцена и Чернышевского, убежденный революционер-демократ России и Польши. Карлосу Ролофу, как революционному борцу-интернационалисту, Х.Марти посвятил несколько очерков.

Работа Мануэля Сангили по составлению текста конституции и его редактированию, а также участие в заседаниях Гуаймарской ассамблеи стало важнейшей вехой в его инсургентской жизни, оказало принципиальное влияние на дальнейшее развитие его личности как борца и политика.

3.2. Начало публицистической деятельности

В 1870 г., в самый разгар военных действий на Сангили была возложена трудная миссия по сбору средств на ведение войны и материальное снабжение освободительной армии. Он должен был сочетать эту работу с решением задачи по мобилизации международного общественного мнения в поддержку борющейся за независимость Кубы. С этой целью его не раз командировали за пределы Кубы, чаще нелегально. Необходимость выполнения возложенных на него обязанностей дала ему опыт публичных выступлений, навыки общения с аудиторией. Однако, все более настоятельным становится в нем желание выразить публичное слово через печать. Опыта в этом деле у него не было, если не считать его статью-некролог, посвященную своему двадцатилетнему, скоропостижно скончавшемуся однокашнику по колледжу Хосе Мануэлю Понсе. Это была его первая публикация и сразу в такой авторитетной газете, как «El Siglo». Статья была напечатана в тот же день, когда он ее написал – 5 мая 1866 г. С этой даты, можно сказать, ведет свой отсчет журналистская деятельность Сангили.

Так, между деловыми командировками и боями на полях сражений протекала его жизнь. Росла страсть к журналистике: писать, публиковать, делиться своими мыслями со сражающимся народом, сверять свои раздумья с интересами борьбы за свободу и справедливость. Он, естественно, сразу же становится первым и самым преданным сотрудником фронтовой газеты инсургентов «La Estrella Solitaria», первый номер которой увидел свет 1 декабря 1869 г. На ее страницах он ведет постоянную рубрику – «Хроника военных действий». Газете из-за активных боевых действий не всегда удавалось обеспечить периодичность, но не было номера, где бы отсутствовала хроника и не появлялись публикации за подписью «Отто» (псевдоним М. Сангили). Названию газеты – «Одинокая звезда» – был дан символически антианнексионистский, антиамериканский смысл: готовность сражающегося острова противостоять проискам страны с «многозвездным» флагом, то есть Соединенным Штатам, и заодно кубинским аннексионистам, а не только Испании, с которой шла война⁹².

Девиз к рубрике выбрал сам Сангили, несколько перефразировав известный афоризм Луса-и-Кабальеро: «Эта борьба – борьба святая; эта война – война священная. Мы разрушаем, чтобы созидать; мы сражаемся во имя жизни, а не ради того, чтобы умирать»⁹³. К сожалению, тех заметок и комментариев Сангили не сохранилось. Пропавшими навсегда считаются все номера военных лет, и только по косвенным свидетельствам современников можно составить впечатление о ней. Газета в буквальном смысле зачитывалась до дыр, а бумага нередко использовалась для изготовления самодельных патронов.

На полях сражений в лесистом Камагуэе Сангили провел девять лет. С освободительной армией прошел путь от рядового до полковника, принимал участие в 51 сражении, имел ранения. Как личный представитель генерала Хулио Сангили, своего старшего брата в 1877 г. выехал в США для встречи с кубинской диаспорой и побуждения ее к оказанию помощи в сборе средств для материального снабжения освободительной армии. Но война закончилась фактическим поражением Кубы, заключением компромиссного Санхонского пакта 1878 г., который Сангили не признал, выступил против этого, с его точки зрения, позорного соглашения с Испанией. Тем не менее некоторые исследователи в Санхонском пакте хотят увидеть и другое: при всех издержках этого договора, свидетельствующих о поражении Кубы и сохранении ее колониальной зависимости, сам факт заключения пакта с колонией как бы фиксирует некоторые перемены в ее статусе, как реально действующего субъекта международного переговорного процесса. Все это, конечно, очень условно, но тем не менее подписание договора как бы символизировало переход к правовому регулированию отношений и к оформлению де-факто «автономии» Кубы. В действительности, конечно, все было гораздо сложнее. И все же было бы неверным не заметить существенность этого момента для исторических судеб рабства на Кубе. Через восемь лет в 1886 г. институт рабства на Кубе в законодательном порядке был упразднен.

В 1878 г Сангили выехал в Испанию для завершения своего образования в Центральном университете Мадрида. К этому времени ему исполнилось уже тридцать лет, за плечами огромный, но все же сугубо военный, жизненный опыт. Менее, чем за год он выполнил всю университетскую программу и с дипломом адвоката в 1879 г. вернулся на родину. Однако, его попытки приступить к адвокатской практике не дали результатов. Работу по своей юридической специальности он не нашел: участника Десятилетней войны колониальные власти встречали с недоверием. Всюду он получал отказ. К тому же работа адвоката не устраивала и самого Сангили по той причине, что в этом случае он обязан был принести присягу верности метрополии, то есть Испании.

С большим трудом ему удалось устроиться корректором в журналы «La Revista de Cuba» и «Revista Cubana». Эта, казалось бы чисто техническая работа по корректировке готовых оттисков стала для него не только источником столь необходимого, хотя и весьма скудного, заработка, но и фактором духовного роста, творческого совершенствования как публициста, писателя, литературного критика, чье авторитетное слово имело общественный резонанс.

Журнал «La Revista de Cuba» издавался с двухнедельной периодичностью и был ориентирован на публикацию научных, правовых, литературных работ. Начал он издаваться, когда война с Испанией еще продолжалась. В первом номере, появившемся 31 января 1877 г., сообщалось, что журнал придерживается пацифистских позиций. В специальном обращении к читателям и потенциальным сотрудникам говорилось о «сложном времени», подчеркивалось, что ни для кого не должно быть «странным», что журнал не намерен «занимать чью-то сторону» в этой войне. Свою цель его издатели видят в том, чтобы собрать вокруг себя интеллектуальные силы и дать им возможность с его страниц выражать свои мысли и взгляды в форме прозы поэзии, сатиры, философских трактатов, исследований по истории. В этом же предисловии имеется и вызывающее интерес примечание: журнал не гарантирует того, что сами авторы публикаций не захотят вступить в полемику друг с другом по любому, самому острому, вопросу, ибо журнал намерен придерживаться основного для себя принципа: не допускать нарушения прав авторов на публичное изложение своих собственных суждений, которые могут и не совпадать ни с позицией журнала, ни с мнением других лиц.

Короче говоря, журнал этим своим обращением гарантировал своим будущим сотрудникам свободу слова и свободу мысли. Это был действительно интересный периодический орган, соразмерявший свои издательские принципы с требованиями специфики своего времени и стремившийся соответствовать задачам развития общественной мысли с учетом неизбежности борьбы общественных мнений. Со временем переход на такую позицию становился все более актуальным и был обусловлен тем, что в годы революционной войны с Испанией, и особенно после нее, обрели более четкие грани два основных общественных течения – автономизм и аннексионизм, несколько модернизировавшие свои программные требования. Однако на трансформацию общественной мысли начинает оказывать все большее влияние революционное течение, связывающее будущее Кубы исключительно с завоеванием независимости и, разумеется, отказывающееся признать программы как автономистов, так и аннексионистов. Силой, формирующей «структуру» этого течения на том этапе становится публицистика Марти и Сангили. Идея завоевания независимости становится приоритетным направлением и водоразделом в идейной борьбе⁹⁴.

По признанию кубинских историографов периодической печати, этот журнал очень быстро завоевал популярность среди интеллигенции и стал своеобразным центром формирования критической мысли и воспитания соответствующей ей «аудитории» читателей⁹⁵. В немалой степени своей популярностью журнал был обязан скромной должности корректора Сангили, который по своей инициативе взял на себя составление комментариев к публикуемым статьям и иным материалам, считая эту работу исключительно важной и необходимой для читателей, численность которых множилась. Затрагивая в своих статьях философские, литературоведческие и политические проблемы, его авторы – а это были видные ученые, писатели, историки, общественные деятели – непременно обращаются к теме исторического опыта развития Кубы. Так, например, публикация на страницах журнала работы по истории рабства в Вест-Индии сопровождалась комментариями по вопросу о состоянии на данный момент института рабства на Кубе.

Интерес читателей к журналу был вызван также переизданием на его страницах работ философов-просветителей, в частности, Луса-и-Кабальеро. Не случайным было в тот момент и появление статьи о взглядах английского философа-материалиста Джона Локка по вопросу о государстве. Журнал счел актуальными для кубинского общества взгляды Локка по вопросу о государстве, особенно те аспекты его учения, где он фиксирует внимание на таких обязательных функциях государства, как обеспечение свободы личности, защита собственности, но не всякой, а приобретенной посредством труда. Созвучна была кубинской интеллигенции и мысль философа о праве людей изменять существующие порядки, особенно, если эти порядки не в состоянии обеспечить личности надлежащее воспитание и развитие⁹⁶.

Далеко не последняя роль в подборе материалов для публикаций принадлежала корректору Сангили, авторитет которого не только как мамби, но и как широко образованного литератора, был высок в глазах издателей журнала. Именно на страницах этого журнала он публикует свои первые критические статьи о Льве Толстом, Эмиле Золя, а также две работы философского плана: «Либерализм и религиозные идеи» и «Критика чистого разума Канта», хотя он активно сотрудничал в то время и с другими изданиями. Такими, как «El Triunfo» («Триумф»), «Heraldo de Cuba» («Глашатай Кубы»), «La Habana Literaria» («Литературная Гавана»), «El Pais» («Отчизна»), «El Libro Pensamiento»(«Свободная мысль»).

Ежедневная газета «Эль Триумфо» представляла собой официальный орган партии либералов, непосредственной предшественницей которой была до своего переименования партия автономистов. Эта газета стала издаваться вскоре после заключения Санхонского пакта и была одной из самых независимых, за что подвергалась придирчивой цензуре, гонениям, репрессиям. Из-за этого ей приходилось часто менять свое название. Так, одним из ее «псевдонимов» было название «Еl Trunco» («Обрубок»). Типография этой газеты не раз подвергалась погрому. Но газета продолжала издаваться вплоть до 1906 г. и была закрыта уже в связи со второй оккупацией Кубы Соединенными Штатами, которые посчитали для себя небезопасной возможность трансформации идеи либералов об «автономии» в идею о «суверенитете», хотя сама либеральная партия не шла тогда дальше требований независимости своей партии и своего печатного органа. Опасность для США могла, конечно, исходить и от корреспонденций таких сотрудников газеты, как крупный философ-антиимпериалист и общественный деятель Э. Х. Варона⁹⁷ и один из предвестников социалистической мысли на Кубе Диего Висенте Техера⁹⁸ .⁹⁹

О том, как газета боролась за свое право остаться на политической арене, можно судить по одному любопытному эпизоду из истории ее издания. После одного из очередных погромов типографии и налета на редакцию «Эль Триумфо» 3 июня 1885 г. оповестила обо всем своих читателей, сообщила о временном прекращении своих изданий и отрекомендовала им газету «Эль Паис», как орган, разделяющий принципы и точку зрения «Эль Триумфо». На следующий день, 4 июня 1885 г., читатели получили его «дубликат» в виде «Эль Паис». Но с ноября 1885 г. газета «Эль Триумфо» возобновила издание под прежним названием. С этих пор обе газеты фактически с единым контингентом сотрудников издавались параллельно и играли заметную роль в общественно-политической жизни кубинского общества, продолжая испытывать прессинг (прежде всего цензура) и репрессии (погромы типографий и судебные разбирательства) со стороны испанских властей. Газета и здесь вступила в открытое противоборство с колониальными властями, ставя в известность своих читателей о каждом имевшем место инциденте, выделив для этого на своей полосе постоянную рубрику, вскоре превратившуюся в самую популярную и соответственно игравшую немалую роль не только в росте популярности газеты, но и в формировании оппозиционных настроений в обществе.

Авторитет Сангили, как публициста, в 80-е годы заметно вырос после публикации им ряда статей, посвященных проблемам «доколумбовой» (то есть до завоевания острова Испанией) истории Кубы. Большой резонанс в обществе вызвала его статья «Элементы и характер политики на Кубе». Особый интерес к ней был связан с тем, что в памяти кубинцев были еще свежи события 21 сентября 1871 г., на анализе которых и сконцентрировал свое внимание автор. В основу этой статьи Сангили положил публичное выступление перед молодыми либералами, пригласившими к себе прославленного мамби в очередную годовщину этого трагического события. Когда оно произошло, многие слушатели его выступления были еще в младенческом возрасте. Рассказывая подробно об инсургентах, участвовавших в национально-освободительной революции, Сангили акцентировал внимание и на проблемах сугубо правового характера: этических нормах Мадрида и этатических принципах колониальных властей. А это были как раз те проблемы, которые волновали общественную мысль Кубы. На конкретном примере – аресте и казни студентов-медиков по ложному доносу – Сангили обосновывал тезис о необходимости конституирования в стране суверенной власти, которая может быть гарантирована лишь с завоеванием независимости Кубы. Процессу над студентами, «вина» которых не только не была доказана, но и проигнорирована сама необходимость этих доказательств, Сангили дал политическую оценку. Тогда из тридцати восьми студентов восемь были казнены при полном отсутствии каких бы то ни было «улик» кроме «сочувствия» инсургентам, о чем шла речь в анонимном доносе. Остальные были подвергнуты экзекуции, всякого рода надругательствам и отправлены в тюрьмы. Сангили охарактеризовал действия властей и сами «основы испанской политики» на Кубе как «произвол, насилие и террор»¹⁰⁰.

Интересно отметить идентичность оценки этого события в публицистической статье Сангили с той, которую дал ему в свое время Марти. По свежим следам казни студентов Х. Марти, сам едва выпущенный из тюрьмы и отправленный в ссылку в Испанию, находясь в Мадриде, отдельным изданием в 1871 г. опубликовал памфлет «Политическая тюрьма на Кубе». Вердикт восемнадцатилетнего Марти не допускает компромисса: «Справедливая идея несовместима с опьянением кровью. Справедливая идея никогда не оправдает преступления и варварской утонченности закоренелого преступника»¹⁰¹.

3.3. В защиту идей Хосе де ла Луса-и-Кабальеро

Опыт повстанческой борьбы и уроки Санхонского пакта, полученные в ходе Десятилетней войны, продолжали волновать общественную мысль Кубы. Горечь поражения обрела для Сангили сугубо личную окраску не только потому, что он десять лет жизни отдал борьбе за свободу своего народа и имел все основания говорить об этой войне от первого лица. Дело, в другом: его глубоко возмутила книга бывшего учителя физики колледжа «Эль Сальвадор» Хосе Игнасио Родригеса «Жизнь Хосе Луса-и-Кабальеро». Издана она была в Нью-Йорке в 1874 г., в разгар военных действий на острове и распространена среди кубинских эмигрантов. Сангили считал, что автор сознательно исказил личность Луса-и-Кабальеро, превратил его в «идола», «икону», выхолостил духовное кредо педагога и наставника молодых кубинцев в их борьбе за независимость¹⁰². Он не сомневался, что книга Родригеса успела нанести вред общественной мысли Кубы и написал полемическую работу в защиту убеждений своего учителя. Она была напечатана в журнале «Revista Cubаna» 30 июня 1885 г. Первое, что делает автор, – это пишет письмо Родригесу на его нью-йоркский адрес и через Э. Х. Варону вместе с письмом отправляет ему экземпляр журнала. Сангили просит адресата откликнуться на его «скромный труд», сообщает, что он еще был ребенком, когда не стало «дона Пепе», и потому считает себя не вправе говорить о его жизни по своим личным впечатлениям, но считает для себя абсолютно необходимым обратить внимание на ошибки и искажения взглядов учителя, содержащиеся в его (Родригеса) книге¹⁰³.

Ответ на это письмо не замедлил появиться. Уже 3 августа Родригес обрушил на автора каскад негативных эмоций, возмутившись самой попыткой осмелиться подвергнуть критике его книгу, которая, по его мнению, получила признание среди читателей. Писатель обвиняет «критика» в «авторитарном тоне», когда, тот пишет, что в книге о Лусе-и-Кабальеро произошла «адюльтеризация великой фигуры», имеет место сознательная «клевета», продиктованная стремлением «обесславить» выдающегося кубинца и «такой недоброй памятью отомстить ему». Поэтому он, в свою очередь, также не считает нужным скрывать свою неприязнь к критику, особенно когда речь идет о критике христианской философии, сторонником которой он считает себя. Родригес пишет, что работа Сангили «вызывает в нем отвращение» что он никогда не согласится с его утверждениями, что «бога создал человек». что «бог есть лишь идея», что «христианство – это некая смесь, гибрид богословских доктрин многочисленных сект и разнообразных систем…синтез абсурда». Отослав Сангили за «консультацией» к Папе Римскому¹⁰⁴, чтобы тот лично сам разъяснил ему все постулаты христианства, Родригес, как «постскриптум», дописывает: теперь в его душе нет места для того «нежного инфанта», каким он до сих пор помнил Мануэля, когда тот, как крестник дона Писарро, проживал в его доме, и куда ему, не раз «посчастливилось» сопровождать его домой из колледжа¹⁰⁵.

28 сентября Сангили пишет Родригесу новое письмо, в котором просит у него разрешения на публикацию его предыдущего письма на страницах журнала «Revista Cubana»¹⁰⁶. В ответе на это письмо 15 октября Родригес сообщает, что не видит смысла в «той быстротечной шумихе», которую несет полемика, но он разрешает ему распорядиться его письмами по его усмотрению¹⁰⁷.

Завязавшаяся эмоциональная эпистолярная полемика нашла свое естественное продолжение. 12 ноября на страницах журнала появляется документ исторической для понимания гражданских позиций Сангили значимости – его открытое письмо Родригесу с одновременной публикацией всей предшествующей переписки.

Открытое письмо Сангили предваряет выражением чувства благодарности Родригесу за предоставление права публикации его выше упомянутых писем. В этой публикации для Сангили важны были отнюдь не литературоведческие аспекты предстоящего публичного диалога. И надо отдать должное его профессиональной честности журналиста, не допускавшего и мысли о возможности использовать имеющиеся в его распоряжении материалы в ущерб мнению своего «эпистолярного» оппонента. Для Сангили крайне важным было совсем другое: воспользоваться ситуацией для того, чтобы в новых условиях активизации публицистической мысли дать новое дыхание освободительным идеям; максимально мобилизовав на эти цели интеллектуальный потенциал кубинского просветителя, чье имя неразрывно связано с процессом формирования в стране антиколониальной идеологии и национального самосознания кубинского общества. Задача ученика и последователя Луса-и-Кабальеро была не из легких: очистить взгляды учителя от привнесенных искажений, а его личность от несвойственных ей «сусальностей», которые ему приписал Родригес, стремясь всячески «облагородить» мыслителя-просветителя, выпятив якобы присущий ему «христианский дух», «освятить его страстный патриотизм».

В идейной борьбе Сангили предпочел действовать так же, как он, будучи мамби, действовал на полях сражений, защищая идеалы независимости и свободы. Категорически отвергая точку зрения Родригеса по оценке мировоззрения Луса-и-Кабальеро, Сангили защищает революционное начало в его взглядах, подчеркивает, что «он был революционно настроенным выразителем чаяний тех, кто взялся за оружие во имя свободы Кубы», больше: «был провозвестником этих чаяний»; что его жизненным девизом был призыв к борьбе. Сангили цитирует слова Луса-и-Кабальеро: «Борьба была и будет необходимостью. Да здравствует борьба как единственное средство достижения великих целей»¹⁰⁸. Для Сангили защита идей Луса-и-Кабальеро была помимо этого и тактическим ходом публициста в его служении идее независимости. Новую войну за независимость Сангили считал неизбежной и потому исходил из необходимости ее более тщательной идеологической подготовки. На выполнение этой функции он и направлял свою публицистическую деятельность.

Открытое письмо Сангили Ролригесу интерес вызывает и как имеющий самостоятельное значение публицистический документ, отражающий не только умонастроение его автора, но и его чрезвычайно целенаправленную активность в идейных сражениях. «Поле» идейной битвы за Луса-и-Кабальеро он не ограничивает ни книгой Родригеса, ни собственной работой о кубинском просветителе, идет дальше предъявления претензий Родригесу. Его исходная позиция: нельзя допустить, чтобы имя первого просветителя Кубы могло быть использовано противниками независимости – автономистами или даже аннексионистами, которые также пытались придать своей идеологии национальные корни. Образ же, созданный Родригесом, по мнению Сангили, как раз и работал против независимости Кубы. В то время, когда в обществе шел процесс поляризации политических сил, твердость позиций Сангили и в особенности, его акцент на революционной сущности взглядов Луса-и-Кабальеро имели принципиально важную цель – исключить возможность использования имени Луса-и-Кабальеро во вред интересам независимости Кубы.

Подробно изложив содержание письма Родригеса и подчеркнув, что он по-прежнему считает ошибочной его точку зрения, особенно в вопросах толкования истоков гуманизма Луса-и-Кабальеро исключительно как следствия его «верности христианским убеждениям», Сангили, как убежденный атеист, пишет, что гуманизм, как социальное явление, вообще не нуждается в «подкреплении» догмами христианства¹⁰⁹.

Главная ошибка Родригеса, по мнению Сангили, состоит в том, что он, издавая свою книгу в 1874 г., когда шестой год шла война за национальное освобождение, не нашел ничего лучшего, как озаботиться о проповеди «смирения», причем, связать это смирение с именем Луса-и-Кабальеро. Является глубоким заблуждением, – пишет Сангили, – утверждать что «в соответствии с христианским духом, который облагораживает и освящает его страстный патриотизм, он желал прогресса для своей страны и хотел этого добиться … без насилия, без крушения сложившихся устоев, без кровопролития»¹¹⁰. Он упрекает Родригеса в том, что его стараниями «авторитет» Луса-и-Кабальеро был направлен и определенными силами использован против независимости Кубы¹¹¹. Для этого утверждения у Сангили были основания. Часть верхушки руководителей Десятилетней войной из числа автономистов с самого ее начала склонна была к сговору с Испанией из страха, как уже отмечалось, перед «черным ураганом». Она еще продолжала оставаться на политической арене Кубы и тем была опасна в идейной и общественно-политической борьбе, которая разворачивалась на Кубе по мере приближения новой революционной волны.

Сангили напоминает что Лус-и-Кабальеро еще в 1846 г. – это было время его увлечения идеями итальянского революционера Джузеппе Мадзини¹¹² о путях революционного освобождения своей родины от иноземного владычества – не только провозгласил свое кредо: «надо сражаться, разрушать, чтобы созидать заново», но положил его в основу своей педагогической и воспитательной работы в колледже. И это его кредо, естественно, превращалось в кредо и выпускников «Эль Сальвадора». Это кредо нашло свое выражение в воззвании: «Да здравствует борьба как единственно справедливое средство достижения великих целей»¹¹³

В завершение своего письма Сангили благодарит Родригеса за то, что он «по поручению дона Пепе» сопровождал его домой при возвращении из колледжа и сообщает, что свои годы учебы в «Эль Сальвадор», где его учителем был и Родригес, он считает самыми счастливыми годами своей жизни¹¹⁴. Может быть, на этой детали можно было бы и не фиксировать внимание. Она так незначительна, когда в письме идет полемика по серьезным идейным проблемам и принципиальным вопросам этики. Мне же эта деталь представляется важной, поскольку мы имеем дело с публицистикой эпистолярной, где нюансы имеют определенную эмоциональную и смысловую окраску, тем более что сам адресат вспомнил о «нежном инфанте». Можно усмотреть в этой «детали» и специфику литературного приема, которым пользуется автор для воссоздания атмосферы канувших в прошлое отношений между некогда близкими – по особняку его испанского крестного, дона Писарро – людьми. А может быть, это просто желание смягчить содержащиеся в письме резкости, продиктованные исключительно поиском истины, а отнюдь не стремлением непременно «взять верх» над положенным на лопатки оппонентом. Наконец, может быть, это просто стиль писателя-интеллигента, склонного к либерализму или, наконец, выражение чувства благодарности эпистолярному оппоненту за предоставленную возможность вызвать полемику в общественной мысли Кубы.

3.4. Сангили – трибун и публицист. 90-е годы

Завершение этапа «эпистолярной» публицистики между тем знаменовало переход к более широкой полемике вокруг книги уже самого Сангили с вовлечением тех общественно-политических кругов, которые были заинтересованы в обсуждении проблем более актуальных, чем пересмотр оценок, касающихся мнения Родригеса о взглядах Луса-и-Кабальеро. Сформировалось новое поколение мыслителей, для которых полемика вокруг этого просветителя, при всей значимости его, как личности, на данном этапе приобретала несколько абстрагированный от реальности характер. Становился все более явственным процесс созревания идеологических предпосылок новой революционной войны в обстановке, когда напряженность ситуации вокруг Кубы все более усугублялась по причине активизации геополитических поползновений США на аннексию острова. Это влияло на расстановку политических сил в стране и идейную борьбу в общественном движении. Все большую тревогу у сторонников независимости Кубы вызывало то обстоятельство, что аннексионисты Кубы не только не сошли с арены политической борьбы, а напротив, получали дополнительную подпитку по мере проникновения финансового капитала США в экономику Кубы, в частности, в сахарную промышленность. К тому же на арену политических сражений вышла антиимпериалистическая публицистика Марти, хотя она и издавалась не на Кубе.

Монография Сангили о Лусе-и-Кабальеро, увидевшая свет в 1890 г. вторым изданием, принесла ему широкую известность как публицисту-повстанцу, не сдающему своих позиций, и мыслителю, высокий уровень образованности которого отмечали почти все его многочисленные оппоненты. Среди авторов, проявивших интерес к этой монографии, были видные ученые, политические и общественные деятели. Такие, как широко известный на Кубе философ и публицист-антиимпериалист Э. Х. Варона; приверженец доктрины автономизма, популярный оратор и основатель Либеральной партии Рафаэль Монторо¹¹⁵. В полемику с Сангили по философским вопросам вступил общественный деятель и специалист по всемирной и отечественной истории Кубы Хосе Сильверио Хоррин¹¹⁶.

Внимание к личности Сангили начинает проявлять и постепенно консолидирующаяся революционная демократия, во главе которой становится Х. Марти. Он моложе Сангили всего на пять лет, но интеллектуально и как политический мыслитель, он представляет принципиально новое поколение борцов. Сторонников ускорения неизбежной, с их точки зрения, войны за независимость в связи с активизацией внешнеполитических акций Соединенных Штатов по подчинению своим экономическим интересам экономики стран Латинской Америки. Эти проблемы в настоящей работе рассмотрены в разделах, посвященных Марти. Эта война воспринималась ими как новая по своему содержанию, задачам и целям. Идеологически борьба за национальную независимость мыслилась как: а) освобождение от испанского колониализма; б) недопущение неоколониализма США в любой его форме; в) установление политического суверенитета.

Женитьба Сангили в сорок лет (29 сентября 1888 г.) на пианистке Фелисии Аристи-и-Собрино, дочери известного на Кубе музыканта Фернандо Аристи (Сангили напишет о нем в 1889 г. одно из своих лучших эссе) мало что изменила в его жизненном укладе, но расширила круг близких по убеждениям и духу соратников. Он полон творческих замыслов. Однако наличие семьи требует боле стабильных доходов, чем может дать работа публициста. В 1891 г он получает должность профессора истории и географии в классическом колледже «Сан Фернандо», где гуманитарное образование со знанием классических языков получали дети гаванской интеллектуальной элиты. Этот колледж на красивейшем в столице бульваре Пасео принадлежал Нарсисо Пиньейро, отцу его бывшего учителя литературы в колледже «Эль Сальвадор». Наличие постоянного заработка освобождало от мыслей о зависимости от случайных заработков журналистским пером. Но публицистическая деятельность его продолжалась. Незадолго до этого им была опубликована полемическая статья «Кубинский повстанец в кортесах», в основу которой он положил текст своего выступления в испанских кортесах 21 июня 1888 г. по теме «Моральный и политический дуализм на Кубе». Идея завоевания Кубой независимости по-прежнему остается главной темой его публичных выступлений и публицистических статей.

По возвращении из Нью-Йорка после встречи с Марти в 1892 г. о которой упоминалось выше, публицистическая деятельность Сангили всецело была сконцентрирована на издании журнала «Hojas Literarias» («Литературные листки», а точнее, по замыслу, даже «Литературные листовки») и направлена на идеологическую подготовку новой революционной войны¹¹⁷. Первый номер журнала увидел свет 31 марта 1893 г. В личном обращении «К читателю» Сангили изложил задачи, стоящие перед изданием, и подчеркнул, что оно будет иметь критическую направленность. Однако, свою цель журнал видит не в том, чтобы «темпераментной критикой» нанести кому бы то ни было оскорбление, а в том, чтобы действовать «во благо общества»¹¹⁸. Над изданием журнала Сангили работал практически один, и лишь Энрике Пиньейро он доверил выпуск нескольких номеров. Этот журнал находился на особом положении. Его «листки», можно сказать, очень скоро превратились в прямом смысле в «листовки», а само издание было полуконспиративным. Дважды менее чем за два года он менял свой адрес.

Кубинский литературовед Макс Энрикес Уренья в своей работе «Историческая панорама кубинской литературы» утверждает, что журнал «Охас литерариас» («Литературные взгляды») не был литературным журналом в обычном понимании. Он больше напоминал периодически издаваемую антологию материалов «по тематике, имеющей непосредственное отношение к политическому процессу», набиравшему силу перед началом революционной войны. Бдительная цензура уловила эту специфику. Выпущенный в августе 1893 г. номер журнала был конфискован. Сангили, как издатель, дважды представал перед трибуналом. Его обвинили в том, что публикуемые на страницах журнала статьи – это «призыв к революции»¹¹⁹. Но Сангили оба раза удалось доказать, что журнал занимается «полезным делом во благо общества», что его обращение к страницам героического прошлого кубинского народа есть не что иное, как дань уважения к истории своей страны. Говоря о роли самого Сангили в издании журнала, Уренья подчеркивает: «Так шаг за шагом еще много раз отвоевывал он право на изложение свободолюбивых идей. И в конце концов Сангили удалось отбить у властей желание «совать свой нос» в журнал. В конечном итоге и Сангили и его детище «перестали быть объектом новых преследований». Более того, Сангили в конечном итоге удалось «отвоевать еще большие возможности выносить на страницы своего журнала статьи, в которых содержался дух сепаратизма»¹²⁰.

Если мы обратимся к содержанию, в частности, конфискованного журнала, то увидим следующие его разделы: I. Новые книги. Статья о книгах Виктора Гюго; II. Исторические параллели: Аграмонте и Сеспедес; Максимо Гомес и Мартинес Кампос; III. Поэзия. Хосе Мария Эредиа – не поэт Кубы; IV. Вариации. Политика и литература¹²¹.

Революционная тематика на страницах номера, вне сомнения, присутствует. В статье о книгах Гюго речь идет о его романе «93», посвященном Великой французской революции 1789 – 1793 гг., точнее, приходу к власти самой радикальной части ее лидеров – якобинцев. В исторических параллелях говорится об Игнасио Аграмонте и Карлосе Мануэле де Сеспедесе, национальных героях первой революционно-освободительной войны; сопоставляются доминиканец Максимо Гомес, главнокомандующий Освободительной армии и испанец Мартинес Кампос, командующий испанской армией. Речь идет также об эпизодах революционной войны за освобождение Кубы. Раздел поэзии посвящен выдающемуся кубинскому поэту, родоначальнику кубинского романтизма Хосе Мария Эредиа. Формулировка «Эредиа – не поэт Кубы» у читателя ассоциируется сразу с трагической судьбой автора «Гимна изгнанника», которого всю его жизнь преследовали колониальные власти Кубы и обрекли жить на чужбине. Находясь в эмиграции, он публиковал стихи, полные любви к родине и призывов к независимости. Современные литературоведы Кубы пишут об Эредиа как о «первом революционном поэте».

По идейной направленности собранные на страницах этого номера материалы, конечно, не могли не подталкивать общественную мысль не только к полемике, но и революционному настрою. Но одним из самых веских доводов и неизменно приводимых Сангили в ходе разбирательств в защиту своего детища перед трибуналом был его непременный тезис: обсуждать то, что уже стало достоянием истории вовсе не значит звать к повторению того, что было.

Журнал за время отпущенного ему срока с достоинством выполнял возложенную на него миссию: на протяжении почти двух лет держал в напряжении революционную мысль о борьбе за независимость, приковывая к ней внимание общественных сил. Условия договора с Марти Сангили выполнил. Мигель Ангель Карбонель в упомянутой выше книге писал, что журнал Сангили «был горнилом, в котором ковалась инсургентская сталь»¹²².

Последний номер «Охас литерариас» датирован 31 декабря 1894 г. Это менее чем за два месяца до начала нового этапа борьбы за освобождение. 24 февраля 1895 г. война началась. В жизнь и судьбу Сангили она ворвалась драматическим событием – пленением и арестом брата Хулио, заключением его в тюрьму и нависшей над ним угрозой смертной казни. Под свой личный контроль это дело взял Мартинес Кампос. Мануэлю Сангили пришлось бросить все свои силы и возможности на освобождение брата, генерала Освободительной армии Хулио Сангили. Безопасность самого Мануэля Сангили также не была гарантирована. Ему в экстренном порядке пришлось покинуть Кубу и поселиться в США, где ему, преодолев неимоверные препятствия (достаточно сказать, что он обратился за содействием к госсекретарю США Олни), удалось вырвать брата из когтей испанского «правосудия». Справедливости ради нужно отметить, что в освобождении Хулио Сангили неоценимо большую помощь оказал Мануэлю его эпистолярный оппонент, Хосе Игнасио Родригес, выступивший в качестве адвоката Хулио Сангили.

Публичные выступления Сангили перед кубинской эмиграцией превращаются в один из основных источников по сбору средств для борющейся родины. После гибели Марти Сангили становится самым последовательным популяризатором его революционных идей. В речи 10 октября 1895 г., посвященной 27-ой годовщине начала Десятилетней войны, Сангили отметил, что дело Карлоса Мануэля де Сеспедеса нашло продолжение в деятельности нового поколения кубинских революционеров во главе с Марти. Но защита независимости Кубы после гибели Марти, по его мнению, может оказаться под угрозой; война, которую он начал, подвергнет тяжелейшему испытанию прежде всего те новые революционные идеи, которые он успел разработать в интересах завоевания независимости. Сангили в то же время в этой речи отметил, что, по его оценке, революция, которую начал Марти, оказалась неподготовленной по причине отсутствия в обществе единства взглядов, непреодоленности межпартийной, внутриполитической борьбы. По мнению Сангили, опасность начинает исходить и от Кубинской Революционной партии, которая была создана Марти как гегемон революции, но которая после его смерти начинает изменять идеалам Марти. хотя по инерции продолжает пользоваться поддержкой определенных политических сил. Все это является, на его взгляд, главной причиной, которая тормозит политический процесс, и источником тех неудач, которые претерпевает на данный момент Куба. Отсутствие единства в политических силах страны, продолжающаяся борьба между «автономистами», придерживающимися реформистских позиций, аннексионистами, выступающими за вмешательство США, и последовательными сторонниками народной революции, лидером которых был Марти, обрекают революцию на поражение¹²³.

Публичная деятельность Сангили на том этапе была ориентирована на работу среди кубинских эмигрантов, которые, видели в нем трибуна, отстаивающего право Кубы на государственный суверенитет. Сангили отдавал себе отчет в том, что от позиции, которую займут по отношению к революции проживающие в США кубинцы, в значительной мере зависят условия реализации антиимпериалистических идей, главной среди которых Марти считал предотвращение аннексии острова со стороны США. Но вероятность аннексии становилась все более очевидной и все более угрожающей. Опыт предреволюционной публицистической работы, которую Сангили вел со страниц своих «листков», убедил в том, что в политических кругах кубинского общества есть достаточно влиятельные силы, противостоящие идеям Марти и склонные поддержать аннексию.

В этой связи с высокой степенью уверенности можно предположить, что факт «отказа» Сангили связать себя членством с Кубинской Революционной партией свидетельствует отнюдь не о имевших место разногласиях между Сангили и Марти, а напротив, подтверждает мудрость их совместного согласованного шага, попытку конспиративно поставить на службу революции непререкаемый авторитет Сангили, как мамби.

Важнейшей составной частью миссии Сангили в США в тот период являлась поддержка самых тесных контактов с борющейся родиной. О характере этих контактов можно судить по его переписке, в частности, по письму от 21 ноября 1895 г. генерала Антонио Масео, выдающегося полководца Освободительной армии Кубы. Так, отвечая на письмо Сангили, интересующегося настроением в армии, Масео сообщает, что «вся надежда только на солдат, на их самоотверженность», делает краткое замечание относительно своего полного согласия с предложенным Сангили планом военной операции и добавляет (в письме всего в десяток строк), что для победы революции «неоценимое значение имеет горение ума» Сангили, «его мужественное слово в осуждение скрытых противников революции»¹²⁴.

Что касается Марти, то Масео очень долго не мог найти с ним взаимопонимания. Слишком уж не для войны созданным природой казался «Бронзовому Титану» (это имя было дано мужественному мулату Масео еще в первую революционную войну) интеллигентный, с тихим голосом, маленького роста, щуплый Марти. Правда, Масео успел изменить к нему отношение по прочтении его очерка о своем друге, Хулио Сангили, почувствовав огромную духовную силу Марти, воспевшего мужество и подвиг генерала. А в очерке шла речь о непревзойденной воинской доблести. В одном из боев Хулио Сангили пришлось сразиться на поле брани с испанским генералом Мартинесом Кампосом. Тот одним ловким ударом меча отсек по локоть, вместе с мачете, правую руку скачущего ему навстречу всадника, а заодно и его правую ногу ниже колена. Этим всадником оказался Хулио Сангили. Однако, он не дал себе выбыть из боевого строя. Залечив свои раны, снова сел на коня, приказав своему ординарцу привязать его покрепче к седлу, взял мачете в левую руку и снова ринулся в бой. Очерк заканчивается криком отчаяния Марти: «Стыд и позор нам, тем, кто не воюет вместе с ним»¹²⁵.

19 мая 1896 года, в первую годовщину со дня гибели Марти, Сангили выступил с обстоятельным докладом о жизни Марти на собрании, которое было созвано по решению руководства Кубинской революционной партии. Тема «Марти и Кубинская революция» была более чем актуальной. Интересной представляется высказанная оратором мысль о том, что Марти «спешил» начать революцию, но что это не было продиктовано стремлением ответить на некую «депешу», а было результатом анализа складывающейся в США ситуации, которая менялась так, что над Кубой стремительно нависала угроза оказаться под властью нового владыки. Необходимости учитывать эту опасность Марти, как подчеркивал Сангили, придавал первостепенное значение и действовал как продолжатель великой национальной традиции борьбы за независимость¹²⁶.

По мнению известного кубинского литературоведа и писателя Сальвадора Буэно, с этой речи Сангили о Марти стали говорить как об «апостоле кубинской свободы», борце, чья личная боль за судьбу своей родины была неотделима от боли за народ Кубы, обреченный на страдания¹²⁷. Из этого видно, что Сангили принадлежит историографический приоритет в оценке исторического места Марти и его роли в освободительном движении Кубы.

И в дальнейшем тема независимости остается главной темой в его выступлениях перед соотечественниками. Но его суждения скорректированы таким образом, что внимание слушателей он концентрирует на необходимости осуждения деятельности аннексионистов, от которых, по его мнению, исходит наибольшая угроза завоеванию Кубой независимости и суверенитета. Логическое продолжение эта его позиция нашла в выступлении на массовом митинге в Нью-Йорке 23 апреля 1898 г. с осуждением решения конгресса США о вмешательстве в испано-кубинскую войну. Сангили говорил об этом как о первом симптоме аннексии острова. Свой ответ на вопрос, почему именно аннексионистов он считает главным препятствием на пути достижения национальной независимости он изложил сразу же по возвращении на Кубу в письме директору газеты «La Lucha» («Борьба») 23 октября 1898 г., накануне созыва ассамблеи представителей революции. Вся его дальнейшая деятельность, начиная с этой ассамблеи, по защите завоеваний революции была направлена против уже состоявшейся аннексии.

Изгнание Испании с острова силами освободительной армии не принесло стране независимости по причине слабости в организационном отношении революционного крыла освободительного движения¹²⁸.

Наличие заблаговременно разработанных и державшихся в тайне планов США относительно военного вторжения и аннексии острова получило документальное подтверждение после того, как спустя семнадцать лет в Мексике было опубликовано одно любопытное письмо. В контексте моей разработки данной темы это письмо стоит привести полностью чтобы понять и цели, и методы военной политики США в отношении Кубы в тот период. Письмо за подписью заместителя военного министра Дж. М. Бриксизна датировано 24 декабря 1897 г. Адресовано командующему группы войск, которая к тому времени была уже сформирована специально для осуществления захвата Кубы и Пуэрто-Рико, генерал-лейтенанту Д. С. Майлсу.

«Конечно, – говорится в письме, – немедленное (и это за четыре месяца до начала испано-американской войны. – З. С.) присоединение к нашей федерации такого большого числа столь опасных для общества элементов было бы безумием, поэтому прежде чем присоединить эту страну, мы должны оздоровить ее, хотя бы для этого нам пришлось поступить с нею так же, как господь поступил с Содомом и Гоморрой.

Нужно уничтожить все, что находится в пределах досягаемости наших пушек; нужно сжать кольцо блокады, чтобы голод и чума, его неизменная спутница косили гражданское население и сокращали армию; союзные же войска следует использовать для ведения разведки и посылать в авангарды, чтобы они непременно почувствовали всю тяжесть войны между двух огней; этим войскам должны поручаться все опасные и безнадежные экспедиции.

Когда регулярные части испанцев потерпят поражение и будут эвакуированы, наступит неопределенно долгий период частичного умиротворения. В течение этого периода мы будем продолжать военную оккупацию страны, помогая нашими штыками созданному, пусть даже не совсем законным путем, независимому правительству, пока оно будет пользоваться поддержкой лишь меньшинства населения страны. Террор, с одной стороны, и благожелательное отношение, с другой, создадут условия для укрепления и усиления меньшинства, так что сторонники автономии и приверженцы Испании, которые еще останутся в стране, вскоре сами окажутся в меньшинстве.

Когда этот момент наступит следует использовать, чтобы вызвать внутренние конфликты, трудности, которые возникнут у независимого правительства в связи с недостатком средств для удовлетворения наших требований и выполнения заключенных с нами соглашений, а также в связи с расходами на военные нужды и административные мероприятия. Эти трудности должны еще более усугубиться требованиями, которые насилия и произвол вызовут у обеих указанных выше групп и которые мы всячески должны поддерживать.

Вывод: в основе нашей политики всегда должна быть поддержка самого слабого против сильного, вплоть до полного уничтожения обоих с целью добиться присоединения к нам жемчужины Антильских островов»¹²⁹.

Инструктаж командующего войсками специального назначения предельно точно отражает сценарий развертывания событий и действий вооруженных сил США на Кубе после начала испано-американской войны. Принципиально такой поворот событий Марти предвидел, а Сангили пришлось убедиться в их реальности. Понимание драматизма сложившейся ситуации обязывало его к мобилизации собственных внутренних сил на поиски наиболее приемлемых для данной ситуации путей обеспечения независимости страны. Свои надежды он связывает с планами реализации демократических принципов устройства политической системы Кубы, первый шаг к которому, как он считал, был уже сделан созывом Ассамблеи представителей революции и ветеранов освободительной войны. По замыслу, целям и своему назначению эта ассамблея приравнивалась к Учредительному собранию. Сангили принял самое деятельное участие в подготовительной работе по проведению выборов делегатов на форум, которому, как он полагал, удастся гарантировать независимость и суверенитет Кубы. Правовые основы выборов были разработаны, утверждены и юридически зафиксированы в «Фундаментальном кодексе» который был утвержден Правительственным советом «Сражающейся республики». Этот кодекс и был положен в основу проведения демократических выборов в государственный орган, именуемый в кодексе как «Ассамблея представителей революции». Сам Сангили в чине полковника был избран на эту ассамблею делегатом от второго корпуса освободительной армии, дислоцированного в провинции Матансас.

Ассамблея начала свою работу 24 октября 1898 г. в городке Санта Крус дель Сур провинции Камагуэй. Первое ее заседание открыл президент Сражающейся республики генерал-майор Бартоломе Масо, друг и соратник Карлоса Мануэля де Сеспедеса. После приветствия собравшихся и сообщения о том, что перед республикой стоят теперь новые задачи, он предложил избрать нового президента. Им стало гражданское лицо, юрист Доминго Мендес Капоте, и это обстоятельство как бы символизировало победу революции и переход страны к мирной жизни. Вскоре после этого ассамблея переносит свои заседания ближе к столице: сначала в пригород Гаваны – Эль Кано, затем в Марьянао и, наконец, в столицу, квартал Серро. Ассамблея исходила в своих действиях из того, что она представляет собой новую, революционную власть и считала тем самым вопрос о власти решенным. Основным вопросом на ассамблее стал вопрос о дальнейшей судьбе освободительной армии. Как осуществить ее переход к мирной жизни? Как обеспечить материально солдат, которые за все время войны практически не получали жалованья? – вот два основных вопроса, на которые ассамблея должна была дать ответ в первую очередь. Но при всей их чрезвычайной важности они были производными от главного вопроса: каким образом обеспечить сохранение Освободительной армии как самой организованной силы и как гаранта революционных завоеваний?

Позиция Сангили в сложившейся ситуации не была столь решительной, как того, быть может, требовала, политическая ситуация. Он не разделял убеждений некоторых сторонников передачи всей полноты власти —при уже состоявшейся присяге гражданского лица на пост президента – в руки освободительной армии, хотя полностью был согласен с требованием ее главного командования о немедленном выводе оккупационных войск США из страны. Но и здесь, соглашаясь с необходимостью вывода аннексировавших Кубу сил, Сангили не поддерживал убеждений тех, кто настаивал на продолжении войны вплоть до полного, не ограниченного никакими требованиями избавления страны от иноземного присутствия и провозглашения полной независимости. На этот счет у Сангили, демократа и революционера-либерала, были свои собственные соображения. Он понимал, что реальным гарантом независимости, конечно, является освободительная армия как самая организованная на данный момент сила. Однако, по его убеждению, при слабости – во главе Кубинской революционной партии после гибели Марти остался аннексионист Эстрада Пальма – политического руководства революционным процессом любое властное превалирование армии чревато опасностью учреждения в обществе военной диктатуры. Такую опасность предвидел в свое время, как об этом будет сказано ниже, и Марти, когда вел переговоры с Максимо Гомесом о занятии им поста главнокомандующего. Военная диктатура, как форма правления, теоретически противоречила программным установкам «Манифеста Монтекристи», основанным на требовании уважения демократических принципов формирования политической власти в стране.

Ситуация сложилась до чрезвычайности противоречивой и трудной с точки зрения практической реализации концепции независимости: диктуемая интересами защиты независимости и наиболее, казалось, приемлемая тактика продолжения войны – теперь уже с новым противником – грозила вообще провалом стратегии провозглашения независимости, превращая политический суверенитет в призрачный. Так, реальная практика вступала в конфликт с теорией. Осторожная позиция либерально настроенного демократа взяла верх над решительностью Сангили-революционера. Он не перешел открыто на сторону радикалов, настаивавших на передаче полноты правления страной в руки Освободительной армии, но, разумеется, и не связал себя с их противниками. Отметив высочайшую заслугу освободительной армии в разгроме вооруженных сил Испании и избавлении кубинского народа от колониальной зависимости, Сангили обратил внимание «ассамблеистов» на то, что на данном этапе появился «новый агент решающего влияния» на судьбу Кубы, имея при этом в виду не только то беспрецедентное давление, которое оказывали военно-оккупационные власти США, требуя незамедлительного разоружения и роспуска армии, но и оппортунистическую позицию политического руководства Кубинской революционной партии¹³⁰.

Между тем требование роспуска армии вызвало на форуме ветеранов революции негодование. Максимо Гомес, как главнокомандующий и как один из официальных авторов «Манифеста Монтекристи», в своем коротком выступлении заявил, что он не желает безмолвно терпеть наносимые армии оскорбления, сообщил о глубоком сожалении по поводу готовности руководства ассамблеи поставить на обсуждение вопрос о разоружении и роспуске освободительной армии, «которая передала ей революционную власть». Заявив о своем возмущении всем происходящим на ассамблее и, прежде всего, ее неспособностью защитить и отстоять добытые армией завоевания, выразил публичное презрение ассамблее и незамедлительно, высоко и угрожающе подняв свою боевую шпагу, покинул зал заседаний со словами: «Рядовые кубинцы меня поймут! Я иду к ним!» И действительно в тот же вечер он выступил перед жителями Гаваны, внимательно следившими за работой ассамблеи.

Установившееся в стране своеобразное двоевластие: с одной стороны, власть США в лице военного губернатора, с другой, – Ассамблеи представителей революции, приобретало все более конфликтный характер. Перейти в решительное противоборство не рисковала ни одна из властей. Наконец, на ассамблее после более чем двухнедельных бесплодных дебатов, 10 ноября 1898 г. было принято компромиссное решение о сформировании комиссии из числа участников ассамблеи и делегировании ее в Соединенные Штаты для встречи с президентом США Мак-Кинли. В обязанности комиссии вменялось получить от правительства США официальные гарантии относительно сохранения независимости Кубы и решения вопроса о безотлагательном выделении обещанных 7 млн. долл. освободительной армии за оказанную войскам США боевую помощь в разгроме частей испанской армии в ходе операции по овладению восточной провинцией. Назначению главой делегации Каликсто Гарсиа, бывшего командующего восточным корпусом освободительной армии придавался и символический смысл. Именно из его рук американский генерал Шафтер получил ключи от Сантьяго-де-Куба, последнего оплота испанцев на Кубе. Мануэль Сангили был включен в состав делегации в качестве заместителя Каликсто Гарсиа.

Первое, что дали понять официальной делегации Кубы по прибытии ее в США в начале декабря 1898 г., это то, что статус делегации был понижен до уровня «группы революционеров», заинтересованных во встрече с политиками и военными США. Вашингтон учел, что признание делегации в качестве официальной автоматически означало бы признание ассамблеи действующим органом власти. Планами США не было предусмотрено признание какой бы то ни было иной, кроме как своей, власти на Кубе. Президент США отказал Каликсто Гарсиа в аудиенции. Это было равносильно нанесению публичного оскорбления. Кубинской делегации было предложено встретиться в неофициальной (преподнесено было как «дружеской») обстановке с личным представителем президента США, так сказать, срочно сформированной собственной делегацией президента США в лице Роберто П. Портера. Каликсто Гарсиа от встречи с ним отказался, но членам своей делегации предложил в ходе встречи обсудить интересующие кубинскую сторону вопросы. Естественно, вопрос о гарантиях независимости Кубы со стороны США отпал сам собой – не тот уровень представительства со стороны США. Косвенно он все же был поднят Сангили, обратившего внимание Портера на абсурдность ситуации, когда страна, изгнавшая своего угнетателя в лице Испании, поставлена перед фактом невозможности перехода к мирной жизни из-за сохранения на ее территории двух, противостоящих друг другу, армий: с одной стороны, освободительной армии Кубы, а с другой – войск США, не покидающих остров, хотя испано-американская война закончена¹³¹.

Был еще один фактор. вносивший неопределенность в поведение переговаривающихся сторон: не была завершена работа Парижской мирной конференции, где с 1 октября 1898 г. шло обсуждение итогов испано-американской войны и вопроса о статусе Кубы после ухода Испании. Сангили попытался прояснить ситуацию с выплатой обещанных денег. Но ответом на это было заявление Портера, что речь может идти только о 3 млн. долл., но никак не о 7, поскольку, как отметил представитель президента, «таково решение конгресса Соединенных Штатов». Причем, условием выплаты является полное разоружение армии посредством скупки американцами всего оружия и незамедлительный ее роспуск¹³².

С подписанием 10 декабря 1898 г. Парижского мирного договора Испания лишалась своих прав на Кубу. Куба объявлялась независимым государством. Однако, США заявили о неприемлемости для них вывода войск, что на практике означало установление протектората над Кубой. Об этом решении США и было доложено кубинской «группе революционеров». Сердце Каликсто Гарсиа не выдержало всех издевательств, и он скоропостижно скончался от инфаркта. Став непосредственным свидетелем всей этой трагедии, Сангили посчитал верхом цинизма проявление подчеркнуто изысканных почестей в отношении сраженного не на поле битвы генерала Освободительной армии. Для отправки на родину Каликсто Гарсиа были выделены военный корабль и почетный эскорт. Причем, столь оперативно, что оставшимся членам этой миссии не дали возможности завершить обсуждение ряда нерешенных практических проблем.

В этой обстановке Томас Эстрада Пальма стал форсировать демонтаж всех структур, созданных Марти для руководства революцией. В газете «Patria» от 21 декабря последовало сообщение о ликвидации главного детища Марти – Кубинской революционной партии. 31 декабря 1898 г. вышел последний, 522-й номер газеты «Patria». Аннексионист Эстрада Пальма торопится выполнить все инструкции военных властей на Кубе, уничтожает все, что напоминает о революционной деятельности Марти по завоеванию независимости Кубы.

Ассамблея представителей революции предпринимает как бы встречные шаги по сопротивлению происходящему: меняет место своей резиденции, переместившись в рабочий квартал Гаваны – Серро, по возвращении делегации из США отказывается утвердить отчет Сангили о результатах переговоров, объявляет о своей готовности к мобилизации своих рядов для борьбы с США. Но в стране пока еще нет силы, которая была бы готова рискнуть на разгон ассамблеи, как высшего органа революционной власти. Однако, деятельность ассамблеи не в состоянии дать ни желаемых плодов, ни хотя бы какого-либо эффекта. Кроме того, все более призрачной выглядит перспектива достижения политического единства между самими «представителями революции». Главнокомандующий Максимо Гомес теперь ищет возможности компромисса, чтобы хоть как-то материально поддержать солдат, выплатив им жалованье, резервирует с этой целью для себя сепаратные переговоры с Портером в надежде получить хотя бы обещанные 3 млн. долларов (это в среднем 75 долларов на солдата) и решить вопрос о дальнейшей судьбе освободительной армии. Сама же армия, сыгравшая решающую роль в освобождении страны от колониальной зависимости, осознает, что оказалась обманутой политическим руководством революции и все более деморализуется. После 1 января 1899 г., когда США официально оповестили ассамблею об установлении военно-оккупационной власти на Кубе, вся деятельность ассамблеи ограничивается ничего не дающими пикировками с Вашингтоном. В итоге 4 апреля 1899 г. Ассамблея представителей революции, полностью растратив революционный и исчерпав политический потенциал, вообще сходит с арены политической жизни как не сумевшая состояться высшая революционная власть. Соединенные Штаты, заранее выпестовавшие, по выражению Сангили «новых агентов влияния» и сформировавшие себе опору из сторонников аннексии, лишили Кубу завоеванной независимости.

Интересно в связи со всем этим привести мнение сына Сангили, Мануэля Сангили и Аристи о факте противостояния и разногласиях, возникших между Максимо Гомесом и, как он пишет, «Ассамблеей в Серро» по вопросу о роспуске освободительной армии, завершившемся фактическим уничтожением армии и ликвидацией самой ассамблеи. Он пишет: «Это решение большинства участников ассамблеи было востребовано историческим и политическим моментом и возложенной ими на себя обязанностью выполнить свой официальный и патриотический долг, но для всех них, вместе взятых, и каждого в отдельности, и в особенности для моего отца, фигура Максимо Гомеса продолжала оставаться во все времена эталоном достоинства, твердости и гениальности»¹³³.

Сангили, всегда с высоким доверием относившийся к публицистическому слову, пытается в столь драматичный момент душевных переживаний, в напряженной и обреченной, как ему начинало казаться, на поражение его политической мысли и публицистического слова, делает попытку обрести для себя и своих соратников постоянную трибуну: становится редактором двух газет – «Patria y Libertad» («Родина и свобода») в 1898 и «La Discucion» («Дискуссия») в 1899 г. Однако, попытка таким образом взять реванш с целью оказать воздействие на ход событий в стране не могла внести принципиально сколь-либо значимых перемен ни в атмосферу политической жизни общества, ни в ход идейной и идеологической борьбы, ни тем более в душевный мир самого Сангили. Исследователи обратили внимание на то, что с приходом Сангили в газету «Дискусьон» стали в большом количестве появляться статьи и другие материалы без подписи, но очень похожие по стилю, темпераменту и содержанию на статьи Сангили¹³⁴. Насколько случайно это явление, сказать не берутся и сами кубинские исследователи. Но вряд ли это было лишь следствием разочарования Сангили в силе и искренности собственного публицистического слова, к которому он относился столь бережно и которое всегда служило делу борьбы за суверенитет родины. Он оставался верным и своему характеру мамби, начинал все отчетливее осознавать необходимость изменения, быть может, тактики в дальнейшей борьбе. Символично, что 24 сентября 1899 г. он выступил с проникновенной, страстной речью на открытии патриотического клуба «Каликсто Гарсиа», созданного как дань уважения к памяти выдающегося генерала освободительной армии. И речь его была посвящена боевому соратнику и другу, бескомпромиссному борцу за независимость Кубы – мулату, генерал-майору Антонио Масео, погибшему в сражении при Сан-Педро 7 декабря 1896 г.

В своем выступлении Сангили воспел в Масео борца с колониальным насилием, бескомпромиссного сторонника упразднения рабства, защитника справедливости и права народа на независимость, воина, мечтавшего о возрождении и процветании своей родины. Закончил он свою речь вопросом, обращенным, быть может, не столько к слушателям, сколько к самому себе. Этот вопрос можно сравнить лишь со вздохом оскорбленного и обманутого в своих лучших ожиданиях созидателя: «если не иметь сегодня энергии для того, чтобы создать родину и реализовать справедливость, то для чего и почему мир проливает столько горьких слез, отражая в каждой их капле сияние божественного предназначения?»¹³⁵.

3.5. Сангили – публицист и государственный деятель

В период между завершением войны за независимость и официальным провозглашением Кубы республикой (1898 – 1902 гг.) публицистическая мысль Сангили была сконцентрирована только на одном: как обеспечить Кубе правовую защиту ее независимости. Вплотную эта проблема была связана с так называемой «поправкой Платта», которая была принята конгрессом США 2 марта 1901 г. при обсуждении «кубинского вопроса» и предназначалась учредительному собранию Кубы на предмет ее включения в конституцию Кубы, над составлением которой работала специальная комиссия, куда входил и М. Сангили. Он отдавал себе отчет в том, «поправка Платта» и есть тот механизм, с помощью которого США навязывают Кубе «власть изощренных судейских крючков»¹³⁶.

В том, что эта поправка попирала независимость Кубы, можно убедиться, если обратиться к ее тексту, зафиксировавшему регламент и принципы взаимоотношений США и Кубы:

«1. Правительство Кубы никогда не заключит ни с какой иностранной державой или державами никакого договора или иного соглашения, который мог бы ущемить или имел бы целью ущемить независимость Кубы или каким-то образом предоставлял бы право или позволял бы какой-либо иностранной державе или державам завладеть территорией или установить контроль над какой бы то ни было частью острова путем колонизации, в военных или военно-морских целях либо иным способом.

2. Правительство. Кубы не допустит и не возьмет на себя никакого государственного долга, при котором по покрытии текущих расходов правительства обычные доходы острова окажутся недостаточными для выплаты процентов и окончательного его погашения.

3. Правительство Кубы соглашается с тем, что Соединенные Штаты могут воспользоваться правом интервенции для охраны кубинской независимости, поддержания компетентного правительства, способного защищать жизнь, собственность и свободу личности, и для выполнения возложенных на Соединенные Штаты Парижским договором обязательств в отношении Кубы, которые надлежит теперь взять на себя и выполнять правительству Кубы.

4. Все акты Соединенных Штатов на Кубе, осуществленные во время военной оккупации, будут одобрены и признаны имеющими силу, и все права, законно приобретенные на основе этих актов, подлежат соблюдению и охране.

5. Правительство Кубы будет осуществлять и в меру необходимости расширять уже разработанные и другие обоюдно согласованные планы оздоровления населенных пунктов острова во избежание распространения эпидемических инфекционных заболеваний, защищая тем самым народ и торговлю Кубы, а также торговлю и население южных портов Соединенных Штатов.

6. Остров Пинос исключается из пределов границ Кубы, определенных конституцией; вопрос о его принадлежности остается открытым до будущего договора.

7. В целях создания условий для охраны Соединенными Штатами независимости Кубы и защиты ее народа, а также для собственной обороны правительство Кубы продаст или сдаст в аренду Соединенным Штатам необходимые земли для угольных складов и морских стоянок в отдельных определенных пунктах, местоположение которых будет согласовано с президентом Соединенных Штатов.

8. Для большей безопасности в будущем правительство Кубы включит предыдущие установления в постоянный договор с Соединенными Штатами»¹³⁷.

Из этих требований следовало, что Куба ставится перед фактом лишения независимости и политического суверенитета, а также отторжения части территории. Причем, для гарантии принятия этих ультимативных требований военный губернатор Вуд позаботился о создании и соответствующего органа. По приказу № 301 главной квартиры на Кубе от 25 июля 1900 г. были проведены всеобщие выборы депутатов учредительного собрания и предписано место и время его созыва: «город Гавана, 12 часов дня первого понедельника ноября 1900 г.».

На заседании таким вычурным образом созванного учредительного собрания выступил соратник Марти Хуан Гуальберто Гомес с докладом, известным как «Ответ военному губернатору Вуду»¹³⁸. В задачи настоящей работы не входит его рассмотрение. Но оценка «поправки Платта», содержащаяся в этом документе, заслуживает того, чтобы обратить на нее внимание, потому что она оказала непосредственное влияние на развитие политической мысли, а следовательно, и публицистики Мануэля Сангили. «Соединенные Штаты, – говорится в докладе, – открыто провозглашают свое право на постоянное осуществление актов господства, юрисдикции и верховной власти в нашей стране, и мы, вынуждаемые твердостью их намерения и их могуществом, оказываемся перед постыдным выбором: либо покорно признать Соединенные Штаты нашим сюзереном, либо согласиться на продолжение их военной оккупации, давно уже ставшей незаконной, опасной и неприемлемой для кубинцев по многим причинам»¹³⁹.

Известно, что авторство критики тезиса о «поддержке компетентного правительства» (третий пункт «поправки Платта») принадлежит Мануэлю Сангили. Из нее явствует, что концепция независимости и суверенитета уточняется Сангили с учетом беспрецедентности сложившейся в политической жизни Кубы ситуации.

«Превыше всякого человеческого разумения допустить совместимость подобных притязаний с принципом независимости и суверенитета Кубы. Если уж Соединенным Штатам подобает определять, какое кубинское правительство заслуживает звание годного, а какое нет; если уж за Соединенными Штатами закрепляется право интервенции для поддержки годного, по их мнению, кубинского правительства и, следовательно, для борьбы с негодным, то речь идет тогда не о волеизъявлении нашего народа, а о воле правительства Соединенных Штатов. Последнему в таком случае на деле и по закону будет предоставлено руководство внутренней жизнью острова. Смогут выжить лишь те кубинские правительства, которые будут располагать поддержкой и благоволением Соединенных Штатов. Совершенно ясно, что при подобном положении дел у нас будут исключительно немощные и жалкие правительства, ни на что не годные с момента образования, усердно стремящиеся заручиться одобрением американских властей, а не защищать интересы Кубы и служить им. Одним словом, у нас будет фикция правительства, и вскоре мы убедимся, что лучше вообще не иметь своего правительства , официально и открыто подчиняться Вашингтону, а не дискредитированным кубинским чиновникам – послушному орудию в руках чужеземной и безответственной державы»¹⁴⁰.

В процессе работы комиссии с документами о взаимоотношениях США и Кубы внимание Сангили привлекла переписка Эстрада Пальмы с министром иностранных дел правительственного совета Сражающейся республики Куба. В ходе ознакомления с этой перепиской у Сангили возникло подозрение о кубинских истоках «поправки Платта» и он решил провести, говоря современным языком, «независимое журналистское расследование».

Начинает он с изучения писем Эстрада Пальмы как полномочного представителя Сражающейся республики Куба в США. В одном из них, отправленном из Нью-Йорка 1 февраля 1898 г. майору Андресу Морено де ла Торре, занимавшему пост министра иностранных дел в правительственном совете Сражающейся республики, Эстрада Пальма писал: «Я думаю, что ноты, которые я еженедельно посылаю президенту (Мак-Кинли. – Авт.) сильно влияют на его настроение. Все они направлены на то, чтобы американское правительство тем или иным способом выступило как гарант внутреннего мира в нашей стране, чтобы таким образом Республика Куба внушала иностранным капиталистам достаточное доверие и они чувствовали бы уверенность, покупая наши ценные бумаги и своими деньгами содействуя развитию нашей промышленности и коммунального хозяйства»¹⁴¹.

Комментируя данное письмо, Сангили пишет: «Не будет ни натяжкой, ни преувеличением утверждать, что в этой переписке господин Эстрада Пальма подсказал американскому правительству политику в отношении Кубы, весьма похожую на ту, которая впоследствии получила свое воплощение в «поправке Платта»: в этих еженедельных нотах вырисовывается нечто, что можно считать зародышем этой поправки»¹⁴².

Э. Роиг де Леучсенринг, продолживший изучение данного вопроса после смерти Сангили, на основе полученных им необходимых копий всей переписки, включая и письмо, комментируемое Сангили, приходит к убеждению о правоте Сангили как первого историографа «поправки Платта». Ученый пишет: «Этим подтверждается и дополняется сказанное Сангили. Становится доказанным фактом, что приведенные им слова Эстрада Пальмы были не преходящей идеей, осенившей однажды дона Томаса, а продуманной, твердой и неизменной политикой, последовательно проводившейся им в качестве главы кубинской делегации в Нью-Йорке»¹⁴³

Роиг де Леучсенринг установил также и то, что накануне написания письма, цитируемого Сангили, Эстрада Пальма в послании президенту Патриотической лиги Гаваны, владельцу крупных сахарных плантаций Перфекто Лакосте (псевдоним Рене де Маримона) предлагает организовать массовую акцию протеста против автономистов. Он пишет: «Поведение кубинцев, которые сейчас поддерживают испанское господство на острове особенно преступно в связи с тем, что уже закончен, как я могу Вас заверить, умело подготовленный вашингтонским правительством план установления мира на Кубе на основе независимости с моральной гарантией со стороны Соединенных Штатов. План призван обеспечить мир и порядок, содействовать вложениям американских капиталов во всякого рода предприятия на острове и развивать между обеими странами взаимную торговлю, которая упрочит внутреннее благоденствие нашей родины. Я не преувеличиваю и не создаю себе иллюзий. Вопрос о Кубе в том, что касается Соединенных Штатов, уже достиг своей крайней остроты. Мне совершенно очевидно, что президент питает к нам самые благородные чувства, признавая наш героизм в борьбе за независимость и желая, чтобы по ее упрочении эта независимость была благотворной для нас. Есть один, известный президенту, способ, при помощи которого правительство Соединенных Штатов, абсолютно не нуждаясь в аннексии, будет иметь косвенное участие в делах Республики Кубы; это послужит насаждению нравственности в управлении нашим хозяйством и вызовет доверие капиталистов к нам, чтобы они могли одолжить нам свои деньги. Мне не нужно говорить яснее: достаточно того, что я сказал, чтобы Вы и остальные соотечественники хорошо поняли, какой вред в подобных критических обстоятельствах могут принести нам преступные интриги, которые плетет секретарь… генерал-капитанства при пособничестве министров Бланко»¹⁴⁴.

Если вернуться к приведенному выше письму Бриксизна и сравнить его с данным письмом Т. Э. Пальмы, то нет сомнений, что «одним, известным президенту способом» было как раз объявление войны Испании. Нет сомнений также и в другом: Э. Пальма был оповещен о планах США, хотя до начала испано-американской войны оставалось почти три месяца, но уже был создан спецназ для захвата Кубы. Наконец, зловещ сам по себе тот факт, что ничтожна разница во времени отправки обоих писем – всего один месяц.

Роиг де Леучсенринг пришел к убеждению, что интуиция Сангили подсказала ему верный ключ к разгадке связанной с Э. Пальмой «тайны» появления на политической арене «поправки Платта» как фактора лишения Кубы суверенитета и независимости. Свидетельствовали об этом и обнаруженные среди личных бумаг Э. Пальмы документы, подтверждающие его связи с маклером нью-йоркской биржи Самуэлем Дженни, обещавшим ему «поддержку Вашингтона» после изгнания с Кубы Испании. В частности, речь идет о некоем контракте на сумму 37,5 млн. долл.¹⁴⁵.

Таким образом, проницательность политика и мыслителя, которой в высшей степени обладал Сангили как публицист и государственный деятель, помогла прояснить ситуацию со столь настойчивым навязыванием «поправки Платта»: преступный сговор коррумпированных кубинских политиков с финансовой олигархией США состоялся за спиной кубинского народа.

Мысль о предательстве первого президента Кубы не давала Сангили покоя всю оставшуюся жизнь. Измена Э. Пальмы делу мамби оскорбляла его, так как изменник не раз «козырял» публично своим участием в освободительной борьбе со времен первой революционной войны, стала источником постоянных, не покидавших его тревожных дум о драматичности судьбы кубинского народа. Этим состоянием, наверное, можно объяснить и название одной из его последних публицистических статей – «Тревоги души кубинца. Рефлексии о «поправке Платта»¹⁴⁶.

Эту статью он отдает еженедельнику «El Figaro», одной из своих любимых газет, сотрудничество с которой он начинал почти за сорок лет до этого и которая пользовалась широкой популярностью в обществе с первых дней своего выхода в свет. Это была спортивная и одновременно литературная газета, как бы символизирующая справедливость и красноречивость латинского изречения: «здоровый дух в здоровом теле». Духовное и физическое здоровье народа прежде всего – как бы было девизом этой газеты. Она в самые трудные для правдивого слова годы псевдореспублики сумела оградить себя от необходимости тиражирования лжи, исходившей из уст промышлявших политикой «борцов» за «новую» Кубу, весьма деятельных, конкурирующих между собой и все более пресмыкающихся перед Соединенными Штатами с одной лишь целью: набить карманы, открыть счета в банке.

Эта статья Сангили воспринимается одновременно и как исповедь, и как заповедь, и как воззвание семидесятичетырехлетнего мамби к грядущим поколениям о необходимости помнить об истоках драмы освободительной борьбы, когда учредительное собрание под дулом пушек проголосовало, за принятие «поправки Платта», лишившей народ независимости. Сангили с болью осознает, что необходимость принятия «поправки Платта» для него окончательно прояснилась после того, как учредительное собрание отвергло его предложение о самороспуске для проведения новых выборов. Его расчет на возможность в ходе выборов нового учредительного собрания провести всенародное обсуждение вопроса о принятии «поправки Платта» не оправдал надежд. Расстановка политических сил на учредительном собрании была не в пользу задуманных планов Сангили.

В этой ситуации он решает свою позицию по вопросу о «поправке Платта» выразить публично в интервью газете «La Discucion». Этот поступок можно расценить, с моей точки зрения, только как факт победы в Сангили публициста, который дорожит своим словом, а отнюдь не политика и государственного деятеля, если вообще правомерно расщеплять эту на редкость цельную личность. Известность его в обществе и авторитет были основаны именно на таком восприятии его личности. Интервью было напечатано 21 марта 1901 г. на первой полосе газеты под крупным заголовком: «Мнение Мануэля Сангили. Важнейшее интервью. Трансцендентальные¹⁴⁷ декларации»¹⁴⁸.

Давая оценку позиции Сангили по вопросу о «поправке Платта», Роиг де Леучсенринг писал: «Мануэль Сангили, революционер, неустанно боровшийся пером и мечом за свободу Кубы, считал, что поправку следует рассматривать широко и либерально, учитывая реальность совершившихся фактов, участие Соединенных Штатов в войне с Испанией, их абсолютное господство на острове, на которое кубинцы согласились, и обязательства, взятые США перед всем миром»¹⁴⁹.

Содержание этого интервью имеет неизмеримо большое значение для понимания кризисного состояния самосознания Сангили в тот драматичный момент не только истории Кубы, но и его личной судьбы, когда любая его позиция могла поставить под сомнение его репутацию как политика, государственного деятеля и, вне сомнения, как публициста.

Со всей бескомпромиссностью Сангили заявил в этом интервью: «было бы химерой воображать, что кубинцы совершенно самостоятельно, не считаясь ни с чем, смогут создать республику. Судя по недвусмысленным положениям «поправки Платта», образование Кубинской республики невозможно, если поправка будет полностью отвергнута»¹⁵⁰.

После упомянутого выше доклада Х. Г. Гомеса 26 марта 1901 г. в ходе бурной дискуссии, разгоревшейся на учредительном собрании по вопросу о принятии или непринятии «поправки Платта», Сангили остался верен позиции, изложенной им в интервью, и высказался за вынуждаемую обстоятельствами необходимость принятия этой поправки. Между тем согласие на принятие, а отнюдь не в защиту поправки, вовсе не означало, что Сангили согласен с содержанием самой поправки. Можно дискутировать по вопросу о степени оправданности такой позиции Сангили, можно, наверное, при желании найти доводы в обвинение его в чисто либеральной непоследовательности или даже беспринципности. Но любые аргументы в защиту любой из дилемм теряют свою незыблемость, нуждаются в серьезной аналитической, с учетом объективных исторических условий оценке. И понять это тем более необходимо, если учесть, что Сангили был поставлен, перед непреложным фактом тщательно скрываемой коррупции верхних эшелонов власти, установившейся на Кубе. Это не вселяло в него никаких надежд. Сангили не желал быть в их сообществе. И не потому ли он свою позицию относительно своего согласия на принятие «поправки Платта», заранее открыто изложив в газете, доверил ее народу, а отнюдь не тем, кто затеял далекую от правды «возню» на учредительном собрании¹⁵¹.

Трагическую дилемму сложившейся в стране ситуации – или одобрение «поправки Платта», или «абсолютное военное господство будет продолжаться неопределенное время» – Сангили по-своему разрядил уже в интервью: «Если не считать происшествий, вытекающих из самой человеческой природы и по существу всюду одинаковых, следует признать, что деятельность оккупационных военных властей носила благотворный для Кубы характер, скорее гражданский, чем военный. Но эта деятельность не ограничена законом и осуществляется без участия народа. Поэтому такая форма правления оскорбляет до глубины души каждого цивилизованного человека. Я не знаю, кто может предпочитать такое правительство правительству республики, опирающемуся на закон и занятому его осуществлением в рамках конституционного права и без ущемления человеческого достоинства»¹⁵².

По мнению Роига де Леучсенринга, Сангили отвергал, как несостоятельное, мнение коллег по учредительному собранию о предпочтительности продления оккупации до тех пор, пока в стране не будет организовано мощное сопротивление, достаточно сильное, чтобы заставить США признать полный суверенитет Кубы. В ответ на подобные доводы своих оппонентов Сангили заявил, что он не верит ни в возможность организации мощного сопротивления, ни в готовность США снять оккупацию острова. Он подчеркивал при этом: «Я убежден, что нет ни одного американца, который бы не мечтал приобщить остров Кубу к владениям США… Национальная гордость и множество других соображений не позволяют большинству американцев выступить против превращения Кубы в удобную зону совершения коммерческих сделок»¹⁵³.

Перед учредительным собранием в вопросе о «поправке Платта», по мнению Сангили, были только два пути: «либо отвергнуть ее полностью, либо принять полностью, иначе не удастся добиться желаемого, т. е. независимости Кубы. Может быть, даже никогда». Что касается статьи об интервенции, исключения которой из «поправки» требовала часть его оппонентов, Сангили сказал: «Узаконена она или не узаконена, едва ли кто-нибудь может отрицать, что американцы будут осуществлять ее, когда захотят, так как сила на их стороне. Договор может лишь узаконить такую интервенцию и, следовательно, ограничить ее. Если бы я иначе понимал этот пункт «поправки Платта», я бы отверг ее»¹⁵⁴. Сангили при этом подчеркнул, что принятие «поправки» не лишает Кубу будущего, а вот продолжение военной оккупации несет в себе такую угрозу. И эту угрозу, по мнению Сангили, следует считать наиболее опасной для судеб народа и страны, если учесть, что и в политических кругах, и в экономике есть достаточно влиятельные силы, отражающие совпадение интересов кубинских и американских деловых кругов.

Однако либеральные надежды Сангили перевести взаимоотношения США и Кубы в правовое, конституционное поле и посредством этого обрести условия для более успешной защиты интересов своей страны остались иллюзией. И Сангили пришлось в этом вскоре убедиться. Если в переходный период послереволюционного устройства (1898 – 1902) интересы США и инвестированный в сахарную промышленность Кубы капитал были под защитой военной силы, то после 1902 г. эти функции взяла на себя по сути та же военная сила, но в форме договорного права на интервенцию, потенциал которого мог быть реализован по собственному усмотрению Соединенными Штатами в любой удобный для них момент. Выполнение этой функции было вменено теперь в обязанность политических и экономических структур, сформированных финансовыми воротилами.

Реальным следствием действия этих структур стало в первую очередь расхищение основного богатства страны – ее земельных угодий.

Начавшемуся безудержному захвату кубинской земли американскими монополиями, в частности, «Юнайтед Фрут К*», Сангили, как сенатор, решил противопоставить разработанный им законопроект о земле, который он представил сенату 3 марта 1903 г. Этот законопроект «О продаже земли иностранцам», интересен не только как законотворческий акт сенатора, но и как публицистическая акция государственного деятеля в защиту независимости и суверенитета своего государства. Чтобы понять, почему остались глухи к этому законопроекту конгресс и правительство, стоит привести статьи проекта:

«Статья 1. С этого дня категорически запрещается заключение контрактов или сделок, в силу которых земля отчуждалась бы в пользу иностранцев.

Статья 2. Заключенные ранее контракты и сделки будут признаваться законными.

Статья 3. Нотариальным конторам запрещается удостоверять все документы, в которых нарушается или обходится положение статьи первой.

Статья 4. Контракты и сделки, заключенные в нарушение вышеизложенных положений, считаются недействительными и силы не имеют.

Статья 5. Уголовный кодекс, утверждаемый конгрессом, определит ответственность, к которой привлекаются нотариусы за нарушение положения статьи третьей.

Статья 5. Ни один иностранец, ни одно иностранное общество, как бы оно ни называлось, не могут строить ни усадеб, ни населенных пунктов без предварительного разрешения конгресса республики, который они обязуются информировать, доказав полезность и необходимость такого строительства.

Статья 7. Усадьбы, поселки и города, воздвигнутые с разрешения конгресса, согласно предыдущей статье, всегда будут находиться под действием законов республики.

Статья 8. Поселки, сооруженные на территории сахарных заводов или на территории усадеб в сельской местности с населением не более 250 человек, будут включены в ближайшие муниципалитеты, будут считаться их частью и подчиняться их правилам и регламенту.

Статья 9. В поселках с населением от 250 до 1 тыс. человек могут создаваться самостоятельные муниципии в случаях, когда расстояние от них до ближайших муниципалитетов слишком велико. Разрешение на образование собственных муниципий в поселках с населением до 4 тыс. и более человек будет испрашиваться согласно законам республики»¹⁵⁵.

Сенаторов не устраивала преамбула законопроекта, в которой Сангили настаивал на необходимости срочного применения предлагаемых им мер, направленных на сохранение земель в руках кубинцев, ибо в противном случае наступит «самое критическое за всю историю время, время агонии, разрухи, постыдного угасания», ибо «господство в сфере социальной, а вслед за ним и в сфере политической принадлежит тем, кто является хозяином и держателем земли». Следовательно, считает Сангили: «По мере развития этой истинной экономической революции, за которой последуют вытекающие из нее революция социальная и революция политическая, – речь идет о переходе кубинской земли в чужие руки – неизбежным становится влияние могущественных иностранцев на нашу повседневную жизнь, на наше законодательство, на самую судьбу кубинского государства, на наш язык, который искажается и извращается. Поэтому очень скоро мы столкнемся со страшными проблемами и осложнениями, жалобы на которые будут бесполезны, тем более если у нас не хватит сейчас сил для решения этих проблем в том плане, как того требуют интересы защиты нашей нации »¹⁵⁶.

Роиг де Леучсенринг зафиксировал: «Пророческий голос Мануэля Сангили затерялся в пустыне равнодушия, апатии и личных интересов. Кубинцы все больше и больше стали передавать в руки США земли и экономику, а вместе с ними и остатки свободы и политической независимости»¹⁵⁷.

Этим законопроектом предусматривалось решение еще одной задачи: дезавуирование действия так называемых «аграрных законов», которые были приняты военно-оккупационной властью в форме военных приказов (№ 34 от 7 февраля 1902 г. и № 62 от 5 марта 1902 г.). Со стороны Сангили была предпринята еще одна попытка перевести решение государственных проблем (в данном случае аграрных) на законодательную основу, создав «правовое поле», на возможность действия которого так рассчитывал автор законопроекта о земле.

Но законопроект, направленный на защиту национальных интересов, по настоянию первого президента Кубы Э. Пальмы, был отвергнут без обсуждения. Что касается «аграрных законов» в виде военных приказов, то они не только сохраняли свою силу по массовому сгону крестьян с земли, но и были подкреплены новым «правовым» актом о создании сельской жандармерии, вооруженного отряда «сельской гвардии». В ее функции входило «очищение» земли от крестьян перед тем, как она перейдет в руки новых хозяев, т. е. насильственный, с использованием оружия сгон крестьян с участков, которые они обрабатывали. В итоге было подвергнуто повальному разрушению общинное землевладение, сумевшее сохранить себя даже во времена колониализма. А во время второй оккупации острова (1906 – 1909 гг.) аграрное законодательство пополнилось еще двумя «декретами о земле» (№ 566 от 17 мая 1907 г. и № 595 от 22 мая 1907 г.), в соответствии с которыми принудительному отчуждению могли быть подвергнуты любые участки земли, которые приглянулись или в которых были заинтересованы американские латифундисты и различного рода компании¹⁵⁸. Главным гарантом проведения этих декретов в жизнь была сельская гвардия, в среде которой ковались и кадры государственных чиновников. Как, например, одиозный президент Батиста, свергнутый революцией 1959 г., службу свою начинал в рядах сельской гвардии.

Действия конгресса и правительства при президенте Т. Э. Пальме были нацелены на изоляцию Сангили от государственных дел. В «верхах» он был чужой. Лишними оказались и его концепция государственного суверенитета, и его практические действия, направленные на защиту национальных интересов.

3.6. Политическое кредо Сангили

То ли по иронии судьбы, которая продолжала держать своего избранника на гребне всех судьбоносных для страны исторических событий, то ли по чистой случайности, но именно в этот период и именно к нему, как выдающемуся государственному деятелю Кубы, обращается с письмом группа студентов Канзасского университета, попытавшихся начать в США кампанию борьбы против аннексии Кубы. То было время второй интервенции. Студенты просят Сангили стать их консультантом в ходе дискуссии со студентами штата Оклахома по вопросу: должны ли Соединенные Штаты аннексировать Кубу?

Сообщив, что «любезное письмо от 23 февраля» 1907 г. дошло до него «с некоторым опозданием», Сангили 6 марта пишет ответ: «Я рад, что Вы и Ваши товарищи решили выступить против аннексии, так как эта позиция в полной мере отвечает истине и справедливости, соответствует интересам Соединенных Штатов и в исключительной степени сообразна интересам кубинцев как залог их чести и счастья»¹⁵⁹.

Это письмо Сангили – монолог непримиримого публициста в защиту независимости и суверенитета Кубы. Предложенные для дискуссии тезисы категоричны. Фразы чеканны, когда он искренне делится своими убеждениями и дипломатично предлагает обсудить внешнюю политику США в отношении Кубы.

«По моему убеждению, – пишет Сангили, – ни один народ не имеет права, ни под каким соусом проглотить другой народ ни с помощью завоевания или аннексии, ни любым иным образом, какие бы при этом ни выдвигались доводы – защита собственных интересов или защита цивилизации. Какими бы жизненными ни были чьи-то интересы, они, на мой взгляд, не могут служить оправданием и тем боле законным основанием для ущемления других не менее жизненных интересов; цивилизация же ни в коей мере не страдает, а, напротив, выигрывает и облагораживается от того, что большие и сильные народы и народы малые и слабые живут вместе или бок о бок, сохраняя свою независимость и самостоятельность»¹⁶⁰.

Говоря о своей вере «в нравственные качества американского народа, которым, правда угрожает всеобщее стремление к наживе и чуждые веяния, привносимые и возрождаемые нескончаемым потоком иммигрантов», Сангили подчеркивает: «Империализм», с какой бы стороны на него ни взглянуть, есть не что иное, как одна из самых постыдных форм древнейшего захватнического духа, который извечно существовал в Европе и ныне дошел до Америки»¹⁶¹.

Сангили не скрывает своей тревоги по поводу уже самого выбора вопроса об аннексии Кубы в качестве темы дискуссии. «Ведь очевидно, – пишет он, – что ни в одном американском университете никому никогда и в голову не придет дебатировать, скажем, вопрос: должны ли Соединенные Штаты аннексировать Францию или Японию»¹⁶².

На правах консультанта Сангили подсказывает студентам наиболее важные, на его взгляд, тезисы дискуссии и необходимость учитывать при этом, что Куба уже «аннексирована». Речь на дискуссии должна идти об осуждении политики США, исходя из следующих, по его мнению соображений:

* «аннексия Кубы … явилась бы для Соединенных Штатов делом столь же малополезным, сколь и малопочетным»;

* «Для федерального правительства это, без сомнения, стало бы своего рода экспериментом …», который обречен «на неминуемый провал, – провал, обусловленный неизбежным невежеством, фатальной эксплуатацией, постоянным беззаконием; провал, также могущий означать – при вероятном в этом случае противодействии – беспорядки, жестокость и, в конечном итоге, ненависть и разорение – разорение богатств, упадок культуры, нищету и с ними медленное или ускоренное вымирание значительной части рода человеческого»;

* «в роли метрополии их (Соединенные Штаты – З. С.) ждет моральное разложение, более быстрое при наличии многих владений, и колониальная коррупция, несмотря на любые предосторожности, охватит и изуродует администрацию, политику и душу нации».

* «американская нация … потеряет ставшую предметом ее законной гордости славу страны, содействовавшей учреждению Кубинской республики, ибо высшего уважения заслуживает тот, кто создает нации, а не упраздняет их. Обвинение же в уничтожении республики не только ослабит восхищение и признание всего мира, но и подорвет то доверие к себе, которое Соединенные Штаты теперь стремятся внушить народам Латиноамериканского континента, – участь Кубы вызовет у последних необычайную тревогу и настороженность»¹⁶³.

Тезисы обстоятельны, логичны, концептуальны, объемлют круг наиболее актуальных для анализа внешней политики США проблем. Однако, нет никакой гарантии, что это как раз тот круг проблем, который интересует студентов. Но для Сангили важно, сориентировав американских студентов на дискуссию, обратить их внимание на то, какую реакцию может вызвать и вызовет аннексия в кубинском обществе, среди самих кубинцев и лично у него. «В глазах моих земляков, – пишет он, – проблема аннексии отличается еще большей значимостью и серьезностью. Сейчас я, разумеется, говорю лишь от своего имени. Но если бы мне пришлось говорить от имени кубинцев, то я не оказался бы в числе тех, кто выступает ныне за так называемый американский «протекторат» или пытается – под предлогом более четкой и выразительной формулировки – усугубить, ужесточить и сделать еще унизительнее «поправку Платта», хотя порядок и закон нисколько от того не выиграют. Я и не с теми, кто намерен разрушить национальную целостность и бездумно добиваться избирательного права для иностранцев, будто для чужеземца не существует такого естественного, весьма справедливого и честного пути доказать свою добрую волю как натурализация. Не пристало кубинцам обнаруживать антипатриотическую беспечность и сомнительного рода космополитизм…

И никто не сможет убедить меня ни в том, что «автономия» Кубы под американцами будет столь же полной, как наш нынешний суверенитет, ни в том, что она даст больше гарантий в случае возможных возмущений, которые способно вызвать безответственное и грубое правление, ни тем паче в том, что в стране с низкой плотностью местного населения, наводненной иностранцами, если не всегда богатыми, то зачастую пренебрежительными, злобными и беспощадными в своем политическом раздражении и, как правило, алчными, национальная независимость не пострадает от преимущественного предоставления избирательного права людям, до такой степени эгоистичным, неблагодарным и враждебным. Никто не докажет мне, что будет весьма патриотичным и полезным делом приглашать к себе иностранца – якобы из соображений безопасности и для охраны капиталов, которые нередко находятся в распоряжении чужаков. Ведь если нам будет навязан пресловутый «протекторат» (хотя нам и так уж оказывают достаточно протекции), нас неминуемо ждет бесчестие: иноземец отнимет принадлежащее нам либо с помощью силы, либо прибегнув к интригам, подкупу и клевете»¹⁶⁴.

Отметив наличие в кубинском обществе взаимоисключающих политических настроений, Сангили считает это следствием политики США по навязыванию стране «поправки Платта», «которая, в конечном счете, была не чем иным, как внутренним законом, вынесенным американским Конгрессом»¹⁶⁵, а вовсе не необходимостью для Кубы, одержавшей победу над метрополией в антиколониальной революции. Не случайно и сопоставление автором двух форм зависимости Кубы: от Испании и от Соединенных Штатов. Оно дает возможность Сангили сформулировать тезис о необходимости защиты духовной независимости , а не только экономической или политической, хотя эти «виды» независимости органически едины и не изолируемы. Сангили вскрывает разрушительную силу духовной аннексии США для кубинцев как нации. В понимании Сангили национальная независимость является первоосновой всякой независимости.

«И если по-настоящему разобраться, положение испанской колонии в прошлом было для Кубы более выгодным, чем в будущем – роль зависимой территории или колонии Соединенных Штатов. Дело в том, что, во-первых, Испания находилась далеко; во-вторых, она была весьма бедной и к тому же сравнительно слабой; наконец, она была для нас нацией-прародительницей. С ней в силу этих обстоятельств мы неоднократно хотели соединиться в дружественном политическом союзе; … Иные условия создает превращение Кубы в колонию Соединенных Штатов или в «присоединенную» к ним территорию; как только будет установлено их тираническое господство, мы лишимся каких-либо средств защиты, за исключением тех, на которые толкает отчаяние … Вообще испанское иго на Кубе всегда можно было рассматривать как нечто случайное, а не вечное и неизбежное, ибо от самих кубинцев зависело, смирятся ли они со своим положением или изменят его. Но участь, уготованную Кубе Соединенными Штатами, их порядки, установленные на правах господина и хозяина, кубинцы никогда не в силах будут изменить. И мы навеки окажемся такими, какими они пожелают нас видеть, пока – в силу политической, экономической и, разумеется, социальной деградации, в силу коллективного и, следовательно, индивидуального обнищания – не начнем вымирать, подобно алгонкинам и семинолам.¹⁶⁶

При испанском владычестве, с другой стороны, мы ни на миг не переставали быть кубинцами, не прекращали чувствовать и думать на нашем общем кастильском языке, а это означало, что, как альтернатива вырождению и упадку, за нами всегда оставалась возможность развивать наш собственный образ мыслей и питать благородную надежду на перемены в будущую национальную жизнь. При американском господстве мы, вне всяких сомнений, неминуемо будем «поглощены»; мы встанем на путь быстрого или медленного исчезновения, раздавленные близостью их необъятной страны, их численным превосходством, их властью, ставящей силу на службу им, а не нам, сметенные наплывом их людей, захлебнувшиеся в неисчерпаемом потоке их бездушных денег, порабощенные их могуществом и их языком, навязанным нам в качестве официального»¹⁶⁷.

Эти полные тревоги за судьбу Кубы суждения Сангили нельзя воспринимать иначе, как жизненное, мировоззренческое, политическое кредо публициста и государственного деятеля, который несмотря на годы (ему было почти 59 лет) не изменил своему романтическому идеалу юности: увидеть свою родину свободной, национально независимой и суверенной.

В завершение своего письма Сангили сообщает, что он старался не выходить за рамки быть полезным только как консультант, что он, однако, вовсе не уверен в том, что высказанные им соображения вообще пригодятся студентам в их дискуссиях. «Как бы то ни было, – пишет он, – я надеюсь и страстно желаю, чтобы Вы и Ваши товарищи, озаренные светом разума и справедливости, убедили не только ваших оппонентов из Оклахомы, но и весь народ Соединенных Штатов в том, что Куба – для ее блага, а также для блага, чести и славы американской нации – всегда должна быть независимой и суверенной Республикой. С чувством благодарности за незаслуженное внимание, которым Вы и Ваши коллеги почтили меня, и с выражением самого глубокого уважения к Вам остаюсь Ваш покорный слуга Мануэль Сангили»¹⁶⁸. Этими словами Сангили заканчивает свой ответ Фреду М. Томпсону.

Письмо заканчивает «P. S.»: «Не откажите в любезности известить меня о том, где будут опубликованы итоги ваших интересных дебатов, так как для меня чрезвычайно важно ознакомиться с выдвинутыми в них точками зрения и приведенными аргументами. – Vale»¹⁶⁹. Судя по имеющейся в моем распоряжении информации из источников и литературы о Сангили, автор письма не получил отклика.

Характерно, что сам Сангили действовал, говорил и писал от имени своей страны так, словно независимость Кубы и вовсе не является «фарсовой», а сама она никак не «псевдо»республика. В его бескомпромиссных заявлениях присутствует страна, обладающая суверенитетом. С особой твердостью и последовательностью проводил он эту свою линию, находясь на посту государственного секретаря Кубы. На эту должность в правительстве он был приглашен лично президентом Хосе Мигелем Гомесом (1909 – 1913), занявшим этот пост после смерти президента Эстрада Пальмы. Участник национально-революционной войны 1895 – 1898 гг., один из лидеров Либеральной партии, генерал Освободительной армии Гомес хорошо знал Сангили, высоко ценил его ум, честность, принципиальность, эрудицию. Они оба входили в состав выше упомянутой делегации от ассамблеи, работали в составе комиссии учредительного собрания по «поправке Платта». Сангили приходилось бывать в фешенебельном особняке Гомеса на Пасео-дель-Прадо. Друзьями, однако, они не стали. На своей новой должности госсекретаря, которую он занял в 1910 г., Сангили держал себя так, как вел бы себя при любом другом президенте, отстаивая суверенитет своего государства.

Время пребывания в должности госсекретаря было весьма тревожным. С 1911 г. в свою защиту против притеснений со стороны власти выступили ветераны освободительной войны. Одним из их основных требований было требование прекратить практику их смещения с должностей и занимаемых постов. В 1912 г. возникла угроза так называемых «расовых беспорядков»: негры под руководством Независимой партии цветных выступили с требованием равенства в политических правах. В этой ситуации госсекретарь США Нокс направляет Сангили ноту, в которой грозит высадкой войск на острове в связи с «возникновением угрозы американской собственности». Но одновременно просит не рассматривать акцию с высадкой войск как интервенцию. С этими событиями связано одно из последних публичных выступлений госсекретаря Сангили 11 апреля 1912 г. на официальном банкете в честь прибывшего на Кубу Нокса. Обращаясь непосредственно к госсекретарю США, Сангили кратко изложил историю борьбы Кубы за свой суверенитет и независимость, напомнил о негативной роли, которую играли США по отношению к Кубе, начиная с момента провозглашения доктрины Монро и неоднократных попыток внедрения неприемлемой для кубинского общества идеологии панамериканизма в сознание кубинцев. Сангили подчеркнул, что он надеется, что к праву Кубы на суверенитет и независимость будет проявлено уважение со стороны могущественного соседа, представлять которого на данном банкете доверено госсекретарю Ноксу¹⁷⁰.

Соединенные Штаты на том этапе усиленно рекламировали, как новый, взятый ими на вооружение ведущий принцип «превентивной политики», суть которого состояла в новой трактовке старой доктрины Монро: «угроза интервенцией». Первым, кто на уровне государственных отношений подверг эту политику обоснованной критике, был госсекретарь Кубы Мануэль Сангили. Сущность этой политики состояла, как отметил известный специалист по истории внешней политики США Л. И. Зубок, в одностороннем присвоении права на «постоянное вмешательство в экономическую и политическую жизнь подчиненных стран. Дипломатические, военные и фискальные представители США получали право налагать вето на действия местного правительства, которые, по их мнению, противоречили заключенным договорам или интересам американских корпораций и их представителей»¹⁷¹.

Американский историк Л. Дженкс считал, что «превентивная политика» означает непрерывное вмешательство, которое по временам превращает любого американского посланника в Гаване в неофициального члена кабинета, наделенного правом «вето»¹⁷².

В упомянутой выше ситуации с выступлениями «цветных» США, несмотря на протесты Сангили, 5 июня 1912 г. высадили свои войска, чем вызвали острое недовольство кубинцев. 18 июня М. Сангили направил в Вашингтон ноту протеста, в которой говорилось: «Правительство Кубы не может не высказать своего мнения о действиях других стран, которые до такой степени затрагивают нашу гордость и влияют на наше существование, ибо нет сомнения в том, что наше правительство осуществит свое серьезное намерение подавить расовый бунт и защитить жизнь и собственность американских граждан, тем более что до высадки американских моряков, как хорошо известно, ни разу жизнь и имущество американских подданных не подвергались опасности»¹⁷³.

Эта нота Сангили является еще одной попыткой перевести межгосударственные отношения на правовое поле, превратить в обычную практику. Но она была обречена на провал. Он получил лишнее доказательство тому, что США не в состоянии вести международные дела, придерживаясь «правовых отношений». Печальная эпопея «пикировки» с госсекретарем США для госсекретаря Кубы закончилась переходом Сангили на другую работу. В новом для себя чине бригадного генерала он был назначен на должность генерального директора военного училища.

Между тем популярность Сангили в обществе была на очень высоком уровне благодаря его публичным выступлениям и статьям, которые он публиковал в основном на страницах «Еl Figaro». Это были его очерки о выдающихся людях Кубы. Тогда же корреспондент этой газеты Мануэль Фернандес Кабрера обратился и к самому Сангили с вопросом: «кем бы вы хотели считать себя?» Ответ был предельно краток: «Un Fundador» – «Созидатель»¹⁷⁴. Конечно, он в своем ответе на вопрос был искренен и близок к истине: вся его жизнь была посвящена созиданию и защите независимой Кубы и ее суверенитета.

В своей последней публицистической статье, которую он передал также «Эль Фигаро» 20 мая 1924 г., за полгода до своей смерти, его мысли снова были обращены ко дню провозглашения независимости – 20 мая 1902 г. В ней он пишет: «Оглядываясь назад, склонен думать, что республика является сейчас отнюдь не законным продолжением, а скорее адюльтеризацией, если не противоположностью тех основных элементов, которые были созданы и защищались революцией! Ибо это действительно похоже на две противостоящие друг другу реальности: в одной, меньшинство – честное и героическое, бескорыстное и готовое к самопожертвованию; в другой, большинство – ничтожное и вероломное, занятое только своими делами и деньгами».

С душевной болью фиксирует он: «Почти все кубинские земли перешли в руки иностранцев; наш народ, большинство которого составляют бедняки, очень быстро становится похожим на рабов древнего Рима. Промышленность и торговля также не в руках кубинцев, которым достается едва ли что-нибудь кроме периклианского¹⁷⁵ суверенитета, национального флага и общественных работ. Страна поставлена в условия, когда ни ветераны, ни патриоты не могут влиять на ее жизнь. Всем управляют Соединенные Штаты. И это вносит в мой мир невыразимую печаль. Иногда, мне обеспокоенному и опечаленному, все это представляется всего лишь бесформенным, пожелтевшим скелетом, задрапированным складками яркого знамени; жизнь из него ушла вместе с исчезновением славной души прошлого». И все же в нем теплится надежда на лучшее будущее страны. Свою мысль о поруганном знамени он облекает в обращение: «Давайте же наполним его содержанием, займемся этим умно и с любовью, чтобы плоть снова одела эти старые кости. Пусть это будет сделано чудом любви, которую питает пламя старых идеалов»¹⁷⁶.

Весть о смерти Сангили мгновенно облетела всю Кубу. Первое, что сделал по получении этого известия Конрадо Масагер, редактор журнала «Social», издававшегося в Гаване с января 1916 г., созвал в редакцию всех своих сотрудников и поручил написать о Сангили «книгу памяти». Сразу же откликнулись на эту просьбу прибывшие сюда ученые – Энрике Хосе Варона и Фернандо Ортис; лидеры компартии Кубы – Хуан Маринельо и Рубен Мартинес Вильена; писатели – Хорхе Маньяч и Карлос Ловейра, и литературовед Макс Уренья. Так появились первые штрихи посмертного портрета Сангили:

Варона видел в нем человека «со стойкой душой, с идеалами, которым он оставался верен всю жизнь». Уренья назвал характер Сангили «символом страсти и человеческого достоинства, синтезом всех видов благородства эпохи жертвенности и самоотверженности». Ортис отметил, что Сангили «нес в себе все черты характера гения: нежелание приспосабливаться, твердость намерений, мужество созидателя-провозвестника». «Великий оратор Кубы», «блестящий полемист-диалектик» – вот те немногие эпитеты, которыми была выделена из общей галереи портретов его современников личность Мануэля Сангили¹⁷⁷.

Его публицистическое слово всегда находило отзвук в сердцах кубинских патриотов. «Очистительным и живительным водопадом был его глагол. Неувядаемым образцом жизни гражданина была его жизнь. Он ни разу интересы общества не принес в жертву личным интересам. Ни разу не осквернил он своих уст ложью. Ни тщеславие, ни зависть никогда не застили его взор. Родился бедным и умер бедным, оставаясь любимцем фортуны. Неутомимо защищал он Дульсинею своей мечты от мошенников и трусов. Заслонял мрак. Возжигал Свет. Всегда жил между агонией и долгом. Умер, словно заснул. С лицом, обращенным к звездам»¹⁷⁸.

Так отозвался о Мануэле Сангили в связи с его 100-летием в 1948 г. Рауль Роа, один из видных представителей революционного движения Кубы в ХХ в. и выдающийся государственный деятель социалистической Кубы, яростно и последовательно защищавший суверенитет страны на дипломатической работе и на посту министра иностранных дел Республики Куба.

С любовью воспроизвел для потомков свои впечатления от первой встречи с Сангили видный общественный и культурный деятель и один из самых ярких и глубоких ученых Кубы Фернандо Ортис¹⁷⁹: «Это был человек чуть более пятидесяти лет, со взглядом орла, великолепного телосложения, которое он сохранял в течение всей своей жизни несмотря на сильные удары, наносимые ему переменчивой судьбой, и штормы его патриотической деятельности. Все та же мужественная осанка, все та же, достойная зависти, гордая выправка, готовая к схватке в любой миг. Его несгибаемый, несмотря на годы, корпус свидетельствовал о незыблемости его жизненных устоев, о воинской отваге, его битвах, его горении во имя родины. Лицо широкое, чистое и непринужденное, глаза живые, синие со сталью, взгляд глубокий и проницательный, слегка скрученные и вздернутые вверх усы – все говорило о том, что это борец, воин. Но не раз нам приходилось замечать, что за суровым взглядом скрывается кротость, которая, однако, властно контролируется. Все свидетельствовало о том, что это экстраординарная личность»¹⁸⁰.

Глава четвертая. Антиимпериалистическая публицистика Хосе Марти

В истории кубинской публицистики Хосе Марти принадлежит особое место. Его творчество в этой области сыграло определяющую роль в формировании его личности и гражданских позиций, было инструментом его политики как вождя революции и создателя Кубинской революционной партии, его главным оружием в идейной и идеологической борьбе со своими противниками. Как публицист, он опередил время, в которое жил, и сумел проложить магистраль для развития в целом всей кубинской публицистики ХХ в. Она стала действенной. Очень точно определил место Марти в истории кубинской публицистики наш отечественный журналист Ю. В. Погосов в предисловии к сборнику работ кубинских публицистов ХХ века: «Именно благодаря Марти публицистика на Кубе начала сбрасывать с себя покров риторики и дидактики. Хосе Марти заставил печатное слово служить интересам борьбы за освобождение Кубы»¹⁸¹.

В творческом наследии самого Марти публицистика занимает основное место. прежде всего по объему написанного. Именно ей он отдал жар своего сердца, неистовость души, и чрезвычайную целеустремленность своей не подверженной усталости политической мысли. Публицистике подчинил свою переписку с коллегами, друзьями, соратниками, возведя тем самым свои письма в особый жанр – эпистолярную публицистику, свидетельствующую о высокой нравственной культуре общения. При изучении публицистики Марти исследователь оказывается перед значительными трудностями, которые связаны с одной из характерных черт структуры его публицистических статей, синхронностью рассмотрения им нескольких сюжетов в одной и той же работе. Между тем каждый из затронутых им вопросов при всей его взаимосвязанности с другими в научном плане представляет самодовлеющую ценность и как бы обязывает к «монографическому» отношению к себе. Это обстоятельство важно учитывать при раскрытии процесса эволюции его мысли, особенно когда речь идет о постепенном формировании его концепции завоевания национальной независимости и политического суверенитета. Учитывать это существенно важно, когда речь идет о трактовке автором социально-политических факторов, обеспечивающих государственный суверенитет. Публицистическую мысль Марти отличает острота взгляда: он успевает зафиксировать даже незаметные перемены, происходящие в тех конкретно-исторических условиях, на которые были ранее спроецированы стратегия и тактика его действий. Не ускользает от его пытливого взора и характер меняющихся связей между внешнеполитическими и внутриполитическими противоречиями, их взаимное переплетение, усугубляющее сложности практического решения задачи завоевания независимости и его гарантии.

Марти не был пацифистом. На протяжении всей жизни, начиная с юношеских лет, он стоял на позициях необходимости антиколониальной, народной, революционной войны как главного условия обретения Кубой независимости. Но война с широким участием в ней народа мыслилась им и как предопределяющий фактор установления демократической формы правления в виде республики. Он готовил эту войну, возглавил ее, на случай своей гибели в ней он оставил не только свои теоретические и политические заветы принципиальной значимости, но и созданную им Кубинскую революционную партию, на которую была возложена вся ответственность и обязанность по руководству начавшейся в стране революцией. И не его вина, что ни одно из его политических требований Кубинской революционной партией, власть в которой захватил Томас Эстрада Пальма, не было выполнено. В итоге война 1895 – 1898 гг., принесла стране победу как антиколониальная, и ввергла в поражение как революционная. Революция была сокрушена военным вмешательством Соединенных Штатов, которые привели к власти контрреволюционное крыло руководства освободительной войной. Предчувствие реальной возможности такого исхода революционной войны не покидало Марти, свидетельством чему является его предреволюционная публицистика, где превалирует анализ факторов, которые могут сыграть негативную роль в завоевании подлинной независимости кубинским народом. Основными, на мой взгляд, негативными факторами Марти считал, во-первых, имперские, аннексионистские амбиции Соединенных Штатов; во-вторых, наличие сторонников аннексии не только в США, но и в определенных политических кругах кубинского общества.

4.1. Формирование личности Хосе Марти

28 января 1853 года в Гаване неподалеку от площади, где и поныне возвышается кафедральный собор, в семье испанских эмигрантов, сержанта артиллерии из Валенсии Мариано Марти Наварро и Леонор Перес Кабрера из Санта-Крус-де- Тенерифе родился первенец – Хосе Хулиан Марти-и-Перес. Поздравляя отца с рождением сына и передавая ему новорожденного, повивальная бабка поспешила сообщить: «Когда я взяла его в руки, я увидела, что глаза у него открыты. О, это случается не часто! У малыша будет сильный характер!».

Сильный характер национального героя Кубы, Апостола кубинской свободы проявил себя очень рано. В колледже «Сан-Пабло», куда в 1866 году по окончании мужской муниципальной школы поступил Марти, на него обратил внимание Рафаэль Мария де Медиве, директор этого учебного заведения и последователь выдающегося просветителя Кубы Хосе де ла Лус-и-Кабальеро, девизом педагогической деятельности которого было: «В людях, а не в ученых званиях нуждается наша эпоха». Главным для себя, как педагога, Мендиве считал кропотливую и неустанную работу по воспитанию в питомцах колледжа осознания своего гражданского долга. Тонкий поэт, основатель журнала «Revista de la Habana», несгибаемый патриот отдавал себе отчет в том, что воспитанникам его колледжа предстоит стать взрослыми в стране, которую испанская монархия обрекла на рабство и колониальную зависимость, Чутьем вдумчивого и опытного воспитателя он обратил внимание на хрупкого, большелобого, любознательного мальчика из многодетной семьи (к тому времени у маленького Хосе появилось семь сестер) и бедной семьи.

Дон Мариано Марти хотел бы видеть своего первенца преуспевающим коммерсантом или на худой конец чиновником. Мендиве пришлось приложить немало усилий, убеждая его в необходимости дальнейшего развития исключительных способностей сына. В конце концов Марти старший дал свое согласие на то, чтобы Мендиве взял на себя расходы по образованию мальчика. Спустя много лет сын признается, что он «совершил большое преступление перед отцом, не родившись с душой лавочника».

Годы отрочества Марти прошли под сильным влиянием Мендиве, его «второго отца», которым он восхищался и перед которым он преклонялся всю оставшуюся жизнь. В подражание учителю, под впечатлением переведенных им «Ирландских мелодий» Томаса Мура, тринадцатилетний Марти тайком берется за перевод на испанский язык «Гамлета» Шекспира. Душу его постоянно влекла к себе тема борьбы за свободу. Мыль о необходимости для человека быть свободным укрепилась в нем, как он признался позже, под влиянием «благородного учителя Мендиве». На всю жизнь он запомнил то мгновение, когда однажды в колледже в его руки попало анонимное, в рукописи стихотворение «Спящие» с призывом проснуться к тем, кто «сносит покорно удары бичей и тяжесть ножных кандалов». Сомнений не было ни у кого из учеников: автором призыва к независимости является их учитель, любимой темой бесед которого с воспитанниками колледжа была тема борьбы за свободу страны.

Пятнадцатилетним встретил Марти Десятилетнюю войну (1868 – 1878). То была первая национально-освободительная, антиколониальная революция. Юноша, сын сержанта испанской армии и сам испанец, первому дню начала этой войны посвящает свой первый в жизни сонет «10 октября», появившийся в рукописном журнале «Эль Сибоней». «Сбылась моя мечта… – воспрянул мой народ // народ моей страны, народ любимой Кубы! // Три века он страдал, до боли стиснув зубы // Три века он терпел насилья черный гнет». Сонет заканчивается уверенностью его автора в том, что победа ждет народ, который «цепи разорвав… идет путем свободы и побед». 23 января 1869 года, в первом (и единственном! – газета сразу же был закрыта) номере газеты «La Patria Libre», основанной в Гаване кубинскими патриотами, Марти публикует драму в стихах «Абдала», в которой с присущим ему юношеским пылом излагает свое жизненное кредо борца, которому он остался верен до последнего вздоха. В уста Абдалы, нубийского вождя, он вкладывает свои самые сокровенные чаяния: «Кто дышит мужеством, тому не надо //Ни лавров, ни венцов…// К отечеству любовь – Не жалкая любовь к клочку земли // К траве, примятой нашими стопами // Она – бессмертье ненависти ярой // К тирану и захватчику страны». С этими словами герой драмы обращается к матери, предчувствующей грядущую гибель сына и пытающейся спасти его , призывая не покидать отчий дом. Абдала гибнет в бою с восклицанием: «Победа!…Умираю я счастливым // И что мне смерть – отечество я спас!// Прекрасна смерть, когда мы умираем // За родину и за ее свободу!»¹⁸².

Стремительное развитие революционных событий в корне изменило жизнь в семье Марти старшего. Колледж «Сан-Пабло» в спешном порядке был закрыт. Мендиве арестован, заключен в тюрьму и вскоре сослан в Испанию (на родину он смог вернуться только в 1878 году после подписания между Кубой и Испании Санхонского пакта о прекращении военных действий). Отец установил неусыпное наблюдение за сыном, засадил его в первую же подвернувшуюся контору за переписывание скучных бумаг. Марти корпел над ними по четырнадцать часов в сутки. Он сник. О его моральном состоянии можно догадаться по письму, которое он отправил находившемуся в ссылке Мендиве: «Мой отец с каждым днем причиняет мне все большие страдания. Он до того довел меня, что, признаюсь вам со всей откровенностью, только надежда снова увидеть Вас удержала меня от самоубийства. Меня спасло Ваше письмо, пришедшее вчера. Когда-нибудь я покажу Вам свой дневник, и Вы увидите не детский порыв, а взвешенное и обдуманное решение»¹⁸³.

После ареста Мендиве испанские власти взялись за его учеников. Одним из первых был арестован Хосе Марти по доносу своего однокашника, в доме которого был произведен обыск и найдена записка такого содержания: «Товарищ! Неужели тебя привлекла слава предателя? Разве ты не знаешь, как карали предателей в древности? Мы надеемся, что ученик Рафаэля Мендиве не оставит это письмо без ответа». Записка принадлежала Марти. Поводом для ее написания явилось то, что этот соученик встал на сторону Испании и записался в волонтеры. Эта записка, авторство которой открылось в ходе обыска, стала основанием для ареста Марти и предания его суду военного трибунала.

Суд состоялся 21 октября 1869 года. Как ни странно, но Марти оказавшийся на скамье подсудимых, испытывал душевный подъем. Он посчитал, что сама судьба предоставила ему возможность публично изложить свои взгляды и открыто бросить вызов властям. История не сохранила текста этой речи Марти на суде, но о ее содержании можно судить по тому резонансу, который она вызвала у судей. Приговор был суров: шесть лет каторги. Вскоре отправленный в ссылку друг Марти по колледжу Фермин Вальдес Домингес получил от него весточку всего в несколько строк: «я отправляюсь в далекий поход, // говорят, что жизнь моя там оборвется, // но родина меня туда ведет, // а погибнуть за родину – счастьем зовется». Спустя месяц Марти оказался на каменоломнях Сан-Ласаро, неподалеку от Гаваны. В кандалах, в грубой куртке с каторжным номером 113, с «печатью смерти» (так окрестили черную войлочную шляпу с низкой тульей и круглыми полями сами каторжники) семнадцатилетний Марти от зари до глубокой ночи вместе с другими узниками выламывал каменные глыбы, дробил их на куски, грузил в корзины и ящики и под ударами бичей надсмотрщиков, погоняемый пинками спускал их вниз по крутым и узким тропинкам. Отцу удалось добиться свидания с сыном. Об этой встрече можно судить со слов самого Марти: «Я попытался было скрыть от глаз отца, но он захотел сам подложить мне под оковы подушечки, сшитые матерью, и своими глазами он увидел гноящиеся рубцы, увидел мои ноги, эту жуткую смесь крови и пыли, плот и грязи. Пораженный видом этой бесформенной массы он с ужасом посмотрел на меня и вдруг, судорожно обхватив мою изъязвленную ногу, зарыдал навзрыд. Его слезы лились на мои раны, я пытался унять раздирающие душу стенания, которые не давали ему выговорить ни слова, но в эту минуту прозвучал гонг, возвещавший начало работы, и меня погнали палками к груде ящиков, которые нам надлежало перетаскивать в течение еще шести часов, а он так и остался стоять на коленях, на земле, политой моей кровью»¹⁸⁴.

Владельцем каменоломен Сан-Ласаро был весьма влиятельный испанец. С большим трудом, но отцу удалось добиться его содействия в переводе сына в тюрьму на острове Пинос. В конце концов Марти был отправлен в ссылку в Испанию. Свое отношение к пережитому в каменоломнях Марти выразил в письме Мендиве, написанном за несколько часов до своего отплытия 15 января 1871 г.: «Я много выстрадал, но теперь знаю, что научился страдать. И, если у меня хватило на это сил, если я чувствую, что смогу стать настоящим человеком, я обязан этим лишь Вам, и Вам, и только Вам принадлежит заслуга воспитания во мне всего хорошего и доброго, что есть во мне».

Во время плавания, длившегося почти месяц, Марти осмысливает все происшедшее с ним на родине и еще продолжающее происходить, дает этому политическую оценку, пишет первую в своей жизни публицистическую статью «Политическая тюрьма на Кубе». С этого времени именно публицистику он превращает в свое грозное оружие полемики и борьбы со своими противниками и пользуется им вплоть до своей гибели. После прибытия в Мадрид он издает эту статью в виде брошюры, рассылает ее депутатам кортесов, которые правда предпочли отмолчаться, бросает вызов испанскому правительству от имени заключенных в кандалы узников политической тюрьмы: двенадцатилетнего Лино Фигередо, в личности которого испанская фемида усмотрела политическую угрозу властям и осудила на десять лет каторги только что привезенного на Кубу одиннадцатилетнего негра Томаса и престарелого крестьянина Николаса Кастильо. Слово в защиту этих узников в устах Марти звучит как приговор «избранникам нации». Полемика Марти с правителями полна сарказма. Он ставит под вопрос каждый из провозглашенных кортесами политических постулатов. Рефреном звучит тема унижения человеческого достоинства в политической тюрьме: «Испания возрождается? Она не может возродиться. Кастильо там. Испания хочет быть свободной? Она не может стать свободной. Кастильо там. Испания хочет веселиться? Она не сможет веселиться. Кастильо там». Мужественный вызов Марти властям внушает тем большее уважение к нему, как личности, если учесть его возраст (восемнадцать лет!) и его социальный статус ссыльного. Как пишет Роберто Фернандес Ретамар, видный кубинский общественный деятель, писатель и поэт, Марти «покинул Кубу уже сложившимся человеком, несмотря на свой юный возраст. Причиной тому были ранняя зрелость и чудовищные испытания, которым он подвергался. В дальнейшем Марти обогатит свою политическую программу и основные идет, но не изменит ни свою деятельность, ни свои цели»¹⁸⁵.

Когда до Марти дошло известие, что перед военным трибуналом Гаваны (того самого, который за два года до этого осудил его на каторгу), 21 ноября 1871 года должны предстать несколько студентов-медиков, арестованных по ложному доносу клеветников якобы за «осквернение» могилы реакционного испанского журналиста полковника Кастаньона, он добивается через газеты запроса в кортесах и организует кампанию в их защиту. Восьмерых спасти не удалось: они были расстреляны под нажимом распоясавшихся волонтеров, хотя их вина и не была доказана в суде. Но жизнь тридцати шести юношей, среди которых был и верный друг Марти Фермин Вальдес Домингес, была спасена. Они были амнистированы и грозивший им расстрел был заменен ссылкой в Испанию. Это была не просто политическая победа юноши, но и увенчавшийся успехом поиск тактики борьбы.

На правах вольнослушателя Марти изучает в Центральном университете Мадрида право, а в университете Сарагосы. Куда он вынужден переехать из-за нависшей над ним угрозы и преследований мадридской полиции, – философию и филологию. Средства на жизнь он зарабатывает частными уроками и газетной работой.

Объявлению Испании республикой в феврале 1873 г. Марти посвящает публикацию брошюры «Испанская республика перед лицом Кубинской революции». Вся работа пронизана мыслью о невозможности торжества республики в Испании без немедленного провозглашения независимости Кубы. Решительное «Нет!» «Испанской Кубе»! – таков ответ Марти на возмутивший его до глубины души выкрик с трибуны кортесов («Да здравствует Испанская Куба») К. Мартинеса, министра иностранных дел республиканской Испании. Марти-политик предвидит неизбежность гибели республики. Он считает, что не может быть свободным народ, угнетающий другие народы¹⁸⁶. Но и эта брошюра, отправленная им депутатам, так же, как и первая, остались без их внимания.

26 апреля 1873 г. журнал «Кубинский вопрос», основанный кубинской диаспорой в Севилье, публикует статью Марти «Решение», где автор встает на защиту «Сражающейся республики», которую провозгласил сразу же после начала Десятилетней войны первый президент Карлос Мануэль де Сеспедес. Как гражданин этой республики и как ее представитель в Испании – а вовсе не как ссыльный – Марти говорит в ней от имени всего кубинского народа. Этот момент осознания им своего права представлять революционные силы Кубы имел чрезвычайное значение для его дальнейшего идейного и политического становления как вождя кубинского народа, защитника суверенитета страны. «Независимость – это высшая цель борьбы моей родины, …моего народа, объединившегося в страстном и неудержимом стремлении к свободе… И если кубинский народ потерпит поражение, его волю к борьбе ничто не сокрушит, ее можно только сдавить, как стальную пружину, но чем сильнее ее сдавят, тем с большей силой она распрямится»¹⁸⁷. Эти слова Марти можно считать своеобразной клятвой, которую он дал своему народу, за свободу которого он был готов сражаться.

Менее чем через год республика в Испании пала: генералом Серрано был совершен военный переворот, который в свою очередь стал лишь прологом к восстановлению монархии. В конце того же года еще один генерал, Мартинес Кампос, будущий палач кубинского народа во период своего генерал-губернаторства на острове, реставрировал монархию Бурбонов, возведя на трон Альфонсо ХII.

После сдачи экзаменов и получения диплома лиценциата гражданского и канонического права (30 июля 1874 г.), а также сдачи экзаменов на философско-филологическом факультете и получения диплома лицениата философских и филологических наук (31 августа – 24 октября 1874 г.) Марти покидает Испанию и после недолгого пребывания в Париже едет в Мексику, где к тому времени обосновалась его семья – родители и сестры. Здесь он быстро нашел общий язык с другом семьи Мануэлем Меркадо, который всячески опекает эту обреченную на бедственное проживание в эмиграции семью. Марти фактически ее единственный кормилец.

Удрученный скоропостижной смертью своей любимой сестры Анны за несколько дней до его приезда и нищетой семьи на чужбине, Марти не щадит себя. Наступает время расцвета его журналистской деятельности. 7 марта 1875 г. в правительственном органе «Revista Universal» («Всеобщее обозрение») появилась его первая статья. По протекции М.Меркадо он вскоре был принят на работу в этот журнал, где и возглавил отдел информации. Сотрудничавший в том же журнале мексиканский поэт Хуан де Дьос Песа в своих более поздних воспоминаниях воссоздал образ молодого журналиста: «Все редакторы восхищались его ясным талантом, обширными познаниями, легкостью и изяществом слога, силой воображения и в особенности трудолюбием. Он первым приходил в редакцию и последним покидал ее. Если недоставало передовицы, он тут же мог написать передовицу, и не только передовицу, но и фельетон и заметку. Мы шутили, что случись у нас недостача объявлений, Марти, не задумываясь, восполнит ее»¹⁸⁸.

Тем не менее 30 ноября 1875 г. появился последний комментарий Марти как заведующего отделом. Со штатной работой он порывает, хотя все последующие годы на страницах журнала будут появляться его статьи на разные темы. И этот его шаг не только выбор свободы творчества, но и предчувствие грядущих в правительстве Мексики перемен, завершившихся установлением с 23 ноября 1876 г. более чем на тридцать лет диктатуры Порфирио Диаса, свергнутого лишь в 1911 г. в ходе Мексиканской революции 1910 – 1917 годов.

Во второй половине 70-х годов жизнь Марти заполнена событиями, которые меняются с калейдоскопической быстротой. Покинув Мехико, Марти едет в Веракрус, чтобы оттуда на борту парохода «Эбро» под своим вторым именем Хулиан Перес отправиться на родину, куда он прибывает 6 января 1877 г. и куда ему въезд по-прежнему фактически запрещен, хотя официально и кончился срок его ссылки. Побыв в Гаване всего полтора месяца, он под тем же именем возвращается в Веракрус, чтобы вскоре покинуть Мексику и выехать в Гватемалу. Там он получает должность преподавателя истории, философии и западноевропейской литературы в Центральной школе столицы. В декабре того же года получив разрешение на въезд в Мексику, он отправляется в Мехико, где вскоре женится на своей соотечественнице Кармен Сайяс Басан-и-Идальго. Знакомство с ней состоялось за год до этого в ложе театра на спектакле по его пьесе «За любовь платят любовью». Крупному владельцу сахарной плантации в Камагуэе и его дочери Марти был представлен директором театра как автор пьесы, так понравившейся Кармен, которая выразила желание непременно поговорить с автором, чтобы лично выразить ему свое восхищение. Сам же Марти написавший пьесу всего за два дня по просьбе друзей-актеров, был не очень высокого мнения о пьесе, считая ее компилятивной ( в основу пьесы, где всего два действующих лица – Он и Она – были положены испанские пословицы и поговорки о любви, которыми по ходу действия обменивались герои).

Сразу после свадьбы Марти с женой едут в Гватемалу, к месту работы Марти. Кармен однако настаивает на возвращении на Кубу. Лишь в ожидании ребенка, который вскоре должен появится, он соглашается с просьбами жены и решает возвратиться на родину. Заехав к друзьям в Мехико и оставив там рукопись только что завершенной им новой книги. «Гватемала (она вскоре будет издана), 3 сентября 1878 г. Марти с женой прибывают в Гавану. 16 сентября он, как дипломированный юрист, просит официального разрешения на адвокатскую практику, но получает решительный отказ. Семья оказывается лишенной постоянных источников дохода. Ситуация еще более усугубилась, когда 12 ноября 1878 г. родился сын Хосе Франсиско Марти-и-Басан. Молодой отец, конечно, счастлив, но он не имеет материальных средств, достаточных для обеспечения жизни своей семьи. Эпизодические уроки в частных колледжах – единственный источник доходов молодой семьи.

12 января 1879 г. появилась, наконец, и постоянная работа: должность секретаря отделения литературы в лицее Гунабакоа. Это всего в нескольких километрах от Гаваны. Но уже через три месяца, 27 апреля, после речи Марти в лицее на вечере в честь скрипача Д. Альбертини он оказался вновь под пристальным надзором испанских властей. Дело в том, что за неделю о этого власти уже были оповещены: 21 апреля на банкете в честь журналиста А. Маркеса Стерлинга Марти в своем выступлении заявил, что он не видит путей мирного решения проблемы независимости Кубы и поэтому не может согласиться с позицией, которую занимают кубинские автономисты в лице Либеральной партии. На это заявление последовала немедленная реакция либералов, тайно питавших надежды на то, чтобы поставить себе на службу его имя и растущий политический авторитет. «Невменяемость» Марти вызывала недовольство не только испанских властей, но и так называемой политической элиты Кубы, включая его тестя и, конечно, жены. Что же касается содержания последней речи на упомянутом выше вечере в лицее, то заранее специально приглашенный на этот вечер испанский наместник был краток: «Думаю, что Марти – безумец, но безумец опасный!» Таков был вердикт представителя власти.

Незамедлительно последовало обвинение «безумца» в конспиративной революционной деятельности. Основания для этого у властей вроде бы и были: революционное крыло Освободительной армии в лице прежде всего генералов А.Масео и М. Гомеса, противников Санхонского пакта от 10 февраля 1878 г. ( с ними на тот момент Марти еще не имел непосредственных связей) начали против Испании так называемую «Малую войну» (длилась с августа 1879 г. по осень 1880 г.). Тем не менее 25 сентября 1879 г. Марти был арестован и приговорен ко вторичной ссылке в Испанию, куда он отправился 22 октября. Решено было, что Кармен с сыном временно переедет в Камагуэй к своим родителям. Становилось все более очевидным, что надеждам Кармен «образумить» мужа не суждено сбыться.

Но эту ссылку Марти прервал быстро. Уже через месяц после прибытия в Испанию он бежит из страны и выезжает в США, ближе к Кубе, где в разгаре «Малая война». В Нью-Йорк он прибывает 3 января 1880 г. и уже 24 января в Стик-холле состоялось его выступление перед собравшимися соотечественниками с сепаратистской речью. После отъезда на Кубу президента Революционного кубинского комитета в Нью-Йорке генерала К.Гарсии на эту должность был избран Марти. Как президент комитета, являвшегося фактически штабом по руководству «Малой войной», 13 мая он выпускает прокламацию в поддержку борющейся Кубы. Изданная отдельной брошюрой его недавняя, сепаратистская, речь перед кубинской эмиграцией под названием «Дела на Кубе» также направлена на эти цели. Однако в октябре становится ясным, что «Малая война» не имеет перспектив к развитию: в стране произошел спад революционных настроений.

Теперь Марти почти полностью посвятил себя журналистской работе, ибо, по его мнению «профессия журналиста предоставляет наибольшие возможности для борьбы за достоинство человека». Своего выхода ищет и его поэтический дар. Он готовит к печати первый сборник стихов «Исмаэлильо», который посвящает маленькому сыну, обращаясь в нему со словами: «Я верю в лучшее будущее всего человечества, в грядущую жизнь, в пользу добродетели и в тебя… Поток этих стихов прошел через мое сердце. Пусть же он дойдет до твоего!»¹⁸⁹. Сборник был опубликован в 1882 году.

Марти много работает. И все же заработка не хватает на содержание семьи, переехавшей к нему. Не выдержав перипетий бедственной жизни в эмиграции, избалованная роскошью родительского дома Кармен требует возвращения на Кубу, настаивает на этом, использует самый сильный довод: «во имя интересов любимого сына». Но этот путь возвращения на родину, обрекающий на неизбежные унижения перед властями, для Марти-борца неприемлем. В дневнике появляется запись, которая смущала не одного биографа Марти: «Я люблю свой долг больше, чем сына». Произошло крушение семейной жизни. Кармен тайно от мужа обращается в испанское консульство с просьбой о помощи в отправке ее на Кубу и, забрав сына, уезжает к родителям. Как предательство воспринял Марти этот шаг своей жены. В его дневнике появляется новая запись: «Я вырву из сердца твою любовь, которая причиняет мне боль: так лисица, попавшая в капкан, сама отгрызает плененную лапу. И я пойду навстречу своей судьбе, истекающий кровью, но свободный»¹⁹⁰.Тем не менее Марти предпринимает еще несколько попыток к примирению с Кармен ради сына. Однако все попытки окажутся безрезультатными и в 1890 г. произойдет окончательный разрыв. К тому времени в его жизнь войдет другая кубинка, Кармен Миарес, «Кармита», как с любовью называли ее все соотечественники, вдова, мать троих детей. В ее нью-йоркском пансионе для эмигрантов нашел приют и Хосе Марти. Ее сыновья Мануэль и Эрнесто станут единомышленниками Марти, будут помогать ему в политической деятельности. Их маленькую сестричку, Кармен, всех детей он считает своими, а их общая дочь Мария до конца дней станет его любимицей, согревавшей душу в самые мрачные дни, которых во все периоды жизни Марти было предостаточно.

В этот же, особенно тяжкий для Марти период, его спасала работа. Он много пишет (в том числе на английском и французском языках). Его статьи и корреспонденции появляются и в аргентинской «La Nacion» и в венесуэльской «La Opinion Nacional». По приезде в Венесуэлу ему удается получить преподавательскую работу в двух столичных колледжах, он читает лекции перед широкой аудиторией, завязывает дружеские отношения с местной интеллигенцией, начинает издание собственной газеты «La Revista Venezolana». Правда успел выпустить всего два номера. На его жизненном пути вновь появился очередной диктатор. Издание кубинского эмигранта не могло не вызвать сразу же недовольство президента Венесуэлы Г. Бланко, генерала, изображавшего из себя либерала, мецената и покровителя наук и искусства, но в жизни и в политике бывшего заурядным диктатором с примитивными взглядами. Газета Марти стала для него тем более нетерпимой, что на ее страницах не только не было материалов, которые воспевали бы «правителя-либерала» и на публикации которых он беззастенчиво и неоднократно настаивал, но и появилась статья-некролог в честь известного в стране гуманиста С.Акоста, который не раз упрекал генерала в узурпации власти и открыто выражал нежелание признавать его режим. Марти во избежание ареста, как он признался, «в спешном порядке» покинул страну и возвратился в Нью-Йорк, хотя и продолжал сотрудничество с каракасской «La Opinion Nacional», на страницах которой он, как писал один из руководителей компартии Кубы Хуан Маринельо, «меньше чем за восемь месяцев дает портреты пятисот с лишним современников, почти всех увековечив в самых характерных чертах»¹⁹¹.

В напряженной жизни Марти не было другого такого плодотворного периода, как время эмигрантской жизни в США, ни по насыщенности его разносторонней деятельности, ни по целеустремленности его действий, ни по стремительности и интенсивности эволюции его жизненных принципов и всего мировоззрения в целом. Все свидетельствует о выдающихся качествах Марти – человека, личности, мыслителя, творца, художника и борца за реализацию выношенных в ходе собственной эволюции идей. Основное место в его творчестве на данном этапе отводится разработке концепции суверенитета Кубы и суверенности в целом латиноамериканского региона в условиях все большего нарастания экспансионистских устремлений Вашингтона.

4.2. Марти познает Соединенные Штаты Америки

Хосе Марти впервые ступил на землю США 3 января 1880 г. по прибытии в Нью-Йорк. Вскоре на страницах нью-йоркского еженедельника «Аур» («Час») появились его «Впечатления об Америке».

«Ни в одной стране мира, где мне довелось побывать, меня ничто по-настоящему не поражало. Здесь же я был поражен. Я приехал сюда в один из тех летних дней, когда лица людей, спешащих по своим делам, чем-то напоминают вулканы, бурлящие источники энергии. … Они все время куда-то спешат, что-то покупают, что-то продают, обливаются потом, работают, чего-то добиваются. Никто из них не останавливается, чтобы спокойно постоять на углу, ни одна дверь не закрывается хоть на минуту, никто не пребывает в бездействии. И я склонился в поклоне и с уважением посмотрел на этот народ. … Одним словом, я попал в страну, где все люди кажутся хозяевами своей судьбы…»¹⁹².

В своем же последнем письме мексиканскому другу Мануэлю Меркадо, датированном 18 мая 1895 г., он напишет: «Я жил в недрах чудовища, и знаю его нутро; в руках моих праща Давида»¹⁹³.

Такой контраст! И всего за пятнадцать лет!

В действительности Марти посвятил этой стране не одну тысячу страниц¹⁹⁴. Хуан Маринельо в год столетия Марти писал: «По общему мнению не существует более точного и полного изображения Соединенных Штатов 1880 – 1895 годов, чем то, которое было дано в многочисленных статьях и исследованиях Хосе Марти, посвященных американской жизни. Его хроника, касающаяся всех аспектов американской действительности, представляет собой лучшую характеристику этого важного этапа в истории Соединенных Штатов. В своих работах, посвященных Соединенным Штатам, Хосе Марти восхищается способностями американского народа и в то же время разоблачает все махинации хищников американского капитализма, который тогда уже управлял всеми действиями вашингтонского правительства»¹⁹⁵.

Наиболее наглядно Соединенные Штаты представлены в «Североамериканских сценах», составивших четыре тома полного собрания сочинений Марти. От пытливых глаз журналиста американская действительность не могла скрыть свои язвы. Но поиск их никак не был самоцелью для активной, настроенной на гуманистический лад мысли Марти. Безгранично его желание видеть счастье вокруг себя. И в очерке «Кони-Айленд» он пишет: «Еще ни одна страна за всю историю человечества не достигала такого сказочного процветания, какого достигли Соединенные Штаты Америки…»; «…еще никогда и нигде на земле народ не казался таким счастливым, хорошо одетым, веселым, бодрым; никогда и нигде не был исполнен такой бьющей через край энергии и занят столь усердным и плодотворным трудом…». Но эти наблюдения он фиксирует под аккомпанемент зарождающейся в его душе тревоги: «Время покажет, сколь глубоки были корни этого цветущего дерева и что прочнее связует народ воедино: общее горе и совместно принесенные жертвы или одинаковое для всех стремление к наживе. Только время покажет не зреют ли в недрах этой гигантской, поразительной страны силы чудовищного зла и разрушения и не очерствела ли, не поддалась ли растлению душа народа, в жизни которого отсутствовало облагораживающее женское начало, этот источник чувства прекрасного и черта, придающая законченность национальному характеру»¹⁹⁶.

Марти встревожен тем, что душа североамериканца «не ведает иных страстей, кроме жажды богатства»¹⁹⁷. И наблюдает он за проявлением этой страсти, как бы пропуская ее через свое мировосприятие и собственную душу. «Нам, латиноамериканцам, – пишет он, – точно так же, как и другим народам, снедает душу демон высоких стремлений; он пробуждает в нас ненасытную жажду идеальной любви и гордой славы; но едва только мы достигнем желанного идеала, едва только, упоенные восторгом, схватим за крылья, словно орла, свою осуществленную грезу, как уже новое беспокойство овладевает нами, и мы загораемся новой честолюбивой мечтой, и новая страсть обуревает нас, вселяя в душу новые неутолимые желания, – мы держим в руках плененного орла, но из него внезапно выпархивает на свободу легкокрылый мотылек и, точно поддразнивая нас, устремляется вперед, – и мы как зачарованные следуем за его капризным полетом»¹⁹⁸. Заканчивает он эту мысль раздумьями о том, что заброшенному сюда судьбой латиноамериканцу «страшно становится…в этой стране, громадной – и нищей духом»¹⁹⁹.

Образ его жизни в этой стране был таков, что ему приходилось постоянно иметь дело с американской бюрократией, решая многие проблемы то как исполняющему обязанности консулов Аргентины Парагвая и Уругвая, то как представителю различных общественно-политических организаций латиноамериканских стран, то как делегату на Межамериканской валютной конференции. И всюду он сталкивался с политической практикой американских чиновников и государственных деятелей, с решениями конгресса и заявлениями президентов. Он стал свидетелем избирательных кампаний и волнения индейцев, таможенных битв и трагических событий в Чикаго, когда были отправлены на казнь рабочие, вина которых не была доказана. Для США это была переломная эпоха перехода американского капитализма к империализму.

Необходимость решения общественно-политических проблем, связанных с его официальными должностями, превращается в объект его повседневных забот, вынуждает к общению с политическими деятелями, заставляет вникать в особенности политической жизни. У него были основания для обобщающего вывода, к которому он приходит в статье «Таможенная битва»: «Политика – священнодействие, если она подчиняется великим интересам отечества или стремлениям высокой души… Но когда политика превращается в ремесло, она становится подлостью»²⁰⁰. Ему все чаще приходится убеждаться в том, что «в Соединенных Штатах депутат конгресса, как правило, покорный раб тех богатейших компаний, которые своим решительным и мощным воздействием обеспечивают его успех на выборах»²⁰¹.

У Марти собственные критерии оценки личности депутата. «На испанском языке, – пишет он, – получение денег за незаконное использование своего служебного положения называется взяточничеством. Депутат, избираемый страной для того, чтобы он защищал ее интересы, не имеет права служить частным компаниям и во всех случаях должен действовать, сообразуясь только с интересами страны, избравшей его своим представителем и платящей ему жалованье… Депутат, получающий деньги или ценности от компании в награду за тайную поддержку, которую он оказывает ей, используя свое влияние, свое положение человека, облеченного общественным доверием, фактически продается этой компании»²⁰². Разбирая скандал о взяточничестве, в котором был замешан президент Гарфильд, Марти пишет, что компания «платила депутатам и сенаторам за проведение в конгрессе выгодных ей законов, за расхищение земель и фондов, охранять которые эти депутаты и сенаторы были обязаны и за что они получали от народа жалованье; наконец, за разбазаривание путем законодательных актов национального достояния и, что еще хуже, – за кражу самого драгоценного сокровища: законных прав народа». Вердикт Марти: «Лица, на которых возложена обязанность охранять права, земли, казну и будущее республики, торгуют общественным достоянием, извращает истину, подрывает будущее всей страны»²⁰³.

Марти внимательно следит за внутриполитической борьбой вокруг вопроса о реализации закона «О гражданской службе», принятого в 1883 г. в целях борьбы с продажным чиновничеством, изучает общественное мнение. В статье «Соединенные Штаты Америки» он приводит слова популярного оратора Джорджа Кэртиса: «Стяжатели-демократы не лучше стяжателей-республиканцев: должности следует давать лишь тому, кто их достоин, а человек может занимать пост лишь до той поры, пока остается достойным его; получать повышение достоин лишь тот, кто заслужил это своей работой. Лучше создать касту опытных чиновников, чем развращать народ надеждой на выгодную должность, словно на выигрыш в лотерее». В своих выводах он идет дальше американского журналиста и подчеркивает: «Политическая лотерея разрушает самые корни нации. Раздача должностей – это проказа. Тот, кто живет надеждой на должность, шатается без дела и становится таким же бременем для общества, как бродяга.

Это помешавшиеся на должностях маньяки – «трусы, бегущие от жизни, трутни в улье, нищие в белых рубашках, черви, грызущие дерево свободы»²⁰⁴.

Первые признаки настороженности в отношении внешней политики США возникают у Марти с появлением в печати в 1885 г. серии статей историка Джона Фиске под девизом «Предопределенная судьба». В одной из них говорилось: «Делу, начатому англосаксонской расой с колонизации Северной Америки, суждено продолжаться, пока все страны на земном шаре, которые до сих пор еще не приобщились к цивилизации, не станут английскими по языку, религии, политическим обычаям и в значительной мере по крови»²⁰⁵.

В это самое время Марти публикует в буэнос-айресской газете «Насьон» статью «Морской министр Уитни. Политика нападения», в которой впервые объектом своей открытой критики делает внешнюю политику США, характеризует ее как агрессивную. Истоки агрессии он видит во вторжении финансовых дельцов в политику и продажности политиков. «В политике, – пишет он, – есть свои кулачные бойцы. Привычка действовать кулаками проникает в душу народа и накладывает на нее отпечаток. Есть в Соединенных Штатах буйные и бесцеремонные люди, привыкшие класть ноги на стол, люди с толстой мощной и наглой речью, быстрые на расправу. Эти люди – воплощение грубой силы и невероятной удачи, они из рудокопов стали набобами, а потом и сенаторами. Эти коротконогие циклопы с налитым кровью лицом, бычьей шеей и здоровенными кулаками; эти проходимцы, толстобрюхие детища гигантской эпохи, извечные свинопасы, ублюдки, рожденные от случайных отцов, потомки алчных и ожесточенных поколений, – очутившись на земле, которая может удовлетворить их желания, становятся ненасытными; злобные и мстительные, они до отказа набивают свои карманы, купаются в золоте, наживают богатства, о котором тщетно мечтали многие поколения рабов, солдат и лакеев». Марти не жалеет красок, создавая облик захватчиков чужого «Они все на один лад: всегда щеголяют в крахмальной манишке с брильянтовыми запонками, всегда чванливы, грубы, отвратительны. Сенаторы посещают их с черного хода, министры наведываются к ним в ночное время. Они ворочают миллионами – это частные банкиры»²⁰⁶.

По Марти, «это шайка преступников». «Эти люди, – пишет он, – изучают все возможности внешней политики, все, даже самые проблематичные и невероятные комбинации внутренней политики, они всегда умеют найти нужный ход. Одно неукротимое желание постоянно приводит в движение эту чудовищную машину: заграбастать все, что попадается под руку, землю, деньги субсидии, гуано Перу, северные штаты Мексики.

Именно на мексиканские штаты и нацелилась в настоящее время камарилья; в прекращении выплаты взносов по субсидиям американским железнодорожным компаниям, о котором недавно объявила Мексика, она хочет найти повод для разжигания в Соединенных Штатах недовольства и непомерных аппетитов, свойственных ей самой, хочет натравить на соседей, говорящих на испанском языке… Она облыжно обвиняет Мексику в измене и союзе с англичанами. Не проходит и дня, чтобы она с дьявольским упорством не подбросила еще одно полено в костер раздоров».

«Кто они? – задается вопросом Марти – Банкиры? Нет, бандиты – вот их настоящее имя!»²⁰⁷.

На такой драматичной ноте заканчивает он свою статью, которая была опубликована 4 октября 1885 г. в буэнос-айресской «Насьон».

Мысль Марти работает напряженно. 18 сентября 1886 г. в той же газете публикуется его статья «Мексика и Соединенные Штаты». В ней он восстанавливает историю захвата Соединенными Штатами двух третей территории Мексики в 1848 г., когда США, воспользовавшись занятостью правительств стран Европы расправой над революциями 1848 – 1849 гг., вторглись на территорию Техаса, и она, как пишет Марти, «навсегда осталась в их руках»²⁰⁸. Чистой случайностью считает Марти то, что Мексике в середине 80-х годов удалось избежать нового вторжения, которое подготовил северный сосед, пустив в ход клевету и ложь на уровне конгресса. «На какой тонкой нитке висит судьба несчастного, обескровленного, но вызывающего восхищение мексиканского народа! О нет! Нельзя сочувствовать хищному зверю!»²⁰⁹.

Вряд ли можно найти более глубокое и вместе с тем столь художественное описание празднования сотой годовщины американской конституции. как это сделал Марти, сосредоточив контуры всей политики США за столетие в небольшого объема статье от 11 мая 1889 г. Рассказал он и об открытии мраморной арки в Нью-Йорке, не преминув, однако, привести слова епископа, произнесенные по этому случаю: «Страшитесь, чтобы поклонение роскоши и нечестность в политике не обратили вас еще через сто лет в нацию червей»²¹⁰.

Но всего через месяц, 13 июня 1889 г. его мысль прикована к «иностранной политике дяди Сэма». Читая заполонившие американскую прессу статьи о Гаити, Санто-Доминго, Самоа и Беринговом проливе. Марти задумывается о более существенном, на его взгляд. «Создается впечатление, – пишет он, – будто некоторые беспокойные элементы в Вашингтоне пытаются через печать прощупать, как отнесется общественное мнение к выдвинутой ими оригинальной теории, согласно которой территория всего американского континента, равно как и моря, его омывающие, суть естественные владения Соединенных Штатов, а вся Америка с ее землями и водами должна отныне и навеки смиренно поступить под опеку этой державы»²¹¹.

Марти отмечает, что на Берлинской конференции²¹² Соединенным Штатам было дано понять, что они не смогут по своему усмотрению хозяйничать в Западном полушарии. Он констатирует: «Главным результатом Берлинской конференции, где Соединенные Штаты тщетно пытались добиться от крупнейших торговых государств Европы признания за собой если не права на окончательное поглощение слаборазвитых стран Западного полушария, то хотя бы особых преимуществ на их эксплуатацию и опеку над ними, … явилось провозглашение принципа, признание которого означало бы, что отныне проникновение Соединенных Штатов в страны американского континента уже не будет единоличным и что те из великих держав, чьи интересы в названном районе окажутся столь же значительными, как и интересы Соединенных Штатов, получат равное с ними право на эксплуатацию богатств и влияние в этих странах, поставленных таким образом под серьезную угрозу»²¹³.

Так, эта международная конференция своими решениями объективно вносит существенную корректировку в концепцию завоевания Кубой национальной независимости: стране предстоит «двойное» освобождение – от колониализм Испании и грядущей зависимости от Соединенных Штатов. Пожалуй, раньше всех на Кубе это понял Марти. Тема предотвращения всеми доступными средствами этой опасной для Кубы перспективы становится определяющей в его публицистике, начиная со второй половины 80-х годов. И как это было всегда, Марти исследует складывающуюся ситуацию посредством своей эпистолярной публицистики, которая в его творческом наследии играет, образно говоря, «разведывательную» роль. Его письма лицам, мнением которых он дорожит, дают ему возможность апробировать свои наблюдения над новыми общественно-политическими явлениями, найти соратников, а нередко и мобилизовать силы на оказание сопротивления.

Что касается путей предотвращения перспективы, грозящей Кубе катастрофой – навсегда лишиться надежд на обретение независимости, – Марти считает необходимым начать борьбу с аннексионизмом, как идейно-политическим течением, которому подвержена часть политической элиты Кубы и рассадником которого является неустойчивая кубинская диаспора в США.

4.3. Аннексионизм – угроза независимости Кубы

Утвержденный на Берлинской конференции принцип «равных прав» на проникновение развитых стран Европы и Соединенных Штатов в Южную Америку наводит Марти на размышления о стремительно приближающейся вероятности аннексии Кубы со стороны Соединенных Штатов. Открытое письмо Марти журналисту Рикардо Родригесу Отеро от 16 мая 1886 г. следует считать его первым публицистическим выступлением против аннексии Кубы Соединенными Штатами. Главная идея этого письма: необходимость идейной борьбы с аннексионизмом, как политическим течением в общественной мысли Кубы. Для Марти важно вскрыть предпосылки аннексионистских настроений, которым удалось укорениться в кубинском обществе после поражения в Десятилетней войне и неудачи в «малой войне»²¹⁴. Свое письмо он начинает с критики тезиса об аннексии США, как способе освобождения от мадридской зависимости, и с выявления признаков его несостоятельности, обусловленной рядом внутренних и внешних факторов.

«Лишь тот, кто не знает нашей страны или Соединенных Штатов, – пишет он, – лишь тот, кто не знаком с законами возникновения и развития народов, может, руководствуясь честными побуждениями, выбрать подобное решение вопроса. Так могут думать еще и те, кто любит Соединенные Штаты больше, чем Кубу. Но тот, кто жил в Соединенных Штатах, воздавая должное в этой стране всему, что достойно уважения, изучая ее характерные особенности, вникая в самую суть ее проблем, видя, как политика здесь постепенно все больше подчиняется бизнесу, и убеждаясь воочию в правильности выводов многих своих предшественников относительно действующих объективных и очень сложных тенденций развития этой страны, – тот думает о возможной аннексии только с болью в сердце. Эта мысль никак не может утешить его. Только так может относиться к этой проблеме человек, знающий, что, за исключением лишь нескольких благородных по характеру деятелей, эта страна всегда относилась к Кубе как к лакомому кусочку, единственным недостатком которой, с точки зрения американцев, являются сами жители острова. Американцы считают кубинцев мятежным, легкомысленным и достойным презрения народом…

Аннексии Кубы Соединенными Штатами не может желать тот, кто хорошо знает также, что периодически возникающие в американской печати кампании, которые, казалось, могли бы помочь нам – и на первый взгляд как будто и помогают, – на самом деле, как и вспышки шовинизма в Испании, служат преходящим интересам тех или иных политических партий. Под предлогом необходимости приобрести у Испании наш остров или вступить из-за него в войну эти партии стремятся всего лишь, например, помешать конгрессу принять проект закона о снижении таможенных пошлин, что якобы необходимо для сохранения в государственном бюджете на случай непредвиденных обстоятельств резервных фондов. Те, кто питает к родине огромную любовь, сравнимую, пожалуй, лишь с корнями дерева, которые удерживают это дерево наперекор всем бурям или сгнивают в земле, если буре удастся вырвать его, относятся к идее аннексии не с чувством радости, а лишь с болью в сердце. Аннексия может привести только к тому, что Куба истечет кровью, борясь за интересы своего ловкого соседа, который наложит затем на нашу землю свои руки, враждебные руки, руки бесстыжие и эгоистичные»²¹⁵.

Этому письму предшествовал ряд событий из жизни Марти, которые обязывали его публицистическую мысль на поиски реальных путей борьбы за независимость в условиях нового витка идейной борьбы, водоразделом которой в кубинском обществе становятся активные попытки реанимации идеи аннексии. Задачи консолидации общественных сил диктовали Марти необходимость более тесного общения с лидерами Десятилетней войны, которые, в свою очередь, были склонны к авантюрным действиям. Марти в тревоге. Это видно из его письма Максимо Гомесу от 20 июля 1882 г., где он пишет, что народ «готов снова понять невозможность политики примирения и необходимость насильственной революции», но, – подчеркивает он, – нельзя форсировать ее начало, а «надо направлять ее в нужное русло, организовать ее; нельзя вовлекать страну вопреки ее желанию в преждевременную войну, однако необходимо все подготовить к тому моменту, когда страна почувствует, что она уже набралась сил для ведения войны»²¹⁶.

Марти в этом письме дает резко отрицательную характеристику «довольно значительной группе чрезмерно осторожных и достаточно высокомерных лиц, ненавидящих испанское господство, но в то же время трусливых настолько, чтобы рисковать личным благополучием, выступая с оружием в руках. Эти люди, поддерживаемые теми, кто хотел бы воспользоваться благами свободы, не оплатив их кровью, – горячие сторонники аннексии Кубы Соединенными Штатами²¹⁷.

Между тем идею продолжения войны за независимость, которая обсуждалась по прибытии в Нью-Йорк 9 августа 1884 г. Максимо Гомеса и Антонио Масео, Марти не поддержал. Замысел этих двух лидеров, которые покрыли себя славой в Десятилетнюю войну и которые, по словам кубинского поэта Роберто Фернандеса Ретамара, «символизировали растущий радикализм», для Марти был неприемлем. Их политическая позиция, воспринятая Марти как склонность к каудильизму²¹⁸, насторожила его. «Он, – пишет автор, – понимает, что Гомес, объяснявший поражение в Десятилетней войне тем, что страной управляли нерешительные гражданские власти, ратует за военное правительство. Марти решает отказаться от своих планов, боясь, что это может привести к установлению в стране одного из вариантов диктатуры, подобно тем, которые он видел в других странах Латинской Америки»²¹⁹.

Однако, нежелание поддержать в тот момент Гомеса и Масео вовсе не означало ни принципиального отказа Марти от необходимости продолжения войны за независимость, ни полного разрыва с его прославившимися в Десятилетней войне «оппонентами». Для Марти, как теоретика национально-освободительной революции, изгнание из страны Испании не было самоцелью. Вовлечение народных масс в эту революцию – а только при этом условии возможна была победа – адекватно должно было соответствовать, по его мнению, защите их интересов и удовлетворению их социально-экономических требований.

20 октября 1884 г. со словами «генерал и друг» Марти письменно обращается к М. Гомесу. Это письмо вызывает тем больший интерес, что в нем дается изложение концепции войны за независимость. «Я, – пишет он, – не окажу ни малейшего содействия делу, начатому с целью установить на моей родине режим деспотической диктатуры личности, еще более позорный и пагубный для моей страны, чем политическое бесправие, от которого она страдает сейчас»²²⁰.

Марти уточняет свои позиции: «Я стою за войну, начатую во исполнение воли страны, в согласии с теми, кому дороги ее интересы, в братском союзе со всеми основными силами народа. О такой войне я писал вам три года тому назад и получил от вас воодушевивший меня ответ. Поэтому я и пришел к вам, полагая, что именно такую войну вы намерены возглавить. Такой войне я отдам всю душу, ибо она спасет мой народ. Но из разговоров с вами я понял, что имеется в виду совсем иное: авантюра, умело начатая в благоприятный момент, когда личные цели вождей могут быть отождествлены с великими идеями, прикрывающими эти цели; компания, задуманная в личных интересах, где патриотизму, основной движущей силе, будет оказано лишь самое необходимое и порой весьма скудное уважение, подсказанное хитрым расчетом, желанием привлечь на свою сторону людей, которые могут быть полезны в том или ином отношении; карьера полководца, хотя бы он и одерживал победы, хотя бы он и был славным, великим и даже честным человеком; военные действия, где с самого начала, с первых подготовительных работ, не будет видно признаков, показывающих, что они задуманы как благородное служение народу, что это не попытка деспота силой оружия захватить власть, а общенародное, искреннее, открыто провозглашенное движение, преследующее единственную цель – обеспечить стране, заранее благодарной своим защитникам, демократические свободы. Какими бы силами я ни располагал – все равно я никогда не окажу поддержки авантюре, войне, начатой из низменных побуждений и чреватой опасными последствиями»²²¹.

Марти одновременно сообщает о своем нежелании распутывать интриги, которые плетет окружение Гомеса, желая оторвать его от тех, кто к нему относится с искренней любовью. Марти было известно, что среди этих интриганов есть и сторонники аннексии. Из этого письма видно, что Марти дороги великие идеи и слово, зовущее на битву.

16 декабря 1887 г. Марти адресует двум генералам – Максимо Гомесу и Рафаэлю Родригесу – письмо, в котором делится своими мыслями о тактике идейной борьбы в защиту планов войны за независимость, излагает основы, на которых, как он пишет, «должны зиждиться наши слова и дела». Среди пяти основных принципов, изложенных им, следует выделить, на мой взгляд, два его наиболее актуальные на тот момент требования: во-первых, «объединить на основе демократии и равенства всю эмиграции»; во-вторых, «не допустить того, чтобы пропаганда идеи аннексионистов ослабила бы силы сторонников революции»²²².

Это письмо как бы завершает полный горечи этап в жизни Марти, когда он на три года отошел от непосредственной подготовки войны за независимость и занялся литературной деятельностью. В связи с этим Р. Фернандес Ретамар пишет: «Вплоть до 1887 года Марти практически не участвует в подготовке войны за независимость, а без него дело не двигается»²²³.

Этому письму предшествовало одно важное для Марти событие – публичное выступление перед своими соотечественниками 10 октября 1887 г. Так была заложена традиция: ежегодно отмечать день 10 октября, день начала первой национально-освободительной революции. Его поистине пламенная речь была посвящена в защиту свободы Кубы и необходимости борьбы за перспективу увидеть Кубу Республикой. Закончил он ее словами: «Пусть бодрствует наша родина без насильников над ее судьбой! Пусть восторжествует свобода, которой она достойна!»²²⁴.

1889-й год для Марти был годом особо активных выступлений в защиту своей родины и своих соотечественников. Активность имела под собой серьезную основу: во-первых, назначением на осень этого года созыва первой панамериканской конференции; во-вторых, появлением в американской печати в течение одной недели двух антикубинских по содержанию статей. 16 марта филадельфийская газета «Мэнюфекчурер» опубликовала статью под провокационным названием «Нужна ли нам Куба?», а 20 марта нью-йоркская «Ивнинг пост» сочувственно перепечатала эту статью, дав ей другое название – «Мнение протекционистов относительно аннексии Кубы».

Обе статьи Марти воспринял как публичное оскорбление Кубы и кубинцев и 21 марта отправил письмо на имя главного редактора. 25 марта под названием «В защиту Кубы» это письмо было опубликовано.

Напомнив, что «сейчас не время обсуждать вопрос об аннексии Кубы», Марти пишет: «Ни один честный кубинец, находящийся в стране, где отрицают способности кубинцев, где оскорбляют их лучшие чувства и презирают их национальную самобытность, не позволит унизить себя, относиться к себе как морально зачумленному только в силу удельного веса его родины. Однако есть кубинцы, движимые достойного уважения чувствами, горячей любовью к прогрессу и свободе, но не уверенные в своих возможностях при лучших политических условиях и, к сожалению, не знающие истории и стремлений к аннексии Кубы, которые желали бы видеть наш остров тесно связанным с Соединенными Штатами. Однако кубинцы, участвовавшие в войне и многому научившиеся в изгнании, – а их гораздо больше, – не желают аннексии Кубы Соединенными Штатами. Трудом своих рук и своим разумом эти кубинцы создали в самом сердце враждебно настроенного к ним народа очаг добродетели и чистоты. Применяя только свои получившие признание способности, эти кубинцы – ученые и коммерсанты, импресарио и инженеры, учителя и адвокаты, артисты и журналисты, ораторы и поэты, то есть люди с живым умом и исключительной активностью, к которым всегда и везде будут относиться с уважением, как только оценят по достоинству их качества, – несмотря на недостаточную подготовленность, основали город трудящихся там, где до их появления в Соединенных Штатах существовал лишь пустынный островок с несколькими хижинами²²⁵. Эти кубинцы не нуждаются в аннексии. Они восхищаются этой страной, самой величественной из тех, что были созданы свободой. Но они же не доверяют здесь темным силам, которые, словно черви, проникли в плоть и кровь этой необыкновенной республики и уже начали свою разрушительную работу. Эти темные силы объявили героев этой страны своими героями; они считают, что высшей доблестью истории человечества явится окончательная победа Североамериканского союза над всем миром»(10).

Марти с возмущением отмечает: «репортер осмелился назвать «фарсом» нашу войну, которую в свое время иностранные наблюдатели называли «великой эпопеей», добровольные жертвы повстанцев, бросивших все свое имущество, отдавших свою жизнь, – назвать фарсом уничтожение рабства, провозглашенное в первые дни свободы… У нас не было ни гессенцев, ни французов, ни лафайетов, ни штойбенов²²⁶, нам не помогало соперничество королей У нас был лишь сосед, превысивший свои права и действовавший против воли своего народа, и этот сосед поддержал наших врагов, хотя мы боролись за такую же хартию вольности, на какой основывалась его собственная независимость»²²⁷.

По мере приближения нового этапа революционно-освободительной войны Марти со все большей настойчивостью стремится показать всю пагубность надежд на завоевание независимости Кубы под лозунгом аннексионизма, всю вредность внушенного кубинцам мнения о необходимости «опеки» со стороны США по той причине, что находясь в колониальной зависимости от Испании, они якобы не имели возможности обрести опыт самоуправления. Противники независимости Кубы прилагают огромные усилия. чтобы соло кубинских аннексионистов поддержать хором испанцев, все более склоняющихся к сепаратным переговорам с Соединенными Штатами. Марти отдает себе отчет в том, что ситуация становится все более противоречивой и все более угрожающей. В этой обстановке на страницах газеты «Patria» («Патриа») 2 июля 1892 г. появляется его статья «Лекарство от аннексии». Отметив, что идет все более нарастающий процесс «конденсации идеи аннексии» он считает себя обязанным выразить свое отношение к ней от имени Кубинской революционной партии²²⁸.

«После того как мы с оружием в руках поднимемся на борьбу и победим – даже если это будет стоить жизни большинству представителей нашего поколения, – мы посмотрим, не поколеблет ли сама наша победа, которая явится свидетельством нашей силы как нации, убеждения некоторых кубинцев в необходимости аннексии. Ведь это убеждение, которого придерживаются даже многие честные люди, зиждется прежде всего на внушенных нам Соединенными Штатами чувстве собственной неполноценности и неверии в то, что Куба может сама добиться национального возрождения. Эти чувства внушались нам в лучшем случае из-за незнания кубинского народа и понятного пренебрежения свободного человека к рабу, под влиянием намеренно злостной пропаганды, ведущейся корыстными политиканами… Немало кубинцев и испанцев искренне считают, что мы сможем управлять сами собой только в союзе с чуждой нам страной, хотя стремления последней не совпадают с нашими, ибо она взирает на Кубу прежде всего как на какую-то факторию и опорный стратегический понтон. Вот почему единственная возможность разубедить тех, кто не верит в наши способности к самоуправлению, состоит в том, чтобы организоваться и победить. Тем самым мы покажем, что не все кубинцы согласны рисковать судьбой Кубы, вручая ее воле случая и ожидая помощи от республики, агрессивность которой очевидна и которая рассматривает нас как подсобную силу в запланированной ею агрессии. Тем самым мы покажем также, что кубинцы сумеют вовремя использовать быстродействующие лекарства против угрожающей болезни. И единственный выход для нас сейчас – начать благородную войну за независимость, которая уже назрела в нашей многострадальной стране. Беспредельное горе нашей страны не позволяет нам ждать когда договорятся между собой сторонники аннексии на Кубе и в Соединенных Штатах, энергии которых после полстолетия трудов хватило лишь на то, чтобы послать на Кубу одну злосчастную экспедицию²²⁹ в самый разгар войны между Севером и Югом – в те самые дни, когда рабовладельческому большинству в Соединенных Штатах нужно было заиметь еще один штат, чтобы упрочить готовую рухнуть политическую власть сторонников рабства»²³⁰.

На тему борьбы с влиянием, особенно на молодежь, сторонников аннексии Марти посмотрел еще с одной стороны. 2 июля 1893 г. на страницах газеты «Patria» («Патриа») была опубликована статья Марти «Колледж Томаса Эстрада Пальмы в Сэнтрал-Бэлли». Марти делает резкие заявления в адрес родителей, которые стремятся во что бы то ни стало обучать своих детей за пределами своей родины. Он – противник воспитания детей вне родины, и особенно в такой стране, как Соединенные Штаты, и обосновывает это свое утверждение серьезными аргументами:

«В этой стране, – пишет он, – выкристаллизовался национальный характер, от которого нам нечего заимствовать. Здесь в людях воспитывают честолюбие, карьеризм и корысть, стремление завоевать место под солнцем и выработать в себе резкий характер – необходимые условия для того, чтобы выдержать бурный ритм и напряженность жизни этой страны… Воспитание уроженца малых государств в этой стране, столь не похожей на нашу и обладающую несравненно большими материальными богатствами, может привести к тому, что такой воспитанник на всю жизнь проникнется роковой неприязнью к родине, которой он должен отдать полученные знания. Это может привести к худшему и позорнейшему из человеческих несчастий – презрению к своему народу. Подобная черта может проявиться, если юноше, получившему в чужой стране знания и навыки, – кои неизвестны на его родине или недостаточно развиты – не привили заботливо любовь и уважение к стране, где ему предстоит жить»²³¹.

Тема предотвращения аннексии Кубы в 1889 г. в публицистике Марти обретает несколько иную плоскость. Она становится как бы составной частью более крупной и более общей проблемы. Применительно к США – это осознание все усиливающейся нацеленности на экономическую экспансию в Латинскую Америку. Применительно к Кубе – это понимание общности интересов Кубы и Латинской Америки в противостоянии аннексии и экономической экспансии США. И аннексия Кубы, и экспансия в Латинскую Америку в публицистике Марти с этого времени рассматриваются в органическом единстве. В итоге рождается новая публицистическая категория – Наша Америка. Она превращается и в новый объект изучения, и в новое оружие политических сражений Марти на публицистическом поприще. Такой поворот мысли был подсказан конкретными событиям международной жизни американского континента, а именно: инициированием Соединенными Штатами проведения в Вашингтоне двух межамериканских форумов: первого панамериканского конгресса 1889/1890 гг. и межамериканской валютной конференции 1891 г.

Высоко оценил неколебимость Марти в борьбе с империализмом Рубен Дарио. В статье «Путь Калибана», опубликованной в буэнос-айресской газете «El Tiempo» («Эль Тьемпо») 20 мая 1898 г. он писал: «Только один человек оказался на сей счет столь же проницательным, как и Саенс Пенья. И это был – забавная история времени! – отец свободной Кубы, Хосе Марти. Марти неустанно внушал испаноамериканским народам, чтобы они не доверяли грабителям, сколько бы те не соблазняли их панамериканизмом и прочими выдумками, а умели –разглядеть силки и ловушки коммерсантов-янки. Что сказал бы ныне великий кубинец при виде того, что под флагом помощи лакомой Жемчужине чудовище заглатывает ее со всеми потрохами?»²³².

4.4. Панамериканизм и «Наша Америка»

2 октября 1889 г. в Вашингтоне начал работу первый панамериканский конгресс, на который, по приглашению США, съехались все страны Латинской Америки кроме Сан-Доминго. Марти присутствует на его заседаниях как журналист и советник аргентинской делегации.

Марти верен себе. Свои мысли – задолго до того, как они обретут четкость и станут достоянием печати – он сверяет с мнением своих соратников, давая таким образом жизнь своей мятежной эпистолярной публицистике. Так произошло и с открытием первого межамериканского конгресса. 29 октября по первым впечатлениям от этого конгресса, он пишет очередное письмо Гонсало де Кесада-и-Аростеги. С его точки зрения, конгресс «сфабрикован» официальными кругами США и преследует цель навязать латиноамериканским странам выгодные для США решения. Он исходит из недопустимости вынесения на конгресс «кубинского вопроса», как того добиваются Соединенные Штаты, провозглашая такие лозунги, как «Куба должна быть независимой». Он подчеркивает: вообще нужно стремиться к тому, чтобы не создавать прецедента «для обсуждения наших судеб в такой организации, где Соединенные Штаты, как самая крупная нация и как страна, где проходит конгресс, имеют решающий голос». Этот своеобразный отчет о своих впечатлениях Марти подытоживает утверждением: «По сути дела, я ничего не жду от этого конгресса, так как одним из условий обсуждения вопроса является аннексия острова. Нельзя ожидать, что Соединенные Штаты выскажутся за такое решение, которое в той или иной степени не было бы благоприятным для них»²³³.

Спустя две недели в письме своему другу Серафино Бельо он делится мыслями об «огромных непоправимых бедах», угрожающих будущему Кубы, о совершающемся на глазах сговоре между «аннексионистами с острова и аннексионистами янки»²³⁴.

«На этом конгрессе американских наций, – пишет он, – к великому и невероятному несчастью, кажется больше представлено тех, кто готов помочь Соединенным Штатам завладеть Кубой, чем тех, кто отдает себе отчет, что этим ставится под удар и собственное спокойствие и, как очевидно, своя независимость, так как ключи от другой Америки передаются в чужие руки. Для этой страны, руководствующейся протекционистскими устремлениями, пробил, по-видимому, час, когда она уже не считает нужным скрывать свою явную агрессивность. А поскольку она не решается обратить свои взоры в сторону Мексики или Канады, то алчно уставилась на острова Тихого океана и на Антильские острова, на нас. В наших силах помешать ей, проявив гибкость и приняв соответствующие меры. Решимость и ясность суждения, да если еще их хорошо использовать, порою значит больше, чем сила»²³⁵.

Марти сообщает, что полон решимости сразиться на конгрессе, чтобы не допустить принятия им решения, которое «узаконило» бы аннексию Кубы Соединенными Штатами. «Даже находясь здесь, в одиночестве, … я должен воспрепятствовать этому, взывать против этого. Я призываю и родине молчаливо отдаю весь авторитет, который удалось создать моему имени в этих братских странах. С помощью двух или трех верных нашему делу людей я сделаю здесь все, что в моих силах, и, в частности, в самые ближайшие дни, как только представится возможность, я напечатаю листовку; вложив в нее весь знакомый вам пыл души моей, я скажу всю правду, чтобы привлечь тех, кто должен быть с нами, не пугаясь господ, и тех, кто равнодушен к судьбам родины. Я хотел бы, чтобы и в Кайо раздался могучий протест. Но родиться протест должен на Кубе, там он родится с полным правом, и пределами ее он не должен ограничиваться. Необходимо, чтобы Куба знала, кто стремится к аннексии, и в чьих интересах эта аннексия. На Кубе – в отчаянии – к аннексии стремятся правящие классы, но отнюдь не большинство кубинцев и не молодежь. Аннексия ныне в моде, и никогда еще так не совпадали интересы ослепленных аннексионистов острова и аннексионистов-янки. А для меня это равнозначно смерти. И для нашей родины – также. По правде говоря, для борьбы в одиночестве мне придает силы не слепая страсть, а твердое убеждение, что подобное решение привело бы в нашей стране к тем же несчастьям и массовой эмиграции, как в Техасе. Господство, которое США пытаются навязать всему континенту, привело бы к подобным же результатам, по меньшей мере оно стало бы ненавистным и неустойчивым»²³⁶.

Полно тревоги письмо Марти Гонсало де Кесада-и-Аростеги от 14 декабря того же года: «Нашей стране, Гонсало, угрожает другой план – наиболее коварный из всех, которые нам были известны до сих пор. Он состоит в том, чтобы спровоцировать на острове преждевременное восстание, создав тем самым предлог для вмешательства в начавшуюся войну, а затем, выступая в роли посредника и гаранта, обосноваться на Кубе. Более гнусного плана еще не бывало в анналах истории свободных народов. И не бывало другой более хладнокровно продуманной подлости, чем эта. Умирать, чтобы помочь людям, толкающим нас к гибели ради собственных выгод? Наши жизни стоят дороже, и остров должен вовремя об этом знать! И еще находятся кубинцы – кубинцы, которые прикрываясь лжепатриотизмом, служат чуждым нам интересам»²³⁷.

Итогом его напряженной работы на конгрессе явилась его блестящая публицистическая статья «Вашингтонский межамериканский конгресс. Его история, основы и тенденции», опубликованная в двух номерах (19 и 20 декабря 1889 г.) буэнос-айресской газеты «Насьон».

«С самого дня провозглашения независимости, – пишет Марти, – еще не было в Америке вопроса, требующего большей настороженности, более детального и тщательного анализа, чем этот конгресс, на который могущественные Соединенные Штаты, заваленные продукцией, не находящей сбыта, и полные решимости расширить свои владения на американском континенте, пригласили менее сильные американские страны, связанные свободной и выгодной торговлей с европейскими государствами, намереваясь создать союз против Европы и заключить договоры со всем остальным миром. В свое время испанская Америка сумела освободиться от тирании Испании. И теперь, трезво рассмотрев предпосылки и причины приглашения наших стран на конгресс, нужно сказать правду – для испанской Америки пробил час вторично провозгласить свою независимость.

В столь важных делах ложная тревога была бы не менее серьезной ошибкой, чем неискренность. Факты следует брать такими, каковы они есть, не преувеличивая, не извращая и не замалчивая их. Опасность нужно видеть издалека, дабы избежать ее вовремя. Главное в политике – это знать и предвидеть. Только единодушный и мужественный отпор, который еще не поздно организовать, может раз и навсегда освободить испанские народы Америки…»²³⁸.

В основу своей статьи Марти положил четко сформулированные тезисы о:

* наличии на континенте двух Америк, не совместимых ни по исторической судьбе, ни по историческим задачам и интересам, ни по природе и характеру населяющих их народов;

* нацеленности Соединенных Штатов на экспансию в Южную Америку с момента их возникновения на этом континенте как государства. «Едва успели тринадцать северных штатов объединиться, преодолев все трудности, стоявшие на их пути, как они поспешили воспрепятствовать возникновению союза южноамериканских народов, который мог быть и еще может быть создан, – союза, необходимого по своим целям и духу, но возможного только при условии независимости Антильских островов, самой природой поставленных на страже государств Центральной и Южной Америки».

* стремлении Северной Америки к реализации идеи континентального господства, корыстным целям которой подчинен Вашингтонский конгресс;

* недопустимости вступления представленных на Вашингтонском конгрессе государств Латинской Америки в союз с агрессивным государством. «Этот вопрос следует решить прежде, чем требование насильственного союза не станет вопросом национального самолюбия»:

* необходимости дать отпор северному соседу уже на Вашингтонском конгрессе, чтобы не положить «начало эре господства Соединенных Штатов над народами Америки»²³⁹.

«Только изучив истоки народов, теряющиеся в глубине веков, можно понять резкие и на первый взгляд неожиданные перемены в политике; сочетание высоких добродетелей с повадками хищного зверя. Никогда, даже в годы великодушной юности, Северной Америке не было свойственно самоотверженное человеколюбие, которое побуждает народы преодолевать снежные вершины, чтобы освободить порабощенных братьев или заставлять людей подниматься на эшафот и класть голову на плаху под топор палача в надежде, что светоч их жертвы осветит человечеству путь к свободе. Из смеси голландского торгашества, немецкого эгоизма и английского властолюбия, замешанной на господстве местной аристократии, возник характер страны, которая сама сбросила с себя цепи рабства, но не видела преступления в том, чтобы держать в порабощении массы других людей, оправдывая свое поведение невежеством угнетаемых ею народов, хотя в этом невежестве сама же она и была повинна»²⁴⁰.

Важно видеть, что в статье Марти Вашингтонский конгресс был представлен как организация, которая своими решениями по заранее спланированным конкретным вопросам намерена исподволь связать страны Латинской Америки обязательствами перед Соединенными Штатами. Одним из таких вопросов, решение по которому позволило бы Соединенным Штатам достигнуть этой цели, был вопрос об учреждении так называемого межамериканского арбитража. Этот пункт повестки дня конгресса Марти подверг тщательному анализу и раскрыл тайные замыслы Соединенных Штатов, завершив свой анализ словами: «Арбитраж был бы великолепен, если бы можно было ожидать, что Соединенные Штаты согласятся по его решению умерить свои аппетиты в расцвете своего могущества, ведь еще в пору своей юности эта республика приказывала нашим великодушным братьям отказываться от попыток освободить брата²⁴¹, ибо Соединенные Штаты уже избрали его себе в жертву»²⁴².

Принятие решения о создании арбитража на конгрессе было провалено. Марти не без радости пишет: «Союз прозорливых и достойных народов Испаноамерики без гнева, без вызова и без какого-либо неблагоразумия разгромил североамериканский план принудительного континентального арбитража над республиками Америки через учрежденный в Вашингтоне постоянный трибунал, решения которого не подлежали бы апелляции»²⁴³.

Не приняли латиноамериканские страны и предложения США о создании таможенного союза. Марти подверг это предложение резкой критике и показал его непригодность для испаноамериканских стран. «Принятие предложения Соединенных Штатов…, – пишет Марти, – означало бы, если при этом не оговорить особые условия для наших стран, выбросить в море основную часть наших доходов от таможенных пошлин в наших республиках, в то время как Соединенные Штаты будут продолжать их взимать, пусть несколько меньше, ибо из Америки они импортируют не более пяти видов важных товаров, за которые приходится платить значительную таможенную пошлину». Похоже, что наибольшее впечатление на латиноамериканские делегации произвели следующие слова Марти: «Но особенно бесчестно и неблагодарно было бы – а это, видимо, сразу будет вменено нам в качестве предварительных обязательств – отказать нам в праве продавать свои дешевые товары остальным народам, не требующим от нас политического подчинения, создающим нам выгодные условия и открывающим кредит, и вместо этого поставить нас в такое положение, при котором по более высоким ценам нам будет продавать товары низшего качества страна, предоставляющая займы и создающая выгодные условия только тем нашим республикам, где можно бесспорно нажиться, где имеются явные выгоды, причем эта страна еще требует от нас политического подчинения»²⁴⁴.

Не удалось Соединенным Штатам добиться и создания так называемого таможенного союза. Предложенный Соединенными Штатами проект был отвергнут всеми латиноамериканскими делегациями после резко критического выступления против проекта представителя Аргентины Саэнса Пеньи (его советником и консультантом на конгрессе был Марти). Этот момент работы конгресса в статье Марти был запечатлен особо: «И когда аргентинский делегат Саэнс Пенья бросил, как перчатку, последнюю фразу своей речи о «Цолльферейне», фразу, поднятую как знамя, а там, в зале конференции, воспринятую как лозунг: «Америка для всего человечества», – все в порыве благодарности встали и. понимая все недосказанное, протянули ему руки»²⁴⁵.

Марти дал высокую оценку речи этого аргентинского министра на конгрессе.

«Сила этой речи состояла даже не в том, как кажется на первый взгляд, что он выступил против плана Цолльферейна, ибо этот план лишен разумной основы и его можно разрушить одним движением мизинца. Надо только вспомнить, что немцы, у которых заимствован этот план, создали его из политических соображений – а мы в данном случае отнюдь не можем исходить из подобной основы – ибо для них он явился первым этапом осуществления всеобщего стремления к национальному единству, что в Германии было вполне оправдано, потому что немцы принадлежат к одной семье, тогда как в Америке такое стремление лишено основы, ибо она населена двумя нациями, которые могут дружить между собой, не прибегая к драке, но одним путем идти не могут, так как одна из них стремится установить свое господство над миром, а другая открывает миру свои объятия

Но не в этом заключалась сила речи, и даже не в том, что в ней прямо было сказано об экономических оковах, которые готовит для нас Север, и о смешных претензиях заставить народы, перед продукцией которых захлопывают дверь, покупать по более высокой цене то, что можно купить по более низким ценам у других народов, широко открывающих свои двери на равных условиях… Сила этой речи заключалась не в гневном пафосе, а в убежденности, с которой этот делегат без тени высокомерия и сразу же противопоставил позицию своей великодушной и процветающей родины препятствиям, чинимым торговле с его страной Соединенными Штатами. С высоко поднятой головой требовал, чтобы страдающие от избыточного изобилия и презирающие другие страны Соединенные Штаты самостоятельно решали свои проблемы, и не в ущерб другим странам, чтобы они сначала оздоровили свои плохие законы, прежде чем критиковать чужие», – писал Марти²⁴⁶.

Нет сомнений в том, сколь высок был авторитет Марти, как публициста, и сколь действенна его публицистическая активность по освещению работы конгресса, которая развернулась под девизом: «панамериканский конгресс станет поименной проверкой чести: на нем выявится, кто защищает независимость Испанской Америки». И этот девиз поистине явился точно выверенной тактикой Марти по собиранию сил испаноамериканских делегаций для того, чтобы дать отпор Соединенным Штатам.

«Статья Марти, – пишет американский историк Филип С. Фонер, – помогла латиноамериканским странам стать более бдительными, чем в значительной мере и объясняется тот факт, что конференция не согласилась ни с одним из предложений Блейна²⁴⁷»²⁴⁸.

Заблаговременно уверовавшие в успех Вашингтонского конгресса, решения которого, как полагал Белый дом, дадут Соединенным Штатам возможность развязать руки по осуществлению экспансионистских планов, США предусмотрели проведение в Вашингтоне же еще одного межамериканского форума – валютной конференции. Она, по замыслам американских политиков, должна была усилить их экономические позиции в этом регионе.

В русле работы этой конференции была создана Межамериканская валютная комиссия, которая действовала с 7 января по 3 апреля 1891 г. Соединенные Штаты, как крупнейший производитель серебра, были нацелены на то, чтобы уговорить латиноамериканские страны ввести у себя систему биметаллизма. Задумано это было в противовес интересам Англии и других европейских стран, с которыми вели торговлю латиноамериканские государства. В случае согласия латиноамериканских «партнеров» США на это требование был бы форсирован процесс, при котором все латиноамериканские страны оказались бы еще более разобщенными с европейскими странами, торговля с которыми им была выгодна. Одновременно это означало бы полную экономическую привязанность региона к США.

Марти на этой конференции присутствовал как официальный делегат Уругвая. 30 марта 1891 г. он выступил с обстоятельным докладом, в котором подверг критике замыслы Соединенных Штатов, доказал неприемлемость и пагубность биметаллизма для стран региона²⁴⁹.

Позже основные положения своего доклада сделал достоянием широкой общественности, опубликовав его в виде статьи в том же году в майском номере нью-йоркского журнала «Ла Ревиста илустрада». Подведя общий итог работы валютной конференции, Марти раскрыл корыстный характер экспансионистских планов Соединенных Штатов. «В этой стране, – отметил он, – считают, что варварское право сильного является единственным существующим на свете реальным правом. «Это будет наше, – заявляют они, – потому что это нам нужно». В этой стране верят в несравненное превосходство «англосаксонской расы над расой латинской». Они убеждены в тупости и низости негритянской расы, которую они поработили, а сегодня унижают, и в неполноценности индейцев, которых они уничтожают. В этой стране считают, что народы Испаноамерики состоят из негров и индейцев…».

Изложив все это, Марти задает всеобщий вопрос; «Соответствует ли интересам Испаноамерики политический и экономический союз с Соединенными Штатами?».

Какова позиция самого Марти по данному вопросу, видно из следующей части его доклада: «Тот, кто говорит об экономическом единстве, высказывается и за политическое единство. Народ покупающий приказывает. Народ продающий прислуживает. Для гарантии свободы нужно уравновесить торговлю. Народ, который хочет умереть, продает только одному народу. Народ, желающий спастись, ведет торговлю с несколькими другими народами. Чрезмерное влияние одной страны на торговлю другой превращается во влияние политическое. Политика – творчество людей, подчиняющих свои чувства расчету или же во имя расчета жертвующих большей частью своих чувств. Когда сильная страна кормит другую, она заставляет ее служить себе. Если сильная страна намерена дать бой другой стране, она принуждает к союзу тех, кто нуждается в первой стране, и ставит их к себе на службу. Когда один народ стремится подчинить себе другой, он первым делом изолирует его от других народов. Народ, стремящийся к свободе должен иметь свободную экономику. Пусть он распределит свой товарооборот между странами, стоящими на том же уровне развития. Если он вынужден оказать кому-либо предпочтение, пусть предпочтет, того, кто в нем меньше нуждается, кто его меньше презирает. Ни союза американских стран против Европы, ни союза с Европой против одного из народов Америки. Географический фактор – то, что мы живем вместе на Американском континенте, ни в коем случае не вынуждает – разве лишь в уме какого-либо новоиспеченного бакалавра или человека с пустыми претензиями – к политическому союзу… Союз со всем миром, а не с частью мира; и не с одной его частью против другой…Если у семьи американских республик есть общая задача, то эта задача отнюдь не повелевает идти в упряжке одной страны против будущих свободных республик»²⁵⁰.

Марти в этом докладе удалось обосновать важность и своевременность предпринятых на конференции практических шагов: не соглашаться на предложение США по причине его экономической невыгодности, поскольку преобладающее большинство стран региона не имеет своего серебра. Основной тезис его доклада о том, что каждая нация должна быть свободна, с тем чтобы она могла без затруднений развивать экономику своей страны в соответствии с ее характерными особенностями и имеющимися ресурсами, был единодушно поддержан латиноамериканскими делегатами. Попытка США хитроумным способом закабалить страны региона с помощью серебряной валюты была сорвана.

Межамериканские конференции показали действенную силу антиимпериалистических идей Марти, их актуальность и практическую значимость, способствовали росту его авторитета среди латиноамериканских политиков.

4.5. Правда о Соединенных Штатах Америки

Публицистическая победа, одержанная Марти в ходе работы двух межамериканских конференций, явилась своего рода рубежом в становлении и развитии его антиимпериалистических взглядов. Дала первые реальные итоги. Укрепила уверенность в правильности анализа основ экспансионистской политики США в латиноамериканском регионе. Уравняла перо со штыком.

С этого момента Марти всецело переключается на подготовку необходимой войны за «двойную»независимость. Решение этой задачи он возлагает на созданный им орган Кубинской революционной партии – газету «Патриа». Одной из ведущих тем на ее страницах сразу же (первый номер этой газеты увидел свет 14 марта 1892 г.) становится тема борьбы с империалистическими амбициями Соединенных Штатов.

В осуществлении этой работы Марти избрал наиболее соответствующий его характеру и состоянию души творческий метод. Своеобразие этого метода состоит в том, что публицист синхронно раскрывает две общественно значимые и необходимые для сопоставления темы, имеющие, однако, в плане гуманистическом единую основу: рассмотрение особенностей национального характера и их влияния на жизненный уклад, мировосприятие, линию общественного и личного поведения человека, а в конечном итоге и общества. Конкретно в публицистике Марти она разрабатывается как сопоставление национальных черт характера кубинцев с национальными чертами характера североамериканцев. Марти взывает к национальной гордости кубинцев, осознание которой необходимо, чтобы противостоять аннексии. Он ищет путь к сердцу жаждущего свободы и лишенного своей родины кубинского эмигранта, на каждом шагу в чужой стране вынужденного терпеть унижения и оскорбления. Для Марти важно показать несовместимость надежд кубинского эмигранта с целями и планами, которые вынашивает северный сосед его родины, жаждущий поглощения Кубы ради утоления своих империалистических амбиций.

Марти сам является эмигрантом. Он видит здесь «жестокую и пронизанную корыстью страну, бесстыдно обнажающую глубокие язвы, как только затронешь ее интересы, – только они ей дороги»; «людей, посвятивших свою жизнь слепому и эгоистическому культу личного благополучия». «Так неужели девственную и плодородную землю, столь дорогую нашему сердцу, мы принесем в жертву этой остервенелой своре, в которой богатые выступают против бедных, христиане – против иудеев, белые – против черных, крестьяне – против торговцев, живущие на западе и юге – против живущих на востоке, корыстолюбивые неудачники – против всех, кто не хочет утолить их голод и жажду? Неужели мы принесем Кубу в жертву этой геенне огненной, этой оскаленной пасти, этому уже дымящемуся вулкану?»²⁵¹.

В статье «Протест из Томасвилля» он снова возвращается к этой теме. «Ни народ, ни человека, – пишет он, – нельзя уважать, если сам он не заставит уважать себя. Мы живем в стране, в которой к нам по традиции относятся с корыстью и с пренебрежением… Это объясняется тем, что люди здесь воспитаны на традиционных и ложных понятиях, на их глазах легко была отхвачена большая часть территории Мексики; они настроены против смешанных рас; властный и хищный характер народа формировался в условиях накопления богатства в период завоеваний. …Мы должны поступать так, чтобы изменить их мнение о нас, вызывая уважение и сочувствие к тем, кто выдерживает, не отступая. И надо показать им, кто мы в самое ближайшее время, пока в душе их не испарились республиканские чувства. Ревностно чтя свою свободу, они могут презирать нас и впредь, если мы не покажем им, что мы не менее ревностно относимся к собственной свободе. Они, считающие нас бессильными, должны в любое время видеть нас решительными и мужественными. Народ, как и каждый человек, предпочитает проверять на ощупь, крепко тут или слабо. Поэтому нам нужно держать себя твердо, чтобы они не смели и пальцем дотронуться до нас. С ними следует говорить на их языке, раз они нашего не разумеют»²⁵².

23 марта 1894 г. в газете «Patria» («Патриа») Марти публикует статью «Правда о Соединенных Штатах». Одновременно она играет и роль предисловия к постоянной рубрике, которая с этого момента появилась в газете. «И чтобы помочь познанию политической реальности Америки, – пишет Марти, – «Патриа» открывает с сегодняшнего номера постоянный отдел «Заметки о Соединенных Штатах», где будут публиковаться в точном переводе, без редакционных комментариев и изменений, сообщения виднейших американских газет, говорящие не о преступлениях и случайных недостатках, которые возможны у всех народов и могут радовать только низкие души, а о постоянных и важных особенностях страны, «заметки», доказывающие две истины, которые полезно знать нашей Америке: во-первых жестокость, несправедливость, упадок Соединенных Штатов и, во-вторых, наличие в них всех видов насилия, раздора, аморальных поступков и беспорядков, в которых необоснованно обвиняют наши испаноамериканские страны»²⁵³.

Статья адресована латиноамериканским народам и их политикам, которым надлежит «следить, чтобы народы иберийской крови по невежеству, слепоте своей или по нетерпению не оказались во власти изощренных судейских крючков и подлого корыстолюбия, не попали в аморальное и истощающее рабство к ущербной и чуждой нам цивилизации. Наша Америка должна знать правду о Соединенных Штатах»²⁵⁴.

Автор утверждает, что США сотканы из противоречий, контрастов и насаждения «насильственной общности». «Величайшее невежество и преступное легкомыслие, – пишет Марти, – говорить о Соединенных Штатах как о целой и единой нации, с единой свободой и определенными завоеваниями. Такие Соединенные Штаты – плод фантазии»²⁵⁵. Марти подчеркивает при этом: «демократия не только не укрепляет и не дает избавления от ненависти и нищеты, господствующих в монархиях, но гниет и мельчает, а ненависть и нищета угрожающе растут, – это отнюдь не будет пророчеством, а лишь утверждением истины»²⁵⁶.

Марти осуждает «янкоманию» и пытается найти объективное объяснение этому явлению:

«Плохое следует ненавидеть, наше ли оно или чужое. Хорошее не следует отвергать только потому, что оно не наше. Но неразумно и бесплодно стремление трусливых и неумелых людей прийти к величию, достигнутому чужим народом, иным путем, чем тот, который и привел этот народ к безопасности и порядку, то есть не своими собственными усилиями, не применением основ свободы к реальным условиям страны. У одних преклонение перед Соединенными Штатами – это объяснимое, но неразумное выражение живого и пламенного стремления людей к прогрессу, – людей, не понимающих, что идеи, подобно деревьям, должны иметь глубокие корни, что только на благоприятной почве они могут дать побеги и разрастись и что новорожденный не станет зрелым мужем, если к его нежному лицу прицепить усы и бакенбарды взрослого человека. Таким путем создаются уроды, а не нации; нации должны жить своей жизнью, сами пропотеть в горячке. У других янкомания – это невинный плод какого-нибудь испытанного ими легкого удовольствия; так бывает с теми, кто судит о внутренних покоях дома и о людях, страждущих и погибающих в нем, по роскоши приемной или по шампанскому и цветам на обеденном столе. Нужно страдать, испытывать нужду, работать, любить – любить бескорыстно, – учиться самоотверженно и добровольно, проводить бессонные ночи с бедняками, плакать с несчастными, ненавидеть жестокость богачей, жить во дворце и в ночлежке, побывать в классах и в коридорах школы, в ложе театра, изукрашенной яшмой и золотом, и за кулисами. холодными и голыми, – только тогда можно будет более или менее разумно судить об этом авторитетном и жадном государстве, о растущем в Соединенных Штатах сенсуализме»²⁵⁷.

Обращает на себя внимание лексика публицистики Марти. Она далека от риторики политических трактатов, которой часто «грешат» публицисты; подчас она может показаться даже несколько рыхлой, медлительной. В значительной степени это объясняется тем, что в основу своей лексики Марти кладет художественные образы, пользуется метафорами и эпитетами, близкими ему не столько как публицисту и политику, сколько как поэту и автору художественной прозы. Но при этом сам слог не только не усложняется, а напротив, становится ближе к обыденной речи. Эта ее черта особенно характерна для газетной публицистики Марти, опубликованной на страницах газеты «Патриа». И это не случайно, потому что свое публицистическое слово Марти адресует широким слоям народа, тем силам, без участия которых – он знает – не удастся кубинскому народу обрести демократическое устройство в обществе даже если он завоюет независимость.

Но почти все современники Марти отмечали, что от публицистических статей Марти исходит огромная энергия, что нет силы, которая могла бы преградить путь ее движению. Лучшее тому свидетельство его известная, как последняя, публицистическая работа – «Манифест Монтекристи». Антиимпериалистическая публицистика достигает здесь совершенства. Лексика строга и стремительна: «Началась война, справедливая с самого своего возникновения. Опираясь на богатый опыт и питая полную уверенность в конечной победе, Куба возобновила свои благородные усилия, напоминающие нам о неувядаемой славе ее героев. Война эта не может рассматриваться лишь как великодушный порыв энтузиастов, стремящихся освободить народ, который под властью развращенного, промотавшегося и неспособного хозяина растрачивает свои духовные силы в угнетенной родной стране или в рядах разбросанной по всему свету эмиграции. Не является война и попыткой, отвоевав Кубу у Испании, передать ее другому хозяину; она не имела бы права рассчитывать на поддержку кубинцев, если бы вместе с ней не рождалась надежда создать еще одну независимую страну, родину свободного разума, справедливых обычаев и мирного труда…»²⁵⁸.

Заключение

Публицистическое творчество Мануэля Сангили и Хосе Марти совпало с годами вооруженной борьбы кубинского народа за национальное освобождение. С приходом этих выдающихся журналистов в общественную мысль Кубы идеология освобождения обрела фундаментальные основы, четкие политические контуры, историческую перспективу движения страны к национальной независимости и государственному суверенитету. Их деятельность в освободительном движении не ограничивается только литературным и публицистическим творчеством. Они оба были участниками боевых действий и активными деятелями по отстаиванию национальных интересов в противоречивом процессе борьбы различных политических сил.

Однако, совпадение их публицистического творчества по времени не является свидетельством абсолютной идентичности их взглядов на задачи национального освобождения. Но и имеющее место расхождение во взглядах не свидетельствует о мировоззренческой несовместимости этих мыслителей. В параллельности развития публицистического творчества каждого из них находит отражение чрезвычайная сложность исторической ситуации, в которой кубинский народ решал свои задачи освобождения от колониального ига Испании. Объясняется это «исторической» запоздалостью антиколониальной борьбы. В этом состоит специфика конкретно-исторических условий развития демократической по своему характеру концепции национальной независимости и государственного суверенитета, в которую внесли свой идейно-политический вклад и Сангили, и Марти с одинаковой по силе убежденностью и верой в необходимость революционной борьбы.

Сангили и Марти в историю национального освобождения Кубы вошли как представители двух поколений, хотя по возрасту их можно было бы отнести к одному и тому же. Но понятие «поколение» в данном случае сверяется не такой категорией, как физический возраст публициста и общественно-политического деятеля, а степенью соотнесенности концепции национальной независимости каждого из них со степенью зрелости и актуальности исторических задач, которые надлежало решать. А это обстоятельство имеет уже принципиальное значение для выбора критериев оценки личности – в данном случае публициста – с точки зрения ее способности аккумулировать в себе наиболее прогрессивные тенденции развития и как бы опережать ход событий. Это в конечном итоге и позволяет принципиально определить место личности в поступательном движении истории. Такое сопоставление, напрашивающееся само собой при параллельном рассмотрении публицистики Марти и Сангили, позволяет сделать вывод о том, что концепция национальной независимости и государственного суверенитета, принадлежащая Марти, более соответствовала объективным требованиям исторического этапа. Но это объективно присущее соответствие отнюдь не было гарантией успеха ее реализации, хотя, на первый взгляд, и была принята во внимание вся совокупность происшедших перемен, способных обеспечить успех.

Антиимпериалистическая публицистика Марти дает основания утверждать, что ему, как политическому мыслителю, принадлежит приоритет раскрытия первых признаков империализма. Находясь в эмиграции в США в годы интенсивной монополизации капитала и имея возможность эмпирически и интуитивно на протяжении пятнадцати лет фиксировать в своем сознании – а равно и в публицистике – происходившие в экономике и политике этой страны перемены, Марти отмечает их принципиальный характер. Политический гений Марти увидел конкретные проявления мощи финансового капитала: его нацеленность и направленность на экономическую экспансию; готовность и наращивание потенциала к территориальному переделу мира; устремленность к укреплению своего олигархического статуса в сфере внутренней и внешней политики

А это как раз и есть то новое, что присуще империализму как высшей стадии капитализма, анализ которой дал В. И. Ленин спустя двадцать один год после гибели Марти в очерке «Империализм, как высшая стадия капитализма»²⁵⁹.

Публицистика как жанр журналистского творчества для Сангили и Марти стала той найденной ими для изложения своих идей формой, которая позволяла наиболее адекватно отразить действенность вложенного в них потенциала, оставаясь непосредственно в гуще боевых и политических событий. Именно благодаря публицистическому творчеству им удалось занять лидирующие позиции в общественной мысли и общественно-политическом движении Кубы.

В этой связи уместно вспомнить о принципиальном отношении Марти к литературному жанру вообще. Он считал, например, что «писатели пишут романы потому, что неспособны написать более высокие вещи»²⁶⁰. А в предисловии к своему единственному роману «Пагубная дружба» он признается, что «жанр ему не нравится…, так как надо много выдумывать, а радость художественного творчества не компенсирует боли от того, что длительное время находишься среди вымысла, среди диалогов, которые никогда не произносились, среди людей, которые никогда не жили»²⁶¹. Комментируя это высказывание Марти, Р. Фернандес Ретамар пишет: «Можно подумать, что мы находимся в обществе одного из самых больших противников писания, таких, как Сократ»²⁶².

Список использованной литературы

Витьер С. Некоторые размышления о Хосе Марти. // Латинская Америка. – 1995. – № 5 – С. 68 – 74.

Гидони А. Г. «Манифест Монтекристи» – программа борьбы за независимость Кубы. // Латинская Америка. – 1974. – № 1. – 90 – 101.

Гирин Ю. Н. Концепция личности в поэзии Хосе Марти. // Латинская Америка. – 1979. – № 6. – С. 143 – 155.

Гирин Ю. Н. Творчество Хосе Марти. // История литератур Латинской Америки. – М. – 1994. – С. 62 – 105.

Гирин Ю. Н. Хосе Марти и парадигмы самосознания. // Латинская Америка. – 1995 – № 9 – С. 108 – 112.

Гирин Ю. Н. Хосе Марти и вызовы ХХI века. // Латинская Америка. – -1995. – № 9. – С. 112 – 113.

Гомес Х. Г. Ответ военному губернатору Вуду. // Кубинская публицистика. От Хосе Марти до наших дней. – М. – 1981. – С. 38 – 53.

Григулевич И. Р. Хосе Марти – предвестник кубинской революции. – М. – 1979. – 284 с.

Ермолаев В. И. Героическая эпопея народа. К столетней годовщине первой войны за независимость (1868 – 1878 гг.). – М. – 1968. – 51 с.

Земсков В. Б. Фернандо Ортис – выдающийся деятель кубинской культуры (1881 – 1969). // Латинская Америка. – 1969. – № 3. – С. 137 – 140.

Зорина А. М. Из героического прошлого кубинского народа. – М. – 1961. – 303 с.

Зубок Л. И. Империалистическая политика США в странах Карибского бассейна (1900 – 1939). – М. – 1949. – 520 с.

Ивкина Л. А. Социально-классовая структура кубинского общества накануне Десятилетней войны 1868 – 1878 гг. // Социально-экономические процессы в Латинской Америке. – М. – 1988. – С. 31 – 55.

Ларин Е. А. Жизнь, творчество и борьба Хосе Мария Эредиа. // Новая и новейшая история. – 1985. – № 3. – С. 122 – 133.

Ларин Е. А. Какому флагу служил генерал Нарсисо Лопес? // Новая и новейшая история. – 1980. – № 8. – С. 142 – 150.

Ленин В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма. // Ленин В. И. Полн. собр. соч. – М. – Т. 27. – С. 299 – 426.

Лопес Санчес Х. Ромай и развитие кубинской культуры. – М. – 1967. – 132 с.

Погосов Ю. Несколько слов об этой книге. // Кубинская публицистика. – С. 5 – 15.

Маринельо Х. Хосе Марти – испаноамериканский писатель. (Марти и модернизм). – М. – 1964. – 336 с.

Мелья Х. А. Толкование идей Хосе Марти. // Кубинская публицистика.. – С. 87 – 94.

Марти Х. Избранное. – М. – 1956. – 312 с.

Марти Х. Североамериканские сцены. – М. – 1963. – 363 с.

Марти Х. Избранное. – М. – 1978. – 372 с.

Марти Х. Иностранная политика дяди Сэма. //. Кубинская публицистика. – С. 19 – 22.

Марти Х. Правда о Соединенных Штатах Америки. // Кубинская публицистика. – С. 23 – 27.

Марти Х. Вашингтонский межамериканский конгресс. // Марти Х. Избранное. – М. – 1956. – С. 153 – 163.

Марти Х. От Кап-Аитьена до Дос-Риос. Последний дневник. // Латинская Америка. Литературный альманах. Вып. 1. – М. – 1983. – С. 495 – 532.

Павон Л. Против фальсификации истории и извращения идейного наследия Хосе Марти. // Латинская Америка. – 1973. – № 4 – С. 122 – 131.

Памяти великого кубинца. К 100-летию со дня гибели. // Латинская Америка. – 1995. – № 5. – С. 45 – 74.

Петрова А. А. Кубинская революционная партия (1892 –1898 гг.) и ее роль в развитии национально-освободительного движения на Кубе. Автореф. дис. канд. ист. наук. – Л. – 1976. – 13 с.

Роиг де Леучсенринг Э. Хосе Марти – антиимпериалист. – М. – 1962. 143 с.

Роиг де Леучсенринг Э. Кубинский народ в борьбе против империализма США. – М. – 1968. – 271 с.

Рока Б. Хосе Марти – радикальный революционер своего времени. // Григулевич И. Р. Хосе Марти –предвестник кубинской революции. М. – 1979. – С. 202 – 222.

Сангили М. Аннексия Кубы Соединенными Штатами Америки. // Кубинская публицистика. – С. 73 – 86.

Слезкин Л. Ю. История Кубинской Республики. – М. – 1966. – 468 с.

Соколова З. Куба в русских и советских исследованиях.// Российско-кубинские и советско-кубинские связи ХVIII – ХХ веков. – М. – 1975. – С. 314 – 350.

Соколова З. Новейшие советские исследования кубинской революции. // Советско-кубинские отношения. 1917 – 1977. – М. – 1980. – С. 228 – 260.

Соколова З. И. Крестьянство Кубы в ХХ в. – Авт. дис. докт. ист. наук. – М. – 1993. – 46 с.

Степняк-Кравчинский С. М. Джузеппе Гарибальди. // Степняк-Кравчинский С. М. Сочинения в двух томах. Т. 2. – М. – 1987. – С. 405 – 446.

Столбов В. С. Хосе Марти // Марти Х. Избранное. – М. – 1956. – С. 3 – 20.

Столбов В. С. Хосе Марти – революционер и поэт. // Куба. Историко-этнографические очерки. – М. – 1961. – С. 431 – 473.

Столбов В. С. Хосе Марти – публицист. // Марти Х. Североамериканские сцены. – М. – 1963. – С. 5 – 23.

Столбов В. С. В. И. Шишкина. Социально-политические взгляды Хосе Марти. М., Изд-во МГУ, 1969, 114 с.// Латинская Америка. – 1969. – № 3. – С. 147 – 149.

Столбов В. С. Последние страницы Хосе Марти. // Латинская Америка. Литературный альманах. Вып. 1. – М. – 1983. – С. 490 – 495.

Столбов В. С. Один за всех. (Хосе Марти). // Столбов В. С. Пути и судьбы. – М. – 1985. – С. 3 – 61.

Терновой О. С. Выдающийся кубинский мыслитель Хосе Марти (1853 – 1895). // Вопросы философии. – 1959. – № 2. – С. 129 – 136.

Терновой О. С. Хосе Марти. – М. – 1966. – 206 с.

Тивикова А. А. Создание Кубинской революционной партии (1890 – 1892 гг.). // Вестник Ленинградского университета. История. Язык. Литература. Вып. 1. – Л. – 1973. – С. 144 – 148.

Тивикова А. А. Кубинская революционная партия: структура и основные направления деятельности в 1892 – 1895 гг. // Проблемы отечественной и всеобщей истории. Вып. 3. – Л. – 1976. – С. 217 – 225.

III съезд Коммунистической партии Кубы. г. Гавана, 4 – 7 февраля 1986 г., 30 ноября – 2 декабря 1986 г. – М. – 1988. – 479 с.

Фернандес Ретамар Р. Марти в своем (третьем) мире.// Куба. – М. – 1967. – С. 2 – 15.

Фонер Ф.С. История Кубы и ее отношений с США. 1845 – 1895. – М. 1964. – 473 с.

Чернявский Б. Б. Он был гражданином… // Латинская Америка. – 1999. – № 1 – С. 72 – 84.

Чернявский Б. Б. Мануэль Сангили и Гаррите. // Вопросы истории. – 2000. – № 6. – С. 142 – 149.

Чернявский Б. Б. Хосе Марти. // Вопросы истории. – 2003. – № 8 – С. 68 – 85.

Чернявский Б. Л. История США. Взгляд из 50-х. – М. – 2001. – 356 с.

Шишкина В. И Социально-экономические взгляды Хосе Марти. – М. – 1969. – 114 с.

Bueno S. Historia de la literatura cubana. – La Habana. – 1963. – 464 p.

Bueno S. Figuras cubanas. – La Habana. – 1964. – 390 p.

Вush G. Discurso sobre la nuevas relaciones con el Hemisferio. – Washington. – 27. 06. 1990.

Carbonel M. A. Sanguily. – La Habana. – 1938. – 200 p.

Carbonel J. M. Manuel Sanguily. Adalid, tribuno y pensador. – La Habana. – 1925. – 127 p.

Castro F. Jose Marti: El autor intelectual. – La Habana. – 1983. – 138 c.

Chacon y Calvo J. M. La vida de un Fundador. Un aspecto de la critica literaria de don Manuel Sanguily // Sanguily y Garritte. Discursos y conferencias. – La Habana. – 1949. – P. 9 – 52.

Diccionario de la literatura cubana. T. I. – La Habana. – 1980. – 537 p.

Diccionario de la literatura cubana. T.II. – La Habana. – 1984. – 1132 p.

Jenks L. H. Nuestra colonia de Cuba. – La Habana. – 1966. – 350 p.

Justis y del Valle T. Manuel Sanguily y Garritte. – La Habana. – 1948. – 59 p.

Marti J. La protesta de Thomasville. // Marti J. Obras completas. – T. 3 – P. 62 – 63.

Marti J. Carta abierta a Ricardo Rodriguez Otero. 16 de mayo de 1886. // Marti J. Obras completas. T. 1 – P. 191 – 196.

Marti J. Al general Maximo Gomez. 20 de Julio de 1882. // Marti J. Obras completas. T. 1. – P. 167 – 171.

Marti J. Al general Maximo Gomez. 16 de diciembre de 1887. // Marti J. Obras completas. T. I. – P. 216 – 222.

Marti J. A Gonzalo de Quesada. 29 de octubre de 1889.// Marti J. Obras completas, T. 1. – P. 247 – 252.

Marti J. A Gonzalo de Quezada. 14 de diciembre de 1889. // Marti J. Obras completas. T. 6. – P. 127 – 129.

Marti J. Congreso internacional de Washington. II. 2 de noviembre de 1889. // Marti J. Obras completas. T, 6. – P. 54 – 63.

Marti J. Informe. 30 de marzo de 1891. // Marti J. Obras completas. T. 6, – P. 149 – 154.

Marti J. La conferencia monetaria de las Republicas de America. // Marti J. Obras completas.T. 6. – P. 157 – 167.

Marti J. A Serafin Bello. 16 de noviembre de 1889. // Marti J. Obras completas. T. 1. – P. 253 – 256.

Marti J. Discurso en cоnmemoracion del 10 de octubre de 1868, en Masonic Temple, Nueva York. 10 de octubre de 1887. // Marti J. Obras completas. T. 4. – P. 215 – 226.

Marti J. El colegio de Tomas Estrada Palma en Central Valley. // Marti J. Obras completas. T.5. – P. 259 – 264.

Marti J. El Remedio anexionista. // Marti J. Obras completas. T. 2. – P. 41 – 50.

Marti J. La crisis y el Partido revolucionario cudano. // Marti J. Obras completas. T. 2, – P. 367 – 370.

Roa R. Manuel Sanguily. //.Retorno a la alborada. T. II. – La Habana. – 1964. – P. 55 – 65.

Rodriguez Garcia J. A. Мanuel Sanguily. – La Habana. – 1926. – 265 p.

Roig de Leuchcenring E. Marti antiimperialista. – La Habana. – 1961. – 153 p.

Roig de Leuchsenring E. Defensa de Cuba: vida y obra de Manuel Sanguily. // Sanguily M. Defensa de Cuba. – La Habana. – 1948. – P. I – LXXIII.

Sanguly-y-Garritte M. Discursos y conferencias. – La Habana. – 1949. – 200 p.

Sanguly M. Defensa de Cuba. – 1948. – 199 p.

Названия упомянутых периодических изданий

EL SIGLO, – EL TRIUNFO, – LA ESTRELLA SOLITARIA, – LA NACION, – PATRIA, – REVISTA CUBANA, – HOJAS LITERARIAS, – REVISTA DE CUBA, – LA DISCUCION – EL FIGARO